Наталия Лирон

Помоги мне умереть

© Лирон Н., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Пролог

– Умирай-умирай… – губы шевелятся еле-еле, но мне кажется, громко, – умо-ля-ю… те-бя, умирай.

Слышу свой голос, смотрю в его глаза.

– Милый мой, родной, умирай…

Уговариваю легко, будто смерть – это конфета, желанное лакомство в фантике небесного цвета с певчими ангелами на обороте.

– Я с тобой. – Глажу его по шероховатой коже черепа.

Он закрывает глаза, втягивает ненавистный воздух и живёт.

Может, ещё не время?

Часть первая

Глава 1

– Это не комната, а сынарник! – Марина упёрла руки в бока, стоя в проёме двери. – Даня! Егор!

Рядом появились две светловолосые фигуры с виноватыми, почти нарисованными взглядами.

Оба высокие, оба сероглазые – похожие друг на друга невероятно, хоть и не близнецы. Данила старше и выше, но ненамного. В Егоркином развороте плеч, длинных ступнях и кистях рук угадывались будущий рост и сила. Похожие и разные – целеустремлённый, энергичный Даня и созерцательный Егор.

– Ну, народ, – Марина переводила взгляд с одного сына на другого, – сколько можно говорить? Вас самих не достало?

– Мам, так почти же порядок!

– Да-а-а? И в каком месте тут порядок?

Двухъярусная кровать, из которой они почти выросли, разобрана, одеяла бугрятся сгорбленными комьями, на нижнем Егоровом ком прикрыт покрывалом и поверх россыпью валяются карандаши и прочий художественный инвентарь.

Что творилось на верхнем Данькином ярусе – оставалось загадкой и снизу было не видно.

Оба стола украшали шаткие башенки из учебников и тетрадей, чашки с недопитым чаем, молоком и колой, на блюдечке лежал надкусанный бутерброд, из-за книг выглядывала «запрещённая» пачка чипсов.

Единственным чистым местом оставался мольберт Егора – ни крошек, ни пыли, тюбики разложены хоть и не стройными, но рядами, кисточки – отдельно.

Марина посмотрела на часы:

– Полвосьмого. До сна чтобы было убрано, как хотите – мне всё равно. И домашка, разумеется.

Данила вздохнул:

– Мам, завтра английский и вообще, блин, я сегодня на уборку не рассчитывал.

– Я на бардак тоже не рассчитывала, – в тон ему сказала Марина, – папа будет поздно, я иду готовить ужин, а вам, молодые люди, советую поторопиться.

Она развернулась и пошла на кухню, чуть успокоившись – им английский разрешалось не делать, как так оба давно обогнали школьную программу, разговаривая на нём чуть ли не с пелёнок. Всё-таки мама когда-то была переводчиком.

– Папа всегда поздно, – вдогонку услышала она.

Дмитрий пришёл, когда дети уже спали.

– Есть будешь? – с порога спросила Марина.

– Ужжжасно голодный, – он ласково улыбнулся жене, раздеваясь, – а что у нас вкусного?

– Тефтельки в сливочно-чесночном соусе с рисом.

– Господи помилуй, – он закатил глаза, развязывая шнурки ботинок, – пища богов! Сейчас, только руки помою. – И выскочил в ванную.

Марина положила на стол салфетку и поставила тарелку – готовить она умела. И делала это с удовольствием. Ей нравилось видеть, как муж и сыновья уплетают её стряпню за обе щёки и требуют добавки.

В глубине души она им завидовала. И Дима, и ребятня могли есть сколько угодно, при этом оставаясь тонкими и звонкими, чего нельзя было сказать о самой Марине. После рождения младшего фигура поплыла, и какие бы героические усилия за последние десять лет она ни предпринимала для того, чтобы вернуться в форму, результат был кратковременный, и потом вес снова возвращался в проклятые семьдесят два, что при её росте в сто шестьдесят три было чересчур.

Впрочем, муж клятвенно заверял, что это не имеет никакого значения, что любит он её любую, как любил ещё со школы.

– Ну что, мать, – Дима быстро съел ужин, откинулся на стуле и полуприкрыл глаза, – надо бы подумать, как отмечать Данькин день рождения и что ему подарить на шестнадцать лет.

– Ты же знаешь, что он хочет, – она загружала посуду в мойку, – пирог будешь?

– А что, и пирог есть? – Он осоловело улыбнулся. – Конечно буду! Я уже объелся до икоты, но не попробовать невозможно.

Она отрезала треугольничек воздушного лимонного пирога и положила на блюдце.

– Если подарить чёртов PlayStation, то они же с Егором из-за него передерутся.

– Гм… да…

У Дмитрия зазвонил телефон, лежащий в коридоре на тумбочке.

– Дим!!

– Да блин! – Он выбежал из кухни, схватил мобильник и пошёл разговаривать в спальню.

Марина подошла к двери детской и прислушалась – тишина, парни спали крепко. Выдохнула и вернулась на кухню. Муж тоже вернулся.

– Когда у тебя уже наконец проект этот закончится? – с раздражением спросила она. – Опять эта коза?

«Козой» была Димина начальница, которая считала подчинённых своей собственностью и могла позвонить в любое время дня и ночи.

– Она. – Он страдальчески сдвинул брови. – Марусь, что я могу сделать? Ты же сама понимаешь, и деньги неплохие, и это реальная возможность…

– Всё-всё. – Марина замахала руками.

Она помнила. И про деньги, и про «реально» нереальную возможность повышения, и уговаривала себя, что нужно «немного потерпеть», хотя время шло, проект затягивался и за последние полгода изрядно истощил её терпение.

– Ладно, иди спать. – Она видела, как муж обмяк на стуле.

На самом деле ей хотелось сказать: «Нет, не иди спать, НЕ иди! Спроси, как у меня дела, останься со мной, я скучаю по тебе. Зверски скучаю. Какое, к чертям собачьим, „спать”? Я не хочу ни твоего повышения, ни твоих денег, я хочу тебя!»

Но вместо этого она покачала головой, пытаясь пошутить:

– Сейчас прямо тут выключишься, и придётся мне тебя отволакивать в спальню. Учти, буду тащить за ногу.

– Чтобы я стукался своей непутёвой башкой обо все пороги. – Дмитрий встал. – Марусь, ты у меня такая замечательная! Что бы я без тебя делал?

Он уткнулся носом ей в тёплую шею, вдохнул родной запах, чуть отстранился.

– Давай всё-таки завтра решим про Данькин день рождения, да? Обещаю – завтра приду пораньше и…

– Ой, я тебя умоляю! – вспылила она. – Только не нужно обещаний. До смерти они надоели!

– Эй-эй, полегче на поворотах. – Муж тряхнул головой и будто бы даже проснулся.

Марина стушевалась:

– Проехали.

– Я спать пошёл, – он посмотрел холодно, – нормально же всё было.

И вышел из кухни, демонстративно закрыв за собой дверь.

– Тьфу, блин! – Марина осела на подоконник.

* * *

Врач заходит в палату, кивает.

Где-то за гранью усталости находится ещё грань, потом ещё и ещё. Ты обнаруживаешь их одну за другой, каждый раз удивляясь собственной возможности выносить невыносимое.

Я сонно моргаю и смотрю на кругленького доктора Фёдорова.

Доктор смотрит не на меня и не на пациента, а на датчики, берёт прикрепленный к кровати планшет, читает, что написал дежурный врач ночной смены.

– Больше дать нельзя, – он рассеянно глядит в окно, – будет угнетение дыхания.

Мы трое это знаем.

– Ну не могу я! – Врач не отрывает глаз от далёкого пейзажа.

Его пациент чуть покашливает, поворачиваясь на бок, скручивается узлом – так легче.

Я вижу, как в зрачках карих глаз Фёдорова тускнеет застарелая вина за то, в чём он не виноват.

– Сейчас приду.

Мы с врачом выходим за двери кабинета, останавливаемся, молчим.

Наконец доктор расправляет ссутулившиеся плечи:

– Две недели, может, три, но никаких гарантий.

– Я не смогу, – мотаю головой.

– Сможете, – твёрдо говорит он, беря меня за плечо, – надо смочь!

Почти физически чувствую, как поток энергии вливается через его тёплую крепкую руку.

– И надо поесть, – он слегка потряхивает меня, – нужно поддерживать силы. И поспать. Хотя бы пару часов. Слышите? Я попрошу Марту, чтобы она это организовала.

– Да-да. – Грань принятия невозможного снова отодвинулась вглубь, позволяя новому дню войти, разместиться внутри и снаружи.

Реальности не важно, чего я хочу, а чего нет, реальность живёт отдельно.

Доктор пошёл дальше по коридору, а я прислонилась лопатками к белой двери с цифрой 9 и закрыла глаза, проваливаясь в странное полузабытье.

Марина стояла, завернувшись в полотенце, и перекладывала грязные вещи в корзину, краем глаза поглядывая на себя в запотевшее зеркало.

– Ну и разожралась же ты, мать!

Она с отвращением смотрела на округлые бёдра и подвисающий животик.

Постояв ещё с минуту, повернулась к зеркалу, распахнула полотенце и руками приподняла грудь.

– Да-а… такой тебе, милочка, уже не быть. – Она хотела добавить что-нибудь едкое в собственный адрес, но подумала о том, что почти точь-в-точь повторяет слова матери, которой никогда не нравилась её фигура, и она, не стесняясь, частенько отпускала колкие шуточки в сторону дочери. Хорошо хоть, пацаны в Димку.

Она вспомнила, как мама сказала накануне свадьбы: «Эх, Маринка, не по Сеньке шапка».

Никто так и не понял, почему самый симпатичный и популярный парень в классе выбрал себе в девушки, а потом и в жёны невзрачненькую мышку. Марина была невысокая, коренастая, с жиденькими русыми волосами, чуть курносым носиком и пухлыми губами, в общем, ничего особенного – среднестатистическая молодая особа. А он – под два метра ростом, атлетически сложённый сероглазый блондин с пушистыми золотыми ресницами и мраморно-бледной кожей. И конечно, многие барышни хотели заполучить его в кавалеры, но выбрал он её, хоть она и не набивалась. Может быть, именно поэтому и выбрал?

Первое время она вообще не воспринимала этот роман всерьёз. Их отношения распустились яркими маками в лето поступлений в институты. И для неё это было не более чем жаркое июльское приключение.

Но за летом пришёл дождливый сентябрь, а роман никуда не делся. Они оба поступили в вузы – Дмитрий, как и хотел, на архитектора, а Марина, как хотела её мама, – в институт иностранных языков на факультет востоковедения.

Он с утра до вечера чертил, она учила обязательный английский и зубрила японские иероглифы. Правда, это не мешало им при любой возможности сбегать с пар, если у кого-то не оказывалось родителей дома. Новый год встречали вместе, весну тоже.

Через месяц после очередного вечера «без родителей дома» они гуляли по Таврическому саду. Первый курс летел к концу, и только зацветал май; Марина спокойно сказала Дмитрию, что беременна и что уже записалась на аборт.

«Да ты что, с ума сошла? – Глаза у Димы стали совершенно круглые. – Какой аборт?» Он усадил её на ближайшую скамейку и убежал вперёд по аллее.

Вернулся через пару минут весёлый, сияющий, встал на одно колено, Марина начала хохотать…

«Ну, погоди, погоди, – он тоже заразился смехом, – нужно сделать всё как полагается».

Нарочито откашлявшись и придав голосу невозмутимость, Дмитрий торжественно произнёс: «Дорогая Марина, я всего лишь бедный студент с дырой в кармане, но! (и поднял указательный палец) в перспективе выдающийся архитектор современности и готов предложить тебе свою руку и сердце».

Вокруг них собрались праздные зеваки и наблюдали за импровизированным представлением.

«Готова ли ты… как там говорят, подсказывай! В богатстве и бедности, в болезни и здравии…»

«Это говорят несколько позже», – смеясь, сказала она.

«Точно! Я от нервов перепутал».

Он дурачился, но было видно, что волнуется.

«В общем, будь моей женой! И никаких абортов!»

Он взял её за руку и надел на палец кольцо, наскоро свитое из юных весенних веточек, которые нашёл, пока бегал по парку, и быстро проговорил:

«Обещаю заменить настоящим».

«Какой же ты у меня дурак, Димка!» – она обняла его обеими руками.

«Это значит „да”, да?»

«Да!»

Марина улыбалась – Данька родился в начале февраля, студёным вечером, в дёрганых больных часах первых родов. Когда мокрого кричащего мальчика положили ей на живот, Марина видела, как муж плакал, целуя крохотные пятки.

Вернувшись из воспоминаний, она махнула на своё отражение рукой, быстро вытерлась, оделась и вышла из ванной. И тут же наткнулась на Егора.

– Ты чего тут стоишь?

Похоже, он её поджидал.

– Так это, – он почесал нос, – у Даньки же день рождения скоро, я тут сэкономил деньги, – он достал из кармана старое отцовское портмоне, перекочевавшее к нему, – только я не знаю, что купить.

Марина смотрела на сына с умилением:

– Ты мёд мой медовый.

– Мам, только не говори, что Данька будет рад открытке, сделанной собственными руками? – Егор посмотрел на неё упрямо. – Мне же уже не пять лет.

– И даже не десять – закивала она, – вопрос, конечно, сложный, но, я думаю, решаемый. От какой суммы отталкиваемся?

Сын молча раскрыл кошель, набитый некрупными купюрами.

– Ух ты, – присвистнула Марина, – да ты богач! Слушай, есть идея – Даня как-то говорил, что хочет специальную мышку, ну такую, навороченную, с колёсиками всякими.

Лицо сына озарилось улыбкой.

– Игровую! Мам, да ты гений, Даньке должно понравиться! Завтра после художки зайду куда-нибудь.

– Решено! – Марина покачала головой. – Не хочу омрачать твою радость, но как у нас насчёт уроков?

– Сделал! – Егор решительно кивнул.

– А если проверить?

– Тогда остался русский, но там немного.

Одинаковые пятиэтажные хрущёвки стояли на равном расстоянии друг от друга, вмещая между собой дворы с детскими площадками и деревьями.

Параллельно к торцам домов располагались два одинаковых садика, в один из которых ходили Даня и Егор.

Следующим днём, подходя к парадной, Марина нос к носу столкнулась с Егором и Димой.

– Вот так встреча! – Она смотрела на них так же растерянно, как и они на неё.

– Да всё просто, – широко улыбаясь сказал Дима, – помнишь, я вчера говорил, что приду пораньше.

– Гм… – Марина покачала головой, – но настолько раньше? Почему ты мне не позвонил? И… Егор?

– Да это мы тоже случайно встретились, – муж потрепал сына по шапке, – смешно получилось, да?

– Угу. – Тот как-то странно посмотрел на отца.

– Зато мы в магазин зашли, вкусностей купили, скажи? И мышку Даньке. Ты что, не рада?

– Рада.

Марине показалось, что муж суетливо тараторит, чего за ним раньше не замечалось, и Егор поникший и потерянный.

– Что-то случилось?

– С чего ты взяла? – настороженно спросил Дима. – Всё хорошо. Может, домой пойдём или так и будем в подъезде разговаривать?

Они поднялись на свой этаж. Марину не покидало ощущение неприятного напряжения.

– Между прочим, дорогая жена, – сказал Дима, открывая дверь, – а для тебя у меня есть сногсшибательная новость – таа-даам! Прошу любить и жаловать нового заместителя начальника отдела – Дмитрия Кирилловича Клеверова!

Они зашли в квартиру и начали раздеваться.

– Ого! – опешила Марина. – Что, правда? Дим-ка! Откуда такая внезапность? И неужели ваш бесконечный проект закончился? Быть не может!

– Я и сам не ожидал, так что будем сегодня кутить, отмечать моё повышение. – Он влез в домашние тапочки.

Марина скрестила руки на груди, глядя на притихшего сына.

– Егор, что ты застыл как оловянный, давай уже оттаивай, неси пакеты, я потом разложу.

Егор скрылся на кухне.

– Да, кстати, мама твоя звонила.

– И что хотела? – Дима чуть напрягся.

Отношения Марины с родителями мужа можно было назвать «худым миром», изначально они были против Диминой ранней женитьбы вообще и на Марине в частности. Некоторое потепление со стороны свекрови наметилось два года назад, когда скоропостижно умер отец Дмитрия, но сама Марина такой внезапный прилив чувств не понимала и не поддерживала. После смерти мужа Димина мама, Галина Ильинична, жила со своей престарелой матерью в Нижнем Новгороде и теперь всячески зазывала сына с внуками погостить. И как неслыханное одолжение готова была терпеть невестку. Только вот Марина к такому «терпению» была совсем не готова.

– Спрашивала, как дела, я сказала, что всё отлично, похоже, она не особо обрадовалась. – Марина кивнула на кухню. – Что это с ним?

Муж пожал плечами, переключаясь.

– Подростки, что с них взять. И это только начало, мать.

– Ладно, – Марина махнула рукой, – кстати, у Егора тоже скоро день рождения, может, ему новый мобильник подарить, а то старый у него уже совсем… того.

– Можно, – Дима шагнул к жене, нежно приобнял, наклонился и поцеловал в висок, – пойдём-ка праздновать! Мне же, Марусь, премию выписали. И даже выдали. На эти деньги мы два новых телефона сможем купить. И даже три!

– Чудеса в решете! – Марине была приятна его ласка, от которой она почти отвыкла, и обняла его.

Из дверей кухни на них смотрел Егор. Внимательно и неотрывно.

* * *

Колени подкашиваются, я дёргаюсь и открываю глаза – кажется, я на пару минут провалилась в сон и чуть не упала. Первую секунду я фокусирую внимание, пытаясь понять, где я: бежевая стенка напротив, белая дверь с цифрой одиннадцать. Ну да, за спиной у меня другая дверь с цифрой девять.

Выдыхаю и вхожу.

Он лежит на боку, поджав ногу. Больно. Я знаю, что больно.

– Я здесь, мой хороший, – трогаю его за плечо.

Он чуть откашливается и усмехается:

– Что сказал Фёдоров? Что я поправлюсь?

– Почти.

Я знаю, что ему шутить легче. Нам обоим легче.

Мы много смеёмся в этом августе. А в последнюю неделю особенно.

– Морфина больше нельзя добавить, да? – Он не столько спрашивает, сколько констатирует факт.

– Нельзя.

Я уже не плачу. Я разучилась плакать. На слёзы и сожаления нет времени, я хочу замедлить минуты, заставить время застыть, замёрзнуть, чтобы оно вместило в себя всю его жизнь, такую невероятно короткую. Сделало её медленной и полной, налитой смехом и солнцем до кромки бездонных вёдер.

Но я не могу.

– А вот и Марина, – Турчанский повернулся в сторону двери, и оба мужчины встали, – это как раз тот аналитик, о котором я вам говорил, Семён Григорьевич.

Марина подошла ближе.

Семён Григорьевич был лысым мужчиной среднего роста лет под пятьдесят, с резкими монгольскими скулами и совсем не азиатским разрезом живых карих глаз. На нём отлично сидел дорогой костюм и хорошая голубая рубашка без галстука. Смотрел он на Марину внимательно.

«Чтоб тебе пропасть!» – почему-то ругнулась она – не понравилось беззастенчивое разглядывание.

– Здравствуйте. – Она по-деловому протянула ему руку и крепко пожала.

Семён Григорьевич усмехнулся, разгадав манёвр.

– Присаживайтесь. – Директор пододвинул Марине стул, и спросил у всех: – Чай? Кофе?

– Кофе, – лаконично ответил гость, – чёрный, без молока и сахара.

– Кофе без сахара и молока, – повторила она, удивившись схожести вкусов.

– Мне рассказывали о вас, – начал скуластый незнакомец, – Валерий Евгеньевич вас чрезвычайно хвалил, сказал, что даже в Москве таких специалистов днём с огнём не сыщешь. Финансовый аналитик, отлично знающий японский и английский, – это большая редкость.

Она молчала, никак не реагируя.

– Я представитель крупной японской аудиторской компании в России, но, как вы сами понимаете, на японском у нас говорят не так много людей.

Марине вдруг стало скучно.

Что я тут делаю?

Эти мысли приходили ей в голову всё чаще.

Ей нравился и странный древний язык, который она хорошо знала, и сама Япония, не похожая ни на какую другую страну, и возможность совмещать японский с аналитикой.

Первое образование Марина получила только потому, что настаивала мать, а второе – для души. Но… сроки, требования, недовольства заказчиков. Особенно в крупных компаниях и больших проектах. Поэтому она сидела в небольшой аудиторской компании у Турчанского, работая в свободном графике, хотя периодически её зазывали в другие места. Марина звёзд с неба не хватала, её уникальность заключалась только в одном – в придачу к финансовому анализу она знала два языка, и оба на очень высоком уровне.

Она смотрела на пижонистого лысого Семёна Григорьевича, и работать с ним заранее не хотелось.

Опять всё будет «срочно» и «гореть», а заплатят «потом» и «по факту».

Принесли кофе. Молодая вертлявая секретарша поставила на стол чашки с кофе и вазочку с шоколадными конфетами.

«Вот зараза!» – подумала Марина, уже пару дней чудовищным усилием воли обходящаяся без сладкого – конфеты были её любимые.

Семён Григорьевич тоже посмотрел на сладости, но не притронулся, зато директор с удовольствием зашуршал обёртками, прихлёбывая чай.

Молчание затягивалось.

– Марина… – начал гость и запнулся.

– Владимировна. – Она перевела взгляд на него.

– Я коротко озвучу условия, – Семён Григорьевич прищурился, – аванс – вперёд, далее – ваш анализ объёма работ и обсуждение финального гонорара. Сразу скажу – работы много: нужно проверить четыре компании, сотрудничающие с Россией и осуществлявшие импорт-экспорт. Конечно, вы не в одиночку будете это делать, но остальные сотрудники не знают ни японского языка, ни менталитета, присущего этой стране. Сроки оговорим сразу, но если в процессе нужно будет больше времени – добавляете, конечно в разумных пределах.

Визитёр замолчал, будто застыл, было ощущение, что у него внезапно закончился завод. Сложил руки шатром и уставился в пространство перед собой. Нависла тишина, и стало слышно, как Турчанский сминает фантики и громко глотает, как за окном завывает зима и шуршит шипованными шинами близкая дорога.

– Ах да, – Семён Григорьевич будто бы очнулся, достал из внутреннего кармана крохотный блокнотик и ручку, что-то начиркал на листке, протянул Марине, – это стартовая сумма.

Директор свернул голову, чтобы взглянуть на цифру, но всё равно не рассмотрел и недоумённо уставился на визитёра.

– Так дела не делаются.

Видно было, что Турчанский не просто обиделся, а был вне себя.

– Ну что вы, Игорь Витальевич, – гость впервые широко улыбнулся, и Марина с удивлением заметила, как изменилось его лицо, став светлее, – я, возможно, излишне резок, не обижайтесь. И тем более я не предлагаю Марине Владимировне стать неблагодарным перебежчиком – это же просто проектная работа.

Он снова открыл «магический» блокнотик и на этот раз протянул бумажку Турчанскому.

– А это в качестве компенсации за временный отрыв от работы ценного сотрудника.

– Хм… – Марина посмотрела на директора, а тот взглянул на неё, чуть поведя плечами, будто бы говоря: «Видала?!»

Странноватый визитёр снова погрузился в созерцание.

Марина размышляла – с одной стороны, предложение было очень заманчивым, с другой… ей показалось что в этой чрезмерной заманчивости есть какой-то подвох. Ну а с третьей – большая компания, опять сроки, гонка, нервы… И она не могла понять, нравится ли ей этот загадочный лысый Семён Григорьевич или нет. Было в нём что-то отталкивающее и в то же время притягательное.

Он поднял на неё взгляд и смотрел в глаза.

Она смутилась – взгляд был пронзительным, изучающим.

– Понимаете, Семён Григорьевич… – Марина решила отказаться.

– Понимаю, всё понимаю, – он снова неожиданно светло улыбнулся, – и можно просто Семён, иначе я чувствую себя престарелым занудой. Можете сейчас не отвечать, всё спокойно обдумайте и напишите мне завтра, – он встал, – там, на обороте, есть номер телефона. Мне, к сожалению, пора идти.

– Э-э-э… – Турчанский тоже вскочил, – но мы же так ни о чём не договорились…

– Почему же? – Семён искренне удивился. – Сейчас решение только за Мариной Владимировной, если она согласится принять моё предложение, то озвученные условия и суммы остаются в силе, если нет – то, к моему великому сожалению, нам придётся искать другого аналитика.

Марина отметила, что он назвал её по имени-отчеству.

– Можно тоже просто по имени.

– Отлично! – Он уже подходил к двери. – Так что жду завтра в течение рабочего дня от вас решения… Марина. До свидания. Рад был познакомиться, – он будто что-то вспомнил, подскочил к Турчанскому и быстро пожал ему руку, – всего наилучшего, Игорь Витальевич. Мне пора.

Он стремительно вышел за дверь.

Директор посмотрел на Марину:

– Нужно быть дураком, чтобы отказываться. Не знаю, какую сумму он написал тебе, и спрашивать не стану, но на моём листке нулей достаточно.

Марина ещё раз посмотрела на свой:

– На моём тоже.

День рождения Данилы отпраздновали весело и по-семейному, из приглашённых были только Петровы – давние друзья семейства.

Данька заигрывал с их дочкой Вероникой, с которой подружился ещё в детском саду, и родители беззлобно подтрунивали над ними. Играли в настолки, объедались вкуснейшим тортом домашнего приготовления. И Марина время от времени возвращалась мысленно к Семёну – что это за тёмная лошадка такая?

* * *

В палате жарко. Кондиционер есть, но я не включаю, потому что ему всё время холодно. Озноб.

Месяц назад я считала дни, сейчас я считаю часы. И знаю, что скоро счёт пойдет на минуты.

Мне хочется наполнять их радостью и светом, но проклятая боль сжирает всё подчистую.

Мы с ним условились, что он обязательно встретит меня «там», когда придёт время.

– Не рассчитывай на скорую встречу. Тебе надо жить.

– Тебе тоже.

– Так получилось. Судьба.

Мне иногда становится не по себе, когда я смотрю ему в глаза и вижу не семнадцатилетнего парня, а умудрённого жизнью старика.

Почему боль так взрослит?

Глава 2

В начале марта на город упала внезапная оттепель, и он словно бы вздохнул, устав от трёх недель затяжных морозов, небо посветлело, весна разломила лёд на Неве, он сероватыми глыбами плыл по течению и с треском крошился об опоры мостов. Неожиданные плюс восемь за пару дней превратили улицы и дороги в непроходимые сплошные лужи, и люди перебирались по досочкам от магазинов и аптек к домам.

– Не засыпают же совсем, – Дмитрий выглядывал из окна на улицу, – не то что в Москве.

В последние недели он успел дважды съездить в командировку в столицу.

– Так ты тут сыпь – не сыпь, – Марина тоже подошла к окну, – море же разливанное. Как твой бесконечный проект?

– У меня теперь как у большого начальника, – он приобнял жену, – власти и обязанностей больше, ну и денег больше. А проект, конечно, медленно, но верно близится к завершению. А у тебя как?

– Знаешь, на удивление неплохо, я думала с этим Семёном Григорьевичем будет куча проблем, а он ничего так, вроде нормальный мужик оказался, даже не особо придирчивый. Пока вхожу в курс дела, изучаю документы. Японцы, конечно, те ещё хитрецы.

– Всегда удивлялся, как ты можешь разбирать эти кракозябры. – Муж пожал плечами. – Что-то дети наши не звонят. Один в художке, другой на тренировке?

– Вообще-то, сегодня суббота, дорогой папа, и дети наши просто пошли гулять. – Марина открыла холодильник. – Ты, кстати, не заметил, что Егор какой-то странный?

Кухонька была маленькая, но Марина обустроила пространство так, что все помещались. Небольшой стол уткнулся в диванный уголок, под столом устроились две табуретки, которые выдвигались по необходимости.

Квартира досталась Марине от бабушки, и в ней вперемешку уживались старые напольные часы с хрипловатым боем и широкий плазменный телик, чугунные утюги, которые теперь подпирали книги на полках, и мультиварка, бухгалтерские счёты с деревянными костяшками и ноутбуки.

– И правда суббота. – Он почесал в затылке и переспросил: – Странный? Да вроде обычный, – потом задумался, – может быть, стал чуть тише. Ну так это же подростки. Он тебе ничего не говорил?

– Сказал, что много в художке всего. – Она достала кастрюлю.

– Может, так и есть? И ты зря волнуешься, мать. – Дима приоткрыл крышку. – Пахнет очень аппетитно.

– Может, и зря.

Зазвонил Маринин телефон, лежащий в комнате, и она вышла. Дима, достал из шкафчика маленькие сушки и захрустел, глядя через стекло, как мужик в огромных резиновых сапогах выгуливает большого лохматого пса. И у того смешно разъезжаются лапы на мокрой наледи.

– Марусь… – Ему захотелось поделиться этим зрелищем. Он обернулся к двери.

– Ты что, не слышишь?! – Она стояла в проёме.

– Что? Да тут собака смешная. Что случилось? – Он наконец заметил, что она чем-то встревожена. – Да что?

– Не знаю, Данила звонил, они оба… они поскользнулись, один ухватился за другого, оба упали, и Егор теперь встать не может. И кто-то уже скорую вызвал.

– Погоди… Они где? – Дима метнулся в прихожую, схватил свой мобильник и стал набирать сына. – Егор не отвечает, – он тут же стал звонить Даниле, – алло! Что? Почему Егор не берёт? Вы где?

В трубке слышались голоса и уличный шум.

– Говорит, что у него без звука. Пап, ты это, ты не волнуйся, скорая вот только подъехала.

– Подожди, как скорая? Вы так серьёзно упали? Что там? Поставь на громкую. – Марина стояла рядом, прислушиваясь к голосу в трубке. – Даня, вы где вообще? Егор?!

Дима нажал кнопку и прибавил звук.

– Мы возле «Июня». Просто гуляли… Да… я брат. Данила Клеверов. – Он начал говорить кому-то в сторону.

Потом заговорила какая-то женщина:

– Здравствуйте, я врач скорой помощи, вы родители?

– Да. – Они ответили хором.

– Вы не волнуйтесь, сейчас осмотрим вашего мальчика.

Дима перебил:

– Нам приехать? Мы на машине и можем…

– Погодите, – доктор его остановила, – через несколько минут я вам скажу, приезжать сюда и везти его домой или ехать сразу в больницу.

– Хорошо, – Марина приложила руку к груди, – Егор, Егор, ты как?

– Нормально, мам, не переживай, – послышался вполне бодрый голос, – просто встать не могу.

– Зашибись как «нормально»!

– Как вы там вообще оказались, – спрашивал Дмитрий, – возле «Июня»?

Даня ответил резковато:

– Пап, давай потом это выясним, ладно? Гуляли просто.

Повисла тишина, в которой были неявно слышны голоса и шум дороги. Потом врач взяла трубку:

– Придётся ехать в больницу. Или кость, или связка – сказать трудно. Нужен рентген, МРТ, КТ.

– Господи, – Марина посмотрела на мужа и обратилась к врачу, – а куда? Куда ехать?

– Сколько лет? Пятнадцать? – Кажется, она спрашивала у Егора.

И он уточнил:

– Будет первого апреля.

– Взрослый парень. Повезём в Раухфуса на Восстания, Лиговский проспект, 8. Это хорошая клиника.

– Я поеду с братом, – сказал Даня, очевидно врачу.

– Конечно. Возьмите для сына пижаму, тапки, зубную щётку. Не факт, что его оставят, но на всякий случай, – доктор параллельно давала кому-то указания, – да, фиксируй, пожалуйста, плотнее к шине. Если мы уедем раньше, чем приедете вы, просто назовитесь, и вас к нему пустят.

– Хорошо. Спасибо доктор. – Марина быстро открыла шкаф.

– На здоровье.

– Мам, у меня сейчас батарея сядет, – телефон снова взял Данила, – если что – звоните Егору, он звук включил. И мы это… поехали.

* * *

Мы говорим с ним о смерти всю последнюю неделю. О его смерти, о моей, о смерти вообще. Но без страха и кокетства, без ложного величия, которое так часто приписывают этой строгой даме в чёрном. Просто как о событии, которому предстоит случиться.

– Так жаль, что я не успел разбогатеть. – Он полулежит на высоких мягких подушках, и маленькая прикроватная лампа подсвечивает его гладкую лысину.

– Почему? – Я отрываюсь от вязания и откладываю пряжу в сторону.

– Хотел написать завещание, но мне нечего завещать. – Он не шутит, а констатирует факт.

– Гм… – я задумываюсь, – у тебя же всё равно есть какие-то личные вещи, ты можешь распорядиться ими.

– А, – он легко машет рукой, – всё, что понравится, пусть забирают братья, ей я отдам отдельно, ну ты знаешь, а остальное… не раздавайте только кому попало, ладно? Вещи в детский дом можно отдать.

– Твои вещи уже совсем не детские.

Он ростом за метр восемьдесят.

– Вообще да.

Он смотрит на белую дверь, будто пытается найти там какой-то ответ. Я чувствую напряжение.

– Снова боли? Добавить? – показываю на кнопку дозатора.

– Мне страшно.

Глаза на его исхудавшем бледном лице кажутся огромными.

– Я знаю милый, знаю, – я чувствую, как у меня начинает дрожать голос, но приказываю себе успокоиться, – умирать – это страшно.

– Нет, – он с удивлением переводит взгляд на меня, – я не боюсь умереть, я боюсь НЕ умереть.

И когда я понимаю, о чём он, становится страшно мне.

Неделю спустя ранним утром Марина наскоро позавтракала и была готова к видеосвязи с начальником.

– Не поймите неправильно, не хочу вас ругать, но с последним отчётом, который вы прислали, происходит что-то странное, – голос Семёна чуть отставал от изображения на видео, – есть ощущение, что его делал другой человек.

В основном она переписывалась с Семёном, время от времени они разговаривали в зуме, обсуждая те или иные детали. Оказалось, что он сам неплохо знает японский и английский, не так, как она, но вполне сносно.

Семён Григорьевич Толбут был человеком космического спокойствия и потрясающей самодисциплины, как выяснилось в процессе работы. Этого же ожидал от других. Он никогда не говорил с Мариной свысока, никогда не предъявлял ненужных претензий, всегда был исключительно вежлив, и тем не менее она всегда ощущала, что он босс. И сейчас, видя его скрытое недовольство, она заговорила торопливо, хотя ей не хотелось ни объясняться, ни оправдываться:

– Я переделаю за два-три дня.

Она понимала, что отчёт действительно сделан меньше чем на троечку.

Семён Григорьевич молчал. И смотрел. И ей казалось, что его внимательные глаза заглядывают за шторки зрачков гораздо дальше и глубже, чем ей хотелось его впускать, и она отвела взгляд.

По оконному стеклу ползли едва заметные блики, день пробивался сквозь желтоватые занавески. Мысли потекли в другом направлении – о том, что снова подморозило и всё наконец засыпали реагентом, который оставлял белёсые разводы на асфальте и нещадно портил обувь, и она пыталась вспомнить, где же у неё лежит специальная чистилка для замши.

– Марина, я хотел бы с вами встретиться, обсудить дальнейшую работу.

Она вздрогнула, напряглась, вернувшись в реальность, – неужели он настолько недоволен, что нужно «встречаться и обсуждать»?

Ей нравились и условия работы, и деньги, которые за это платили. И совсем не хотелось нарушать такую идиллию непонятными «разговорами». Тем более сейчас, когда Егору предстояла операция и отложенное на «небольшой домик» быстро улетучилось.

– Семён, я в кратчайшие сроки исправлю недочёты.

– Конечно, спасибо, – он начал листать ежедневник, – завтра вам удобно?

«Чёрт!» Она надеялась избежать встречи.

– Да. Желательно в первой половине дня.

– Отлично! Тогда увидимся в десять, адрес я пришлю.

– Хорошо.

– Всего доброго, Марина, до завтра.

– До свидания.

Разговор предстоял утром, и весь день она старалась не думать о встрече и даже что-то переделала, но ей всё равно казалось, что она слишком рассредоточена и можно сделать лучше.

Когда мартовский день лениво перевалил за середину и потянулся к предвечерним сумеркам, Марина услышала, как клацнул дверной замок. Данила. Больше прийти в это время было некому.

Он разделся и направился в кухню.

Марина посмотрела ему в спину и заметила, что он идёт как-то странно.

– Даня, а ты сам-то чего хромаешь?

– Так я же вместе с Егоркой приложился, – он обернулся, – но ты не волнуйся, я-то ходить могу. Просто синяк.

Марина знала, что Данила симулировать не будет.

Она рассчитывала, что старший сгоняет к младшему в больницу, но, увидев, как тот устал, передумала. «Ладно, ночью над отчётом посижу».

«Дима-Дима-Дима… как же мне проект твой осточертел! И как же ты нужен тут! – с внезапной злостью подумала она. – Пропади твой дурацкий вокзал пропадом».

Архитектурное бюро, в котором муж работал, участвовало в проектной разработке какого-то вокзала. Предстояла масштабная работа, и процесс затягивался на неопределённый срок.

Она открыла шкаф, который тоже был бабушкиных времён или даже старше, – деревянный с резьбой снаружи, ящичками и потайным отделением внутри. Ужасно тяжёлый и прекрасно вместительный. Порой ей казалось, что сама она как этот старый шкаф – надёжный, удобный, в которой много чего можно сложить и в котором всё по полочкам и вешалкам.

«Только потайное отделение пустует».

Джинсы, свитер… она с отвращением посмотрела на ярлык, на котором красовалась буковка «L», и быстро оделась.

* * *

Каждый раз, когда он засыпает, я думаю, что однажды он не проснётся. Я смотрю на его лицо в ореоле неяркого света от настольной лампы – почти ничего не осталось от того мальчика, которым он был ещё недавно. Как быстро он стал взрослым.

Я смотрю на него спящего – его почти невесомое тело лежит между белых простыней. Он всегда был худым, но сейчас это почти скелет, обтянутый кожей. Выпирающие скулы и заострённый нос, как у старика, впадины глаз и тёмные круги под ними. Губы сохранили припухлость, но стали почти белыми, бескровными.

Меня не страшит его смерть, я знаю, что она придёт за ним и тогда его страдания закончатся. Я не вижу будущего без него, оно туманится и сминается моей болью.

Он чуть подёргивается во сне, я ложусь рядом и обнимаю.

– Ш-ш-ш-ш… Я с тобой, с тобой. Всё хорошо.

Он стонет:

– Добавить. Надо добавить.

Я нажимаю на кнопку дозатора. Его лоб в испарине, и виски блестят от пота, но он мелко дрожит, словно в ознобе.

– Дим, какая, к чертям собачьим, командировка? – Она всплеснула руками. – Неужели нельзя было отказаться? Я не могу справляться одна. Или перекладывать на Даньку. Ты нам нужен сейчас.

– Марусь, ну что было делать? – Он опустил голову. – Ты же знаешь, меня повысили, и я теперь…

– Умывальников начальник и мочалок командир! – выпалила она.

– Эй, полегче на поворотах! – В его голосе появилась резкость.

– Я не могу всё делать одновременно и всё на «отлично».

– Конечно, можешь! У меня же самая лучшая жена на свете!

– Ага, – скривилась она, – многостаночница-супервумен!

– Угу-угу, – он прислонился головой к её голове, – Мару-у-уська, ты у меня…

Она смягчилась и посмотрела на него с грустью.

– Без твоей командировки и правда не обойтись?

– Эх, – он нарочито вздохнул, – если бы я мог. Знаешь, мне тут по секрету шепнули, что осенью наша начальница отдела собирается уходить, и если я себя хорошо покажу, то, может быть…

За окном вздыхал и плакал капелью март, ветки голых деревьев уныло скребли в стекло, и чернеющий снег грязно стаивал во дворе. Марине вдруг стало всё равно. Она поняла, что он поедет в эту командировку, потому что для него это важно. И не просто важно, а важнее, чем сын. Одиночество блёклым плащом легло на плечи. Злость утихла.

– Кроме работы ещё есть жизнь, Димка, обычная жизнь – наша с мальчишками, в которой тебя становится всё меньше. И у Егора операция на следующей неделе.

– Не дави на больное, ладно? Так хочется сделать меня виноватым? – Его шутливо-примирительный тон закончился. – Если бы я мог, я бы не поехал.

– А, да брось ты. – Она поняла, что нормального разговора не получится, всё сведётся к выяснению отношений, обвинениям и претензиям. Так что лучше не начинать. – Я пошла спать.

Лёжа в холодной кровати и слыша, как шумит в ванной вода, Марина думала о том, что будто бы что-то треснуло и покосилось в их хорошей, почти образцовой семейной жизни.

Когда родился Данька, им обоим были послешкольные восемнадцать – юное дурачьё. Несмотря на протесты Марининой строгой матери и явное недовольство его родных, они поженились и родили своего первенца. Поддерживал её только отец, который сказал: «Маришка, делай, что считаешь нужным, если любишь – рожай, я помогу». И он правда помогал. И деньгами, и тем, что сидел с внуком, когда она бегала учиться.

О второй беременности она узнала на пятом месяце, когда делать что-то было уже поздно. Никто и не думал, что молодая кормящая мать быстро забеременеет второй раз. Егорка всех повеселил и родился первого апреля. Разница со старшим у них была в год и два месяца.

Глава 3

– Что вам заказать? – Семён обвёл взглядом меню. – Только не говорите мне, что позавтракали.

– Нет, не завтракала. – Она явно была растеряна.

Марина не ожидала, что «вызов на ковёр» будет проходить в гостиничном ресторане с видом на Эрмитаж.

– Ну а где же ещё проводить деловые встречи? – удивился Семён, когда Марина уточняла, правильно ли записала адрес.

Сейчас она сидела напротив него за безупречно накрытым столом с крахмальной скатертью и смущалась, как школьница.

– Здесь отличные круассаны и яйца бенедикт, – он делал вид, что не замечает её неловкости, – да, и кофе отменный!

– Хорошо. – Ей вдруг захотелось ему рассказать, что она тоже отлично умеет готовить, в том числе яйца пашот в соусе бенедикт, но она просто отложила меню в сторону. Тут же к ним подошёл официант, принёс по стакану свежевыжатого апельсинового сока. Семён заказал сырники с малиновым вареньем.

Марина огляделась – в ресторане были ещё люди, не слишком много, но были. Кто-то явно жил тут, а кто-то, как и они, пришёл позавтракать.

«Какая-то совсем другая жизнь». Она смотрела, как немолодая пара за столиком неподалёку на немецком весело рассказывают друг другу, куда бы они хотели пойти сегодня. И улыбнулась.

Семён перехватил её взгляд:

– Вы знаете, о чём они говорят?

– В общих чертах, мой немецкий не так хорош, как японский. Да и акцент…

– Акцент? – Он не понял.

– Скорее всего, они австрийцы, а не немцы.

– Вот оно как, – он поставил руку на стол и опёрся подбородком, – сколько языков вы знаете, Марина?

– Ну, «знаете» – это громко сказано, – она чуть потупила взгляд, – профильных два – японский и английский. Немецкий – хуже, и испанский совсем слабенько.

– Ого! – присвистнул он. – Я ограничен только английским, мой японский весьма плачевный.

– Не скромничайте, – Марина была удивлена, – с вашим японским всё в порядке.

Он ничего не ответил.

Повисшая тишина не была тяжкой, Марина разглядывала просторный зал. Ожидание того, что её будут «песочить», улетучилось, и она почувствовала себя спокойнее. Вряд ли он пригласил её сюда, чтобы уволить. И тут же закрались сомнения – тогда зачем?

Яйца под соусом были безупречны, и она мысленно поблагодарила повара. Это была такая редкость – чтобы кто-то готовил для неё. Обычно для всех готовила она.

– Закажите себе к кофе пирожное с ореховым пралине, – Семён взялся за ажурную ручку небольшой чашечки, – ах, отличный кофе! Думаю, что кенийский средней прожарки. Я бы добавил перечную нотку. Но и так сгодится.

Он поднял руку.

– Два с ореховым пралине, – он смотрел на Марину, – да?

– Да, – пришёл её черёд удивляться, – вы так разбираетесь в кофе, что можете отличить кенийский от… от, я не знаю, какой ещё бывает. От арабики?

Он чуть скривился:

– Арабика, робуста, стенофила и либерия – это виды кофе, а Кения и Эфиопия – это страны произрастания. И конечно, кофе сильно отличается. Так же, как и от прожарки и от помола, – да много факторов. Как везли, как хранили…

– Надо же!

Марина украдкой глянула на часы – стрелка бодро двигалась к одиннадцати, но он ни словом не обмолвился об отчёте.

Она смотрела как он держит чашку, на красивые мужские руки – небольшие, с ровными, длинноватыми пальцами и аккуратно постриженными ногтями. Перевела взгляд на лицо – заострённые скулы и яркие глаза, которые в свете редкого питерского солнца казались насыщенно-шоколадного цвета, и подумала о том, что внешность у него неординарная.

Он открыто улыбнулся:

– А теперь поговорим о работе.

– Ух… – очарование улетучилось, она тут же собралась, – конечно. Как я уже говорила, я…

– Погодите, Марина, – он поставил чашечку и посмотрел на неё внимательно, – что у вас случилось?

– В смысле? – не поняла она.

– В прямом, – Семён покачал головой, – если работу делали вы и никому её не отдавали, а я в этом не сомневаюсь, то остался единственный вариант – что-то случилось именно у вас. Не бывает так, чтобы гениальный аналитик в одночасье превратился в посредственность. Не поверю.

– Э-э-э… – Ей было лестно услышать «гениальный».

– Так что?

Ей не хотелось рассказывать подробности своей семейной жизни, но и врать не хотелось тоже.

– У меня ребёнок в больнице.

– Гм… – он напрягся, – в какой? С каким диагнозом?

– Я всё исправлю, Семён, я…

Глаза напротив ждали ответа.

– В детской Раухфуса, сложный перелом, разрыв связки. Операция на следующей неделе.

– Да-а-а… дела, – он побарабанил пальцами по столу, – а велик ли ребёнок?

– Через неделю будет пятнадцать.

– О, такой взрослый сын? Дочь? – Он скользнул взглядом по её лицу и шее.

– Сын. И это младший, – она невольно улыбнулась, – старшему сыну шестнадцать, погодки.

– Ещё интереснее. Вы умеете удивлять! Сейчас… – он достал мобильный, нашёл какой-то номер и нажал кнопку вызова. Через пару гудков ему ответили, – да, привет Павел Кириллович, и я очень рад. Рано? Да брось. По делу. Паша, мне нужно детёныша одного посмотреть. И при необходимости прооперировать. Нет, не мой, но можешь считать, что мой. Ага… сейчас. Я… Марин, как зовут ребёнка?

– Егор Клеверов.

– Пятнадцатилетний парнишка, Егор Клеверов, я пошлю тебе текст, Паш, в Раухфуса. Перелом и связки там… Хорошая, говоришь? Ну и отлично! Когда? Пару часов? Договорились. Спасибо. Наденьке и Анюте приветы от меня.

Он положил телефон на стол.

– Всё будет хорошо, Марина, он через пару часов перезвонит и…

– Погодите, – она смотрела на него во все глаза, не очень понимая, с чего вдруг едва знакомый заказчик текста взялся решать её проблемы. Ей было приятно, ей было странно, и… она разозлилась, – но я… я вас ни о чём не просила.

– Ох, извините, – в его шоколадных глазах блестело солнце, и он чуть щурился, – я как-то не подумал, но вы не против? Вашему сыну от этого будет только лучше. Мой друг позаботится о том, чтобы у мальчика был проверенный подтверждённый диагноз, и если операция действительно нужна, то будут лучшие в городе детские хирурги. Вы не возражаете?

Против такого трудно было возражать.

– Нет, но это… как-то…

За затылком появилось неприятное ощущение должницы.

– Нет-нет-нет, – он замахал на неё руками, – даже не думайте, я это делаю исключительно из корыстных целей, пытаясь сохранить свой проект.

– Погодите…

– Марина, вы нужны мне в здравом уме, трезвой памяти и максимальной работоспособности. Я просто знаю, что с этими двумя японскими компаниями, где не только финансовые, но и юридические дебри, кроме вас, эту работу не сделает никто. И я очень хочу, чтобы аналитика по этим компаниям была проведена и закончена вовремя. Кстати, по поводу сроков: сегодня вам на карточку поступят деньги – не удивляйтесь, это премия за несрывание этих самых сроков. И это было решено ещё до того, как вы мне рассказали о сыне.

Принесли кофе и небольшие круглые пироженки.

– Ох, попробуйте, – он переключился на другую тему, – вкусно невероятно! Я, знаете ли, страшно люблю поесть!

– По вам совсем не скажешь. – Она невольно его оглядела.

Фигура у него была вполне спортивная – невысокий, коренастый, но отнюдь не толстый.

– Спасибо, – Семён чуть склонил голову, – вы даже не представляете, ценой каких нечеловеческих усилий мне удаётся оставаться в относительной форме. А что ваш сын? Как ему удалось угодить в столь неприятное место?

Он спросил это легко, без трагичной нотки, просто приглашая к разговору, и весь следующий час Марина рассказывала… О том, как упал Егор, о том, что старшего сына зовут Данила, что он давно занимается плаванием и показывает неплохие результаты, а младший учится в художественной школе. О том, что замуж она вышла в восемнадцать и муж у неё архитектор и что в детстве её чуть не отдали в балет, и слава богу, что не отдали… О том, как после пятилетней зубрёжки японского она решилась на второе образование и стала финансовым аналитиком-аудитором. О давней мечте – купить крохотный домик и наводить в нём уют, о Японии, в которой она была однажды, но цветение сакуры так и не застала, и любимых поэтах хокку и танка.

Телефон дал знать о поступлении сообщения, Марина взяла его и с изумлением посмотрела на Семёна.

– Господи помилуй, полпервого уже! Я же… к Егору собиралась попасть до двенадцати. И он уже спрашивает, где я.

– Это я вас заболтал, – он подозвал официанта, – я на машине, так будет быстрее, мне всё равно ехать в ту сторону, а то пока вы вызовете такси, пока оно приедет…

– Семён, – она посмотрела на него строго и прямо, – мне это всё как-то…

– Что? Не нравится? – Он встал и подал ей пальто. – Наверное, я иногда бываю слишком напорист, но только в тех ситуациях, когда нужно быстро соображать и действовать. Так что? Отвезти вас?

Она колебалась.

– Здесь тоже нет никаких подводных камней, – он сам быстро оделся, – пойдём?

Они вышли в яркий весенний день, в котором влажный свежий воздух мешался с запахами ближайшей пекарни, дороги и невесть откуда взявшегося вишнёвого табака.

Я вижу, как смерть медленно прибирает его к рукам, забирает его с собой. Отнимает его у меня и этого мира. Его глаза то и дело туманятся нездешней пустотой. И мне кажется, что он становится полым прозрачным сосудом, сквозь который просто течёт время.

Он поворачивается ко мне. И смотрит. Просто смотрит. И я понимаю его без слов.

Августовское утро застаёт нас зыбкой прохладой. Я проснулась задолго до рассвета – сейчас мне хватает трёх-четырёх часов сна. Иногда меньше. И у него, и у меня совершенно сбился режим. Порой я «выключаюсь», когда он засыпает, но чаще всего просто сижу рядом, слушаю, как он дышит, посматриваю, как подёргиваются его веки во сне, и вяжу.

Я научилась вязать крючком. Никогда не умела, а тут вдруг смогла в одночасье. В ожидании его смерти я пытаюсь создавать что-то, что может пригодиться живым. Или умирающим.

Я связала тонны кружев, салфеток, скатертей, кофточек, панамок, пинеток и детских игрушек. Я раздариваю их персоналу и всем, с кем мы соседствуем в разных больницах, и потом, попадая туда снова, вижу, как дети и взрослые носят связанные мною вещи. Онкологические больные и их родители встречаются время от времени в разных клиниках. Иногда появляется кто-то новый, иногда исчезает кто-то «старый» – в могилу или на ремиссию.

– Да? – откладываю крючок в сторону.

– Знаешь, кажется, мне сегодня лучше. – Он чуть приподнимается на подушках.

Я внутренне напрягаюсь:

– Я очень рада. Хороший день – это подарок.

Он слабо улыбается:

– Может, сыграем в шахматы?

– О! – «Шахматы» означают, что ему действительно лучше. И мне становится страшно – Фёдоров как-то говорил, что перед самым концом обязательно будет «светлое окно».

– Мам, пока я тебя ждал, тут врачей набежало, – Егорка уплетал за обе щёки привезённую Мариной еду, – потащили меня на МРТ, потом ещё куда-то. Сказали – дополнительные исследования. Такие вежливые все. Я сам не понял, что к чему, ты не знаешь? Мне же вроде всё уже делали.

– Вот как! – Марина вспомнила, что Семён разговаривал с каким-то загадочным другом насчёт Егора, но не ожидала такой молниеносной реакции. – А твой врач был?

– И мой, и заведующая, и ещё кто-то.

– Экая ты сегодня важная персона, – Марина погладила сына по голове, – просто так получилось, что у одного очень хорошего человека оказались хорошие друзья. Тебе сказали, что потом? Операция-то будет?

– Сказали, чтобы ты зашла, – он с удовольствием облизал ложку, – а папа надолго в командировку?

Марина нахмурилась:

– На несколько дней, но звонить ему не воспрещается. Он только рад будет.

– Я уже звонил, он не отвечает, – Егор показал телефон, – вот, два раза.

– Слушай, ну он может быть на совещании на каком-нибудь, отправь сообщение, он перезвонит, как сможет.

– Угу.

Выйдя из больницы, она пошла пешком. Внутри поселилось давно забытое ощущение лёгкости. Она зашла и пообщалась с врачами. Несмотря на то что и диагноз подтвердился, и операция оказалась действительно нужна, Марине было хорошо и спокойно.

Пробираясь дворами и тихими улицами к площади Александра Невского, она разглядывала дома с высокими окнами, лепниной, крохотными эркерами и думала – позвонить или нет? Или сообщение отправить? Или вообще не нужно? Или… что?

Зеленоглазая весна окутывала день ярким плащом, даря тепло и солнце, Марина расстегнула пальто и достала телефон. Повертела в руках…

«Глаза у него такие… шоколадные. И лысый, – она улыбнулась, – хорошо, что он совсем наголо бреется, не оставляет этих дурацких клочков. Интересно, сколько ему всё-таки лет?» Нажала кнопку вызова. Гудок, щелчок:

– Здравствуйте, Семён, я хотела…

– Добрый день, – сухо отчеканил он, – что-то срочное?

– Э-э-э… – она опешила, – нет, извините, просто хотела поблагодарить за ваше вмешательство.

– Вмешательство? – переспросил он.

Марина растерялась: казалось, говорит совсем другой человек – кратко и неприветливо.

– Да-да, я про Егора, сына. – Марина остановилась.

– А… Вот и прекрасно. Я рад, очень рад.

– И я. Спасибо вам большое.

– Пожалуйста. – На заднем фоне послышались какие-то звуки, голоса, потом стали глуше. Семён молчал.

И она растерялась:

– Я… переделаю отчёт в ближайшие два дня.

– Прекрасно! Буду ждать.

Тишина. Только невнятный гул.

– Ну тогда до свидания. – Она не знала, что ещё сказать.

– Всего доброго.

Он отключился первый.

Она стояла с телефоном в руке и смотрела на дома вокруг. Под ярким весенним пальто вдруг обнаружилось линялое платье.

«Хм… что это было вообще?»

«Он же сказал тебе – нужно быть максимально работоспособной. Как умный робот-аналитик. Он же сказал, что просто хочет сохранить проект – чего ты тут уши развесила?»

Ей стало грустно от понимания, что она просто повелась на тепло и заботу.

«Вот так и появляются у баб другие мужики, Димка. Женщины – очень теплолюбивые растения, – внезапно подумала Марина и очень разозлилась. Не на Семёна – на мужа. – Это ты должен был за Егора хлопотать. Или хотя бы быть рядом».

Оглянувшись, она обнаружила, что почти дошла до площади. Подняла голову – и на стене, высоко, на уровне четвёртого этажа, туда, куда было никак не добраться, какой-то смелый человек всё-таки добрался и написал: «Я люблю тебя».

«Ну да».

Она набрала Диму – ей хотелось просто услышать его голос. Трубка гудела, но соединять с кем бы то ни было отказывалась.

«Ладно».

Зная, что дома никого нет, открыв дверь, она швырнула сумку на пуфик и увидела рядом стоящий рюкзак.

– Даня? – удивилась Марина, потому что сын должен был быть на тренировке.

Никто не ответил.

Она быстро сбросила пальто, сапоги и пошла в детскую.

Данила лежал на нижнем Егоркином ярусе, свернувшись калачиком, и, похоже, спал.

– Интересное дело. – Она постояла с минуту и тихо вышла из комнаты.

Сын проснулся минут через двадцать.

– Мам? – Он стоял в дверях их комнаты.

– С добрым утром, – тон её был шутливый, – и расскажи мне, дорогой друг, какими судьбами ты оказался среди бела дня спящим дома вместо тренировки? Отменили?

– У меня колено болит, – Даня опёрся на косяк двери, – и что-то не проходит.

– Ради бога, ребёнок, хватит того, что у братца твоего в следующий вторник операция.

Он понурился:

– Меня тренер отправил, я не сам ушёл.

Марина знала, что Данила дорожит плаванием и командой и поэтому «сам» отлынивать не станет, тем более перед соревнованиями.

Она посмотрела на часы:

– Сегодня поздно уже, а завтра утром запишу тебя в поликлинику. В школу не пойдёшь.

– Хорошо. – Он медленно вышел из комнаты.

«День сегодня какой-то странный».

Ей хотелось хоть с кем-то поговорить. Она невероятно злилась на мужа за его радиомолчание и чувствовала себя опустошённой после сухого разговора с Семёном.

«Да кто он мне в самом деле! Ну оказал человек услугу, может, для него это обычное дело».

Марина позвонила подруге.

– Привет, – Света ответила быстро, – как раз коляску катаю. Я сегодня в ночь, хозяева опять куда-то укатили.

– Главное, чтобы платили хорошо, ну, и Костик не возражал. – Марина вспомнила, что Светлана подрабатывала няней в свободные от основной работы дни.

– Ага, – послышался тяжкий вздох, – утомила эта кроха меня сегодня. А у тебя как дела?

– Де-е-ла, – сказала она нараспев, – да странные какие-то дела. Димка опять в командировку умотал. Да и работодатель мой…

Марина замолчала, не зная, как сказать.

– Тебя не уволили?

– Пока нет, – она подошла к окну, – я с последним отчётом напортачила, начальник назначил встречу на сегодня, я думала, он меня будет по косточкам разбирать, а он просто спросил, что случилось, и захотел помочь, нашёл там кого-то своего в Раухфуса для Егора.

– Да ты что?

– Ну! Устроили консилиум в этот же день, заведующая меня чуть ли не облизывала, когда я к ней зашла. В итоге диагноз подтвердился – и перелом, и мениск, и разрыв связок. Во вторник будут оперировать, но другой хирург, какой-то знаменитый и важный. Специально приедет из другой клиники.

– Ого, ничего себе! – От Светы слышались одни восклицания. – Видимо серьёзный дядька твой заказчик, просто маг и волшебник, а что он запросил за услуги?

Марина растерялась. Она об этом и не подумала.

– Э-э-э… да ничего. Он просто сказал, что я бесценный сотрудник.

Светлана хохотнула:

– Слушай, ты же взрослая тётка, а наивная, как девочка. Не бывает никаких «просто так». Сколько ему лет, за полтос? Старый дед клеит молодую девчонку.

Марина нахмурилась:

– Да брось, ерунда. Да и не старый он совсем, ну да, где-то около полтинника.

– Вы где с ним встречались?

– В ресторане отеля. Завтракали, – она смутилась, словно бы сделала что-то плохое, – да ничего такого, просто деловая встреча.

– Ма-ри-на, – с расстановкой отчеканила Светлана, – завтракали? В ресторане отеля? И потом мужик решает твои проблемы? И всё «за просто так»? Ну наивняк!

Она вспомнила как немногословен и холоден он был с ней, когда она позвонила ему, чтобы сказать спасибо.

«Чёрт, может быть, он надеялся, что благодарность будет не на словах?»

– Да бред, он знает, что я замужем.

– И что? – Света снова свернула на тихую улицу.

– Я мужа люблю. – Марину стал тяготить этот разговор, ей казалось, что она оправдывается.

– Ну и люби себе, кто против, одно другому не мешает.

Марина рассердилась:

– Свет, ты мне что, предлагаешь… э-э-э, ходить налево и Димке изменять?

– Да бог с тобой, – Светлана рассмеялась, – о чём ты вообще? Я предлагаю быть реалисткой и не думать, что все вокруг такие же чокнутые альтруисты, как ты сама. И больше ничего.

Повисла тишина. Обе не знали, как вырулить из этого разговора.

Шуршали шины, слышался смех прохожих. И просто положить трубку было невежливо и неловко.

– Как там Егорка? – наконец спросила Светлана.

– Ест за троих, – Марина выдохнула, радуясь её вопросу – совсем не хотелось рассориться, – по поводу операции не волнуется совершенно, в общем, куда бодрее, чем я. А как Вероника? Костя?

Они заговорили о другом, но неприятный осадок всё равно остался.

Распрощавшись с подругой, она постаралась выбросить этот разговор из головы и села за отчёт. И тут же позвонил Дима, сообщил, что всё идёт по плану и вернётся он в пятницу вечером, как и обещал.

Она хотела было ему сказать, что страшно соскучилась, но это было не так.

– Я так по тебе соскучился, Марусь, – внезапно сказал он, и ей стало стыдно.

– Скоро увидимся. – Её голос потеплел.

Сегодня была среда.

* * *

Долгое время для меня ферзи и пешки были едва ли не волшебством.

– Королева любит свой цвет, – привычно повторяет он.

Мы и сейчас с ним не то чтобы гроссмейстеры. Это скорее повод провести время вместе.

– Ты только обещай не поддаваться, – говорит он, расставляя белые.

У меня неожиданно оказались неплохие способности, и я часто его обыгрываю. Он говорит, что с сильным соперником играть интереснее. И почти всегда ловит меня, если я поддаюсь. И всегда негодует и расстраивается.

– Не надо мне снисхождений.

– Я просто хочу, чтобы ты радовался, – отвечаю я честно.

– Я и буду радоваться, если ты будешь со мной как с нормальным.

– Ты и есть нормальный! – парирую я.

– Да ладно…

Мы договорились не врать друг другу – жаль на это времени и сил. Мы говорим друг другу всё как есть, даже если это трудно. Во всяком случае, стараемся.

– Ну да, нормальный, – киваю я.

– Только с остеосаркомой. – Он смотрит на меня ехидно.

– Только с остеосаркомой, – спокойно подтверждаю я, выдерживая его взгляд.

Глава 4

«Надо всё-таки добить автошколу». Марина стояла в вагоне метро с тяжёлыми сумками. Она везла Егору еду.

Весенний четверг перевалил за полдень, вчерашнее тепло сменилось пронизывающим ветром и моросящим дождём. В семье рулевым был Дима. Он с начала института хотел иметь машину. И, когда они поженились, первым делом сдал на права. Сначала появилась подержанная «шестёрка», которой все страшно радовались, через год она сменилась стареньким «фольксвагеном», а сейчас под подъездом стояла не слишком новая, но вместительная «Тойота королла».

Марина водить умела условно – автошколу она закончила, на права сдала, но дальше дело не пошло. И сейчас, трясясь в метро, она снова задумалась об этом.

«Данька второй день дома сидит».

Записаться к врачу удалось только на пятницу. Старший сын заметно повеселел и, похоже, на ушиб больше жаловался «по привычке».

– Детёныш, всё будет хорошо. – Марина поглаживала по голове Егора.

– Мам, – Егор посмотрел на неё неожиданно взросло и спокойно, – ну я же не трёхлетка.

Она закатила глаза, выдыхая:

– Вот и слава богу. Тогда сейчас поешь то, что ещё тёплое, а остальное я поставлю в холодильник. И, слушай, это нормально, что ты боишься.

– Я же мужчина! – парировал он.

«Господи, где он набрался этой ерунды? Неужели Димка ему в голову вбил?»

– И хорошо, что ты мужчина! А что, мужчины не люди? Мужчинам бояться нельзя?

– Ну… нет, наверное, нельзя.

– Это почему? – Марине хотелось посеять в нём здоровые сомнения.

– Мужчина должен быть сильным, – ответил сын заученной фразой.

– А бояться – это значит быть слабым? И кто тебе это сказал? – Она очень надеялась, что не муж.

– Препод по графике в художке. И физрук наш так говорит.

– Ерунду они говорят. – Марина вздохнула с облегчением, радуясь тому, что это не отец. Она знала, что Дима для их сыновей всегда был авторитетом, и сама эту авторитетность поддерживала. – Наверное, сами всего боятся, вот и мелют чепуху. Сильный – это не тот, кто не боится, а тот, кто, боясь, всё равно делает.

Егор уставился на неё, переваривая фразу:

– Гм… как?

– Как ты. Ты ведь всё равно пойдёшь на операцию, даже если боишься. Так что бояться – это нормально. Только псих ничего и никогда не боится.

– Тогда ладно, – он выдохнул, – а папа…

– Сегодня вечером вернётся из командировки и завтра с утра прямиком к тебе! – Марина знала, что сын соскучился. – Ну и Даня, может, забежит после поликлиники сегодня, если на тренировку не пойдёт, но ты же знаешь, у него соревнования скоро.

– Ага. – Егор уже забыл о том, как не нужно бояться и казаться сильным.

«Хм…»

Когда Марина вернулась домой, то увидела в прихожей женские сапоги и пуховик.

«Вероника».

Дверь в детскую была плотно закрыта. Она подошла, прислушалась – оттуда не доносилось ни звука.

«Им же по шестнадцать ещё! Нужно Димке сказать, чтобы поговорил с парнями насчёт предохранения, что ли». Она закрыла рот рукой, чтобы не начать хохотать, такой смешной и нелепой показалась ей эта мысль.

«Ну а что они там делают? Не книжки же читают, в самом деле! Господи, ну и не спят же друг с другом!»

Она пошла на кухню и нарочито громко стала разбирать посудомойку, чтобы на всякий случай обозначить своё присутствие.

Минут через десять из комнаты вышли два взъерошенных смущённых подростка.

У Даньки глаза как алмазы, у Вероники растерянный взгляд.

– Здрасьте.

– Привет, – Марина разговаривала с ней как обычно, – как дела?

– Хорошо, спасибо, мама передавала вам привет, но мне уже пора – уроки ещё.

– Понятно, ну тогда пока.

– До свидания.

– Я тебя провожу. – Даня выдвинулся за ней в прихожую и вернулся на кухню через несколько минут, вспомнив про то, что сегодня они собирались в поликлинику. – Нам уже совсем нужно бежать или чаю успеем попить?

Марине было странно смотреть на своего взрослеющего ребёнка, который становился совсем взрослым. Спорт сделал его фигуру атлетичной. Это был уже не мальчик – длинные руки и ноги, подростковая угловатость, широкий разворот плеч и мышцы пловца, но уже угадывалась сила и мужественность. Хотя в нём всё ещё была мальчишечья наивность и трогательная влюблённость, которую он незаметно и осторожно протянул ниточкой с самого детства.

«Симпатичный будет мужик. Наверное, не стоит спрашивать у него напрямую, что у них было».

– Ставь чайник. – Марина уступила его обаянию.

Перед поликлиникой парковались коляски в ряд. Марина и Данила выглядели немножко чужеродно в этом месте. Разукрашенные мультяшными персонажами стенки, пеленальные столики, мамашки с грудничками и высоченный Даня. Пахло, как и во всех больничных учреждениях, неизменным и не выветриваемым духом болезней, антисептиков и лекарств.

Разумеется, они пришли вовремя, и, разумеется, им пришлось отсидеть очередь. Но вот наконец женщина с малышом перед ними вышла из кабинета. Они встали, Марина осторожно постучала и приоткрыла дверь.

– Можно?

– Да-да, – откликнулась доктор, не поворачивая головы.

Она строчила что-то в картах, то и дело поправляя постоянно съезжающие с переносицы очки. Седые волосы выбились из наспех скрученного пучка на затылке, из-под мятого халата торчала растянутая горловина свитера. Она чуть-чуть вытягивала шею, чтобы смотреть перед собой из-за выдающегося бюста.

– Ну, что тут у нас, – отложив в сторону ручку, врач повернулась к посетителям, – симулируем?

Марина опешила:

– Что вы имеете в виду?

– Шутка юмора, – без улыбки сказала доктор, придирчиво глядя из-под очков на Даню серенькими глазками, – рассказывай, зачем пришёл, мил человек.

Данила вкратце пересказал случившееся, дескать, шли с братом, оба упали. Один очутился в больнице, а он просто ударился.

– Понятно, – доктор рукой показала вверх, – давай, вставай, и вдоль по питерской, рентген не делали?

– Нет.

Даня стоял, не понимая, что делать.

– Пройдись, – пояснила женщина.

Совершенно уверенной ровной походкой Данила прошагал до дверей кабинета и обратно.

– Ну ни перелома, ни растяжения тут нет, даже к гадалке не ходи, – врач махнула рукой и посмотрела на Марину, – и если вы говорите, что мальчик не симулирует, хотя с этим можно и поспорить…

– Нет, не симулирует, – ответила она почти сердито, – у него соревнования по плаванию, на которые он очень хочет попасть.

– Мало ли что он вам говорит, – кивнула врач, поправляя очки, – у подростков как – говорят одно, думают другое, а делают третье, – обратилась она к Дане, – верно я говорю?

– Гм…

– Вот и парень со мной согласен. Задирай штанину и садись на кушетку, друг мой ненаглядный.

Вероятно, шуточки и прибауточки, которыми щедро сыпала врач, были призваны вселять в пациентов веселье и разряжать обстановку, но и Марине, и Дане они казались нелепыми, неуместными.

Доктор мяла и осматривала колено, просила согнуть, разогнуть, попрыгать.

– Хорошо, – подытожила она и села писать назначения.

– Кхм… – кашлянула Марина, – может, вы нам скажете что-нибудь?

– С какого числа лоботрясничаешь? – перебила врач.

– Три дня.

– Справку я выпишу, поставите штамп в регистратуре, но дальше – в школу и не отлынивать, – она посмотрела на маму пациента поверх очков, – высокий у вас мальчик – мышцы за костями расти не успевают. Больше чем на ушиб никак не тянет. Назначу физиотерапию, походите, хуже не будет. Обезболивающее при необходимости, ногу – беречь, не нагружать. Освобождение от физкультуры на две недели.

– А плавание? – Даня насупился, предвкушая ответ.

– Да ты, батенька, юморист, – врач сняла очки, – я ему освобождение от физры, а он мне про спорт! И думать забудь! Через две недели, если всё пройдёт, – хоть Ихтиандром становись.

– Кем? – не понял Данила.

– А, да что нынешняя молодёжь знает, – доктор оглядела обоих, – ну, будьте здравы, не хворайте. Надеюсь вас в своём кабинете увидеть только с шоколадом и цветами, а не с больными ногами. – Она коротко засмеялась, всучила Марине бумажку с направлением на процедуры и справкой. – Шутка юмора. До свидания. Позовите следующего.

Домой они шли молча, а когда пришли, Данила, сняв куртку, посмотрел на маму.

– Нормально у меня всё с ногами, не буду я ходить на эту дурацкую физиотерапию. А в бассейн – пойду!

– Ладно тебе, – Марина его понимала, – в бассейн иди, только и на процедуры тоже.

– Врачиха какая-то дурацкая. – Он выбрался из ботинок.

– Абсолютно! – Она покачала головой. – И как держат-то таких? Не расстраивайся, всё будет хорошо, – она потрепала его по светлым волосам, – давай иди уроки делай.

С детскими больницами и поликлиниками она сильно отстала от графика. Придётся нагонять ночью. Ещё и ужин бы неплохо приготовить.

«Сейчас минут пятнадцать почитаю, и потом таблица», – пообещала себе Марина, открыла японский текст и… провалилась. Ей безумно нравился автор, то, как он писал, то, о чём он писал. Она давно не встречала таких увлекающих сюжетов и такой образной богатой речи.

– Мам… – в дверях стоял Данила, – я уроки сделал, поел и иду спать. Спокойной ночи.

– Спать? – Марина глянула на часы. – Ого, это не шутка?

– Не-а, половина одиннадцатого.

Она моргала, глядя на стрелки.

– И куда делись четыре часа? Данька, какой же ты у меня взрослый и дисциплинированный парень. – Марина растрогалась.

Он пошёл спать, а Марина отправилась на кухню – совсем скоро должен был приехать Дмитрий, и ей хотелось успеть приготовить что-нибудь вкусное на ужин.

«Таблица – ночью, клянусь!»

Пиликнул мобильник – «вот как раз и он».

«Здравствуйте, Марина, как вы поживаете? Как ваш мальчик? Всё ли хорошо? Я узнавал у приятеля – операция назначена на вторник, верно? Как он себя чувствует и как вы?»

Писал Семён. На часах было без четверти одиннадцать. Поздновато для СМС от заказчика.

Подумав, она ответила:

«Огромное спасибо, я ваша должница. Сын волнуется в ожидании операции, но всё остальное отлично. Таблицу пришлю завтра утром».

Сухо, просто, благодарно, но не вычурно.

«Забудьте про любые долги, Марина, не расстраивайте меня. Мои поступки – это всегда добрая воля, я не рассчитываю ни на какие ответные услуги или оплату. За исключением бизнес-обязательств, о которых я всегда договариваюсь заранее».

Кратко, ёмко и исчерпывающе. И похоже, он несколько обиделся.

Ей стало неловко, она вспомнила разговор со Светланой и в который раз подумала, что не стоит с ней откровенничать.

Написать ему что-то ещё или нет? Может, нужно извиниться?

«Я рад, что у Егора всё благополучно. И будет ещё лучше», – прилетело от него.

Он помнит, как зовут моего сына.

«Я тоже очень рада. Спасибо вам, Семён».

Он ничего не ответил.

* * *

Он всё ещё стесняется, и это то, что не позволяет ему раствориться и размазаться. Сразу после операции я ухаживала за ним, подавая судно, и поэтому он стремился встать как можно быстрее, чтобы добираться до туалета самостоятельно.

– Я сам, – предупреждающе говорит он, отодвигая одеяло, – я, конечно, умирающий, но ещё живой.

Привычно подгребает под подмышки костыли и медленно переносит на них вес исхудавшего тела.

Мы часто шутим о смерти. Это делает её менее величественной и неотвратимой, так мы пытаемся примириться с её неизбежным приходом.

Я смотрю, как он медленно ковыляет к туалету, – пять шагов? Шесть? Так мало. Так много. Достаю вязанье, автоматически прислушиваясь к звукам из-за двери, – тихо.

Притерпеться к запахам не сложно – я помню, как его неукротимо рвало во время первой химии. И меня едва не выворачивало вместе с ним. Потом стало легче.

Каким бы тошнотворным и гадким ни был этот запах – он про жизнь. Смерть не пахнет ничем. Она отвратительно стерильна.

Что-то его долго нет. Я подхожу к двери и легонько барабаню костяшками пальцев.

– Эй, есть кто живой?

Дверь открывается бесшумно. И я придерживаю её, пока он идёт обратно.

– Я бы побегал напоследок, – он почти смеётся, садясь на кровать, – жаль, что в жизни нельзя вернуться назад хоть на пару минут.

– Точно жаль, я бы тоже с тобой побегала.

Он ложится, и я всё-таки накидываю на него одеяло, чтобы ему не пришлось это делать самому.

– Ну ты-то ещё побегаешь. За нас двоих.

От такого простого действия, как поход в туалет, он уже устал.

– Как там малыш? – Он приоткрывает глаза.

– Хорошо, растёт. Смешной, смотри.

Я достаю телефон и открываю видео, в котором двухлетка размазывает тёртую морковь по лицу, столу и близлежащим предметам.

Он слабо улыбается:

– Ага, смешной. Жаль, что я не увижу, как он выратет.

– Ужасно жаль.

А я помню его мальчишкой таким же весёлым и задорным – с неиссякаемой энергией и невероятной открытостью к этому миру. Во мне снова просыпается злость на жизнь. На болезнь. И на смерть. Какого, мать вашу, чёрта именно мы, а?!

Пятница наступила неожиданно быстро. Весна заскучала за морозной занавесью и вышла на сцену, красуясь зелёным платьем.

Под больничными сводами старого здания было невозможно жарко – отопление ещё не отключили, и батареи жарили, отдавая тепло, сэкономленное с зимы.

Марина чувствовала, что потеет под белым халатом, накинутым на тонкий свитер.

– Эй, привет, – она забыла обо всём, увидев сына, – как ты, мой хороший?

Егора вкатили в палату.

– Порядок, – ответил он слабо.

Вместе с ним вошёл врач, который был одет в тёмно-бордовые хирургические штаны и развесёлую рубаху, сплошь разукрашенную портретами Тома и Джерри. Среднего роста, лет сорока пяти, с большими руками, голубыми глазами в обрамлении белёсых ресниц и лучезарной улыбкой.

– Кле-е-е-веров Егор, – с ударением сказал врач, – а вы мама, Марина…

– Владимировна, – подсказала она.

От доктора пахло чем-то терпким и свежим, спиртовым, медицинским и чем-то ещё. Очень неявно, зыбко – морозом и холодным ветром.

– Овербах Иван Владиславович, – он наклонил голову, – я оперировал Егора, и операция прошла отлично, мальчик ваш молодец. Сделали эпидуральную анестезию, он был в сознании и всё слышал. Умудрился в процессе рассказать историю жизни и творчества Огюста Родена. Вот уж не думал, что узнаю много нового и интересного, – он подмигнул Егору, – мы с вами ещё поболтаем о живописи и скульптуре, молодой человек.

Егор улыбнулся, и его бледное лицо чуть порозовело от удовольствия и смущения, было видно, что слова врача ему приятны.

– А теперь по делу, – доктор посерьёзнел, и Марина собралась, – колено мы собрали, но вот связки – дело долгое. Латеральную сшили, крестообразная надорвана, мелкие осколки и отломки мениска почистили. В общем и целом всё хорошо, просто восстановление быстрым не будет. Важно на это настроиться, – он посмотрел на Егора, – очень хорошо, что ты художник, а не спортсмен, будешь сидеть и рисовать месяца три – не меньше.

– Ох… – невольно вздохнула Марина.

Доктор пожал плечами:

– Бывает куда сложнее и медленнее, так что можно считать, что вам повезло. На самом деле это частое явление у высоких подростков, когда костная ткань растёт быстрее, чем мышечная, и мышц не хватает на то, чтобы держать сустав.

– Хм… знаете, – задумчиво сказала Марина, – мне почти то же самое сказала доктор в поликлинике. Егор ведь вместе с братом упал, у старшего ушиб. Назначили физиотерапию.

– Не повезло парням, – доктор сложил руки на груди, – и если старший такой же высокий, как Егор, то немудрено. А рентген делали?

– Нет, но, похоже, и не нужно, он ходит и двигается нормально, просто чуть прихрамывал, но уже почти прошло.

– Я бы рекомендовал сделать рентген, а ещё лучше МРТ. Можете обращаться ко мне, я договорюсь, – он пошарил рукой в кармане и выудил оттуда визитку, – возьмите на всякий случай.

– А… – Марина смутилась, – какова стоимость?

– Думаю, можно провести по ОМС.

– Спасибо вам большое. – У неё в кармане лежал конвертик, но ей было неловко достать его при сыне. Да и вообще, не умела она это делать – деньги давать.

Дима сказал, что конвертик с хрустящими купюрами лучше всяких бесполезных коньяков, которые не каждый врач пьёт.

Доктор подошёл к Егору:

– Ну, боец, поправляйся, скоро ноги чувствовать начнёшь и боль тоже, так что мы тебя обезболим чуть заранее. Если всё ещё будет больно – говори, не стесняйся, медсестра добавит. Сегодня не вставать – придётся обойтись судном, оно, кстати, под кроватью. Завтра только до туалета и обратно на костылях. Я днём зайду посмотрю тебя, договорились?

– Договорились! – Егор с обожанием посмотрел на человека в смешной рубахе. – Я, когда вырасту, тоже буду врачом.

– Или художником. Или скульптором, – доктор чуть коснулся его плеча, – выздоравливай.

И направился к выходу.

Марина машинально сунула руку в карман, потрогала пальцами конверт. Иван Владиславович проследил за её движением:

– Не нужно. Вы друг Семёна. О чём тут разговаривать. Визитка у вас есть, звоните по необходимости.

Марина заметила, что говорит он спокойно, без ненужной суеты, точно и ёмко. Было в этом что-то сильное и мужественное, что не могло не нравиться.

«А Димка… вот балабол».

Она опустила голову, почувствовала, как алеют щёки, и повторила:

– Спасибо!

– На здоровье. – Он почти вышел из палаты, но в дверях остановился. – Да, и пропуск – вот два бланка, по ним приходите в любое время, во второй можете вписать мужа или кого угодно.

Глава 5

Первый апрельский день начался проливным дождём. Казалось, что позже распогодится, но нет, сероватая пелена висела в воздухе, просеиваясь мелкими каплями сквозь сито весеннего вечера.

– С днём рожденья тебя, с днём рожденья тебя, с днём рожденья, Егорка, с днём рожденья тебя!

Пели хором, стройнее всего получалось у Димы. У Даньки и Марины выскакивал речитатив от отсутствия слуха и голоса.

В небольшой больничной палате на двоих, где соседнее место пустовало, было тепло и уютно.

Егор, получивший в подарок от доктора Овербаха фирменную мультяшную рубаху, был страшно доволен, несмотря на то что она оказалась ему велика размеров на пять. Кажется, рубаха радовала его больше, чем вожделенный телефон, который он так давно хотел.

Марина испекла два одинаковых торта – по кусочку досталось и врачам, и медсёстрам. По этому поводу разрешили даже свечи.

У сына горели глаза. Сегодня был понедельник – третий день после операции, а по-хорошему – так второй. Он уже успел приспособиться к костылям и бодро подхрамывал до туалета и обратно.

– Солнышко ты моё ясное. – Марина гладила его по голове, не переставая удивляться лёгкости характера.

Фрукты в пластиковом контейнере, крошки шоколадного бисквита на одноразовых бумажных тарелках, ленты от подарков, контрабандное шампанское в бутылке из-под лимонада. И смех…

Послышался стук в дверь – на пороге стояла раскрасневшаяся смуглая барышня лет четырнадцати-пятнадцати с перебинтованным плечом. В здоровой руке у неё была коробка с помпезным золотым бантом.

– Здрасьте, – смущённо сказала она и сообщила всем присутствующим, – меня зовут Гульбахор, – а потом обратилась к Егору, – у тебя же день рождения, да?

– Угу.

– Проходи, садись. – Марина уже накладывала ей торт.

Данька чуть прыснул в кулак, но Дима его одёрнул.

– Тут тебе подарок… – Видно было, что она робеет, но храбрится.

Егор с любопытством открыл коробку – в ней лежали две странные железки.

– Это головоломка, – быстро объяснила барышня, – смотри.

Она схватила две железки, легко соединила их между собой, и получилась звезда, внутри которой была ещё одна звезда.

– Классно! – Егор протянул руку.

– Не-а, – Гуля мгновенно разъединила фигурки, и теперь это снова были две бесформенные железяки, – давай сам.

– Да легко! – Егор порывисто схватил детали, попытался их совместить, но ничего не получилось. – Хм…

– Слушай, дай мне попробовать, – заинтересовался Данила.

Егор повозился ещё пару минут и передал головоломку брату.

Даня попытался вместить одну фигурку в другую, но тоже безуспешно.

– Надо же! – Дмитрий посмотрел на мальчишек, потом на девчушку. – Ребят, дайте потом мне.

Гуля была явно рада успеху собственного подарка, который после нескольких попыток старшего брата перекочевал в руки к Дмитрию.

– Слушайте, какая штука занятная, – Диме было неловко, что он тоже не может собрать эту вещицу, – и если бы я собственными глазами не видел, как она складывается, – обратился он к Гуле, – то подумал бы, что она вообще не собирается. Марин, может, ты попробуешь?

Прохладный металл гладко лёг в руки, Марина ощупывала детали, и… в голове будто прорисовалась схема рельефов обеих. Р-р-р-раз… Спокойно и плавно, лёгким чистым движением одна деталь вошла в пазы другой.

«Это же легко!» – Она не сказала вслух, а лишь недоумённо посмотрела на семейство.

Мальчишки сидели, открыв рты.

– Ого! – воскликнула Гуля. – Ещё никто не собирал звёзды с первого раза – вы знали?

– Да это случайно получилось. – Марине стало неловко, она видела, что в Диминых глазах удивление соседствует с завистью.

Она завозилась с тортом, отрезая девочке и всем, кто хотел добавки.

Головоломка в разобранном виде снова оказалась у именинника.

– Гуля, – подал голос Данила, – это твоё настоящее имя?

– Полное – Гульбахор, – не моргнув глазом ответила она, – родители из Таджикистана, а я родилась уже в Питере. Я старшая, у меня ещё трое братьев, – она облизала белую ложечку, – Голиб меня толкнул, я упала с верхнего яруса и руку сломала.

Говорила она совсем без акцента, но смоляные волосы, смуглость и заострённость скул, чёрные вишни глаз – всё выдавало в ней азиатку.

Марине понравилось, как просто и легко она рассказывает о себе, не юля и не стесняясь.

Поболтали ещё о том о сём, и Гуля отправилась к себе в палату, а через некоторое время семейство Клеверовых тоже засобиралось домой.

* * *

Я лежу рядом с ним на кровати. Больничные койки на удивление вместительные, да и он теперь занимает совсем немного места.

Поворачиваю голову, медленно вдыхаю и вспоминаю, как он пах, когда был маленьким. Этот волшебный младенческий запах – молока и мёда. Тёплый и сладкий. Я помню, как трогала губами его волосы – пух и шёлк. И не могла натрогаться.

Сейчас он лысый. Я прислушиваюсь к его больному несвежему дыханию, чуть сипловатому, чуть с присвистом – в болезни все люди, вне зависимости от возраста, становятся уставшими стариками.

Он открывает глаза:

– Я прогнал её, помнишь?

– Помню. – Я знаю, о ком он.

Тогда через дверь я слышала ссору, слышала, как он орал на неё, и не могла поверить своим ушам.

– Если бы она меня увидела сейчас, то, наверное, не узнала бы, да? – Он задумчив.

Когда они ругались в последний раз, у него ещё была шевелюра, ресницы, брови и плюс двадцать килограммов веса.

– Не знаю, – мы ведь договаривались быть честными, – ты можешь ей позвонить.

Его бумажно-белое лицо чуть розовеет.

– Это так нелепо, да? У неё уже совсем другая жизнь. И тут вдруг умирающий придурок из прошлого.

– Нет, не нелепо, – я говорю без тени улыбки, – если ты хочешь – сделай это. Когда, если не сейчас?

– Ну да, – он с усилием подтягивает ногу и присаживается, – я хочу извиниться. Она хорошая. И ни в чём не виновата.

Я улыбаюсь:

– Дать телефон?

– Я стёр её номер, чтоб уж наверняка. – Он опускает костистый подбородок на колено.

– У меня сохранился.

– Марина, как вы это делаете? – Голос Семёна был удивлённым и радостным.

– Что?

Она знала, что была дома одна, но всё равно инстинктивно обернулась, не желая, чтобы их услышал кто-то ещё, так как говорили они по громкой связи.

Несколько дней назад Марина отправила довольно объёмную многоступенчатую таблицу с перекрёстными ссылками и диаграммами, и вот он позвонил, чтобы высказаться на этот счёт.

– Это просто потрясающе! Как вам удаётся так вникать в процесс? Ведь это просто сухие цифры.

Столько хороших слов за один раз ей давно уже не говорили. В душе зацветали алые маки, и она невольно улыбалась.

– И к ним иероглифы, которых вы не замечаете. Хотя, может быть, именно вы и замечаете, но наверняка не все. А японцы – народ умный и предприимчивый. И осторожнее, Семён, не перехвалите, а то сглазите, я просто делаю свою работу, которая мне очень нравится. Знаете, финансовая аналитика – это всё равно что плетение кружев, важно понять логику цифр и того, кто эти цифры писал, а дальше всё просто.

Она вдруг поняла, что немного кокетничает, и смутилась от этого ещё больше.

В паузе почувствовалось напряжение, и Марина вспомнила Светку и её дурацкое «мужики не делают одолжений просто так».

– В июле предполагается командировка в Японию. Поедет несколько человек, и я подумал, что вы можете присоединиться, – спокойно пояснил он, – расходы за счёт компании, разумеется.

Марина закусила губу – ну и дура! Нафантазировала уже невесть чего.

После того разговора они со Светланой почти не созванивались. Так – «привет-пока, как Егор». И даже её вечные подколки про Нику и Даню стали казаться Марине заезженными и плоскими. Между подругами пробежал холодок, хотя они делали вид, что всё в порядке.

«И откуда взялся этот Семён на мою голову? Весь такой хороший и благородный».

– Если вы не шутите и если это предложение не имеет никаких… подвохов… – Она сама не поняла, как это выпалила.

– Не шучу и не имеет, – лаконично ответил он, – но единственное условие, которое нужно соблюсти, – это быть постоянным сотрудником нашей компании. Пока вы только контрактор.

– Даже не знаю, что ответить, – их разговор стремительно развивался в странном направлении, – вы хотите мне предложить постоянную работу? Или это просто формальность?

– Ваш шеф пристрелит меня в подворотне, если я уведу у него такого аналитика, и, кстати, будет прав, – Семён смеялся, – но, может быть, получится обойти острые углы. И если вы всерьёз, то, конечно, я бы хотел предложить вам постоянную должность.

– Как-то всё быстро. И неожиданно. – Ей вдруг стало тревожно.

Уходить с насиженного места… Деньги, правда, небольшие, но зато и работа не пыльная, часто можно из дома. Всю зиму она вообще в офисе хорошо если раз в две недели появлялась. Шеф знал, что работа будет сделана в лучшем виде и в срок, и не дёргал, только изредка просил «спасти» тот или иной проект, если очень было нужно; всё привычно, знакомо, к окладу исправно капали премии – разве плохо? Отлично! Только скучно, и деньги маленькие.

– Марина, я понимаю, что разговор зашёл внезапно, на самом деле я хотел вам сделать это предложение по окончании работы с японцами, но раз уж так получилось, то можно и не откладывать. Давайте я пришлю офер, а вы подумаете.

– Хорошо.

– Как ваш парнишка? – Семён перевёл тему.

– Спасибо огромное, – Марина мысленно хлопнула себя по лбу, – завтра выписывают. Доктор Овербах просто чудо! И с Егором они подружились.

– Ванька хороший, – теплоты его в голосе прибавилось, – чуткий парень и хирург от бога. Мы с ним вместе учились.

Вот это новость! Марине стало любопытно:

– В школе?

Ей казалось, что Семён точно старше Егоркиного доктора.

Он хохотнул:

– Нет, в институте. По первому образованию я, Марина, врач. С Ванькиным старшим братом, с которым я при вас тогда за завтраком разговаривал, мы учились на одном курсе, а Иван на три года младше.

– Ого!

«Никогда бы не подумала!»

– Да, у меня забавная биография, как-нибудь при случае расскажу, если будет интересно.

Ей хотелось сказать, что уже интересно, но она не решилась.

Разговор повис в воздухе.

– Сегодня к вечеру я пришлю офер и таблицу с парой уточнений, а на следующей неделе созвонимся и поговорим о рабочем контракте более предметно, хорошо? – Он спокойно вышел из неловкого молчания.

– Хорошо.

– Тогда всего доброго, Марина, скорейшего выздоровления сыну.

– Спасибо и до свидания.

Она нажала отбой и пошла на кухню. Вспомнились его яркие глаза, улыбка, высокие скулы. Он не был красивым, но точно запоминающимся. Врач? Работал ли он по специальности? И как оказался в аудиторском бизнесе? Откуда выучил японский, если по образованию не лингвист? В общем-то, это не самый простой язык.

Марина рассеянно заварила любимый молочный улун. Готовить что-то на ужин сегодня было неохота.

Вернулась с чашкой в комнату.

«Закажу суши. Или пиццу. Нужно побольше сделать сегодня по работе, завтра будет не до того». Завтра выписывали Егора.

Старые часы сипловато выдохнули и задумчиво пробили восемь вечера. Одновременно едва заметным звуком щёлкнул входной замок – Данила вернулся с тренировки. Разделся, осторожно заглянул из коридора в гостиную, никого там не увидел.

– Привет, мам! – дежурно бросил он.

– Привет! – отозвалась она из ванной.

Он взял рюкзак и направился в детскую.

«Да кошмар!» – Марина наблюдала за ним в зазор между дверью и косяком.

Сын хромал. И хромал прилично. Она уже это замечала не в первый раз и всё думала, что мерещится, потому что, когда они отправлялись куда-то вместе или когда провожала в школу, походка его была обычной, разве чуть более напряжённой.

– Даня! – громко позвала она, уже стоя в кухне, – Дань… на минутку.

– А? – Парня как подменили. Из комнаты он вышел вполне бодро. Марина специально наблюдала.

А на кухне тут же открыл холодильник:

– Я бы съел что-нибудь.

– Я бы тоже. Ты пока присядь.

Данила сел и опустил глаза.

– Ничего мне не хочешь рассказать? – Голос мамы был не то чтобы строгим, но он понял, что что-то не так.

– Да вроде нечего. В школе у меня всё нормально, к директору тебя пока не вызывают, на тренировке…

– А ты в поликлинику на физиотерапию сегодня ходил?

– Мам, закончился уже курс, – он посмотрел на неё укоризненно, – вчера был последний раз, я же тебе говорил.

– Да? – Она искренне пыталась вспомнить, было ли такое, и не могла. – Ну ладно. И как? Помогло?

– Да, всё отлично. – Он снова уткнулся взглядом в пол.

– Данька, с каких пор мне нельзя сказать правду? – Марина начала злиться по-настоящему.

Ей всегда казалось, что она такая мама, которая не приходит в ужас от того, что ребёнок в десять лет пробовал курить или напился шампанским в тринадцать.

Сын молчал.

– Скрыть это невозможно, как бы ты ни старался. И папа тоже заметил. – Она знала, что папа как раз ничего не заметил, иначе сказал бы ей.

– Мам… – Даниле было стыдно. Он сидел ссутулившийся, напряжённый.

– Давай рассказывай. И, пожалуйста, сейчас не обманывай, это будет уже слишком. Что с ногой? Ты ходил на процедуры?

– Да, – был тихий ответ.

– Даня?!

– Ходил, мам, честно, три раза! Просто без толку, – он наконец снова посмотрел на неё, – ну правда ходил, снова встретил эту врачиху мерзкую с её шуточками.

– И? – Марина нахмурилась.

– И… ничего, – он развёл руками, – думал, само пройдёт постепенно.

– Прошло? – Она отошла к окну и присела на подоконник.

– Мам, я на соревнования хочу поехать. У меня, кстати, в бассейне нога почти не болит.

– Как ребёнок, честное слово! – вспыхнула она. – Ну детский сад, штаны на лямках!

– Соревнования через пять дней! – теперь вспыхнул он. – И Денис Игоревич говорит, что я в хорошей форме. Команда на меня делает ставку, особенно в кроле! Я же могу нормально ходить!

Марина чуть стушевалась, потому что слова сына показались ей вполне разумными, но…

– Дань, ты хромаешь!

Он молчал.

– Что делать-то будем, а, сын?

– Мам, пожалуйста. – В голосе появились умоляющие нотки.

Она понимала, что лишить его сейчас соревнований будет слишком жёстко и равняться смертельной обиде.

– Значит так: первое и главное – ты мне не врёшь, слышишь?

– Не буду. – Он кивнул.

– Второе: пять дней мы ждём, ты бережёшь ногу, потом едешь соревноваться, и на следующий день, Данила, НА следующий! – мы идём к Овербаху, это врач Егора, ты его видел. А потом ты будешь выполнять все! – внимание, все его рекомендации. И если будет сказано прекратить тренировки на какое-то время – значит, так тому и быть, ты меня понял?

При слове «прекратить тренировки» улыбка, которая было обозначилась на Данькином румяном лице, исчезла.

– Или так, или я звоню твоему Игоревичу прямо сейчас и рассказываю истинное положение дел, – отчеканила она, понимая, что это шантаж чистой воды.

– Ма-а-ам… – Парень открыл рот.

– А что ты хотел? – возмутилась Марина. – Мне странно, что в твои шестнадцать я должна тебя уговаривать, не пять же тебе, в самом деле.

– Хорошо, – деваться ему было некуда, – только ты папе, пожалуйста, не говори.

Марина удивилась:

– Это почему?

– Да стыдно.

– Когда врёшь – всегда стыдно, так что лучше не врать, – она отошла от подоконника и открыла дверцу холодильника, – ладно, папа о нашем разговоре и договоре не узнает, но пусть такие вещи больше не случаются. Дань, я у тебя мама вполне понимающая, слышишь? Даже если случится что-то страшное, ты мне всё равно можешь рассказать – и мы вместе подумаем, как из этого страшного выбираться. Хорошо?

Марина доставала из холодильника еду в кастрюлях и мисках.

Данька встал со стула и обнял её.

– Ты у меня самая лучшая, мам! Самая-самая!

– Ну а то! – Она ему подмигнула. – Всё, хватит мучиться угрызениями совести. Будешь грибной суп?

– Буду!

Я стою спиной к двери. Жду. Он разговаривает с ней. Через десяток долгих и странных СМС они всё-таки разговаривают. И я мучаюсь сомнениями – написать ей от себя или нет? Я очень хочу, чтобы всё было так, как он хочет, и одновременно, чтобы всё было правдой. И не знаю, возможно ли. Если честно, сама эта девочка меня не очень интересует, я хочу, чтобы было хорошо ему.

Мимо проходит мама девочки из угловой палаты, кажется, её зовут Кира, а девочку Даша Исаева. В знак солидарности мама побрилась наголо, и сейчас волосы отрастают смешным ёжиком. Мы коротко кивнули друг другу. Тут вообще мало разговаривают – слова как-то не очень приживаются в этом месте.

Я оглядываю желтоватые стены – я живу здесь. Мы живём. Иногда я вспоминаю, что у нас есть дом. Наша квартира. В которой сейчас чисто и пустынно. Раз в неделю туда заходит соседка, которой я оставила ключи, – просто проверять, всё ли в порядке. Всё всегда в порядке. Цветы давно перекочевали к ней. Спасибо Лидии Степановне за доброту.

Домой я вернусь без него. И стараюсь об этом не думать.

Что-то они долго болтают… Я осторожно стучу в дверь. Тихо.

Открываю.

Телефон валяется на полу. Он лежит на кровати навзничь, без сознания, простынно-белый. Из носа кровь. Датчики истерят прерывистой тахикардией, и больше никого нет.

Мгновение до… ДО… В глазах кипяток, сердце заколотилось адреналином. Жму кнопку, хватаю его за плечи, кричу:

– Нет, НЕТ!

Что? Сейчас? Вот уже СЕЙЧАС?!

Отпускаю. Толкаю дверь, снова кричу:

– М-Марта! Фёд-доров! Д-доктор Фёдоров?!

Они бегут. Они уже бегут…

Глава 6

Дмитрий пришёл домой, когда Данька уже спал, как часто бывало в последнее время. Марина об этом уже и не думала. Её ожидание конца мифически нескончаемого «проекта» как-то перемололось, растолклось и рассыпалось сверху будничной рутины, которая едва заметно изменилась. И не то чтобы нарочно, просто «я не смогу», «буду занят», «командировка», «работа» слышать надоело. Поэтому она научилась обходиться сама.

«Не сможешь забрать сына из больницы? Работа у тебя? Не вопрос, я заберу сама. Да, на такси, да с премии, которую мне выплатил добренький дядя-заказчик. Между прочим, в прошлом врач и со мной кокетничает, в отличие от тебя».

Это были диалого-монологи, которые она постоянно вела внутри себя. Внешне же всё было замечательно. Для мужа всегда был готов ужин, и в доме чисто-красиво. Только вот секс…

Если поначалу она придумывала всяческие уловки и ухищрения для того, чтобы близость случилась, то сейчас ей надоела игра в одни ворота. Ну не хочешь ты, да и бог с тобой, я тоже не хочу. Впервые в жизни она обзавелась вибратором, посмеялась и поплакала на тему «при живом-то муже», но игрушку далеко прятать не стала.

«Может, у него есть кто-нибудь? Задержки эти на работе, хотя с чего вдруг. У нас вроде всё хорошо всегда было. Секс куда-то подевался. Правда, и устаёт он сильно. Может, у него проблемы мужские? Но раньше ведь не было, да и обнимает-целует при встрече, всё рассказывает, как всегда». Мысли стайками проносились в голове.

– Дим. – Она смотрела как он поедает грибной суп.

– А? – Он поднял голову от тарелки. – Марусь, я, конечно, совсем козёл, но не могу я завтра отменить этот дурацкий митинг. А ты ведь знаешь, я ведущий архитектор…

– Знаю-знаю, – отмахнулась Марина, – я не об этом.

– А о чём? – Он посмотрел на неё заинтересованно.

– Гм… Тут вот такое дело, я даже не знаю, как спросить и как о таких вещах спрашивают, так что спрошу прямо – у тебя есть кто-нибудь?

Он замер, не донеся суп до рта.

– Что? – Опустил ложку обратно в тарелку. – Что ты имеешь в виду? В каком смысле?

– В смысле женщины, – она покраснела от собственного вопроса, – ну любовницы.

Он захохотал, едва не расплескав суп, и Марина не поняла, как этот смех интерпретировать.

– Три, – отсмеявшись сказал Дмитрий, – нет, четыре или пять. И со всеми развлекаюсь в перерывах между работой и домом.

Он разозлился. И обиделся.

– Дим, – она почувствовала себя виноватой, – ну послушай…

Ей хотелось объяснить, рассказать, что она не вдруг задала такой вопрос.

– Слушаю, – жёстко сказал он и выразительно посмотрел в глаза, – очень внимательно слушаю, Марина.

Полным именем он называл её, только если был зол всерьёз. И она поняла, что дальше говорить бессмысленно – только ссора разгорится, посыплются взаимные упрёки и обвинения.

Ей очень хотелось крикнуть: «Тогда почему ты не спишь со мной? Что не так? И если у тебя никого нет, то почему в последний год это случается так редко?!»

– Ладно, – она устало выдохнула, – я, кажется, глупость сморозила, не обижайся, доедай спокойно, я пойду умываться, завтра хотела встать пораньше, пирог Егоркин любимый испечь.

Он молчал.

– И у Даньки ушиб так и не прошёл, запишу его после соревнований к Егорову врачу. Просто чтобы ты знал, может быть, это будет сколько-то денег стоить, хотя обещали провести по ОМС. Спокойной ночи.

Она развернулась и вышла из кухни. Перед дверью в ванную остановилась, обернулась – увидела, как он тарелку вместе с недоеденным супом ставит в раковину и достаёт с верхней полки коньяк.

«Давай-давай, нажрись, как свинья!»

Когда она помылась и вышла, дверь в кухню была плотно закрыта, Марина отправилась в кровать. Легла, долго не могла согреться, ворочалась с боку на бок, невольно прислушиваясь к тому, что происходит в квартире, и ждала, когда Дима всё-таки придёт в постель, но, так и не дождавшись, уснула.

К середине апреля весна разошлась вовсю – синоптики наперебой говорили о небывалой, почти летней жаре. И все этому радовались. Правда, эти же синоптики прогнозировали к маю заморозки.

– Мам, а можно… – Егор подковылял на костылях и замялся.

– Да? – Марина не повернула головы, вымешивая желтки на крем-брюле. – Не могу оторваться. Говори.

– Можно я Гулю тоже позову? А то к Даньке Вероника придёт, а я…

– Замётано.

Егор ушёл звонить, а на кухню зашёл Дмитрий:

– Ну что, дорогая хозяюшка, как идут дела?

О прошлой ссоре они не разговаривали и не вспоминали. На следующий день он пришёл домой пораньше и вёл себя словно ничего не произошло.

Марина сначала тихо злилась, а потом рутинные повседневные дела разбавили эту злость, и она понемногу улеглась – жизнь вошла в привычную колею, разравнивая поверхность.

– Идут потихоньку, поставь шампанское в холодильник.

– Слушаюсь! – сказал он, шутливо козырнув.

Она не хотела гостей, но как-то было неловко – обещали собраться, отпраздновать Егоркино возвращение домой. И сегодня с самого утра Марина хлопотала по хозяйству, наготавливая блюда, как в ресторане.

Так часто бывает, когда общаешься с кем-то по инерции, – уже не знаешь зачем, уже не понимаешь о чём, но взять и перестать почему-то невозможно. Она жалела своего выходного.

«Можно было по городу погулять. Давно я не была на Петроградке».

– Данька, помоги мне с салатом. – Она увидела, что сын вошёл в кухню.

Он не горел энтузиазмом, но всё равно сказал:

– Ладно.

– Натри свёклу.

«Походить бы по Каменоостровскому, поболтать с Семёном…» Так, стоп!

Ей стало стыдно от собственных мыслей, и она попыталась отвлечься действиями, яростно вымешивая тесто.

«Чёрт бы их всех побрал!»

– Не хочу я лепить эти долбаные пирожки! Не-хо-чу! – сказала она вслух, глядя в окно.

– Мам… – Данила давно не видел её такой раздражённой.

Она и забыла, что он на кухне.

Обошлись без пирожков. Петровы опоздали на час, но Марина была этому только рада, она даже смогла немного отдохнуть.

Приехала темноволосая Гульбахор, и Егор светился, будто прожектор. Старший брат смотрел на него как «бывалый», подмигивал и говорил Веронике на ухо: «Вот малышня, да?»

«Хорошее у меня семейство, – Марина смотрела на них, чуть наклонив голову, – смешные такие».

Все сидели уже за сладким. На столе красовался старенький, но тем и ценный бабулин чайный сервиз с голубыми завитками и лёгкой позолотой. Хозяйка дома им очень дорожила, это было словно связь времён и поколений. Она знала, что сервиз этот купила бабушкина мама ещё до войны. И что многие гости, которых давно уже нет в живых, праздничными вечерами пили чай из этих чашек и ели пироги и ватрушки, торты и печенья из этих блюдец.

Разговор медленно перекочёвывал из одного угла стола к другому, то затихая, то возникая вновь, будто костёр на ветру.

– Да, вот! – Егор хлопнул себя по лбу, подтащил костыли и проковылял в детскую, вышел оттуда с железной звездой, в которой была ещё звезда. – Я же собрал! Гуля, смотри!

Она улыбалась чёрными глазами и кокетливыми ямочками.

– Я знала, что у тебя получится! Здорово! Быстро собрал?

– На следующий день, – слегка приврал Егор, – часа три сидел и потом понял. Получилось, как тогда у мамы, – вот так р-р-раз, и всё.

И он продемонстрировал, как две звезды одним движением разъединяются, а потом снова соединяются.

– Что там у вас такое получилось, как у мамы? – подал голос Татьянин муж, Костя. – Ну-ка, шкет, покажи.

С самого детства он их называл шкетами, это было привычно и не обидно.

– А вот смотри, дядь Кость, оп-па, – Егор продемонстрировал чудо, – а теперь попробуй ты.

– Ха! Да что тут пробовать? – Константин взял огромными руками две железяки и попытался их соединить – не тут-то было. – Гм…

Света посмотрела на него чуть брезгливо:

– Дай я.

Выхватила головоломку и тоже не справилась с нею.

– А наша мама с первого раза сложила, – простодушно объявил Егор, – вот так!

Марина смутилась:

– Просто повезло. Я и тогда говорила. Это была случайность.

Дмитрий улыбался, с гордостью глядя на жену:

– Просто у меня жена – гений!

Света как-то странно посмотрела на Диму, будто бы с обидой, и быстро отвернулась, замолчав.

За столом наступила неприятная тишина, и Марина смутно подумала, что, наверное, сделала что-то не то и не так.

– Свет… – она потянула подругу за рукав, – ты чего?

– Отстань! – буркнула та, но снова посмотрела на Диму.

Тот растерянно уткнулся взглядом в пол.

Света порывисто поднялась и толкнула Костю в плечо.

– Вставай.

– Что? – не поняла он, накладывая себе ещё кусок пирога.

– Вставай, – грубовато и зло сказала она, – нам домой пора! Вероника! – Она поискала глазами дочь, увидела, что та сидит рядом с Даней на кресле. – Хватит там обжиматься по углам, нам пора домой!

– Мама… – Девушка опешила и отодвинулась от Данилы.

– Свет, – тут же подхватила Марина, – да что ты, в самом деле. Из-за дурацкой звезды?

– Да прям! Просто поздно уже, а завтра…

– А завтра воскресенье, – Дима еле заметно пожал плечами, будто извиняясь, – оставайтесь ещё, некуда торопиться.

Светлана не смотрела ни на кого, кроме мужа:

– Мы на рынок с утра собирались. Костя!!

– Да что? – Он отставил тарелку в сторону, чуть покачнувшись, встал с дивана. – Что за срочность-то?

– Домой, – сказала она по-детски и кривила губки.

– Ох… – Вероника закатила глаза и вздохнула.

Костя тяжёлым медведем выбирался из-за стола. Света выпорхнула за ним и наконец посмотрела на подругу.

– Я правда совсем забыла, что мы на рынок собирались, уже давно было обговорено. Знаешь, пока мы приедем, пока то да сё…

– Конечно, – Марина делано улыбнулась, – я понимаю.

Петровы жили всего в одной станции метро, и было понятно, что «утренний рынок» – это наскоро состряпанный предлог. Неужели Светлану так задело то, что Марина собрала эту дурацкую головоломку сразу? Или то, что Егор так гордится своей матерью? Она не понимала этой странной выходки. И, разозлившись, была рада, что они уходят.

«Бред сивой кобылы».

Они скомкано распрощались в маленькой прихожей. Насупленная Вероника едва сдерживала негодование на мать, Косте явно было неловко, а Света нарочито радушно всех обняла, сказав огромное спасибо за вкусный и уютный вечер.

Данила даже не вышел прощаться и скрылся в детской, Егор со своей Гулей остались в гостиной.

– Дим? – Марина в недоумении посмотрела на мужа, когда за Петровыми закрылась дверь. – Ты хоть что-нибудь понял? Что это вообще за хрень?

– Понятия не имею, – он выкатил глаза, изображая полное удивление, – ну, знаешь, мало ли, что там у вас, у девочек, бывает – ПМС, не ПМС, ретроградный Меркурий или что ещё.

– Ну, знаешь, ты нас не равняй, – фыркнула она, – у меня вот почему-то не бывает ретроградных Меркуриев.

– Это тебе так кажется, – философски заметил он.

– Окей, – отрезала она и пошла на кухню.

Не хватало ещё им поссориться сегодня для полного комплекта.

На кухню зашёл Егор:

– Это же не из-за меня?

Марина сидела на своём любимом месте – на стуле между подоконником и столом – и вертела в руках большой винный бокал на тонкой ножке.

– Детёныш мой дорогой, – она кивнула сыну, – конечно, не из-за тебя, это у тёти Светы сегодня ретроградный Меркурий.

– Что у неё? – не понял Егор.

– Не важно, – отмахнулась она.

– Я за таблетками пришёл.

– Нога всё ещё болит? – Марина была рада переключиться.

– Ага, не сильно. И вторая тоже.

– Вторая? – не поняла она. – А вторая-то с чего?

– Доктор Овербах сказал, что нагрузка на другую ногу возрастает и работают непривычные мышцы.

– Ну раз доктор сказал… – Ей нравилось Егоркино восхищение врачом.

Дима тоже зашёл на кухню:

– Что, братцы-кролики, как насчёт поиграть в настолки? Монополия? Элиас? Сэт? Егор, спроси свою Гульбахор, будет ли она играть?

– Конечно будет! – Он подхватил костыли, и они вместе с отцом вышли.

Кстати, о докторе Овербахе. Пора Даньку записать, она помнила, что договорилась с сыном, что он сразу после соревнований отправляется к врачу, и не собиралась нарушать договорённость. И пока все готовились к игре, расчищая стол и выкладывая фишки, она достала его визитку, пошла в спальню и набрала номер.

Послышались гудки, и Марина быстро глянула на наручные часы – было ещё не поздно. Потом в трубке что-то клацнуло, и знакомый голос сказал:

– Здравствуйте, говорите.

– Иван Владиславович? Это Марина (она постеснялась назвать отчество), мама Егора Клеверова, которого выписали три дня назад. Вы дали мне свою визитку и сказали, что если…

– Что-то случилось?

Где-то там, «за кадром», слышался смех и чужие голоса.

– Вы извините, если я не вовремя. – Она подумала, что сегодня выходной и её звонок может оказаться некстати.

– С-сейчас, – через небольшую паузу наступила относительная тишина, – да, Марина?

Она начала говорить…

– Да, я помню, относительно старшего сына, всё в силе. Я вам перешлю номер телефона старшей медсестры отделения, где лежал Егор, её зовут Лидия Васильевна, она это ус…

Снова послышались громкие голоса и смех.

– Не дают мне спокойно поговорить, сейчас… Эй, народ, я выйду на минуту, – снова стало тихо, и он поднёс трубку к уху, – у нас тут как раз Семён в гостях. Празднуем день рождения его супруги.

«Супруги? – Что-то неприятно царапнуло внутри. – И кольца не было».

Но она мысленно вернулась в разговор.

– Да, так вот, обратитесь к Лидии Васильевне, – продолжил Овербах, – скажите, что от меня, и она всё устроит. Сначала МРТ, потом с результатами ко мне на приём. Посмотрим, в чём там дело.

– Спасибо вам огромное, доктор, как я всё-таки могу вас отблагодарить?

– Бросьте, даже не думайте, – и дальше почти скороговоркой, – всего доброго, Марина, мне пора. Жду вас с сыном на приём.

В трубке коротко загудело.

«Хм… женат». Марина задумчиво постучала смартфоном по краю подоконника, думая не о враче, а о Семёне. И они так накоротке с этим Овербахом.

– Это б-была так, реп-петиция, – говорит с тяжёлой одышкой из-за метастаз в лёгких, – не волнуйся, я ещё живой.

Меня трясёт. Буквально. Колотит крупной дрожью, и я не могу с этим справиться. Стараюсь и… не могу.

Сижу на кресле, опустив голову вниз, тру виски, лоб, шею. Пусть бы это была я, господи, пусть я.

– Щас, щас…

«Держись!» Я мысленно пытаюсь собраться в кучу. «Держись, чёрт возьми! Дыши. Просто дыши. Дыши за него, для него, пока ты можешь».

Даю себе минуту – не думать, просто чувствовать.

Небывалая августовская жара разлилась за больничным окном золотистой пыльной взвесью. Солнечные пятна вольготно разлеглись на полу и стенах, утверждая праздность наступающего вечера. И эта летняя яркость – будто насмешка смерти над жизнью. Или наоборот?

Как солнце смеет светить, если он умирает?

Я сажусь рядом с ним, беру за руку. Гляжу в мутноватые от лекарств зрачки.

– Я боюсь, – тихо шепчет он, – я так боюсь…

Сжимаю его руку:

– Я знаю милый, знаю. Я тоже. Я с тобой. Я буду с тобой.

– Не уходи. – Подбородок его дрожит.

– Ни за что. – Крепче сжимаю его ладонь, ложусь рядом и прислоняюсь головой к его виску.

– Она же завтра придёт? – Он говорит о завтрашнем визите, и я сомневаюсь, хочет ли он на самом деле её видеть.

– Ты можешь не встречаться с ней, если не хочешь.

– Я хочу.

Глава 7

Звонок застал её в середине новой таблицы, которую она выводила из новых данных, присланных сегодня, и разозлилась на себя за то, что не выключила на телефоне звук, как делала часто, когда работала.

Марина кинула взгляд на экран и закатила глаза к потолку. Свекровь Галина Ильинична звонила ей только тогда, когда не могла дозвониться сыну.

«Твоя мама не может до тебя дозвониться». – Она быстро написала сообщение мужу.

Звонок повторился. И ещё один.

– Здравствуйте. – В конце концов пришлось снять трубку.

– В чём дело? – с претензией сказала свекровь вместо приветствия. – Почему я до вас обоих дозвониться не могу?

– Может быть, потому, что мы оба работаем? – Марина не удержалась от ехидства.

– Очень смешно, – колко ответила Димина мать, – передай сыну, чтобы позвонил бабушке, она хотела поговорить.

– Да-да, конечно.

Престарелая Димина бабушка всегда относилась и к ней, и к их детям с теплотой, в отличие от его матери.

– Алё? – Марина не заметила, как на противоположном конце вдруг наступила тишина – свекровь отключилась без прощаний.

«Вот дрянь!» – она положила трубку и расстроилась – старая карга перебила её хорошее рабочее воодушевление.

На соревнования ехали все вместе.

– Даже не думай, – прошипела Марина довольно злобно, когда Дима сказал, что не знает, отпустят ли его с работы, – всё-таки в неурочное время, – мне наплевать, – внутри она кипела от злости, – даже если тебя уволят, ты поедешь, потому что если не поедешь – тебя уволю я. Он к этим соревнованиям полгода готовился. Он нервничает, и твоё присутствие для него большая поддержка, так что забудь про свои совещания. Данька и так скучает по тебе, всё спрашивает: «А сегодня папа пораньше?», «А сегодня?», «А сегодня?». Ты для него свет в окошке. Так что…

– Ладно, ладно, успокойся. – Дима был удивлён напором жены.

– И вообще… – Она хотела было сказать, что их брак начинает расползаться по швам, что секса не было уже давно и вместо пары они незаметно превратились в соседей, которые давно друг друга знают и отлично умеют уживаться, но и только.

– Что? – в вопросе прозвучал вызов.

– Ничего! – Она положила трубку.

Марина смотрела на своего старшего сына и не могла насмотреться.

«Господи, когда он успел так вырасти? Красивый какой!»

Он стоял на стартовой тумбе второй дорожки, подёргивая ногами, разминая руки перед заплывом. В тёмно-синей шапочке и плавательных шортах. Сейчас почему-то часто носили обтягивающие шорты по колено вместо коротких плавок.

Широкая спина и плечи, узкая талия, сильные накачанные ноги… Марина словила себя на странном, ранее незнакомом чувстве – ревности. Впервые она не столько поняла, сколько ощутила, что её маленький мальчик совсем не мальчик, а почти мужчина – весьма интересный и привлекательный для других женщин. И ей это не понравилось.

Она вспомнила последнее общение с семейством Петровых и внутренне поёжилась: «Хоть бы он уже обратил внимание на другую девушку, а не на эту тусклую Веронику».

Кстати, «тусклая» тоже была здесь. Когда они пришли, она вежливо поздоровалась и отсела вместе с подружкой чуть поодаль.

Данила ни на кого не смотрел, он слушал последние указания тренера – пижонистого деда с морщинистой шеей и полотенцем, переброшенным через плечо. Он был сосредоточен и напряжён.

Вольный стиль, длинные полтора километра.

Через минуту пловцы заняли исходные позиции, а ещё через секунду все одновременно оттолкнулись от тумбочек и прыгнули в воду.

Марине казалось, что она не просто видит, а чувствует каждое напряжение мышц, что она дышит синхронно с ним.

Дима и Егор орали в голос:

– Да-ня, да-вай! Да-ня, да-вай!

Минуты шли за минутами. Первые десять никто не обращал внимания на лидерство. Все спортсмены были подготовленные, и каждый жаждал победы. Вдоль бортиков ходили разные важные дядьки, наблюдая за юными пловцами, присматривая себе на будущее «звёзд».

Осталось минуты три. Марина чувствовала, что сын выдыхается.

«Давай, заинька, ещё чуть-чуть».

– Да-ня! Да-ня! – Она сама не заметила, как стала кричать вместе со всеми.

Определился лидер в красной шапочке, который шёл уверенными широкими гребками в двух дорожках от Данилы.

«Ещё чуть-чуть…»

Данька плыл вровень с соседом, деля третье-четвёртое место.

Осталось две дорожки… Теперь он был третьим.

– Да-вай! Да-вай! – Дима с Мариной поднялись с мест. Егор тоже встал, держась за костыли.

Переворот, толчок… два сильных гребка… и Данила выплыл чуть дальше соперника, став вторым.

Одна дорожка… Последние силы… Р-раз, р-р-раз…

Судья с секундомером стоял возле финишного бортика.

Р-р-раз…

Первым коснулся заветной черты парень в красной шапочке. Данила был вторым.

– Ура! Ура! Молодец! – кричали наперебой Марина, Дима и Егорка.

Уставший, запыхавшийся Данька обернулся к ним, снял очки и помахал рукой.

Краем глаза Марина заметила, как Ника послала ему воздушный поцелуй.

И когда Марина с Димой стояли возле вытирающегося сына в закулисье бассейна, ещё до награждения, к ним вместе с Данькиным тренером подошёл высокий мужчина лет сорока, моложавый, лысоватый, с аккуратно приклеенной улыбочкой:

– Здравствуйте, – он едва заметно склонил голову и весомо представился, – Овсянников. Михаил Павлович, представитель олимпийской сборной России. Вы родители Даниила Клеверова?

– Да, – кивнула Марина, чуть всполошившись, – а что?

– Очень хорошо, – он хрустнул пальцами, – как вы смотрите на то, чтобы ваш сын тренировался в сборной?

– Э-э-э-э… – Дмитрий растерялся, – нужно подумать, ему бы школу окончить…

– Вы не понимаете, – Михаил Павлович улыбнулся шире, – речь идёт об о-лим-пий-ской сборной Рос-си-и! И к тому же никто не собирается забирать вашего парня в рабство, давно уже не те времена. Он не только школу окончит, но и гарантированно в институт поступит, – он посмотрел на Даню, – а ты сам-то как думаешь? Мастера ты легко сделал и чуть-чуть не дотянул до норматива МСМК.

– А МСМК – это… – спросил Дмитрий.

– Мастер спорта международного класса, – быстро пояснил Даня.

– А тебе всего шестнадцать.

– Недавно исполнилось.

– Тем более!

К ним подошла Вероника.

– Данька, ура! Поздравляю, второе место – это супер! Правда же? – обратилась она к Марине.

Она обвила руками его шею и легко поцеловала в щёку.

Данила в ответ положил руку ей на талию.

– Супер, – кисло заметила Марина, глядя на их фривольные жесты.

«Точно переспали! Не хватало, чтобы эта девица залетела в шестнадцать лет». Она посмотрела на Диму, который как ни в чём не бывало глазел на счастливую пару подростков. «Кажется, ему вообще всё равно. Мог бы провести разъяснительную беседу с парнем на тему презервативов, что ли. Интересно, а Светка знает, что её девочка уже не девочка?» От этой мысли вдруг стало весело.

– Вот-вот, – подхватил Михаил Павлович, – надеюсь, юная леди, вы убедите молодого человека.

– Да я с радостью! – У Даньки засветились глаза, но он со смущением посмотрел на своего тренера.

– Всё нормально, Дань, так и бывает – растишь, воспитываешь, а потом оп-па – и твоя золотая рыбка уже плавает в олимпийском бассейне, – он устало сощурился, – но так и должно быть.

– Мы обязательно подумаем над этим, – Марина внимательно посмотрела на представителя сборной, который ей не понравился, – такие решения не принимаются за полчаса. Нам важно понимать все условия.

– Разумеется, – было видно, что Михаил Павлович был бы совсем не против получить согласие сейчас, – вы, главное, помните, что олимпийская команда – это путёвка в большую жизнь. Гм… во всех смыслах. Оставьте мне адрес электронной почты, я пришлю всю информацию.

Дмитрий похлопал по карманам в поисках визитки:

– А, нет, кажется, дома забыл.

Марина из сумочки достала свою.

– Вот.

– Отлично, – представитель сборной едва ли не облизнулся и обратился к Дане, – ну, талантливый молодой человек, я очень надеюсь в скором времени увидеть вас в наших рядах. У тебя большое будущее, парень! – Он перевёл взгляд на родителей. – Всего доброго, я вам напишу.

– Мам, – следующим днём Данила сидел на кухне напротив Марины, – это… как попасть в десятку со ста метров. О чём тут думать, вообще?

– Об учёбе, например. Институт тебя не интересует? – Она чуть постукивала пальцами по столу. – И к тому же этот скользкий Михаил Петрович, или как там его, ничего ещё не прислал.

– Я хочу в сборную! – отрезал сын. – Это мой шанс! Я же именно для этого из бассейна не вылажу! Мам…

– Успокойся, – она искоса на него глянула, – когда этот тип пришлёт обещанные условия, тогда и будем думать, сейчас-то чего?

Данила встал и подошёл к окну. Когда он поднимался со стула, то инстинктивно опёрся на одну ногу больше, чем на вторую. Марина это заметила и вспомнила про врача:

– Да, и кстати, не на завтра, а на послезавтра ты записан на МРТ, и ещё через два дня – к Овербаху. Это я так, исключительно случайно напоминаю тебе о нашей договорённости.

– Да блин! – ругнулся он. – Да что за… у меня ничего не болит, мам, я уже про ногу давно забыл, какой врач?

«Вот же гад, а!»

– Да-ни-ла, – сказала она по слогам, – до-ро-гой мой сын, мы, кажется, договаривались о том, что врать ты мне не будешь. Или ты думаешь, что у тебя мать совсем идиотка? Ты умело всё скрываешь и терпишь, честь тебе и хвала, но я знаю тебя уже целых шестнадцать лет с небольшим хвостиком, так что со мной эти игры не пройдут. Я свою часть договора выполнила. И отцу тоже ничего не рассказала, как ты и просил (что было чистой правдой). Теперь твоя очередь.

Марина встала и, не глядя на сына, вышла из кухни. Её колотил гнев.

Он остался стоять, молча глядя в окно.

– Дим… – Тем же вечером на той же кухне и за тем же столом Марина смотрела на мужа.

– А? – Он поднял голову от тарелки.

Целый день всё валилось из рук. К тому, что Егор теперь дома на постоянной основе, все постепенно привыкали, и он в том числе. Радость от выписки немного поутихла – начались обычные будни. Непривычный к домашнему обучению, он то и дело отвлекался от уроков и домашних заданий. Сидел в телефоне и порой капризничал, как маленький.

Разозлённая после разговора со старшим, она села за работу, но поняла, что толку никакого не будет сегодня. И к тому же она всё хотела поговорить с Димой насчёт нового предложения по работе, да всё никак не получалось – то одно, то другое. Семён один раз ей уже напомнил о том, что неплохо бы определиться. Да, неплохо бы.

И к тому же банальная куча бытовых дел валилась на неё комом. Нужно было съездить в Егорову художку поговорить с директором о дистанционной программе, которой, к слову, у них не было, отнести выписку из больницы в поликлинику, записаться на повторный осмотр. Потом чёртов этот представитель сборной… а муж пришёл домой в одиннадцатом часу.

Она смотрела, как он поглощает ужин, – безмятежный и довольный жизнью. И это показалось ей совершенно несправедливым.

– Когда закончится твой проект? – напрямую спросила она.

И увидела, как он напрягся.

– Марусь, ну мы же с тобой это обсуждали. – Дмитрий отложил ложку.

– Я устала, – к горлу вдруг подступили слёзы, – я правда устала.

– Ну что я могу сделать, – он чуть поморщился, – ты же знаешь…

– Я знаю, – отрезала Марина, – я всё знаю. Но не могу так больше.

«Если он сейчас меня не выслушает, разведусь к чёрту».

– Ты в курсе, что наш старший сын, э-э-э-э… живёт половой жизнью? – Она поставила руки в бока. – А?

– Погоди, – опешил он, – откуда ты знаешь? Он что, сам тебе…

– А ты видел, как они с этой вертихвосткой рыжей обнимаются?

– Да ладно, брось, ну это же ещё ни о чём не говорит. Обнимаются себе, и всё, – Дмитрий пытался её переубедить, – это же не значит…

– Значит, Дим, значит, – Марина была непреклонна, – когда у людей случается секс – они меняются. Я не знаю, как тебе это объяснить. Это просто заметно. То-то, я смотрю, Данька стал такой весь важный. В мире современного интернета я надеюсь, что парень в курсе, что такое предохранение, но, если бы родной отец объяснил подростку, что такое резинки и как ими пользоваться, было бы совсем хорошо.

– Марусь, ты уверена?

– Да, чёрт возьми! – Она повысила голос. – Поговори с ним, спроси у него, поучаствуй в его жизни! Гладить по голове раз в неделю по выходным и говорить, как ты их любишь, – это очень удобно. А их проблемами заниматься – это другое дело. Вот я и спрашиваю – когда закончится твой чёртов проект и ты станешь приходить домой вечером, а не ночью.

– Это же не каждый день… – Дима попытался оправдываться.

– Не каждый, но всё равно часто. И Семён мне предложил постоянную работу, а не быть контрактором, – выпалила Марина, – и летом планируется командировка в Японию.

– Надо же, сколько новостей… – показалось, что в его тоне сквозит лёгкий сарказм, – а что за условия?

– Хорошие условия, могу показать контракт… И денег в два раза больше, чем у Турчанского, это не считая проектных.

– Так чего не соглашаешься? – быстро спросил он.

– Хотела с тобой посоветоваться. Это тебе не маленькая аудиторская конторка, как сейчас, а большая компания. Носом крутить и баклуши бить, как у Турчанского, тут не получится.

– Но если денег в два раза больше…

– В два с половиной, – уточнила Марина.

– Так тем более! – Разговор снова перешёл в относительно мирное русло, и Дима взялся за вилку – доедать куриные котлетки с брокколи. – Соглашайся, а то засиделась ты в этой маленькой конторке.

– Вот и я так думаю, – она выдохнула, – и ещё…

– Да? – Он опять отложил вилку.

– Я хочу купить машину. В кредит.

– Интересное кино, – Дима наклонил голову, – зачем? Есть же одна.

– Это у тебя есть, – Марина снова рассердилась, – а самого тебя целыми днями нет, и мне надоело клянчить – отпросись, отвези… Если я соглашусь на новую работу, то кредит можно выплатить быстро, если покупать что-нибудь простое. «Део Матиз», например. Или «Ладу».

– И ты будешь ездить на «Ладе»? – Разговор снова стал колючим.

– Я и на «шестёрке» буду ездить, – спокойно ответила она, – мне нужна машина.

– Не хочу я быть домохозяйкою, хочу владычицей морскою, – пошутил Дима.

– Угу, – Марина легко согласилась, – и ещё собираюсь пойти в специальную автошколу для восстановления навыков вождения.

– Не хочу тебя расстраивать, – отозвался Дмитрий, – но их у тебя и нет.

Ему казалось, что она уже всё решила и спрашивает его мнение только для видимости.

– Вот поэтому и пойду. Я уже нашла.

– Ну что ж, как говорится, бог в помощь.

– Димка, – Марина посмотрела на него внимательно, – ты чего? Я думала, ты за меня порадуешься. Что с нами вообще?

– Что? – Он насторожился.

– Мы или молчим, или препираемся. Или просто дела решаем, как соседи.

Часы в гостиной коротко пробили половину двенадцатого. Они сидели напротив друг друга на маленькой хрущёвской кухоньке. Лампа мягко освещала его белые волосы, золотила ресницы. Из приоткрытой форточки пахло липкой новенькой листвой. Лето витало в воздухе обещаниями белых ночей – бесспорной достопримечательности их родного города.

Марина протянула руку через стол и коснулась его лица.

– Дим…

Ещё пару мгновений он смотрел на неё безучастно, а потом прижался к её ладошке, закрыл глаза. А когда открыл, лицо его изменилось – сейчас в нём было отчаяние и страдание.

– Не знаю, Маруська, не знаю… Ничего не знаю я.

Она подошла к нему, встала за спиной.

– Что случилось? Что? – погладила по голове, – ш-ш-ш… Всё будет хорошо.

Он оборачивается ко мне больными глазами:

– Я устал. Я так устал. Болит всё время.

– Я знаю, знаю, – обнимаю его обеими руками.

Худого, костлявого, любимого.

– Я хочу добавить, – он смотрит на капельницу, – нужно добавить.

– Спрошу у Марты, – я быстро встаю, – или у Фёдорова, если он есть.

– К чёрту медсестру, – зло шипит он, – и Фёдорова к чёрту. Ты слышишь меня? Слышишь? СЛЫШИШЬ?

Он поворачивается на бок и колотит кулаком по кровати, слабо и беспомощно, костяшки скользят по простыне.

Я пугаюсь его вспышки ярости, которой не видела уже давно.

– Отвези меня домой, отвези домой. До-мой. – Он начинает задыхаться.

Даже злость ему сейчас даётся трудно.

– Ш-ш-ш-ш… – я снова подсаживаюсь к нему на кровать, – ш-ш-ш-ш… Маленький мой, мой маленький, родной.

Целую его в гладкую кожу на макушке. Слёзы капают мимо на скомканную простыню.

– Я уже хочу умереть, – тихо шепчет он, обессилев, – всё равно этим закончится. Пусть уже поскорее. Пожалуйста, мам…

Я боюсь его смерти, я хочу его смерти.

Глава 8

Не слишком ранним утром, пока Егор дистанционно занимался с преподавателем, Марина выдохнула и набрала номер Семёна. Новая работа – это хорошо. Димка прав – и хоть конторка Турчанского была не совсем замшелой, но она там точно засиделась. Пора двигаться дальше.

– Я очень рад. – Голос Семёна действительно был оживленный, когда она рассказала о принятом решении.

– И… – она перескочила на другое, – сейчас работа несколько замедлилась, навалилось всего семейного.

– Я могу чем-то помочь? – чуть встревоженно.

– Семён…

«Он весь такой сладкий, что дальше некуда. И женатый. И вообще…»

Она внутренне вспыхнула, отмечая собственные странные мысли, но вслух сказала другое:

– Да нет, всё решаемо. Спасибо.

– Хорошо. – Он понял, что ей не хочется об этом говорить.

– Расскажите – что дальше?

– Если коротко, то вы увольняетесь, с отработкой или без, и, если хотите, я всё-таки могу поговорить с вашим начальником. А потом приезжаете к нам в офис, оформляетесь и работаете. – Конкретно и по-деловому.

– Спасибо, с Турчанским я поговорю сама.

– Хорошо, – быстро откликнулся он, – да, и если есть что-то важное, то лучше обсуждать «на берегу».

Один пункт точно был важным:

– Скажите, возможно ли работать дистанционно или необходимо всё время…

– Возможно, но в офисе тоже появляться стоит время от времени, хотя самое главное, чтобы работа была сделана вовремя и хорошего качества, а в этом я уже не сомневаюсь. Вашим непосредственным начальником буду я. Нагрузка приличная – поработать придётся. И проекты будут попадаться разные. У вас всё больше японцы, так как с ними мы сейчас расширяем наши связи. Что ещё… зарплата разбита на две части. Плюс премии, по окончании проектов. Время от времени – командировки. Например, как летом в Японию. Что ещё… не буду вам рассказывать сказки о том, что у нас дружный сплочённый коллектив, это не так. Отъявленных гадов нет, но люди со странностями встречаются, включая меня.

– Вас? – удивилась она.

– Если вы успели заметить, я педант придирчивый. – Семён усмехнулся.

– Это мне как раз подходит, – невольно усмехнулась она в ответ, – если успели заметить вы – я тоже дотошная.

– Значит, в этом мы отлично совпадаем.

– Как только поговорю с Турчанским, сообщу, нужно ли мне отрабатывать и сколько, – суховато сказала она.

– Хорошо, держите меня в курсе. Отличного вам дня, Марина.

– И вам, – едва успела произнести она, прежде чем услышала в трубке гудки.

Она вдруг разозлилась на него, а потом на себя – и не знала за что и на что. К глазам подступили нежданные слёзы.

«Детский сад какой-то! Или ПМС. Или моему браку пришёл конец».

Перед глазами возник его образ – яркие карие глаза, глядящие на неё тепло и с улыбкой, высокие восточные скулы, руки с длинными пальцами и безупречно короткими ногтями.

«Иди ты к чёрту!» Она едва не сказала этого вслух и быстро пошла на кухню. За таблицы садиться сегодня не хотелось. И она уже жалела, что согласилась на эту работу.

На кухне достала из холодильника продукты для пирога, разбила в миску три яйца и стала яростно их взбивать.

День за окном затягивался серыми неуютными тучами. Плотно и неотвратимо.

Она взяла телефон и написала мужу: «Приходи сегодня пораньше».

И следующей СМС-кой: «Пожалуйста».

Ответ пришёл, когда день подбирался к вечеру и они с Данькой уже ехали на МРТ:

«Извини, Марусь, сегодня никак. Завтра – обязательно».

«Тьфу!» Она сунула мобильник в сумку, выдохнула и обратилась к сыну:

– Знаешь что, Данила, давай-ка ты поправь своё настроение, потому что видеть кислое лицо и терпеть молчание мне изрядно надоело.

– Не терпи, – огрызнулся он.

– А ты не веди себя как капризный ребёнок, – парировала она, – ничего плохого тебе никто не хочет и не делает.

– Михаил Павлович прислал что-нибудь? – уже спокойнее спросил сын.

– Нет. – Марина вспомнила, что со вчерашнего вечера в почту не заглядывала. Да и ладно. Это никуда не денется.

В исследовательском центре уже после процедуры, которую Данька перенёс стоически в здоровой шумной трубе, лаборант отдавала им диск с записанным исследованием:

– Подробное описание я отправлю доктору Овербаху, и оно уже будет у него, когда вы придёте на приём.

– Понятно, – Марина отдала диск сыну, – а сейчас… можно ли что-то навскидку сказать сейчас?

– Я всего лишь техник, – молоденькая девушка улыбнулась, – пусть выводы делает врач. Вы на какое число записаны?

– Через два дня, на четверг на пятнадцать тридцать. Клеверов Даниил.

– Да-да, смотрю… – барышня уставилась в компьютер, – четверг двадцать второе… о! Хорошо, что я у вас спросила! Я бы всё равно стала звонить.

– Что-то не так? – заволновалась Марина.

– Доктор отменил все записи на четверг и пятницу, у него срочные операции в другой клинике. Просил переписать всех на как можно раньше. А поскольку вы почти первая, то есть время почти через неделю.

Марина расстроилась. Она думала с этим со всем разобраться как можно быстрее. Данька же не скрывал улыбки:

– Мам, может, ну его?

Она даже не стала ничего отвечать, а обратилась к девушке:

– Любое время подойдёт. Лишь бы раньше.

– Гм… третье мая? Или девять утра, или двенадцать пятнадцать.

– Но это больше чем через неделю. – Марина начинала раздражаться.

– Поэтому я и сказала «почти». К сожалению, раньше ничего нет – там же первое мая. Запись очень плотная. – На молодом лице действительно было написано сожаление.

– Хорошо, тогда на третье, – отрезала Марина.

– Девять или…

– Двенадцать пятнадцать. – Она помнила время.

Обратно вагон метро уже был набит битком – они как раз попали в час пик.

«Всё, завтра буду смотреть машины и узнавать насчёт кредита. Надоело париться в этой душегубке».

Дмитрий пришёл в начале одиннадцатого. Марина даже не вышла его встречать, хотя у них это было заведено.

«Ничего, обойдётся. Пусть скажет спасибо, что ужин приготовлен». Её неприятно удивили собственные мысли. Раньше она о муже так никогда не думала, но сейчас отмахнулась – не до этого.

Весь вечер она занималась сыновьями – поговорила с Даней, успокоила Егора, расстроившегося из-за сморозившей ерунду Гули. Помогла одному с английским, второму с русским, потом отправила их спать и села наконец за работу, но через пятнадцать минут отложила – сил было на донышке. Она открыла книжку Касудзо и утонула в тексте, краем уха слыша, как зашумела вода в ванной, открылся холодильник, зажужжала и пиликнула микроволновка, застучали столовые приборы по тарелке.

«И отлично». Перестав отвлекаться на внешние шумы, она сосредоточилась на тексте – у автора герой шёл через метель, продирался сквозь вьюгу, сбивался с пути и замерзал. Шёл к призрачной цели в надежде найти девушку, которую никогда не видел. Но любил.

Это было написано так, что комок подкатывал к горлу. Человек шёл сквозь холод и ветер, держась за свою веру. По этой вере, будто по зыбкому канату, он выходил к свету сквозь сомнения и тьму. И это волей-неволей заставляло её возвращаться к своей жизни, смотреть на неё прямо и открыто. Это было невероятно сложно – хотелось отвлечься, сорваться и срочно начать что-то делать, неважно что именно, – печь пирог, готовить суп, что угодно, просто чтобы не оставаться наедине с этими мыслями. Но она себя остановила.

«Во что я верю? Куда иду? И зачем? Я там, где я хочу? С тем, с кем хочу? И вообще… хочу-то я чего?»

Она поставила локти на стол, опустила голову в ладони, закрыла глаза.

Ответы, как оловянные солдатики, выстраивались в ряд на плацу.

«Хочу, чтобы мальчишки были здоровы и чтобы каждый из них нашёл свой путь в жизни. Хочу… работу свою хочу, и читать на японском, и летом в Токио. Хочу машину хорошо водить… И… карие глаза, лысый, руки его, голос… Так, стоп… – Стало жарко, она подавилась слишком большим глотком воздуха и закашлялась. – Вот идиотка!»

Порывисто встала, пошла на кухню. Увидела там Диму, удивилась, потом вспомнила, что слышала, как он пришёл.

На столе стояла тарелка с наскоро порезанными кусками сыра, откусанное яблоко, бутылка с «Пино» и большой бокал на высокой ножке. В мойка – грязная тарелка. Вероятно, он уже поел и обзавёлся десертом в виде вина и сыра.

– И мне плесни. – Она достала из кухонного ящика бокал-близнец.

Дмитрий молча налил ей чуть меньше половины.

Марина схватила тонкую ножку и в несколько больших глотков всё выпила.

– Ого! Случилось что-нибудь? – Он удивился такому энтузиазму его обычно малопьющей жены.

– Налей ещё. – Она на него не смотрела.

В животе потеплело. Марина почувствовала, как алкоголь разбегается по организму, отдаваясь зыбким жаром в ладонях и дыхании.

От второго бокала веки налились тяжестью и стало уютно в плечах, будто она накинула тонкий пуховый платок.

Из третьего бокала она сделал глоток и остановилась: «Хватит, а то будет плохо». Вино вдруг перестало быть вкусным.

– Марусь, – он робко посмотрел на нее с непониманием, – случилось что-то?

Марина смотрела не него сверху вниз. Он сидел – она стояла. Ей неожиданно приятно было оказаться выше.

«Чёрт, а он ведь даже понятия не имеет, что мы с Данилой ходили сначала к врачихе в поликлинику, сейчас вот на МРТ и пойдём к Овербаху. Я ему не рассказала, как и обещала Даньке. А сам он так и не заметил, что его старший сын хромает уже несколько недель».

Только сейчас она поняла, что ничего ему не сказала. И эта мысль не вызвала злости или возмущения – только удивление. Она просто смотрела на него, как на чужого, – спокойно и отстранённо, будто бы не понимая, что этот человек делает в её доме.

«Как так могло случиться враз? Как?»

– Ничего, – она попробовала улыбнуться, – просто очень захотелось выпить. Иди, ложись. Я над таблицей ещё посижу.

Опьянения она не чувствовала, просто враз стало легче – гранитная тяжесть сегодняшнего дня провалилась сквозь все этажи и легла в землю.

Марина вернулась, уютно устроилась на диване, открыла свой киндл и снова упала в текст.

– Марусь… – Дима легко коснулся её плеча.

– Что? – Она обернулась, недоумевая: зачем он здесь? Что ему нужно?

– Я соскучился. – Он мягко обнял её за шею, погладил по подбородку, спускаясь ладонью ниже к груди.

Марина вздрогнула и отстранилась.

– Дим, я устала зверски.

– Маруська, – он присел на корточки рядом с ней, глаза его искрились, – может, разгоним твою усталость? Ну, скажем, нежным массажем? Я жу-утко соскучился.

Вспыхнув злостью, она захотела сказать: «А пару месяцев назад или пару недель, а? Где ты был?»

Но она просто спокойно посмотрела на него:

– Извини, дорогой, но не сегодня.

Марина смотрела в маленький экран, злясь на то, что её прервали, краем уха услышала, как он вышел из комнаты и закрыл дверь.

Она не обернулась.

Я быстро принимаю душ, пока он спит. Дверь в ванную приоткрыта на всякий случай. Мою голову – волосы максимально короткие, так удобнее; я выгляжу как и все родственники раковых больных – нечёсаные, одетые в то, что не маркое и поудобней, бледны, без косметики, с синяками под глазами от постоянного недосыпа. Я так устала от его болезни.

Каждый раз ты опускаешься на ступеньку ниже. И каждый раз находишь там новые подтверждения того, что это твоя новая реальность и тебе придётся через это проходить. И разумеется, никто не спрашивает, хочешь ты того или нет. Никто этого не хочет.

Жизнь меняется необратимо. И в лексиконе появляются новые слова: протокол EUROMOS, по которому предполагается шесть доз химии до и двенадцать после операции. Ты начинаешь понимать, что такое цисплатин, доксирубицин и выскокодозный метотрексат. Ты слышишь слова «промывка катетера», «защелачивание крови». Обычные люди об этом не знают ровным счётом ничего. Это отдельный мир, вывернутый наизнанку, спрятанный, распиханный по карманам больниц и хосписов. Мир онкобольных и их родных. И пока он не заболел, я и не предполагала, какой этот мир странный и безграничный!

Его никогда не рвало в день капельницы – всегда на следующий, до колик, до судорог, до едкой горькой желчи. И никакие противорвотные не помогали.

Я прованивала насквозь его рвотой. Он терял сознание, обессиливая от спазмов, когда и желчь уже заканчивалась. Он не мог ни есть, ни пить, и тогда ему вводили питательную жидкость внутривенно.

Мы лежали вместе на узкой больничной койке на одного, оба зная, что завтра его будет выворачивать наизнанку. Он пытался дремать, набираясь сил перед следующим днём, а я смотрела, как медленно, по капле льётся в его тело спасительный и ненавистный цисплатин.

Рак забирает тебя в свой мир, всасывает, будто гигантский пылесос, и захлопывает дверь в тот, другой, который был «до». И теперь ты уже не знаешь, какой из этих миров настоящий, потому что тебе кажется, что оба одновременно они существовать не могут.

В конце апреля мело, будто в феврале. Стёкла подрагивали от порывов ветра. Снег крупными пушистыми хлопьями летел с небес, завораживая время и пространство своим танцем.

«Почти как у Касудзо».

Марина стояла возле подоконника в кухне с кофейной чашкой в руке и думала о том, что ещё одну чашку назад она собиралась позвонить Семёну и спросить насчёт денег на машину, но не решалась.

Вчера она записалась на курс для водителей, восстанавливающих навыки вождения. Дима хоть и съехидничал, но сказал горькую правду – после получения прав она не сидела за рулём ни дня, так что восстанавливать было нечего.

Ей даже не хотелось обсуждать с ним покупку машины, хотя с кем ещё это обсуждать? Можно было бы с Костей, Светкиным мужем. А, кстати, неплохая идея, Костик отлично разбирался в автомобилях и помогал им с покупкой каждый раз. И всегда удачно. Только, наверное, будет странно, если она позвонит Косте напрямую. Обычно этим всегда занимался муж.

«Я говорю так, как будто бы мы развелись».

Она взяла в руки телефон, повертела, допила кофе, снова посмотрела в окно, потом снова на телефон. Прислушалась к тому, как пожилая учительница русского языка устало втолковывает Егору правила деепричастных оборотов. Марина подумала о том, что может сварить ещё кофе, и тут же себя одёрнула… «Ну, хватит!» Она нашла в списке номер Семёна и нажала кнопку вызова.

Через семь гудков, когда она уже готова была дать отбой, он взял:

– Да?

Марине показалось, что голос с хрипотцой, будто спросонья.

– Э-э-э… я не вовремя?

Она посмотрела на часы – почти половина одиннадцатого утра, вполне рабочее время.

– Что-то срочное?

– Гм… нет. – Она растерялась.

В трубке повисла вязкая тишина, через которую послышался отдалённый девичий голос: «Пап… мама просила…»

Снова стало глухо – вероятно, он закрыл микрофон. И через секунду:

– Марина, если дело не срочное, я могу вам перезвонить через час?

– Да-да.

«Папа? У него есть дочь?»

– Лучше даже через полтора. – Кажется, он что-то прикидывал в уме.

– Хорошо.

– До свидания. – Он отключился.

«Хм…»

Она села, прислонилась к стене и поставила пятки на стул рядом. За окном плясал снег. «Берёза вон какая вымахала». Она смотрела на прибелённую верхушку выше их четвёртого этажа. А при бабуле это было крохотное деревце, почти кустик. Услышала, как часовой маятник, качнувшись, бухнул половину часа, глотнула остатки остывшего кофе, встала и пошла заниматься своими делами, стараясь ни о чём не думать, какая-то странная тревожность поселилась внутри – нужно было просто дождаться его звонка.

Взялась было за работу, но мысли разбегались в разные стороны. Она позвонила в автошколу и узнала, обязательно ли иметь собственную машину для того, чтобы ездить с инструктором, оказалось, что нет, и она записалась на первый пробный урок. Потом поставила варить мясо для супа, почистила овощи, поглядывая на часы, постучалась к Егорке, убедилась, что вместо уроков он гоняет балду, и на час отключила модем. Снова пришла на кухню и увидела, как за окном растаял недавний неожиданный снег.

«Постричься хочу. Коротко, – мысль была внезапной. – Да, стильную какую-нибудь стрижку. Чего эти патлы жалеть?»

Она взяла в руку прядь – волосы у Марины были тонкие, редковатые. Она стригла каре до плеч, наверное, с института. И последние лет пять ходила к парикмахерше недалеко от дома, которая, молча работая ножницами, делала ей одну и ту же причёску из года в год.

Задумавшись, она вздрогнула, когда зазвонил мобильник.

– Здравствуйте, Марина.

Она невольно глянула на циферблат на запястье – прошло ровно полтора часа, как он и обещал.

– Семён, если я не вовремя… – затараторила она.

– Не волнуйтесь, рассказывайте.

Она действительно длинно выдохнула.

– Могу ли я получить в счёт будущей зарплаты аванс? Если это преждевременно или…

– А могу я узнать, сколько вам нужно денег и на что? – по-деловому спрашивал он.

– Я хочу купить машину в кредит, но просто так мне кредит, скорее всего, не дадут. – Она заметно нервничала, потому что ещё никогда и ни у кого не одалживала значительных сумм.

– Машина – дело хорошее, – он размышлял, – конечно, всё возможно, но такие вещи быстро и по телефону не решаются. Предлагаю встретиться и всё обсудить.

– Хорошо, когда это возможно?

Они договорились увидеться через день.

Вечером, когда слякотные сумерки спустились на город, Дима неожиданно оказался дома около восьми и с букетом в руках.

– Да что ты говоришь? – съехидничала Марина. – Это по какому поводу? Дня рождения вроде ни у кого не намечается.

– Что же я, по-твоему, любимой жене цветы не могу подарить? – Он старался быть весёлым. – На-ка, поставь в вазу.

Она приняла цветы, и тут же пришёл Данька с тренировки, глянул на отца и на букет:

– Ого! А по какому поводу?

Марина захохотала.

– Да что вы, в самом деле! – вспылил Дмитрий. – Я разве не могу просто маме цветы купить?

– Ну да… – Он не обратил внимания на реплику отца, разделся и, чуть подхрамывая, пошёл в комнату.

– Данила, – Дима смотрел ему в спину, – ты хромаешь или мне мерещится?

Если у Данилы не хватало сил имитировать бодрую походку, значит, болело сильно.

«Господи, когда уже мы до этого Овербаха доберёмся? Если он и сейчас отменится, то пойдём к кому угодно. Сколько можно это всё продолжать?»

– Мерещится, – буркнул сын, – кстати, мам, а Михаил Павлович ничего не прислал?

– С утра ничего не было, но я вечером не смотрела, – честно ответила она.

– Посмотри, пожалуйста. – Даня был не в духе.

– Хорошо. Что случилось? – Марина встревожилась.

– Плохо потренировался. Много уроков. Устал. Хочу спать, – монотонно проговорил он.

– Ладно, иди мой руки и ужинать. – Она так и стояла с букетом, не зная, куда его деть.

– Я не голодный, – он уже открыл дверь в детскую, – не заставляй меня.

Навстречу из комнаты вышел Егор, посмотрел на родителей, на цветы.

– О! Вы идёте в гости?

Марина зло посмотрела на Диму. Ей хотелось треснуть его этим веником по башке. Кто виноват в том, что дети воспринимают букет как что-то или «по поводу», или «для другого»?

Дмитрий, раздражённо, не глядя на сына:

– Нет, не идём!

– Я просто спросил, – справедливо обиделся Егор.

– Отличное начало вечера! – Марина пошла за вазой, хоть ей и хотелось выбросить ни в чём не повинные цветы в мусорное ведро.

Он медленно открывает глаза.

– Да? – Я тоже открываю, потому что вздремнула, свернувшись в кресле.

– Я иногда думаю… – Он чуть поворачивается ко мне и замолкает.

Я чувствую его запах изо рта и от больного тела, я давно уже привыкла и притерпелась.

– Да?

– Может, нужно было сразу умереть, – он говорит серьёзно, – чтобы не было этого всего.

Я помогаю ему сесть, подтыкаю подушки и чуть отодвигаюсь, слушая.

Он по давнишней привычке подтаскивает костлявое колено к подбородку.

– Было же и хорошее, – я вспоминаю, – мы ездили на море.

– Ага. – Он чуть морщится.

– И тогда всем было хорошо.

Смотрит, смотрит на меня.

– Он скоро приедет?

– Написал, что на следующей неделе.

– Хм… – саркастический смешок, – может, до следующей недели я и доживу.

– Доживи.

Глава 9

«Пара-па-пам-пам-пам, пара-па-пам-пам-пам-парампампам».

Марина шла по полуденному Невскому, затянутому тучами по самый шпиль, и напевала. Очень непривычно ветер холодил оголённую шею и уши – и это было приятно и странно. Стрижка называлась пикси, и так коротко она не стриглась никогда. Впервые в жизни она пошла стричься не в соседнюю парикмахерскую, а в приличный дорогой салон. Стрижка стоила целое состояние, но оно того действительно стоило.

Невысокая танкетка, узкие тёмно-синие брюки, кремовый топ грубой ткани, пиджак до бёдер и хлопковый полосатый шарф, делающий яркий акцент. Новая причёска шла ей невероятно!

Глядя на своё отражение в витринных стёклах, она себе подмигнула: «А кажется, я немного скинула, да?» Во всяком случае, те брюки, которые сейчас были на ней, сидели отлично, хотя достала она их из «похудательных» запасов.

Семёна она увидела, как только вошла в зал ресторана, он смотрел на вход, но мимо неё.

«Не узнал». Это её развеселило. Марина подошла вплотную к столику и серьёзно и в то же время чуть кокетливо сказала:

– Прошу прощения, тут не занято? Можно ли…

– Ох… – он растерянно вскочил, – это я прошу прощения… Марина, как же вам к лицу новый образ!

Она страшно смутилась, не ожидая такого откровенного восхищения.

«Он женат, и у него есть дочь, ты помнишь, да?»

– Что-то захотелось перемен.

– Чудесные перемены!

Он пододвинул ей стул. Оба сели и замолчали.

Напряжение витало в воздухе, уплотняясь. К ним подошёл официант, и оба выдохнули.

Семён глотнул воды и заговорил о деле:

– Расскажите чуть подробнее – вы уже выбрали машину? Как давно водите?

Марина рассказала всё как есть – и про то, что она не водит, и про то, что записалась в специальную автошколу, и про то, что хочет что-нибудь простое и дешёвое, чтобы было не жалко разбить.

Он не перебивал, слушал внимательно, а когда она закончила, поразмышлял с минуту и выдал:

– Машину стоит брать не дешёвую, а безопасную, не обязательно дорогую, но обязательно надёжную. И уж, конечно, не «шестёрку». Подержанный «форд» сгодится, и то не каждый. Есть и другие варианты. Гм… Дальше. Марина, вы не отказывайтесь сразу, но подумайте о том, чтобы взять беспроцентный кредит в компании, а не в банке.

– Ой, нет, – быстро выпалила она.

Его ясные карие глаза смотрели внимательно, по внешним краям разбегалась сеть небольших морщин, что придавало его лицу выразительность и шарм.

Гладко выбрит, свежая рубашка в мелкую клетку в тёплом бежево-горчичном тоне, штаны без стрелок и твидовый пиджак, который сейчас висел на вешалке, стоящей недалеко от столика. И руки… Марина посмотрела на его руки – не слишком длинные, ровные пальцы с чуть проступающими венами на кистях и запястьях и аккуратными лунками ногтей овальной формы. Ей нравились его жесты – точные, чуть порывистые, уверенного в себе человека.

– Так вот, – продолжил Семён, будто бы и не слышал её отказа, – ключевая история займа у компании – это кредит без процентов с возможностью регулировать выплаты. Если, скажем, в этом месяце вы не можете погасить ту сумму, которую изначально запланировали, то вы переносите часть платежа на следующий месяц или делаете рефинансирование на более длительный срок с меньшим ежемесячным платежом. Но, разумеется, всё должно быть прозрачно.

– Очень выгодно, – согласилась она, – но зачем это компании? Для компании условия не очень выгодные.

– Очень, если смотреть на долгосрочную перспективу. Во-первых, чем благополучнее и счастливее сотрудник, тем лучше он будет работать. У нас очень мало так называемой текучки, потому что наша компания действительно заботится о своих работниках, во-вторых, такой работник – лояльный работник, а значит, подходит к работе не формально, а с душой. Очень просто, Марина, если хочешь получить что-то хорошее, будь готов дать что-то хорошее. И это работает. – Он откинулся на спинку стула.

– Знаете…

– Знаю, – он неожиданно хохотнул, – вам всюду мерещатся подвохи, да? Вам кажется, что тут не может обойтись без какой-то ловушки.

– Семён, – она тоже почти рассмеялась, – и как вам удаётся читать меня как открытую книгу?

– Да бросьте, Марина, всё слишком очевидно. Да. И в случае, если вы захотите уволиться, чего, разумеется, делать не стоит, но мало ли какие в жизни бывают обстоятельства. Так вот – в этом случае компания не потребует возмещения всего долга сразу, а заключит с вами договор на рассрочку платежей. И если вы уж совсем откажетесь их оплачивать, тогда суд и всякие неприятные тяжбы, но то же самое будет и с банком, просто на более жёстких условиях. И ещё, разумеется, с выплатой банковского «интереса». – Говорил он вполне убедительно.

– Могу я подумать? – Условия были действительно очень соблазнительными, но что-то её останавливало.

– Разумеется. – Он нисколько не расстроился.

Принесли еду. Марина заказала довольно скромно – салат и жюльен, время было дневное, а Семён что-то более существенное – суп и приличную порцию мясного рагу.

– Хм… – она тыкала вилкой овощи, – в этот салат хорошо добавить свежей клубники и орехи. Кешью или кедровых.

– Клубники? – Он поднял голову от супа.

– Ага, – она снова подцепила пару овощей, – если бы я не была финансовым аналитиком, то, наверное, стала бы поваром. Я очень люблю готовить. Или кондитером.

– Марина, вы человек многих талантов, – он быстро расправился с супом и отодвинул пустую тарелку, – хотел бы я однажды попробовать приготовленный вами салат с клубникой.

Похоже, он не просто флиртовал, а говорил именно то, что хотел, это чувствовалось. И Марина опускала глаза, смущаясь, как нецелованная пятиклашка. И злилась. «Какого чёрта! У него же семья!» Ей вспомнился детский голосок, говорящий в трубку: «Папа, а мама просила». Или что-то в этом духе. Значит, там и мама была неподалёку. И ей вдруг стало неприятно. От его восторгов и комплиментов, от его «выгодных предложений». Он показался ей банальным бабником, крутящим романы с любой доступной девицей за спиной у жены. Фу…

Аппетит пропал совершенно. День вдруг поскучнел. Настроение резко накренилось вниз и катилось с горки в вязкое ощущение «бабы, с которой можно замутить». Она отставила тарелку, залпом выпила стакан воды и уставилась в дверной косяк напротив.

– И кстати, по поводу автомобиля, – Семён доедал рагу и махнул официанту, – сам я так себе автомеханик, но у меня есть очень хороший знакомый, который… – Он заметил, что она смотрит мимо него. – Марина, вы…

А ей показалось, что она проваливается в топкое болото. Она смотрела в его карие глаза, и казалось, что ещё чуть-чуть – и не выбраться. Всё-таки он был невероятно обаятелен в своей заботе и вёл себя как свободный человек с понравившейся женщиной, но она знала, что это не так. А он не знал, что она знает.

«У тебя тоже, вообще-то, семья, – с горьким смешком напомнила она себе, – муж и двое детей, так, на секундочку, помнишь, а? И ещё к тому же он твой без пяти минут начальник».

Она сжала зубы, выдохнула и встала:

– Семён, спасибо большое за обед, но я, пожалуй, пойду. Мне пора. И, знаете, не нужно никакого кредита от компании, и работы тоже не нужно. Простите меня, я погорячилась, когда вы предложили мне должность. Я не справлюсь. Это слишком. Я ещё ничего не успела сказать Турчанскому, извините, что обнадёжила вас…

Мир опустел до тусклых сумерек. Ей всё показалось каким-то никчемным и пустым, пластиковым и ненастоящим.

Он мгновенно посерьёзнел. И тоже встал. Официант, стоящий неподалёку, посмотрел на них искоса.

– Погодите… – Он проглотил кусок и отставил тарелку в сторону.

– Я пойду.

– Погодите… – он чуть повысил голос, выставив вперёд руку, как бы придерживая её и официанту, – счёт! – Тот подскочил, Семён отдал ему банковскую карту. – Пожалуйста, сделайте быстро, я отблагодарю, – снова к ней, – Марина, погодите… что случилось?

Ей хотелось сбежать. И как можно быстрее, потому что казалось, что если она этого не сделает прямо сейчас, то вляпается в его ловко расставленные сети по самые уши.

Он невольно сделал шаг в сторону и таким образом заблокировал для неё выход.

Она молчала.

Официант принёс счёт и карточку, Семён всучил парню пару купюр.

– Марина… – одной рукой он подхватил пиджак, а второй бережно взял её за локоть, – не сбегайте так, что случилось за эти несколько минут?

Она продолжала молчать.

– Давайте выйдем.

На улице было прохладно. Петербург серой сырой стеной прислонился к их спинам. Они проходили мимо величественного Казанского, и Марина мельком отметила, что Семён выше неё совсем ненамного, примерно на полголовы.

– Так всё-таки что случилось? – Сейчас он говорил спокойнее.

– Наверное, ничего такого, – слова давались ей с трудом, – просто вы так добры, так… а-а, чёрт… – она остановилась, – Семён, мне сложно ходить вокруг да около, и, может быть, я сейчас скажу несусветную глупость, но мне кажется, что вы флиртуете, что я вам нравлюсь. – Она чуть обернулась к нему и выпалила это на одном дыхании.

Он тоже остановился, посмотрел на неё открыто.

– Да, Марина, это так, вы мне нравитесь. Разве это плохо?

Его карие глаза улыбались, но говорил он серьёзно.

Ей была непривычна такая прямота.

– Я знаю, что вы женаты, – она склонила голову, дескать, что ты на это скажешь, – и, кажется, у вас есть ребёнок.

– Трое, – со смешком ответил он, – трое, Марин, и все девчонки.

– Ох… – невольно вырвалось у неё.

– Одна краше другой, – он усмехнулся, развернулся по ходу движения, сделал пару шагов, – пойдёмте. И более того, Марина, я уже дед, у меня есть две очаровательные внучки. Младшенькой вот год исполнился. А старшей пять, и зовут её Марина, как и вас.

– Что?! – удивилась она.

Он говорил это так легко и весело, что и её драматичность дала трещину.

– Я же сказал вам когда-то, что в моей биографии много интересного, помните? – Он посмотрел на хмурое небо. – Кажется, дождь собирается. Может, всё-таки зайдём куда-нибудь? Или знаете что, можем устроить урок вождения прямо сейчас.

Они оказались на перекрёстке, Семён повертел головой.

– Так, машину я оставил на Лиговском, давайте перейдём дорогу и немного вернёмся.

Всё так мгновенно изменилось – пару минут назад она готова была бежать от него без оглядки, а сейчас…

– Нет, Семён, что вы, – она была сбита с толку его весельем, простой откровенностью и лёгкой напористостью, – не собираетесь же вы посадить меня за руль вашей…

– Именно это я и собираюсь сделать, если вы, конечно, не будете возражать. Погодите, Марин, глаза у вас совсем огромные, – он засмеялся, глядя на неё, и взял под локоть, чтобы они перешли дорогу, – ну что вы, во-первых, разумеется, я не стану вас принуждать, а во-вторых, мы поездим где-нибудь, где будет безопасно. С чего-то же нужно начинать, верно?

Она колебалась.

– Послушайте, я, конечно, чокнутый, но не совсем безумец, и я не дам вам ни самой убиться, ни меня покалечить. Я же всё-таки дед двух внучек! Ну, что скажете?

– А давайте! – Она вдруг заразилась его весёлостью, и это было странно.

Ещё пару минут назад ей хотелось сбежать, а сейчас… он с такой лёгкостью всё признал и со всем согласился. И… трое дочерей, внучки, надо же!

Небо будто бы посветлело. И стало теплее. И она смутно подумала, что так весело ей не было уже давным-давно, наверное, со школы, когда они с приятелями на каникулах в пионерлагере лазили в сад какой-то дачи и объедались там чужой смородиной с кустов.

Он едва не подпрыгнул:

– Тогда стоит поторопиться, пока вы не передумали.

Они быстро дошли до Лиговского проспекта. Марина увидела тёмно-серый «мерседес» и отпрянула.

– Семён, только не говорите мне, что вы собираетесь доверить мне руль ЭТОЙ машины.

– Не волнуйтесь, она только выглядит «взрослой», на самом деле это старая тарантайка. Разве я похож на шкодливого безответственного мальчишку? – Он открыл перед ней пассажирскую дверцу.

– На безответственного – нет, а вот на шкодливого – вполне, – сказала она, когда он сел рядом на водительское сиденье.

Совершенно не разбираясь в автомобилях, даже она понимала, что это далеко не «тарантайка».

Улыбка не сходила с его лица.

– Буду воспринимать это как комплимент. Пристегнитесь, пожалуйста.

Она защёлкнула ремень, и машина тронулась.

Они медленно ехали по проспекту, то и дело останавливаясь.

– На Обводном будет посвободнее, – уверенно сказал Семён.

Марина глазела на старые дома Лиговского.

– Семён, а мы куда едем? – Ей стало тревожно.

Она вдруг поняла, что едет в неизвестном направлении с мужчиной не то чтобы совсем незнакомым, но всё-таки.

– Не волнуйтесь, мы направляемся в район Обводного канала, там много тихих улиц, и я знаю одну большую стоянку, с которой можно начать. Марина, вы можете передумать и отказаться в любой момент. Одно ваше слово – и я отвезу вас домой. Или вызову такси, если захотите.

Глядя на то, как он ловко ведёт автомобиль, едва ли не одной рукой, ей стало спокойнее.

«Да, и вопрос про жену замялся сам собой, – подумала она, вспомнив, что он радостно рассказал про детей и внуков, но про супругу – ни слова. – Кстати, сколько ему лет? Если внуки, то за пятьдесят?» Ей казалось, что он выглядит лет на сорок пять – сорок семь. Она украдкой его разглядывала – без отвисшего живота, без второго подбородка. Только лысый. Совершенно. Как колено.

Марина едва сдержала смешок, он этого не заметил, и слава богу.

Семён не врал – близ Обводного действительно обнаружилась довольно пустынная и большая стоянка, где они остановились и поменялись местами.

– Сначала отрегулируйте под себя сиденье, – инструктировал он, – вот кнопки – вперёд-назад, выше-ниже, и чуть дальше кнопка, регулирующая поддержку спины.

Она не могла найти.

Перегнувшись через её сиденье и едва не касаясь тела, Семён положил её пальцы на искомую кнопку.

Марину обдало лёгкой волной его едва уловимого парфюма – смесь чего-то морского, солёного и древесного. Он едва не коснулся своим лбом её подбородка, когда наклонялся. Так тесно и жарко… сердце задрожало в плену рёбер, отзываясь на его близкое тепло. Она чувствовала его дыхание.

– Потом нужно отрегулировать зеркала – переднее и боковые, – говорил он как ни в чём не бывало, отпрянув, – педали две – газ и тормоз. Так… что ещё… Трогаемся плавно и едем вперёд. Медленно и аккуратно. Ещё раз всё проверьте. Машина снята с ручника, нога на педали тормоза. Вам на газ давить не нужно, просто отпускаем тормоз, держим руль и… медленно по-оехали.

Марина сосредоточилась, глядя перед собой, и плавно отжала педаль.

– Отлично! – похвалил Семён. – Теперь не волнуемся и смотрим, куда едем. Прямо, прямо, чуть прибавляем газ…

Машина дёрнулась, дёрнулась и Марина.

– Тихо-тихо, дышим ровно и спокойно, – он разговаривал с ней, как с девочкой, – не напрягаемся. Навстречу едет машина, не волнуемся, он просто ищет, где припарковаться. Замедляемся, даём ему проехать. Всё хорошо. А теперь поворачиваем налево. Нет, не резко, руль вас хорошо слушается. Потом снова налево, и вот мы почти вернулись в исходную точку. Ногу на тормоз, паркинг… всё! Вы сами, Марина, проехали целый круг по стоянке.

Отпустив руль, она обернулась к нему:

– Слушайте, и правда! И на самом деле не так уж страшно! Уф…

Марина ощущала, как у неё от напряжения взмокла шея и спина.

– Мне нравится ваша храбрость! – Он подвинулся чуть ближе, и она вжалась в сиденье.

Делая вид, что не замечает этого, он опять наклонился над ней, протянул руку к водительской дверце и достал оттуда небольшую стальную флягу.

– На ваше усмотрение, – Семён отвинтил крышечку, – тут куантро.

– Что?

– Куантро. Апельсиновый ликёр. Обычно его добавляют в коктейли, но и отдельно он тоже прекрасен, правда, стаканов у меня нет, придётся…

– Вы пьёте за рулём? – искренне изумилась она.

– Случается, – он не стал отнекиваться, сделал глоток, – но не часто. И не много. Хотите? Или ещё кружок? Или глоток и ещё кружок?

Она приняла флагу из его рук.

– Семён, вы всё-таки удивительный человек, – Марина смотрела на него как на чудо, – вы всегда говорите правду?

Он задумался:

– Не всегда, но стараюсь. Ложь так утомительна – для того, чтобы помнить, кому, когда и что соврал, я слишком ленив. А вы?

– Тоже не всегда, – она постаралась вспомнить, – хотя если я и вру, то, скорее всего, когда боюсь.

– Этот мотив понятен, – он указал глазами на фляжку, – так что?

Она сделала внушительный глоток и закашлялась.

– Да, забыл вам сказать, что в куантро сорок градусов, правда забыл, – он едва не расхохотался, – извините, ради бога.

Марина поставила плоскую ёмкость обратно в дверцу и взялась за руль.

– Ну, держитесь. Вам машину не жаль?

– Для вас мне ничего не жаль, но я очень надеюсь, что вы в отместку не собираетесь её бить. – Он, хохоча, пристегнулся.

Второй круг она проехала быстрее, плавнее и увереннее.

– Знаете, Семён, ваш куантро – это просто магический эликсир: кажется, я вспомнила всё или почти всё, чему меня учили в автошколе сто лет назад. И вообще, водить машину – это, оказывается, очень… (она подыскивала слово) весело, что ли.

– Так и есть, – он кивнул на дверцу, – ещё глоток и кружок?

– Вы хотите меня напоить? – Она кокетничала.

– Боже упаси, – он приложил руку к груди, – я?! Разве можно напиться с двух или трёх глотков? Это просто для снятия излишнего напряжения.

– Ну-ну… – Марина достала фляжку, глотнула, отдала ему и положила руку на переключатель передач. – Вперёд, да?

Он тоже приложился.

– Ага, только сначала смотрим по зеркалам, убеждаемся, что никакой потенциальный самоубийца не стремится отказаться у нас под колёсами, ногу на тормоз, отжимаем, выводим ручку на режим drive и плавно отпускаем педаль.

Машина тронулась довольно мягко, Марина дала проехать въезжающему на стоянку «опелю», аккуратно обогнула праздно припаркованный «лексус», сделала пару поворотов и въехала точь-в-точь между двух размеченных полосок, на то самое место, с которого они стартовали.

– Браво! – Семён хлопнул в ладоши и протянул ей флягу. – Тут осталось ещё по чуть-чуть – можно выпить за новоиспечённого водителя. Справляетесь вы великолепно. Нервничаете, но не дёргаетесь, держите себя в руках, фокус на дороге. Всё просто прекрасно! Вы будете отличным рулевым, Марина!

– Ух, – она чуть отпила, оставляя ему, – у меня бы так не получилось, не будь такого прекрасного инструктора, как вы! Ну и куантро, конечно.

Было странно, что с час назад она сидела в ресторане и злилась на него. Сейчас она понимала, что жена его никуда не делась и дети тоже, но почему-то это стало так далеко и неважно.

– Я бы предложил вам проехаться по тихим улочкам, но думаю, что это мы оставим на следующий раз. – Он допил куантро и завинтил крышечку.

– А… будет следующий раз? – спросила она, не зная, о чём именно спрашивает, и не уверенная, что хочет получить ответ.

Он сидел на пассажирском сиденье, вполоборота к ней. Она посмотрела на него, а потом чуть дальше, вглубь, мимо, где пыльный асфальт стоянки размывался акварелью и уходил в горизонт, за которым сероватое небо низким тучным брюхом едва не касалось земли, готовое вот-вот разродиться первой грозой. Потом снова перевела взгляд на него.

В его глазах было искристо и тепло.

Небо резко потемнело, первые капли крупной дрожью простучали по капоту, и гроза, утробно урча, развернулась змеями молний внутри жемчужных полных туч.

– Ух, первая в этом году, да? – Она ощущала уют и хрупкость пространства внутри машины. С этим странным человеком. Всё как-то враз сложилось и совпало, будто головоломка, где одна звезда оказалась внутри другой.

– Угу, – кивнул он, чуть дотрагиваясь до её волос.

Время замерло барабанной дробью дождя, музыкально бьющей в крышу и стёкла. И ничего не осталось, кроме его солнечных карих глаз напротив.

Он наклонился и легко коснулся её губ своими. И… ещё раз. А потом прислонился своим лбом к её лбу.

Сердце выстукивало в такт ливню бешено-запредельным ритмом.

«Чёрт, что я делаю вообще, что?!»

– Семён… – Она отстранилась.

– Шш-ш-ш… – он приложил ей палец к губам, – не нужно ничего говорить.

Она потупилась, щёки обжёг огненный стыд.

«У меня же никого не было, кроме Димки. Никого и никогда. Что я творю-то?!»

– И думать ничего плохого не нужно, – тепло сказал он, мягко беря её за подбородок. – Марина, я же… вас не обидел?

– Нет, – молниеносно ответила она.

Семён счастливо улыбнулся.

– Я рад, – посмотрел через окно вверх, – если хотите, можем дождаться, когда дождь закончится, или рискнём выскочить, поменяться местами, и тогда я смогу вас отвезти домой или в любое место, куда скажете.

– Домой, – ей вдруг стало тесно и неловко с ним, – отвезите меня, пожалуйста, домой.

– Конечно.

Они оба выскочили в ливень, чтобы обежать машину. А когда сели обратно, Марина старалась на него не смотреть.

Они ехали медленно, то и дело останавливаясь – день застрял в скучных пробках, разматываясь дворниками по стёклам.

– Я тут выйду. – Она смотрела вперёд на череду машин. Ливень всё замедлил, и они намертво встали на Невском. – Метро рядом.

Стыд душил её, пробираясь под кожу неприятным липким чувством, от которого хотелось быстрее отделаться.

И действительно, рядом был вход на станцию «Маяковская».

– Марина… – Он обернулся к ней, едва коснулся руки.

– Мне нужно идти… – Она коротко на него взглянула, взялась за ручку, и он отщёлкнул замки.

«Господи, какая же я идиотка!»

– Не делайте скоропалительных выводов и решений. – Семён уже говорил в шумящую улицу, она вышла, оказавшись в бурлящем мокром Невском.

Далеко-далеко от него.

Он присаживается и подтаскивает костыли.

– Прогуляемся?

– Ого! – Я отрываюсь от вязания. – Это что ещё за новости? Я, конечно, рада, что тебе лучше, но куда ты собираешься идти?

– А, – он беспечно машет рукой, – какая разница. Поехали покатаемся по городу. Возьмём такси.

Я вижу, как он с трудом встаёт, всерьёз намереваясь куда-то ехать. И его развесёлый задор меня пугает.

– Что? Что ты придумал?

Он выдыхает, останавливая на мне взгляд, и говорит чётко, раздельно:

– Я хо-чу по-гу-лять. Я устал лежать послушным чучелком и ждать тётку с косой. Поехали!

– Хм…

– Я хочу подышать другим воздухом. Хочу посмотреть на людей. На нормальных людей, не на больных и не на врачей, а на обычных людей! Я болею, а не живу. Я хочу пожить. Хоть немного. – Он говорит почти гневно. – Чего ты боишься? Что я умру?

Я понимаю, что один он не справится.

Он тоже это понимает и принимается меня уговаривать:

– Я надену маску, мы на таксиста наденем маску, всего на часик-полтора. Покатаемся по Невскому, набережным, Петроградке. И вернёмся. Мам…

Смотрю на него, смотрю, смотрю…

Когда безумная погоня за надеждой отпускает тебя, ты наконец ощущаешь невозможно горький вкус свободы приговорённого.

Меня вдруг охватывает весёлый азарт.

– Поехали!

В машине он прилипает к стеклу и смотрит на прохожих, на улицы, которые знает с детства. Август отдаёт асфальтный жар, и Невский дрожит в знойном горячем воздухе. Он жадно всматривается, пытаясь ощутить, уловить, запомнить… пытаясь простить этому миру холодное равнодушие к его скорой смерти.

Как-то он мне сказал: «Самое гадкое, что у всех будет всё как раньше, когда меня не станет», и я ему ответила: «Не у всех». И кажется, от этого ему стало чуть-чуть легче. Но не мне.

Глава 10

Дима расстроился, но было не очень понятно, от чего именно – от того, что она состригла свои «чудесные волосы», или от того, что сделала это, не спросив его мнения. Егорка сказал, что ей очень «классно», а Данила просто пожал плечами, дескать, и так и эдак нормально.

Ей было стыдно, зло и горько, она путалась в этих противоречивых чувствах и даже радовалась бесконечной череде дел, из-за забора которых ей почти был не виден тот лёгкий поцелуй, от воспоминаний о котором жар подступал к горлу и хотелось зажмуриться.

Сегодня был вторник. Первомай приходился на субботу – получались длинные выходные, которые захватывали следующий понедельник. До пятницы нужно было сдать большой объём таблицы и прописать все перекрёстные ссылки, чтобы Семён успел посмотреть и вернуть с комментариями на доработку. И ещё нужно было решить, что делать. Бесконечно тянуть невозможно.

Она сидела за компьютером с чашкой остывающего кофе и читала письмо, которое всё-таки прислал тот самый представитель олимпийской сборной. Сначала Марина думала, что всё это никчемушная ерунда – поболтал человек и забыл. И сейчас, при взгляде на бланк с гербом и олимпийскими кольцами, ей становилось не по себе – всё было всерьёз. Если она расскажет сыну – тот будет визжать от восторга и согласится на всё, чтобы только оказаться в команде его мечты. Но сначала нужно выяснить, что у него с ногой, как раз третьего они уже идут к врачу, а потом… а что потом? Сборная – это, конечно, хорошо, а как же учёба? А институт? Не будет же Данька плавать вечно.

Когда парни легли спать, она позвала мужа, посадила его за свой компьютер и открыла письмо.

– Читай.

– Ого, – он обернулся, – а я думал, что это всё для красного словца.

– Я тоже, – Марина покачала головой, – что делать будем?

– А ты как думаешь?

– Дим, перестань отвечать вопросом на вопрос, ладно? – Она рассердилась.

– Да что с тобой? – огрызнулся он. – Ты в последнее время сама не своя. Всё тебе не то, всё тебе не это.

– А я, дорогой, – со значением сказала она, – устала быть послушной дурочкой, которой всё то и всё это.

– По-моему, мы говорили про Данилу, – напомнил Дима, отходя от компьютера и устраиваясь на диване.

Скрипели половицы, шуршали с тихим клацаньем напольные часы. Дом жил их семьёй. Уже не такой, как раньше, уже разваливающейся на части, но всё ещё пребывающей вместе.

«Есть ли у нас шанс? – внезапно подумала она. – Хоть один? Ведь мы же любили друг друга. Очень».

Дима щёлкнул пультом, и экран замелькал движущимися картинками. Марина подошла и встала между ним и теликом. Он поднял на неё глаза:

– Я не хочу с тобой спорить.

– И я не хочу, – она подцепила его за футболку, – вставай.

– Марусь? – Он встал.

– Пошли развлечёмся. – Марина взяла его за руку и потащила в спальню.

– Ого! – Дима весело хмыкнул. – Это что-то новенькое.

Обычно тема секса у них не поднималась и не обсуждалась. Во всяком случае, напрямую. А если про это и говорили, то оба выражались деликатно – «заняться любовью» или шутливо «выполнить супружеский долг».

Марина уже и не помнила, как давно это было между ними в последний раз – пару месяцев? Полгода? Сейчас его руки, губы, запах… казались ей незнакомыми и чужими. Она пыталась смириться, отдаться, довериться, ей хотелось, чтобы он был нежен, чтобы чувствовал её, но всё было не то и не так. Она пересиливала себя, обнаружив, что странным образом стесняется собственного мужа. Она мысленно убеждала себя, что это её Димка, любимый и единственный мужчина в жизни… Но Дмитрий торопился, не давая ей возможности согреться, оттаять в его руках, и её тело зажималось, сопротивляясь, не желая впускать его.

– Извини, Маруська, – в его голосе сквозила лёгкая виноватая нотка, – наверное, я просто устал.

У него случилось всё слишком быстро, у неё – никак. Она лежала, отодвинувшись от него и желая только одного – чтобы он к ней не прикасался.

За столько лет совместной жизни у них был разный секс, но такого, в котором она едва ли не принуждала себя терпеть собственного мужа, – никогда.

– Так что с Данькой-то будем делать? – буднично спросил Дима, откидывая одеяло и натягивая домашние штаны.

Он получил свой «кусок пирога» и не особо озаботился о том, что она – нет.

– Скажем как есть. – Она встала с другой стороны кровати, подцепив со стула футболку и бельё.

Марина помнила, что муж так и не знал про то, что они с сыном сделали МРТ и в начале мая идут к врачу. Была в этом для неё какая-то мстительность за то, что он сам не замечает, что происходит с его детьми.

– Да, Марусь, забыл тебе сказать, – Дима натужно зевнул, – я снова еду в командировку на неделе, ненадолго – на два дня в Москву. К выходным вернусь. Может быть, захвачу субботу, будем заказчиков «гулять», а может, и нет, ты ведь знаешь, как это бывает.

– А, – Марина махнула рукой, – делай ты что хочешь.

– Я же для вас стараюсь! – неожиданно вспылил он. – Что? Что ты хочешь ещё? Хорошо же живём! Денег стало больше, Марин!

– Больше, – спокойно согласилась она, не ведясь на его вспышку, – только зачем они? – Она остановилась в дверях и внимательно на него посмотрела, – Ди-има, Ди-имочка, деньги – это важно, но это далеко не всё. И да, я Даниле сама всё скажу. Ты завтра едешь?

– Послезавтра, – буркнул он.

– Ладно.

Она вышла и направилась в ванную. Ей хотелось смыть с себя его запах.

Уже стоя под душем, она вспомнила, как пахло от Семёна. Просоленным деревом южных лодок. И невольно улыбнулась.

Утром, когда Дима и Данька разошлись, она постучалась к Егору:

– Ребёнок, пора вставать. Каша или омлет?

– А можно хлопья с молоком?

– Запросто. – Марина оставила его одеваться и вышла.

Они наскоро позавтракали, и, оставшись одна, она насыпала в джезву кофе, налила воды и поставила на огонь. С Семёном они не разговаривали с того дня, и таблицы она ему ещё не отправляла. Про кредит не спрашивала, но и не отказывалась от уже подписанного офера. Правда, и заявление на увольнение у Турчанского тоже не писала.

«Господи, как быстро всё… – Она смотрела в окно на берёзу, одевшуюся в серёжки и молоденькие крохотные листочки – ведь совсем недавно берёзка эта была в снегу. – Даньке ещё нужно вечером рассказать про сборную… Или ничего не говорить до врача? – Эта мысль возникла внезапно, и Марина ей удивилась. – И хорошо, что Димка умотает в свою командировку. Не буду хоть на него надеяться напрасно и ждать непонятно чего». И этой мысли она тоже удивилась.

– А, ч-чёрт! – Кофе, зашипев пенкой, сбежал на белую плиту, растекаясь уродливой лужей.

Она отставила джезву в сторону, приподняла чугунную решётку и положила бумажное полотенце.

– Ладно, потом.

Посмотрела на часы – начало десятого. Пора было садиться за работу, но ей не хотелось. Смутная тревога теснилась, застряв между рёбер, как жухлая листва в заборе, и она никак не могла от неё отделаться. Ей казалось, что дела и события валятся на неё, как фигурки в тетрисе, и она не успевает их разгребать. Завтра ещё первый урок в автошколе, который ей хотелось отменить.

Она взяла в руки мобильник, ещё со вчерашнего вечера стоявший на беззвучном режиме, поэтому сообщения пришли неслышно.

От Даньки, который просил скинуть ему денег на поход в кино с Вероникой, от Диминой мамы, которая писала, что бабушка очень плоха, и спрашивала, собираются ли они приехать на майские… и от Семёна.

Сначала она хотела стереть его сообщение, не читая, но потом подумала, что это детский сад. В первую очередь отписалась всем остальным, а уж потом открыла его сообщение. Сердце неприятно дрогнуло.

«Дорогая Марина, вчера я позволил себе лишнее, чем, по всей вероятности, расстроил вас. Ваша красота и толика куантро сыграли свою роль. Я приношу искренние извинения и заверяю вас, что подобное не повторится в дальнейшем. Вам совершенно не стоит беспокоиться на этот счёт. Рабочий офер, разумеется, в силе, как и возможность взять беспроцентный кредит на автомобиль. Как и моё предложение о содействии в поисках автомеханика. Надеюсь на ваше снисхождение и прощение».

Она злилась. Она улыбалась. Ей никто и никогда не писал так.

«Влюбляться всё-таки нужно не в семнадцать, а в тридцать с копейками».

Ей стало страшно. Марина всегда думала, что их брак с Димкой – это что-то, что было, есть и будет всегда. Нерушимое, как скала.

Но за последний год в этой скале вдруг образовалась трещина, и, кажется, не одна, и она не понимала, как, откуда и почему.

«Работа эта его вечная!» Перед мысленным взором возник образ Дмитрия.

«Похоже, он слегка поправился. И бриться стал реже». Когда в последний раз у них случился скомканный секс, она чувствовала колкую щетину. «Живём как соседи. Когда так стало? Семён тут этот с женой, детьми и внуками. Он же старше меня лет на двадцать».

На старом бабулином комоде стояла фотография в деревянной простой рамке – родители Марины. Они погибли в автокатастрофе под Москвой. Ехали из Петербурга к друзьям, и отец уснул за рулём – лобовое столкновение на высокой скорости. Без шансов. Это случилось через пару месяцев после рождения Егорки.

«Хоть обоих внуков успели застать», – сказала тогда свекровь. От чего Марине было совсем не легче.

Сейчас она остановилась, посмотрела на фото, погладила по корпусу часы, которые тикали рядом, провела пальцами по рамке, с усилием вытащила из сундука памяти их образы, с удивлением обнаружив, что жизнь стирает даже самых близких. Отдаляя их в туман прошлого, оттесняя настоящим.

Она включилась в реальность, услышав звук телефона, который поставила на громкость.

Звонила Светлана.

«Ого!» С того вечера, когда семейство Петровых скандально удалилось под странным предлогом, они так и не созванивались. Пару раз Марина отправляла СМС с лаконичным вопросом: «Как дела?», получала такое же лаконичное: «Всё хорошо, как у тебя?» Коротко отписывалась стандартной фразой, и всё. И тут – звонок…

– Привет. – Она сняла трубку.

– Я знала, что этим кончится, – зло сказала подруга, – просто зна-ла! Ну почему мужики не могут держать своё хозяйство в штанах! И что нам теперь делать, а?

– Э-э-э-э… – Марина опешила, – погоди… Свет, погоди, ты вообще мне звонишь? Клеверова Марина.

– Поздравляю! – гаркнула Светлана в трубку. – Поздравляю тебя, Клеверова, скоро ты станешь бабушкой!

На мгновение ей показалось, что Света просто сошла с ума.

– Что происходит? Какой бабушкой? Ты о чём вообще?

– У Ники две полоски! Две, мать его, полоски, Клеверова! – Светлана была в ярости. – И эта дура малолетняя только сейчас мне об этом сказала. Почти четыре месяца уже! Че-ты-ре! Понимаешь, что это значит? И догадайся кто счастливый папаша?

– Погоди… – Марина наконец поняла, о чём та говорит, но не поверила, – да ну, скорее всего, ложный тест. Нет, этого не может быть.

Она резко села на стул, в горле запершило, и тут же смутно вспомнилось, как они обнимались после его соревнований. И как Данина рука совершенно по-свойски лежала у Ники на талии.

– Ещё как может! Пять тестов сделали, пять! Да и какие тут тесты – у неё пузо уже торчит! Стоило раньше объяснить своему придурочному сынку, что спать с малолетками – это преступление! – Она кричала.

– Вероника на полгода младше него!

Марина всё ещё не могла поверить в то, что Света говорит всерьёз.

– На аборт-то пойдёт не он, а? Клеверова? На аборт пойдёт моя дочь! А не твой гадёныш мелкий. И таблеткой или простым скребком тут не обойдёшься! Чистить придётся по полной программе! Ты знаешь, чем грозят ранние аборты?

– Слушай, хватит уже, – Марина понимала Светланино негодование, но оскорбления в адрес Даньки её задели, и она начала закипать, – теперь-то что? Чем я могу помочь? Деньгами?

– Это само собой. Я тебе напишу сумму, в которую это выльется, так что придётся тебе, Клеверова, раскошелиться. Я хочу отвести её к нормальному врачу, а не к мяснику какому-нибудь. И пусть Данила к ней не приближается! Слышишь! НЕ ПРИБЛИЖАЕТСЯ! Иначе Костик его просто придушит, так и знай. Всё, отбой!

Света бросила трубку. Марина осталась сидеть с телефоном в руках.

«Бред сивой кобылы». Тряхнула головой, пытаясь вместить в свою реальность новые странные факты. Посидев ещё с минуту, она написала Даниле, зная, что в школе он на звонок не ответит: «Позвони срочно!»

Потом позвонила Диме. Он не ответил, а прислал СМС: «На совещании, позже».

– Чтоб тебе пропасть с твоим совещанием вместе, козёл! – зло ругнулась она как на чужого, не заметив, что в дверях показалась светлая голова.

– Мам, – Егор явно услышал последние слова, – ты на кого так? Что случилось?

– Хм… – Марина смутилась, – да, в общем… ты что-то хотел?

Он вошёл и встал возле стены.

– Хотел узнать, что случилось. Я же не глухой.

Она была в растерянности. И врать ей сыну не хотелось, и правду сказать… Нужно было сначала поговорить со старшим. Поэтому она сказала как есть:

– Егор, я не хочу тебя обманывать и придумывать, что ничего не случилось, и сказать тебе всего не могу, ты извини. Это…

– Папа что-то натворил? – В его глазах был испуг.

– Папа? – удивилась она. – Хм… нет, это про Даньку.

– Про Даньку? – в свою очередь удивился он.

– Мне сначала нужно с ним поговорить.

– Окей, – Егорка пожал плечами и, как-то быстро успокоившись, взял костыль и упрыгал обратно в детскую – рисовать.

«Странно, что он подумал про Диму».

Я всё-таки встречаю её в вестибюле. Он не знает об этом.

Она подросла. И подстриглась. Каре по плечи её взрослит, маникюр, блеск для губ – ничего лишнего, но это уже юная женщина, а не девочка.

– Здрасьте. – Она прячет глаза.

Мимо проходят люди, и она озирается по сторонам по всей видимости, в таком месте, как хоспис, она впервые.

– Он просто хочет увидеться и попрощаться, – говорю я без приветствий и знаю, что эти слова звучат для неё диковато, – думаю, что ты единственная девушка, которую он любил. Просто…

– Это сложно. – Глаза огромные, смотрит на меня испуганно.

– Да, – я соглашаюсь, – это сложно.

– Сколько… – Я знаю, о чём ей хочется спросить.

– Может, неделя. – Я ещё ни разу не произносила этого вслух.

– Господи, – она прячет лицо в ладонях, – я ведь не знала, я же ничего не знала, понимаете – ничего!

Мне хочется оттолкнуть её, мне хочется заорать, что она просто обычная мелкая дрянь и что если бы она его любила и хотела узнать – то узнала бы!

Но я понимаю, что это несправедливо и жестоко, и говорю:

– Конечно. Но ты знаешь сейчас. И знаешь, почему он тогда так поступил.

Она коротко кивает.

– Я хочу тебя предупредить – не пугайся. Не нужно его разглядывать, как экспонат на витрине. Сначала ты его не узнаешь. Он в три раза худее, чем был, лысый и бледный. Но он всё тот же человек.

– Хорошо. – Она не замечает, как сжимает кулачки.

Я знаю, что ей тяжело сейчас и будет больно, когда она его увидит, но мне не жаль её. Моего сердца на эту девочку просто не хватает. Она живая и здоровая, и у неё есть своя мать. Я просто хочу, чтобы она всё сделала правильно.

– Пошли. – Я показываю на лестницу.

Она делает длинный выдох, и мы поднимаемся.

Глава 11

Часам к пяти вечера, когда она пила, наверное, пятую по счёту чашку кофе и смотрела на свой раскалённый от входящих звонков и СМС телефон, ей казалось, что утро отодвинулось в необозримую даль и этот день никогда не кончится.

Она всё-таки созвонилась и отвратительно поругалась с Димой, который сказал, что сегодня пораньше не сможет никак, задержится допоздна и просит собрать ему чемодан в командировку, в которую он уезжает завтра рано утром. Про Данилу она сказать не успела. Данька отписался, что у него всё хорошо, но упорно не брал трубку и сам не звонил. А несколько входящих от Диминой мамы не приняла она. В довершение всего ей написал тренер по плаванию и спросил, здоров ли её сын, так как в бассейне он не появляется всю последнюю неделю.

Марина вспомнила, что утром Данила просил денег на кино, а вчера на кафешку. А позавчера на какое-то классное мероприятие. И она давала не задумываясь.

Семён не писал ничего, но ей самой отчаянно хотелось и написать ему, и позвонить – рассказать о том, что происходит в её враз ставшей сумасшедшей жизни. Она чувствовала, что он непременно скажет что-то тёплое и утешающее. Или вдруг у него в знакомых откуда ни возьмись окажется чудесный гинеколог для беременных подростков, который всё решит с гарантией успешности процедуры и совершенно бесплатно.

Часов в семь вечера щёлкнул дверной замок, и Марина вышла в прихожую.

– Мам… – Данила держал за руку зарёванную Веронику.

– Офигеть! – Марина всплеснула руками.

– Ты уже всё знаешь, да? – Сын сделал шаг вперёд, задвигая девушку за спину. – Мам… ты, пожалуйста…

Из комнаты вышел Егор:

– Привет. Что случилось?

– Ничего, – коротко огрызнулся Даня, – иди рисуй.

Егорка стоял, любопытно всех разглядывая.

– Детёныш, – ласково обратилась к нему Марина, – иди пока в комнату. Я обязательно с тобой поговорю потом, ладно?

– Не очень-то и хотелось, – Егор обиженно выпятил губу, – между прочим, ко мне сейчас Гуля придёт.

– Посидите в комнате. – Марина погладила его по волосам.

– Ну а где ещё! – Егор захромал в комнату.

– Пошли на кухню, – Марина посмотрела на обоих подростков, – ну, чего встали? Всё равно разговаривать придётся.

Когда они сели за стол, рыжая Ника снова заплакала, уткнувшись Даниле в плечо. Тот в ответ приобнял её и стал поглаживать по голове.

– Так, все прилюдные ласки и нежности прекратить, – строго сказала Марина, – я всё понимаю, но это невежливо и неприлично по отношению к любым присутствующим. В данном случае – ко мне. Это вам на будущее.

Они отсели чуть дальше друг от друга и, притихнув, смотрели на неё.

– Я так понимаю, рассказывать о предохранении уже поздно, – Марина встала, – голодные? – Оба закивали. – Отлично, есть вчерашний суп и пирожки с капустой.

Она доставала кастрюлю, миски, разливала по тарелкам, грела, и от этой домашней простой рутины становилось спокойнее и не так страшно и сердито внутри.

– Мы бы со всем справились, – Даня всё-таки прикоснулся своим плечом к плечу девушки, – я уже почти собрал деньги, но её мама сама догадалась.

– Меня тошнило по утрам, она всё поняла и припёрла меня к стенке. Пришлось говорить. И когда я сказала, она просто чокнулась и как начала на меня орать. И лупить! – У неё снова появились слёзы на глазах. – Ударила по лицу, по голове…

– Понятно, – Марина переводила взгляд с одного на другого, – ругать вас бесполезно и бессмысленно, вижу, что вы сами прекрасно понимаете, что натворили глупостей, а ты, значит, собирал деньги на врача? Ай, молодец! А просто прийти ко мне и сказать, в чём дело, не мог? Я бы дала гораздо раньше. И больше.

– Что, правда? – опешил Данила.

– А почему нет? – Марина начинала на него сердиться. – Откуда столько недоверия? За кого ты меня принимаешь? И если у Ники мама, э-э-э… – ей не хотелось говорить гадости в адрес бывшей подруги, – то у меня всё в порядке с… ладно.

– Мы думали пожениться, – внезапно сказал Даня.

– Господи помилуй, – Марина закатила глаза и едва не хохотнула, – намерение, конечно, похвальное.

– Папа же женился на тебе, когда ты забеременела! – Данила выдвинул свой козырь.

– Твой папа большой молодец, – она вздохнула, – но мне тогда было почти девятнадцать, и я… и мы оба были уже не школьниками.

– Я могу пойти работать, – Данька храбро выпрямился, – и учиться в вечерней школе. Или на заочке. Я уже всё узнал!

– Господи, я за сегодня так устала, – Марина посмотрела на девушку, – а ты? Ты хочешь рожать?

– Я боюсь, – ответила та.

– Чего? Чего именно?

– Н-не знаю, – в голосе Ники сквозила неуверенность, – всего.

– При любом исходе нужно не забывать, что ребёнка нужно растить, кормить и воспитывать. И это навсегда. И скажу тебе прямо: решать тебе. И только тебе. А я, – она перевела взгляд на сына, – могу говорить при Нике открыто?

– Конечно, у нас друг от друга секретов нет. – Они перемигнулись взглядами.

– Прекрасно! – Марина думала, что секреты как раз есть. – Это если ты всерьёз решил поставить на своей спортивной карьере крест – помнишь того скользкого типа из сборной? Он всё-таки прислал письмо с условиями. Я потом дам тебе почитать, но вроде всё вменяемо. И если ты по-прежнему хочешь туда попасть, то можешь об этом подумать.

– Мам, – Данькины глаза засияли, – ура! Слушай, это правда? Я уже и надеяться перестал, думал, наврал мужик!

– Оказалось, что не наврал, – Марина чуть скривилась, – но это не всё. Третьего числа мы идём к Овербаху, как ты мне и обещал. И как ты и обещал, ты будешь делать всё, что скажет врач, даже если придётся на время завязать с бассейном.

На Данилином лице отразился испуг, и он начал что-то показывать глазами.

– У вас же нет секретов, – подчеркнула Марина, – ты сам сказал. Так вот, Вероника, у Данилы уже месяц болит нога, с тех пор как он упал вместе с Егором.

– Так давно? – переспросила она.

– Так давно, – повторила её слова Марина, – и Данила делает вид, что всё отлично. И к врачу его удаётся заманить только шантажом.

– Даня?! – Девушка посмотрела на него совершенно изумлёнными глазами.

– Да ладно, – он поправил чуб, совсем как отец, когда нервничал, – я просто не хотел тебя волновать. Это ерунда всё, уже почти прошло.

– Так вот, чтобы убедиться в том, что прошло, мы пойдём обязательно.

– Конечно! – поддакнула Ника.

Зазвонил Маринин мобильник, лежащий на столе.

Светлана.

– Супер! – Она взяла трубку. – Свет, если ты будешь истерить, то я разговаривать не стану. Они оба у меня, и мы просто общаемся. И не волнуйся, я не уговариваю твою дочь рожать.

– Пусть быстро валит домой! – крикнула Света. – Ника, ты там? Слышишь меня? СЛЫШИШЬ?

ДО-МОЙ!!

– Я не пойду, останусь здесь, я тебя боюсь! – крикнула девушка.

– Сейчас отец за тобой приедет, дождись его. Марина, не отпускай её никуда!

– Света, давай ты успокоишься. Давайте успокоимся все и найдём выход из…

– Да как ты можешь так говорить?! Какое, на хрен, успокоение… – понеслось из трубки.

– Ладно, всё. – Марина нажала кнопку отбоя.

Вероника опять ревела. И ей стало жаль её. Она вспомнила себя в восемнадцать и то, как узнала о беременности и была до смерти напугана и как мать ей выговаривала. А этой несчастной девочке и того меньше.

– Что сказал твой отец? – спросила Марина.

– Сказал, что убьёт Даньку. – Ника всхлипнула.

– А что сказал мой? – задал резонный вопрос Данила.

– Что завтра утром уезжает в командировку, – отрезала Марина и посмотрела на Нику. – Всё будет хорошо, не бойся. Никто никого не убьёт, это он в сердцах. Он у тебя добрый и спокойный человек.

– Мама в последнее время вообще какая-то ненормальная стала, – Вероника покрутила пальцем у виска, – как с этими детьми работать начала, так совсем… Папа ей сто раз уже говорил, чтобы бросала.

Марина припомнила, что какое-то время назад Света стала работать няней в состоятельной семье, помимо основной работы в детском саду.

– Ладно, разберёмся, – она посмотрела на Даню, – да, и кстати, тренер твой звонил, спрашивал, не заболел ли ты часом.

– Я работал, – Данила стушевался, – что? Честно, мам, попросился грузчиком в кафешку возле Никиного дома.

– Капец! – Марина сложила руки на груди. – Просто ка-пец, Данила. Я дико злюсь! И не из-за того, что ты работал, и не из-за того, что Вероника в интересном положении…

– Я знаю, – у него на глазах выступили слёзы, – я знаю, мам, прости. Я просто… испугался.

– Кого? Меня?

Марина была сильно расстроена. Неужели её ребёнок настолько ей не доверяет?

– Папы.

Она поджала губы, совершенно не ожидая такого ответа.

– Папы? Приехали.

Послышался звонок в дверь.

– Это отец! – переполошилась Вероника. – Я не хочу домой, я боюсь. Она меня опять отлупит.

Данька её крепко обнял.

– Без истерик! – прикрикнула Марина. – Всё будет нормально.

Звонила в дверь Егоркина Гуля. А минуты через две пришёл Костя.

Ночь проникла в квартиру, будто незваный гость, разметав по углам косые тени, сгустилась и осела на мебели и вещах, делая пространства больше, а звуки глуше.

В ванной горели семь свечей, расставленные на случайных поверхностях – стиральной машине, зеркальной полке, в углу ванной. Марина лежала с закрытыми глазами, откинув голову на мягкий валик, скрученный из полотенца, и старалась не думать. Этот день сползал с неё, будто старая змеиная кожа, и растворялся в подсоленной душистой пене.

Дима спал. Спали и Егор с Данилой.

Она мысленно перелистывала последние сутки туда и обратно – по строчкам и словам. По разговорам и поступкам.

«А Данька-то, а! Хорош! Благородный такой». Она гордилась им и завидовала рыженькой некрасивой Веронике. «Грузить-разгружать пошёл с больной ногой, чтобы денег ей на аборт заработать, надо же! Мужик совсем! Господи… а могла бы стать бабушкой. И чисто гипотетически – могу». Она хохотнула.

Дима… Он пришёл, когда мальчишки уже улеглись (чему втайне очень был рад Данила), и, пока он ужинал, Марина рассказала ему всё – и про Никину беременность, и про Данькину ногу. Он закатывал глаза, говорил, что это ужас и кошмар, а потом вздохнул:

– Марусь, я смертельно устал, а завтра ехать в командировку с самого утра, давай спать ляжем. Я приеду, и мы всё решим, ладно?

– Я уже всё решила. – Она вздохнула в ответ и вышла из комнаты.

Это было правдой.

Когда приехал Костя, чтобы забрать дочь домой, он оказался на удивление вменяемым, в отличие от жены. Никого убивать не собирался, правда, на Даню смотрел исподлобья, но им с Мариной всё-таки удалось поговорить. Сошлись на том, что семейство Клеверовых оплатит хорошего врача для Вероники, поскольку срок уже приличный, ей явно придётся лечь в больницу.

Запрещать детям (которые уже не дети) встречаться – дело бессмысленное, так что с обоих взяли клятвенное обещание впредь соблюдать осторожность и под надзором родителей изучить вопросы контрацепции.

А нога… так через пару дней они уже идут к врачу, да и Даня говорит, что почти не болит. И вроде он действительно хромать стал меньше.

– Ты моя умница, – Дима поцеловал жену в висок, – что бы я без тебя делал, Маруська.

– Умница?

Ей хотелось просто потрясти его. Напряжение этого дня вываливалось наружу. «Умница?» Она издёргалась от звонков своей придурковатой «уже не подруги». Она пыталась успокоить беременную девчонку и винящего себя в произошедшем Данилу. И сейчас в ночь ей предстояло сделать внушительный кусок работы, который она планировала сделать днём. И… «Умница?»

Она хотела было ему что-то ответить, возразить, наорать, в конце концов, уже открыла было рот, но… закрыла и молча вышла из комнаты.

Через полчаса Дима спал, а она лежала в ванной, которую не принимала, кажется, лет сто, ежедневно моясь под душем. Было поздно. Стрелки подползали к двенадцати, она знала, что, по-хорошему, ей надо бы сесть за работу, но сил на это совершенно не было. «Встану рано утром».

Марина добавила себе горячей воды, вытерла руки о полотенце, дотянулась до мобильника и написала только одно слово: «Привет». И смайлик. Она понимала, что если пошлёт это «привет», то обратной дороги не будет. Поэтому долго смотрела на буквы, взвешивая все за и против, но ничего не взвешивалось и не прогнозировалось. «Господи, он женат, я замужем». Ей хотелось его увидеть. Просто увидеть. Она закрыла глаза и нажала «отправить».

Утром она дозвонилась в автошколу, чтобы отменить первое занятие, назначенное на сегодня, – слишком много было работы, но ей сказали, что это, конечно, можно, но настоятельно не рекомендуется, помимо того, что сегодня распределяют инструкторов, деньги всё равно не вернутся. И она отменять не стала.

Сегодня Марина чувствовала себя не то чтобы абсолютно отдохнувшей и полной сил, но точно лучше, чем вчера вечером.

Утром, следя, чтобы не сбежал кофе, она получила короткую СМС: «Привет». И тоже со смайликом. И следом – «С добрым утром, Марина. Для меня оно действительно доброе!».

«Та-ра-рам-пам-пам», – она улыбнулась и сделала погромче радио, которому подпевала.

После выпитого кофе Марина выдохнула и набрала Турчанского – нужно было наконец это сделать. Он удивил Марину тем, что не был удивлён её переходу на постоянную работу к Семёну.

– Я знал, что рано или поздно этим закончится, а кто, как не Толбут, может предложить вам такие условия, от которых невозможно отказаться. Я прав?

– Да, – коротко ответила она. От таких условий не отказываются.

– Ну что ж, Марина, мне, конечно, жаль, что тут скрывать, терять своего лучшего аналитика, да ещё и япониста, – это, конечно, тяжко, но и ставить палки в колёса я вам не стану, приезжайте увольняться. Отрабатывать я вас не заставлю. Марина, помните на всякий случай, что бы ни случилось, я всегда буду рад взять вас на работу снова.

– Спасибо большое, – она растрогалась до слёз, – я очень это ценю.

Они тепло распрощались, и она написала Семёну о том, что поговорила с Турчанским, подписала офер, скан которого отправляет прикреплённым файлом. И что будет рада взять беспроцентный кредит на машину в их компании и если он не передумал, то воспользуется автомехаником, которого он хотел порекомендовать.

Выдох… Назад дороги нет. И хорошо. Бабулины часы весомо пробили десять утра. Можно выпить ещё кофейку.

Через двадцать минут она села за стол, поставив чашку рядом. Пахло кардамоном и корицей, теплом и уютом, так, как и должно быть. От принятых решений было легко. Марина погрузилась в работу – таблицы, графики, возможность докопаться до сути, продираясь через цифры и иероглифы, – она это всё очень любила. До вождения оставалось несколько часов.

* * *

Когда она заходит в палату, я вижу её лицо. Расширенные от ужаса глаза. Она смотрит на того, в кого когда-то была влюблена, и не узнаёт.

Со мной он менялся постепенно, но те, кто не видел его давно… они боятся. Я не сразу поняла, что не его, а того, что и с ними может случиться то же самое. Глядя в лицо чужой смерти, мы всегда смотрим в свою.

Слёзы крупной дробью капают у неё из глаз.

Он присаживается на кровати, выдавливая из себя подобие улыбки.

– Да ладно… зато потом курящим приятелям будешь страшилки про хоспис рассказывать.

Она продолжает стоять истуканом, не решаясь приблизиться. Я чуть-чуть подталкиваю её, указывая на стул, стоящий возле кровати.

– Садись, если хочешь.

– Или стой, если хочешь, – в его голосе слышатся резкие ноты, – или можешь развернуться и сбежать, если хочешь, – назойливо повторяет он последнюю фразу.

Она стоит.

– Мам… – Он переводит на меня глаза.

– Я буду тут в холле. – Выхожу, плотно закрывая дверь.

Инструктор попался забавный – моложавый, около сорока, невысокий, кругловатый, с обаятельной добродушной улыбкой и весёлыми ямочками на щеках, светло-голубые глаза и тёмный стриженый ёжик. Одет аккуратно и просто – джинсы, лёгкий джемпер, приличные вычищенные ботинки. Гладко выбрит, и пахло от него ненавязчивым парфюмом – что-то тёплое, с примесью корицы.

– Ну пойдёмте, – неожиданно низким голосом сказал он и протянул руку. – Кирилл Сероватый, ваш инструктор по вождению.

На безымянном пальце правой руки красовалось тонкое кольцо.

– Марина, – ответно пожала она, – Кирилл?..

– Сероватый – это фамилия, – он слегка усмехнулся, – специально не меняю, чтобы народ веселить. Вам же весело?

– Гм… ну, в общем, да, – смутилась она.

– Вот и отлично! Давайте сразу обменяемся телефонами, чтобы быть на связи на всякий случай, – он достал мобильник и приготовился записывать, – диктуйте.

Минут через пять они с Кириллом выезжали на чёрной «киа» с автошкольной стоянки. За рулём был он.

– Сейчас мы доедем до тихого района, тут недалеко, и вы пересядете. Ну а я, соответственно, посмотрю на ваш стиль вождения.

– Стиля-то никакого нет, я пару дней назад взяла руль в руки, а до этого была только автошкола.

– И ладно, – он уютно улыбнулся, – автошкола-то всё-таки была! Боитесь водить?

– Знаете, не боюсь, хочу научиться быстрее.

– Вот это отлично, – Кирилл поднял вверх большой палец, – так держать!

Они заехали в новостройки недалеко от Дыбенко и встали на большой стоянке.

«Совсем как с Семёном».

Пересели.

– Так, газ, тормоз, машина-автомат. Всё делаем плавно. У меня дублирующие педали, так что не волнуйтесь, я буду говорить, куда ехать. На большую дорогу пока не выезжаем, руль резко не крутим, выше сорока не разгоняемся. А начнём с двадцати. Настройте, пожалуйста, сиденье и зеркала под себя.

Марине нравилось! Марине всё очень нравилось. Кирилл оказался толковым – говорил всё спокойно и чётко, если она ошибалась – тут же исправлял и просил сделать снова. Они остановились в каком-то дворе, он начал объяснять, что по зеркалам, конечно, смотреть важно, но ещё важнее держать общую картину обзора целиком. И всегда возвращаться взглядом туда, куда едешь.

– Вот попробуйте – медленно трогаемся. И смотрим в зеркало, потом вперёд, в другое зеркало – вперёд. Когда перестраиваетесь, нужно не просто смотреть по зеркалам, а обернуться и посмотреть в окно, нет ли сбоку машины. Только быстро, одно движение – р-раз.

– Хорошо. – Марина сняла ногу с тормоза, машина поехала.

«Р-раз. И… р-раз… – она оборачивалась, бросая быстрые взгляды на окрестности и потом на дорогу, – так, стоп». Не может быть! Этого просто НЕ может быть!

Она резко нажала на тормоз, и их дёрнуло вперёд.

– Мари-и-ина – чуть разочарованно протянул Кирилл, – у вас же отлично…

Но она его не слушала. Сидела, уставившись в одну точку.

«Нет, этого точно НЕ может быть. Галлюцинации».

Закрыла глаза, открыла, снова посмотрела, отстегнулась и вышла. Инструктор что-то говорил ей вслед, пока она шла к одной из машин, припаркованных во дворе.

«Погоди… он же… он на чём поехал?» Ей вдруг показалось, что Дима сегодня рано уходил, пытаясь успеть на утренний «Сапсан».

«Это просто совпадение. Или я рехнулась».

Она пошарила по карманам, вспомнила, что телефон в машине.

– Марина, вы извините, не в моих правилах ругаться на учеников, но вот так посреди дороги бросать автомобиль… – На лице Кирилла было написано лёгкое негодование. Он посмотрел на неё. – Что-то случилось?

– Пока не знаю. – Она достала с заднего сиденья сумку, из неё мобильник и нажала вызов.

Ничего. Гудки. Дима не брал трубку.

«Чёрт!»

Позвонила Егору:

– Детёныш, ты можешь выглянуть из окна, посмотреть, папина машина стоит во дворе? Я не помню, он на ней уехал или на поезде?

Она замерла в ожидании, пока Егорка доковыляет до окна и посмотрит.

– Нет, его машины нет.

– Понятно. Посмотри, пожалуйста, с другой стороны, иногда он ставит у соседнего дома, когда у нашего всё занято.

– Мам, а что случилось? – Сын был встревожен.

– Ничего. Нужно для автомеханика, – не моргнув глазом соврала она.

Через минуту Егор дошёл и до другого окна.

– Нет, тут тоже нет. Всё хорошо?

– Да-да, понятно, ну пока, я скоро буду.

«Хм…»

Она подошла ближе. Возле парадной одной из новостроек стояла их серебристая «тойота». Номер Марина помнила наизусть.

Снова набрала Диме – ничего. От него пришла стандартная отписка: «На совещании, перезвоню позже».

К ней подошёл Кирилл, посмотрел на неё и на «тойоту».

– Марина, нам пора ехать, у меня скоро следующий ученик. Что у вас стряслось-то? Я могу чем-то помочь?

– Может быть, вы знаете, кто тут живёт? Или чей это автомобиль?

– Понятия не имею.

– Серебристая «Тойота Королла», номер «О двести тридцать два ОЕ», семьдесят восьмой регион, верно? Вы тоже это видите?

– Да, а что?

На мгновение ей показалось, что реальность вокруг помутнела и отступила. И эта узнаваемая ею, стоящая в чужом дворе машина была как сюрреалистичный кусок, вырезанный из дурацкого кино и вклеенный в её спокойный мир. На заднем сиденье «Тойоты» валялся тонкий плед в тёмно-синюю полоску, купленный ею, а на пассажирской дверце была старая царапина от магазинной тележки.

Она закрыла лицо руками. Постояла с минуту, смутно слыша, как Кирилл снова говорит ей, что пора ехать.

«Как это может быть? Как? Господи, нет ничего проще – пни эту дурацкую тачку, и сработает сигнализация. Кто-то же должен будет её отключить!»

– Марина?! – снова позвал инструктор.

– Да-да, сейчас.

«Нет».

Она повертела в руках телефон, настроила камеру и отщёлкала кадров десять, так чтобы были видны дом с написанным на боку адресом и вход в подъезд.

– Можем ехать. – Она обернулась и пошла к машине.

– Давайте я сяду за руль, – Кирилл посмотрел на неё с тревогой, – я могу отменить следующего ученика. Если хотите – можем где-нибудь посидеть, поговорить. Может быть, я и правда смогу помочь? Мне… – он чуть запнулся, – мне не всё равно, что с вами происходит.

– Нет-нет, что вы… извините, – она перелистывала снимки, потом обернулась к инструктору и посмотрела на его кольцо на пальце, – не всё равно, говорите? Вы меня в первый раз видите и уже не всё равно? А ваша жена НЕ станет возражать, если вы будете утешать учениц, приглашая «где-нибудь посидеть», а?

– Ну что вы, право… – Кирилл невероятно смутился, – я не женат, а кольцо… это чтобы ученицы не приставали. Так, бутафория. Нет у меня никакой жены. Ладно, это ерунда всё, что это за автомобиль, который вас так расстроил? – поинтересовался он. – Фотографировать на улице, конечно, не запрещено, но…

– Интересный ход, – Марина снова посмотрела на кольцо, – а вот у меня и кольцо, и муж настоящие. Серебристая «тойота» – это как раз его машина. И именно на ней он вчера уехал в Москву… или сделал вид, что уехал. – И почувствовала липкий жар в затылке и лопатках.

– Ох, ничего себе, – искренне огорчился Кирилл.

Глава 12

Дима позвонил вечером, когда она уже вернулась домой, и Марина, глядя на вибрирующий телефон, не могла заставить себя принять звонок.

Он прислал СМС: «Надеюсь, у вас всё хорошо. Марусь, помнишь, ты словарь какой-то специальный хотела. Я зашёл тут в центральный книжный и купил».

Она перечитала сообщение раз пять, потом снова открыла фотографии, на которых ясно было видно, что серебристая «тойота» с их номерами стоит в Петербурге, во дворе чужого дома.

«Это же бредятина какая-то! Полная и абсолютная! Хотя… может быть, всё объяснимо? Может, он отдал кому-то машину на время, а сам поехал на поезде?» Это казалось логичным.

«Привет. У нас всё хорошо, кажется, Петровы нашли Нике врача. Димка, ты супер! Спасибо за словарь, он мне очень пригодится. Ты приедешь через день ночным „Сапсаном”?»

Ей не хотелось звонить.

«Марусь, я поехал на машине, потому что не знал, когда вернусь. И как я и предполагал, придётся половину выходного выгуливать заказчиков. Идём с ними на выставку. Обратно приеду только в субботу к ночи. Обнимаю тебя крепко. Мальчишек целуй, до завтра».

«Охренеть!»

Так Кирилл… Она хотела позвонить инструктору, чтобы ещё раз убедиться в том, что «тойота» ей не примерещилась, но в комнату вошёл Данила.

– О, привет, мой свет. – Марина улыбнулась.

– Мам… – Он прислонился к стене.

Она сразу всё поняла.

– Иди сюда, – они оба сели на диван, – ну что, дорогой ты мой ребё-о-онок. Тяжкая эта дурацкая взрослая жизнь, да?

Он вцепился в неё, как в спасательный круг.

– Мне так жалко её, мам, так жалко. Это всё из-за меня. Какой же я козёл!

– Это она так говорит? – Марина чуть отодвинулась.

– Тёть Света так говорит. Да и сам я так считаю.

Марина отодвинулась ещё больше и посмотрела внимательно.

– Тёть Света говорит фигню. А ты пересчитай.

– Что? – не понял он.

– А ты, Да-ня, пе-ре-счи-тай! Я сейчас спрошу у тебя важное. Ты как-то принуждал Нику к… – она замялась, – ну ты понял. Может быть, уговаривал или…

– Нет! – Данила был удивлён. – Нет, конечно! Вообще-то, это она предложила попробовать.

– Понятно, – Марина знала, что он не врёт, – тогда послушай меня внимательно. Ты ни в чём не виноват. По крайней мере, один. В таком деле, как секс… да, ребёнок, я тоже такое слово знаю. Так вот – в таком деле, как секс, участвуют двое. Конечно, лучше бы начинать не в шестнадцать, но сейчас уже думать об этом поздно. Ты должен знать, что у девушки всегда есть право сказать «нет», если она чего-то не хочет. И у тебя оно тоже есть – ты не обязан делать то, чего не хочешь. Даже для того, чтобы показаться крутым парнем. И если вы делали всё добровольно по обоюдному согласию, то думать о контрацепции должны были оба, а не только ты или не только она. Понял?

– Угу.

– Так что хватит себя казнить, – она потрепала его по волосам, – всё будет хорошо. У вас с ней-то как?

– Так себе, – признался он, – она боится очень. Да и мама её меня ненавидит.

– Ну что тебе сказать – то, что она боится, вполне понятно, а мама её… да бог с ней. Вам обоим нужно это пережить. Просто пережить и идти дальше – вместе или порознь, это уж как получится. Такие ситуации показывают, кто есть кто на самом деле. Потому что, когда всё хорошо, вместе быть легко. Трудно – когда плохо.

– Я хочу вместе, – насупился Даня, – и в сборную попасть хочу. Покажи мне письмо этого дядьки.

– Главное, чтобы не ты один этого хотел, – Марина встала, – это про Веронику. А письмо я тебе перешлю. Там неплохие условия, но, Данил, всё будем решать после Овербаха, как и договаривались.

Даня нахмурился:

– Я помню.

– Вот и молодец. У меня, конечно, работы полно, но что-то не до неё. Давай, зови брата, закажем что-нибудь и кинцо прикольное вместе посмотрим. И, Даня, что бы ни случилось, я всегда буду за тебя. Помни об этом и не скрывай больше ничего, ладно?

– Ладно, – он неуклюже её обнял, – спасибо, мам.

– Да не за что. Пицца или суши?

– Ща у Егора спрошу. Мне пиццу. – Он вышел.

Она старалась не думать, но мысли всё равно крутились мутным водоворотом. Она объедалась любимыми суши, хохотала с мальчишками, глядя дурацкую подростковую комедию, откупорила давно стоящую бутылку «Пино» и… старалась не думать.

Парни радовались, что мама проводит с ними время и такая весёлая, но они не знали цену этого веселья.

Внутри была скалистая пустота. Как в пещере – темно и сыро. Она бежала от тревожной неизвестности, за которой ей мерещилось что-то большое, тёмное. И не знала, что делать, – говорить Диме или не говорить? И что говорить. И как? И о чём? Предъявить ему фотки и посмотреть на его лицо? Может, он поехал на другой машине? Он же не сказал, на какой именно. Поменялся с кем-то из приятелей или коллег, чтобы свою не гонять. Ну мало ли… Книгу обещал привезти. Если он не в Москве, то откуда её возьмёт?

Казалось, что вместо привычной тверди под ногами зыбкое болотце. Липкое и топкое.

«Привет». Она написала Семёну посреди фильма и потом то и дело поглядывала на экран, ожидая, что придёт сообщение от него. Но его не было.

«Вечер пятницы…» Марина вспомнила, что у него есть семья, с которой он, по всей видимости, и проводит свободное время. Ей стало грустно и тошно.

Фильм досмотрели, пиццу и суши доели. Сыновья включили себе боевик, а она отправилась работать – сроки по одной японской компании начинали поджимать. На самом деле ей хотелось не работать, а улечься калачиком в любимое старое кресло, укрыться пледом, открыть Касудзо и читать-читать-читать.

«Не буду ничего Димке говорить. Посмотрим, на какой машине он вернётся».

Поздно, около одиннадцати, пришло от Семёна: «Привет».

«Пишет, наверное, где-нибудь в ванной, пока умывается, чтобы лечь со своей женой в постель».

Она ничего не ответила.

На следующий день, ближе к вечеру, Марина позвонила Диме и спросила, как далеко он от дома.

– Хочу успеть сделать твою любимую «Мимозу», – был её аргумент.

– Солнышко ты моё ясное, – муж расчувствовался, – я голодный, как медведь из берлоги, буду часа через два, если не встряну в городе.

– Как там наша машинка? – невзначай спросила Марина. – Не пора ей на ТО?

– Марусь, всё хорошо, – легко ответил он, – наша старенькая япошка ещё ого-го! Масло недавно меняли, сейчас вот подолью ей бензинчика, и совсем хорошо будет.

– Прекрасно! – Марина поёжилась. – Когда приедешь, захвати плед с заднего сиденья, я его постираю.

– Договорились! – весело сказал он. – Предвкушаю «Мимозу».

Она поставила варить овощи и яйца для салата и увидела, что пришло СМС от Семёна:

«Здравствуйте, Марина, как вы поживаете? Всё ли у вас хорошо? Напишите мне, когда будет возможность».

Она кисло скривилась: «Он тоже помнит, что у меня семья». И швырнула телефон на диван. «А не пошли бы вы оба…»

* * *

Доктор Фёдоров улыбается грустной улыбкой и сам этого не замечает.

– Попробуем к морфину добавлять фентонил, если совсем будет трудно, но могут быть побочки.

Он кивает:

– Угнетение дыхания?

– Угу, – теперь кивает Фёдоров, – но боль снимется быстро. Правда, действие фентонила короткое.

– Я и не думал, что когда-нибудь стану наркоманом. – Он ухмыляется.

Прогулка стоила ему дня температуры, рвоты, промывания желудка и дополнительной капельницы.

Его выворачивало так же, как на цисплатине, и ломило кости, как после метотрексата.

Сейчас было так же, но он улыбался.

– Не расстраивайся, ерунда всё, я рад, что мы погуляли.

Как ни странно, но я тоже была рада.

Сижу в кресле, на подлокотнике валяется незаконченное вязание – очередная дурацкая салфеточка. Я злюсь, я понимаю.

Фёдоров кладёт руку ему на плечо:

– Катетер нужно промыть. Готов?

Он неопределённо поводит плечами – не слишком приятная, но необходимая процедура.

Я выхожу в холл – на скамейке никого, и это редкость, обычно тут кто-нибудь да есть. Прохаживаюсь среди цветов и растений, словно в оранжерее. Это недолгое время, когда я могу побыть одна. Я отвыкла и уже не могу ничего не делать, поэтому, пока медленно хожу туда-сюда, копаюсь в телефоне, отвечая на малочисленные сообщения и просматриваю почту.

Среди спама нахожу короткое письмо:

«Прилетаю завтра вечером. Снял квартиру, недалеко от дома».

«Хорошо, что прилетаешь. Он будет очень рад тебе. Обнимаю. Встречу тебя в аэропорту».

Ей казалось, что она чокнулась, что мир просто играет с ней в странные злые игры.

На книге, которую привёз Дмитрий, на оборотной стороне красовалась крохотная этикетка «Центральный книжный „Москва”». Марина сама всегда заходила в этот магазин, когда бывала в столице, и этикетку узнала. Словарь был из книжного на Тверской. Плед он принёс – тот самый, который она видел день назад на заднем сиденье в припаркованной возле новостройки машине.

Марина открыла фотографии – они были на месте и всё те же самые, внимательно их рассмотрела, закрыла и поставила на телефон пароль. На всякий случай.

Дима вёл себя как обычно, обнял при встрече, Даниле сказал, что им надо обязательно серьёзно поговорить, радовался вкусному салату и предстоящему выходному. И она начала всерьёз подумывать о том, чтобы сходить к психиатру.

От Семёна пришло электронное письмо. Короткое и ёмкое:

«Марина, когда у вас что-то в жизни происходит – это всегда отражается на работе. Отправляю вам последнюю таблицу на доработку.

И пожалуйста, не молчите – давайте встретимся и поговорим. Думаю, нам стоит расставить точки над всеми i и исходя из этого принимать какие-то решения. Поверьте, вы не знаете всей картины целиком, скорее всего, не знаю её и я. Я люблю договариваться „на берегу”, чего бы это ни касалось».

Она ответила так же коротко: «Среда, вечер?»

«Я закажу столик в том же ресторане, в котором мы виделись в последний раз, если вы не возражаете. И вызову вам такси на шесть вечера». Он не спрашивал, он утверждал.

И Марине это понравилось. Очень.

– Мам… я гулять. Нику отпустили, – Данька быстро одевался в прихожей, – я позвоню, – он, прихрамывая, забежал на кухню, схватил со стола пирожок, сунул в рот, второй взял в руку, – пока.

– Пока, – успела сказать она.

И тут же Егор выглянул из комнаты:

– Мам, ко мне Гуля зайдёт?

«Ну правильно, чего комнате-то пустовать, – она усмехнулась, – смышлёный парень».

– Конечно, пусть зайдёт, но давай-ка я сначала тебе кое-что расскажу о том, откуда берутся дети.

– Мам, я знаю, – Егор застеснялся, – не надо рассказывать. И про Даньку с Никой тоже знаю. У нас с Гулей ничего такого.

Марина зашла в детскую.

– Так вот, это пока у вас с Гулей «ничего такого», но поверь, рано или поздно это «такое» случится, и… папа сейчас оторвётся от телефона, придёт и расскажет тебе, как сделать так, чтобы, несмотря на «такое», дети появлялись вовремя и были желанными. – Марина повернула голову в сторону гостиной. – Дима, тут твой сын очень хочет знать о тонкостях контрацепции.

Из комнаты показалась взъерошенная голова: кажется, папа сыновей-подростков до этого беззаботно дремал. Он глянул на вздыхающего Егора, на Марину.

– Ну раз сын проявляет такое настойчивое любопытство, то я отказать не могу!

Егор закатил глаза к белёному потолку.

– Окей.

Марина подумала о Гульбахор: было что-то в этой темноволосой девочке – тихое, сильное. Она не стремилась понравиться, а спокойно транслировала то, что в ней есть. Принесла очередную головоломку, и Егор искренне обрадовался. А когда уходила, Марина случайно увидела их в коридоре.

Он церемонно подавал ей плащик, говоря: «Моя леди», а она в ответ, чуть приседая и вдевая руки: «Мой лорд». «Игра престолов», – догадалась Марина. Они в это играли так нежно и трогательно. Он чуть придержал рукава, полуобнимая её. И она в ответ, уже в плаще, обернулась, легко, совсем по-женски обвила его шею, скользнула по шее ладошкой и поцеловала в щёку.

– Приходи скорее, моя леди, – стеснялся он.

– Приду на неделе, может, в среду. Мне нужно с малышнёй сидеть, – она сняла рюкзачок с вешалки, – пока, мой лорд.

– Пока. – Ему явно не хотелось с ней расставаться.

Вторник начался с дождя. Дима, взяв зонт, уехал на работу, Егор засел за дистанционную учёбу, а Марина с Данилой отправились к доктору Овербаху вместе с диском с МРТ.

На этот вторник, помимо врача, у неё было запланировано много дел, да и вообще, неделя обещала быть насыщенной. Сегодня нужно было «добить» таблицу, которую прислал на переделку её новый начальник, что-нибудь приготовить на ужин, а вечером – автошкола. Завтра утром она собиралась съездить на старую работу и забрать документы, а потом на новую – отдать их, а вечером – встреча с Семёном, о которой она старалась не думать.

Во врачебном кабинете было тепло и светло. Окна выходили на солнечную сторону, а желтоватый оттенок стен делал комнату светлой и уютной.

Доктор сидел за столом в розовой рубахе, расписанной весёлыми уточками.

Марина едва не хохотнула.

– Привет, Данила, – обратился он к пациенту, – я Иван Владиславович. Ты меня, я думаю, помнишь, – Овербах взял у Марины диск, – говорят, ты спортсмен?

– Да, пловец. – Даня кивнул.

– Ого! Пловец – это круто! И что тебе больше нравится? – Он вставил диск.

– Вольный стиль, длинные дистанции, – Даньке было приятно, что врач интересуется, – я точно не спринтер.

– Стайеров всегда меньше, чем спринтеров, – доктор щёлкнул мышкой, – так, посмотрим…

Он не спрашивал симптомы, сколько болит, как болит… Он даже карту его не открыл.

На экране замелькали малопонятные для Данилы и Марины пятна, в которых угадывались изображения костей.

Доктор молча просматривал кадр за кадром. Лицо его было хладнокровно-непроницаемо. Дойдя до конца, он начал сначала. Медленно и вдумчиво, внимательно вглядываясь в каждый кадр. Казалось, что он вообще забыл о присутствующих, полностью уйдя в просмотр.

– Иван Владиславович… – Марина почти прошептала, – что? Что скажете?

Он словно бы очнулся. Обернулся и посмотрел на них. Светловолосый высокий парнишка. И его мама – симпатичная молодая женщина, похудевшая, со стильной стрижкой.

– Как наши дела? – Она растерянно на него посмотрела.

– Гм… не то чтобы плохо, но…

Обратно они ехали на такси. Ей не хотелось толкаться в метро.

Даня сидел, отвернувшись лицом в стекло, за окном мелькал серыми контурами мокрый Петербург.

Она положила ему руку на плечо, и он её сбросил:

– Отстань!

– Дань… погоди.

– Отстань! – Он повысил голос, так, что обернулся водитель.

Когда они вошли в квартиру, он снял ботинки, швырнул куртку, хлопнул дверью ванной и закрылся.

Она подошла, тихо постучалась.

– Ты можешь меня не трогать? – зло сказал он. – Просто не трогать? Хоть полчаса!

– Я волнуюсь за тебя.

– Не волнуйся.

Услышав громкие звуки, из комнаты вышел Егор.

– Что стряслось-то?

– У Даньки там… с ногой… погоди…

Марина, раздеваясь, достала из сумки мобильник и набрала Диму. Ей нужно было с кем-то поговорить. Да нет, не с кем-то – с ним. Но он не отвечал. Она набрала снова. И снова.

«Занят. Перезвоню», – отписался он.

«Позвони срочно, мы были у врача. У Данилы проблемы с коленом. Серьёзные».

Тишина.

Она подождала минут двадцать – ничего.

Снова подошла к двери ванной:

– Даня, выходи, я понимаю, что тебе плохо, но от того, что ты меня пугаешь, никому легче не станет. Мы сходим к другому врачу, как и рекомендовал Овербах, услышим иное мнение…

– Будет всё то же самое, как он и сказал, – упрямо повторил сын.

Она стояла в узком коридоре хрущёвки, уперев руки в бока.

– Выходи, чёрт тебя возьми!

Приложила ухо к двери – кажется, он плакал.

«Дима, мать твою! Ты нужен сейчас не только мне! Не столько мне, сколько своему сыну!»

Она набрала его снова – нет ответа.

Марина подошла к старому бабулиному комоду и выдвинула верхний ящик. В нём россыпью валялась всякая мелкая всячина и медово пахло восковыми свечами, которые когда-то тут хранились. Среди прочих страшно полезных вещей она нашла Димины старые визитки.

Отлично. Она никогда не звонила ему на рабочий – незачем было, но сейчас… Трубку взяли с первого гудка.

– Архитектурное бюро, Алла, здравствуйте, чем я могу помочь?

– Добрый день, Алла, – Марина старалась унять внутреннее негодование и говорить спокойно, – могу ли я услышать Дмитрия Клеверова?

– Кого? – переспросила девушка.

– Клеверов Дмитрий, заместитель руководителя отдела, если я ничего не путаю. – Марине хотелось вытащить его за грудки и надавать по башке.

– Как вас представить?

– Марина… э-э-э… Иванова.

– Оставайтесь на линии, – сказала вежливая Алла, и вместо неё заиграла медленная вязкая мелодия.

Из ванной вышел Данила с красными глазами, посмотрел на Марину, пошёл на кухню, туда же приковылял Егор и, волнуясь, спросил:

– Чего у тебя с ногой?

Марина вышла в спальню. Музыка прекратилась, снова появился голос Аллы:

– Уточните, пожалуйста, по какому вопросу?

Ей начала надоедать эта барышня.

– По рабочему, девушка. Вопрос очень важный и срочный. Могу я поговорить с Дмитрием Клеверовым?

– Извините, но он у нас уже не работает, я могу вас соединить с другим сотрудником…

– Погодите… – опешила Марина, – в каком смысле «не работает»? В пятницу ещё работал, а сегодня что, уволился?

– Дмитрий Клеверов у нас не работает с июня прошлого года, но, если вы хотите поговорить с кем-то… – продолжил монотонный голос.

– Что?! – Ей показалось, что звуки обтекают её, будто гигантские мыльные пузыри, становясь видимыми. – С июня прошлого года? Н-не может быть.

– Извините, но это так. Могу я чем-то ещё вам помочь? – Повисла пауза.

Марина бросила трубку и стояла, глядя в пространство перед собой.

Странный горячий воздух окружил её со всех сторон, подступая к горлу.

«Так, соберись. Это просто тупая секретарша».

Она выдохнула, посмотрела на визитку – буквы и цифры плясали перед ней, не желая выстаиваться в стройные ряды. Но в итоге она их всё-таки соединила и набрала номер ещё раз, тщательно проверяя те ли цифры набирает.

– Архитектурное бюро, Алла, здравствуйте, чем я могу помочь? – ответил всё тот же голос.

– Здравствуйте, Алла, это снова Марина Иванова, будьте добры, соедините меня с руководителем отдела, в котором работал Дмитрий.

– По какому вы вопросу? – Девушка была вежлива, но непреклонна.

– Я представитель РЖД, – она вспомнила, что Дима что-то говорил про проектирование вокзала, – и у меня есть жалоба и вопрос срочный. – Марина пыталась придумать, какая у неё может быть жалоба.

– Оставайтесь на линии.

На этот раз музыка играла пару секунд, потом Марина услышала другой женский голос:

– Виолетта Ануфриева, слушаю вас.

– Здравствуйте, – Марина волновалась, пытаясь быть напористой, – вообще-то, мне нужен Клеверов. Дмитрий Клеверов.

– А вы кто?

– Марина… Иванова, представитель РЖД, – откровенно врала она, – в прошлый раз я разговаривала именно с ним.

– Вполне возможно, – холодно ответила руководитель, – только если вы говорили с ним около года назад. Дмитрий у нас давно не работает.

– Я была в декретном отпуске.

– Понятно, – женский голос смягчился, – теперь вместо Дмитрия Елена Прохорова, и по всем вопросам можно к ней. Соединить?

– Могу ли я узнать, когда точно он уволился? Чтобы понимать, с какого времени мне… – Марина словно бы наблюдала за собой со стороны, за тем, как она быстро и ловко придумывает фразы и говорит вполне правдоподобно. Откуда-то всплыло это дурацкое РЖД.

– Первого июня прошлого года.

Сегодня было третье мая.

– Спасибо, тогда я подготовлю все документы и созвонюсь с Еленой, по этому же номеру, верно? – Марина изо всех сил старалась сохранять самообладание.

– Да. Вы говорили о какой-то жалобе? – Руководительница с витиеватым именем попыталась выяснить.

– Спасибо вам огромное, – Марина её уже не слушала, – всего доброго.

Нажала «отбой». И села тут же, в гостиной, на пол, обхватив голову руками.

«Он же… каждое утро туда ходит. Ездит в командировки, рассказывает, какая коза его начальница. Господи… он же зарплату приносит каждый месяц! И больше, чем раньше, сказал, что его повысили».

Реальность разваливалась на пазлы, и пазлы эти были из разных картинок.

– Мам? – В проёме двери стоял Егор. – Что случилось-то?

Он был напуган, но старался не подавать виду.

– Там у Даньки что-то совсем жуткое? Он ругается и не говорит.

Она посмотрела на сына: с костылём, высокий, худой, беловолосый и светлобровый – точная копия своего отца. Как и его брат.

Нет, не точная – Егор теплее Даньки, а уж Димы-то и подавно. И ей стало жаль его.

– Он просто очень расстроен, и не всё так страшно, – она старалась говорить мягко, – у него разрыв мениска, который никто не заметил сразу, и нужно оперировать.

– Так чего он тогда? – Егор сложил руки на груди.

– А того, что накрылась сборная, – крикнул Даня из кухни, – я, между прочим, всё слышу.

– Так иди к нам, – Марина встала с пола, пересела на диван и похлопала по нему, – садись.

Егор плюхнулся на диван, и в дверях, ровно на том же месте, показался Даня, почти точная копия своего брата.

– Я же говорил, не нужно было идти ни к какому врачу.

– Серьёзно? – Марина рассердилась. – И что бы было? Ну вот что?

– Не знаю, – он в ответ повысил голос, – само бы как-нибудь зажило.

– Так и зажило! – Она всплеснула руками. – Только сейчас нужно операцию делать! Данила, ты как двухлетний, честное слово! Накрыл голову полотенцем и думаешь – спрятался, не видно тебя?

– Такие шансы бывают раз в сто лет! – У него на глазах появились слёзы. – Меня пригласили в олимпийскую сборную страны, мам! Это то, о чём я мечтал!

– Детёныш ты мой, детёныш, – она посмотрела на часы, – но ты бы даже нормально тренироваться не смог – у тебя там фрагменты блуждают в свободном полёте. Овербах же показал на снимках.

– Чёртово дурацкое колено! – Он со злостью посмотрел на свою ногу, потом на брата. – Это всё из-за тебя! Ты за меня уцепился, поэтому и я упал!

Егор от таких слов вжался в диван.

– Эй, полегче! – прикрикнула Марина. – Брат тут ни при чём. Очень хочется найти виноватого? Я понимаю, что ты злишься, кто бы не злился на твоём месте. Но ни Егор, ни я не виноваты, иногда что-то плохое случается просто так – хотим мы этого или нет.

– Хрень собачья! – ругнулся Данька. – Почему я? Что я такого сделал? И с Никой ещё всё это… да блин!

– Полностью с тобой согласна, – Марина похлопала рядом с собой, – иди, садись.

Он стоял в дверях всклоченный и сердитый.

– Давай. – Она склонила голову.

Он подошёл, сел…

Марина медленно положила его голову к себе на плечо. Он повернулся и уткнулся в неё носом, потом лбом.

Так и сидел, не произнеся ни звука, но она знала, что он плачет. Егор чуть прислонился к ней с другой стороны.

Вокруг них троих хрустально замирал день, огораживаясь ершистой тишиной, в которой звуки становились медленно-весомыми, наполняя их мир. За окном снова застучал дождь, и старые часы, вторя каплям, в ответ пробили круглые три часа дня начинающегося мая.

– Ника завтра в клинику идёт, – Данила поднял голову, – я хотел с ней пойти, а тёть Света не пускает.

– С тёть Светой говорить без толку, я поговорю с дядь Костей, и всё будет отлично.

Зазвонил мобильник, и Марина вздрогнула от громкого звука, вторгшегося в их время.

– Что стряслось-то? – Димин голос был встревоженным. – Прости, я никак не мог уйти, важное совещание.

Она оглянулась на мальчишек и вышла на кухню.

– Да неужели? – В ней заговорила весёлая злость. – И с кем же ты так долго совещался?

– Марин, хватит, – тревога сменилась резкостью, – можно без этого сарказма? Если бы я мог, я бы ответил немедленно. Что у Даньки с ногой?

– Разрыв мениска, нужно оперировать.

– Ох ты ж мать честная! – Он был удивлён и огорчён. – А как так получилось, что он сколько… недели три ходил нормально, и не болело у него? И незаметно было?

– Это тебе было незаметно, Дима, – пыльная усталость враз навалилась на неё, – ты вообще нечасто стал видеть своих детей. И уж тем более что-то замечать.

– Не пили меня, – огрызнулся он, – я работаю как проклятый, я забочусь о вас!

– Охренеть! – Она засмеялась и бросила трубку.

Ей захотелось швырнуть телефон в стенку (а лучше в голову дорогому супругу) и расколотить вдребезги (или телефон, или голову). Но она сдержалась.

– Вы с папой ругаетесь? – спросил приковылявший на кухню Егор.

– А, ерунда, – она отмахнулась, – зови Даньку, давайте поедим. Война войной, а обед по расписанию.

Она погрела голубцы, поставила всем тарелки, достала сметану, томатный соус и… подумала о том, что как-то так незаметно привыкла ставить на стол три тарелки вместо четырёх, потому что Дима уже давно не приходит к ужину, а всегда ест поздно вечером и чаще всего в одиночестве.

«Откуда у него деньги? Что он делает? Куда ходит? – От этих мыслей скользкий страх полз по позвоночнику. – Почему ничего мне не говорит? Может, это всё-таки дурацкая ошибка?»

Марина прошлась взглядом по комнате и задержалась на портрете родителей.

«Вот и ты мне говорил, что жернова времени всё перемелют, да, пап? Иногда тебя так не хватает. Особенно когда эти проклятые жернова такие тяжёлые».

День, выдохнув, зашагал минутами к вечеру – насущные дела никто не отменял, и каждый разбрёлся по своим. Данила в наушниках засел за игру, в которой яростно убивал кровожадных монстров, игнорируя тренировку, Егор – делать домашку, а сама Марина – за таблицу, выверять присланные Семёном правки.

Семён… его весёлые глаза в лучах морщинок, которые смотрели не столько на неё, сколько в неё, и она вспомнила Диму, который в последнее время на неё вообще не смотрел. Его взгляд всё время где-то блуждал – скользил по предметам, мебели, задерживался на секунду на её лице и дальше перескакивал на что-то.

«Как же я не хочу его видеть!» От мысли о том, что вечером муж придёт домой и нужно будет с ним разговаривать, ей становилось не по себе.

Она набрала сообщение, совершенно не задумываясь: «Здравствуйте, Семён, можем мы увидеться сегодня, а не завтра?»

Через секунду пришёл ответ: «В 19?»

Она подумала: «Лучше в 20».

«Отлично! В 19.30 я пришлю за вами такси».

Ух! Её обдало жаркой волной. Как-то всё получилось быстро и легко. Диме она написала: «Вечером встречаюсь с руководителем, буду поздно».

* * *

Золотистая пыль, словно змея, вьётся в умирающем закатном луче. Его я встречаю тоже в вестибюле.

Кончики пальцев холодеют, и я сжимаю и разжимаю кулаки, чтобы разогнать кровь.

Дверь открывается с едва слышным противным попискиванием. И каждый раз я оборачиваюсь – он или нет? Нет. И снова… нет, какая-то тётка. И снова… лысая соседка по коридору.

Писк… знакомая фигура. Цепляюсь взглядом – другая причёска, лохматый, плечи стали шире. Хоть я и встречала его вчера в аэропорту, сегодня это кажется совсем иначе. Мы действительно давно не виделись.

Замер в дверях, в незнакомой одежде.

– Привет. – Я первая делаю шаг навстречу.

– П-п-прив-в-вет. – Он дёргает подбородком, как всегда, когда нервничает, и я узнаю этот жест.

Он растерянно переминается с ноги на ногу.

– К-к-к-к-как он? – спрашивает с тревогой.

Я отстраняюсь и внимательно смотрю на него.

– Плохо. Совсем плохо. Ты его не узнаешь.

Он поджимает губы и стискивает кулаки, совсем как та девочка.

Часть вторая

Глава 13

Они сидели в машине. Вечер дребезжал каплями по капоту, растекался мутноватыми фонарными бликами по лобовому стеклу.

За ужином обсуждали Японию и Касудзо, которого он тоже читал в переводе, поэзию хокку и танка, вперемешку цитировали Ёсано Акико и Басё, он начинал, она подхватывала, и наоборот. Ей было легко и весело, несмотря ни на что – весело. Она помнила и про Данилу, отпросившегося гулять с Никой, которую отпустили всеми правдами и неправдами. Она помнила про Егора, оставшегося рисовать темнобровую Гульбахор, пришедшую в гости. Она помнила про Диму, который отписался, что тоже будет поздно. Но смотрела в карие глаза напротив и смеялась.

Еда была вкусной, вино – терпким с вяжущим послевкусием. Они выпили всего по бокалу, и гроздья далёкого испанского винограда согрели её.

Переставляли салфетницы и солонки, трогали края тарелок и пальцы мельтешили рядом-рядом, стремясь дотронуться друг до друга – легко, случайно, горячо. И усмиряясь неслучившимся прикосновениями.

А потом сидели в его «мерседесе». Она на пассажирском.

– Ничего, что вы выпили?

– Всего бокал и… – он посмотрел на запястье, где стрелки забежали за десять, – уже больше часа назад, не страшно.

Движение ресниц – вниз и в сторону.

– Марина, нам всё-таки нужно поговорить.

Лёгкость враз улетучилась, напряжение соткалось плотным, почти ночным небом.

– О чём говорить? Вы женаты.

– Да. – Он кивнул.

– Я замужем.

– Да.

– Это какая-то утопия.

– Нет.

– Вы меня старше лет на двадцать?

– На девятнадцать.

– Всё это плохо закончится.

– Нет.

– Мне страшно.

– Вам плохо?

– Нет. Да.

– Я знаю.

Ей хотелось дотронуться до него, но она останавливала себя.

Он пожал плечами:

– Слушайте… Давайте перейдём на ты? А то…

– Хорошо. Скажи, что мне делать?

– Быть. Жить. Пройти через это. Я помогу.

– Как?

– Буду рядом. Если захочешь.

– Я боюсь.

– Я знаю.

– У тебя семья.

– У меня странная семья. И жена – не жена, и дочь – не дочь.

– Это как?

– Долгая история. Как-нибудь расскажу. Но у тебя-то семья настоящая, я не хочу ничего рушить.

– Уже не знаю.

– А это как?

– Тоже долгая история.

– Тоже расскажешь как-нибудь?

– Не хочу идти домой.

– Не хочу тебя отпускать.

Дождь всё шёл и шёл, будто заколдованный, и казалось, не будет ему конца и края. Кривые ручейки сбегали по стёклам. Напряжение ушло, молчание осталось.

– Мне… нужно ехать.

– Я отвезу тебя.

– Н-не надо. Лучше такси.

– Как я могу тебе помочь? – Он впервые за долгое время дотронулся до неё, большим пальцем по брови к виску.

К горлу подступила пепельная горечь. Вдохнуть, выдохнуть… но получился то ли всхлип, то ли стон. Волевым усилием она попыталась проглотить непрошеные слёзы, но они закапали по щекам.

– Марина…

– Пожалуйста… – Ей стало стыдно и захотелось сбежать.

– Ш-ш-ш-ш… – Он подвинулся ближе, приобняв её.

Его руки были медленными и тёплыми.

И она не выдержала – прислонилась к нему мокрой щекой.

– Ш-ш-ш-ш…

Тяжёлое напряжение этого дня выкатывалось из неё глухими рыданиями. Каменно и черно. Она плакала, чувствуя, как его ладони медленно гладят её по волосам.

Они столкнулись во дворе. Дима пиликнул сигнализацией, закрывая машину, а она хлопнула дверцей такси. Воздух влажно подрагивал, насытившись дождём, и низкое небо клубилось сизыми тучами над их головами.

– Ты поздно. – Он посмотрел на неё без тепла.

– Ты тоже. – Марина не стала ждать, пока он откроет дверь, приложила магнитный ключ и рванула ручку двери.

На лестнице пахло застарелым табаком и кошками.

Они молча поднялись на пятый этаж, молча вошли в квартиру. Свет в детской уже не горел, мальчишки спали.

Марина даже не стала заходить на кухню – сама она была не голодна, а он пусть ест что найдёт.

Дима не заметил ни опухших заплаканных глаз, ни раскрасневшихся щёк. Да и бог с ним. Ей вдруг стало всё равно. Она села за свой компьютерный стол, щёлкнула мышкой… огляделась.

Дом перестал быть уютным, словно треснувший глиняный сосуд, из которого капля по капле вытекла вода. Те же стены, те же вещи… Бабулин комод, часы с маятником, которые заводились ключом. И то, что раньше было для неё милой стариной, теперь казалось обшарпанным и куцым.

– Что там с Данькой? – Дмитрий вошёл в гостиную вместе с тарелкой, из которой ел, и сел в кресло.

– Я тебе уже рассказала, – она подняла на него уставшие глаза, – фрагменты мениска в колене, поэтому и болит, нужно оперировать, вычищать всё.

– Когда? – Он стукал вилкой о фарфор, и Марину это раздражало.

– Когда будет возможность.

– И когда она будет?

Раздражал и его тон, больше походящий на допросный.

– Я не знаю, – Марина повысила голос, – когда будет, тогда и будет. Нужно провести дополнительные исследования.

– Какие? – Он доел и поставил тарелку на пол. – Мне точно нужно знать, когда именно будет операция, чтобы планировать. Я хочу остаться в городе, но меня могут снова отправить в командировку.

– Господи… – Марина поставила локти на стол и опустила в ладони лицо, – господи боже…

– Что? – Он не расслышал.

– Какой длинный безумный день…

Ей показалось, что утро случилось как минимум неделю назад. Столько событий произошло. И сейчас он неотвратимо врёт… и ей хотелось закрыть уши, зажмуриться и оказаться где-то не здесь.

– Ты меня слышишь, Марусь? – Кажется, он чуть смягчился. – Мне словно бы постоянно нужно отпрашиваться у тебя. Но я же забочусь о вас. В нашем накопительном фонде снова прибавилось, видела? (Под «накопительным фондом» Дима подразумевал шкатулку, в которой у них обычно хранились деньги.)

– Угу, – она так устала, что силы на то, чтобы спорить, доказывать, да и вообще продолжать разговор, слушая его ложь, совсем закончились, – я ничего не хочу обсуждать сегодня. Я не знаю, когда будет операция у Дани. И как только узнаю – скажу. Если ты будешь в городе – отлично, если нет – мы справимся. Возможно, я уже буду на машине к тому времени.

– Да? Ты ходила в банк, узнала про кредит? Говорила с Костей? – Он рад бы переключиться на обыденную тему.

– Дим, я хо-чу спать, – раздельно сказала Марина и встала, – пойду в душ.

Она подминала подушку, бессильно злясь на то, что не может уснуть, хотя спать хотелось невероятно. И не то чтобы она думала о чём-то конкретном, просто в голове варилась муторная каша из обрывков мыслей, фраз и дурацких песенок. Звуки вдруг обострились – она слышала, как Дима ходит на кухне, открывает холодильник, как шумит вода в туалете и шаркают его шлёпанцы.

Когда он, прокравшись, тихо лёг рядом и коснулся её плеча, она вздрогнула и злобно прошептала:

– Не трогай меня!

Утром Марина отписалась лощёному представителю сборной, сообщив о травме Данилы, и позвонила тренеру. Тренер охал, ахал, но сожалел не о Данькином колене, а о том, что ему некого теперь выставлять на длинные дистанции на следующие соревнования. Представитель сборной предсказуемо не ответил ничего.

Сам Данила уехал рано – с Вероникой в клинику, но неожиданно вернулся через час.

– Привет, мой свет, – Марина вышла в коридор, – что такое? Мы же с её отцом договорились, и не должно было…

– Это Ника, – исподлобья посмотрел он, – она сказала, чтобы я валил к чёрту.

– Ого! – удивилась Марина. – Что, так и сказала? У вас же вроде всё хорошо было.

– Угу. – Теперь он уже не стремился скрыть хромоту и проковылял в детскую.

Открыл дверь, увидел, что Егор на нижнем ярусе ещё дрыхнет, и пнул кровать.

– Подъём, малой, а то школу свою проспишь!

– Эй-эй, – удивилась Марина, – это что за «малой»? Да и сам ты в школу не собираешься?

Данила обернулся:

– А зачем?

– Хорош! – Марина разозлилась. – Марш в школу, к третьему уроку успеешь.

– Не-а, не успею. – Он нарочито зевнул.

– Тогда к четвёртому. И перестань хамить. Этого ещё не хватало!

Егор сел в кровати и уставился на старшего.

– Ты чего вообще?

– Ничего! – огрызнулся тот. – Не пойду я в школу, у меня колено болит! – посмотрел на Марину. – Ну правда, мам!

– Недавно ты говорил, что у тебя вообще не болит!

– Было ради чего. – Он сел на стул.

– А что, сейчас нет? – Она упёрла руки в бока.

– Сборная-то всё равно накрылась, – он щёлкнул мышкой, и экран тускло засветился, – а мне правда больно.

Он вальяжно вытянул ноги под столом и демонстративно уставился в экран.

– Ну отлично!

Марина впервые не понимала, что делать. Такого Даню она не знала. Да он таким и не был. Ей казалось, что она понимает, как он расстроен, и раньше им всегда удавалось договариваться. Но сейчас она испытывала странное чувство бессилия, смешанное с колючей злостью.

Она развернулась и пошла на кухню.

«Всё разваливается на куски». Она задумалась и о Веронике: «Вот коза! Такая же будет, как её мамаша! От берёзки и осинки не родятся апельсинки, как ни крути. Странно, что мы столько лет со Светой дружили. Хотя близкими подругами всё-таки, наверное, нас не назовёшь».

Марина стояла у окна, пытаясь успокоиться. Деревья весело шелестели майской кроной и клонились от ветра, парни вяло переругивались за закрытыми дверями. Данила срывался на младшем. Егор, впрочем, не оставался в долгу.

«Переходный, блин, возраст!»

Она поставила варить кофе и написала сообщение Овербаху с просьбой назначить дату операции. Успокоившись и посмотрев на ситуацию трезво, она понимала, что Данин случай, конечно, не уникальный и даже не редкий, как сказал врач, легче, чем у его брата, – у Егорки вон винты в колене стоят, а Даниле нужно только фрагменты убрать. Восстановление обещает быть не то чтобы стремительным, но довольно быстрым.

«Чем скорее, тем лучше».

От доктора пришёл неожиданно быстрый ответ – оказалось, что есть случайно освободившееся «окно» уже в следующую среду двенадцатого, как раз после праздников. А значит, в понедельник Даниле нужно лечь в больницу, чтобы успеть пройти несложное предоперационное обследование. Меньше чем через неделю.

Она ответила, что, разумеется, им всё подходит.

«И я жду Егора на консультацию», – напомнил он. И следом: «Предварительно сделайте МРТ».

Марина открыла календарь – точно, младший был записан на четырнадцатое мая.

«Совсем забыла!»

Ей вдруг стало неловко перед Егором. Тихость, послушность, лёгкость в смирении с собственным незавидным положением отодвигали его на второй план. Казалось, что он совсем не амбициозный. Ему не нужно было в сборную, он не хотел стать великим художником и выставляться в галереях, а просто рисовал.

И взяли его на временно дистанционное обучение в художке только потому, что он был одним из лучших учеников в классе, причём, кажется, не прилагал к этому никаких усилий.

Иногда Марина заставала его замершим с карандашом в руке – казалось, что он вообще не здесь, а смотрит далеко вовне или вовнутрь. И когда она спрашивала: «Что ты делаешь?» – он отвечал: «Рисую». При этом лист оставался пустым. «Я рисую в голове», – пояснял Егор. А потом действительно быстро и легко, в несколько точных выверенных движений переносил из воображения на бумагу.

Чиркал скетчи на полях тетрадей, на салфетках… иногда на коленке. Всегда с ним был карандаш и бумажные клочки. Но больше всего он любил акварель – размытые фоны, полунамёки и чёткие штрихи, сделанные по высохшему уже листу.

Глотая утренний горячий кофе, Марина написала Диме о дате операции. И услышала, что пришло ответное СМС.

«Привет. Ты как? Как себя чувствуешь?» – это писал не Дима, а Семён.

Вспомнив, как вчера рыдала у него в руках, она ощутила стеснение и неловкость.

Там, в машине, когда она проплакалась, Семён осторожно поднял её за подбородок, внимательно посмотрел в мокрые глаза и сказал: «Я помогу тебе. И буду рядом».

Он даже не знал, почему она плачет. Она тоже не знала.

«Привет. Лучше. Спасибо». Три слова. Сейчас обращение на «ты» было непривычным.

«Марина, когда ты сможешь приехать в офис, оформить оставшиеся документы и кредит, если всё в силе? Сразу после майских коммерческий директор уйдёт в отпуск, нужна его подпись». Он всегда писал лаконично и по делу.

Марина задумалась…

«Сегодня?»

«Лучше до обеда».

«Скоро буду».

Она улыбнулась. Допила кофе и пошла собираться.

За последние несколько месяцев она здорово похудела и сама не заметила как. Ничего для этого не делая специально.

«Нервы – лучшая диета».

Офис консалтинговой группы, в которой она теперь работала, находился на Пероградской и занимал первые два этажа старого дома с завитками и колоннами. Она уже была тут, когда привозила документы, но тогда вечером и в сумерках всего этого архитектурного великолепия было не видно.

Марина вошла под высокие своды, украшенные лепниной, и растерялась, не зная, куда идти.

– Добрый день, – её окликнул седовласый охранник, усами похожий на Будённого, – вы к кому?

Она подошла.

– К Семёну… – Забыла и отчество, и фамилию, и едва не сказала «лысый такой, симпатичный – монгольские скулы, карие глаза», но вовремя осеклась.

– Григорьевичу Толбуту? – подсказал «Будённый» и посмотрел подозрительно.

– Да-да, к нему.

– Подождите, – он снял трубку, набрал несколько цифр и заговорил тихо – слов было не разобрать, а через минуту сахарно промурлыкал: – Пожалуйста, проходите. Второй этаж, кабинет 211, Семён Григорьевич вас ждёт. А на обратном пути заберёте уже готовый пропуск. Максим Максимович, очень приятно. – Он чуть наклонил голову.

– Взаимно, – ответила она.

На втором этаже по длинному и довольно узкому коридору туда-сюда сновали люди. Кто-то смотрел на неё и здоровался, кто-то просто проходил мимо, торопясь по своим делам. Она нашла дверь 211-го кабинета, ничем не отличающуюся от ряда остальных, и постучалась.

Большой стол с двумя мониторами, увесистый удобный стул, целая стена застеклённых стеллажей, набитых книгами, на окнах простые жалюзи, пара ламп под потолком, одна на столе и странный старый-старый торшер в углу.

На столе, изгибающемся буквой «Г», ничего личного, никаких фотографий в рамках или праздно валяющихся безделушек, только лотки для бумаг и папки, возле короткой части стояли вплотную четыре небольших стула – для посетителей.

– Привет, – Семён встал, – проходи. – И безотчётно скользнул по ней взглядом – длинная шея, короткая стрижка. Бирюзовая блузка, вырез лодочкой открывал хрупкие ключицы. Не слишком узкие брюки, чуть закрывающие высокий каблук.

Она перехватила его взгляд – щёки порозовели, а сердце забилось в ускоренном ритме.

– Присаживайся, – он указал на ближайшее кресло, взял из верхнего лотка несколько бумаг на скрепке и протянул ей, – читай внимательно, это договор на кредит. Там два экземпляра. Условия хорошие.

– Тогда зачем читать? – Она автоматически приняла документ. – Я вам верю.

Он чуть сморщился:

– Мне кажется, мы вчера перешли на «ты». Или сегодня всё отменяется?

Марина опустила глаза:

– Просто сегодня ты такой важный в кабинете, а я одна из малых сих.

– Ты совсем не одна из «малых сих». И если бы в кабинете был кто-то ещё, то я называл бы тебя на вы, – спокойно сказал он, – иначе пойдут сплетни. Все любят судачить, и особенно о начальниках. Мне это совершенно безразлично, но на тебе, как на новом сотруднике, может сказаться.

– Понятно. – Марина кивнула, подумав, что доводы вполне резонны. – Договор действительно нужно читать внимательно?

Ей нравилась его серьёзность и дотошность, с которой он подходил к делам.

– Лучше да. И проверь, пожалуйста, верность паспортных данных.

Марина углубилась в чтение, пытаясь уловить смысл в витиеватой юридической писанине и поискать какие-нибудь подводные камни. Минут через десять она посмотрела на Семёна:

– Не нашла ничего подозрительного. Так и должно быть?

Он улыбнулся:

– Ты один из лучших аналитиков, которых я знаю. Если бы что-то было не так – ты бы точно нашла.

Марина указала на ручку:

– Подписываю? Сразу два?

Он кивнул:

– Один тебе, второй в компании.

Она черканула свою подпись.

– Спасибо!

– Всегда пожалуйста. – Семён взял у неё оба экземпляра, пробежался глазами, внизу приписал: «Одобрено. К исполнению» – и расписался. – Вот и отлично! Деньги поступят на твой счёт в течение трёх банковских дней. Ну и телефон моего механика у тебя есть, да?

– Да, – она смотрела на него несколько растерянно, – погоди, ты говорил, что нужна подпись коммерческого, который уходит в отпуск после майских, я что-то…

– Это я и есть, – он заметно смутился, – просто как-то к слову не приходилось.

Теперь смутилась она. И расстроилась – он уходит в отпуск.

Наверняка едет куда-то с семьёй. Хотя это его странное упоминание, что «жена – не жена и дочь – не дочь»…

– Марин… – он понял, о чём она подумала, – мой последний брак – это долгая и странная история. Вряд ли ты захочешь услышать её целиком, впрочем, я могу рассказать, если будет любопытно, но вкратце – меня с моей нынешней официальной женой, а зовут её Тамара, связывают исключительно номинальные узы. С дочерью ситуация иная. Алина – не мой ребёнок по крови, но мой детёныш по духу.

Она вздохнула – такая банальщина. Женился на молодой с дитём, потом молодая разонравилась, а ребёнок – что ребёнок…

Семён усмехнулся:

– Не спеши с выводами. На Томе я женился только потому, что меня об этом попросил её умирающий муж, мой хороший друг. И я не мог отказать ему в последней просьбе.

Марина открыла рот от удивления, брови поползли вверх.

– Я же говорю, не спеши с выводами, – кажется, он радовался произведённому эффекту, – а Алинка – просто хорошая живая девчушка, которой я разрешил называть себя папой.

В дверь постучали.

– Да-да.

Он мгновенно изменился – скулы обозначились резче, глаза будто закрылись изнутри невидимыми ставнями и стали не искристо-тёплыми, а внимательно-непроницаемыми. Он чуть отъехал на стуле к стене.

– Семён Григорьевич, можно? – В двери показалась белокурая голова.

Он слегка улыбнулся:

– Да, Ксюш, что у тебя?

Голубенькие глазки молоденькой Ксюши жадно прошлись по Марине от стрижки до каблуков.

– Да вот тут, документы. – Она подошла ближе, не отрывая взгляда от посетительницы.

Семён усмехнулся:

– Познакомьтесь, пожалуйста, это Марина… Владимировна, наш новый аналитик-японист. А это Ксения, мой секретарь, верный и преданный помощник в нелёгком консалтинговом труде!

– О! – Ксюша приоткрыла накачанные филлером губки, польщённая похвалой начальника. – Так это вы работаете с японцами?!

И стала разглядывать Марину более основательно и уж совсем бесцеремонно.

– Ксень, глаза сломаешь, – осадил её Семён, – и… принеси нам кофе, пожалуйста. Чёрный без сахара. Верно? – обратился он к Марине.

Через полчаса Марина перезнакомилась с доброй дюжиной сотрудников консалтинговой группы, выпила две чашки отличного кофе, съела пять вкуснейших конфет. Откинулась на стуле…

«Я всё-таки гадина! – Мысль была скользкой и неожиданной, словно жаба, вспрыгнувшая на грудь. – Какая же я всё-таки гадина! Вместо того чтобы разбираться со своей семейной жизнью и детьми, сижу тут, жру конфеты и строю глазки женатому мужику, который мне в отцы годится».

– Семён, – сказала она, когда они снова остались одни, – мне пора. У меня сыновья дома, и у обоих с ногами кошмар разной степени.

– Конечно, – легко согласился он, – а что за кошмар у второго?

– Долгая история, – ей не хотелось сейчас ни о чём рассказывать, – тоже с коленом, но благодаря твоему другу Овербаху всё поправимо.

– Главное, что поправимо, – он встал и взял телефон, – ты поедешь домой?

– Да, а что? – Она чуть насторожилась.

– Это я… адрес для такси. Марин… – он оторвался от мобильника и посмотрел на неё, – когда мы увидимся? Я ведь и правда скоро уезжаю. Восьмого. И вернусь только восемнадцатого. А мы так и не поговорили.

– Эх… – вырвалось у неё, – я… я не знаю.

– Ещё хотел тебя спросить: когда тебе можно писать-звонить?

– В любое время, – быстро сказала она, но потом задумалась, – хотя совсем поздними вечерами лучше не звонить, но, наверное, можно писать.

Она почувствовала, что волей-неволей втягивается в тайные отношения любовников, в которых есть правила игры. Когда и что можно и нельзя. Передёрнула плечами, будто сбрасывая невидимую ношу: ей не хотелось этой тяжести.

Глава 14

Марина села в такси и достала из сумочки телефон, чтобы позвонить мальчишкам, и увидела множество входящих звонков и сообщений. «Чёрт!!»

Она набрала сына:

– Да, Егор, скоро буду. Рассказывай.

– Звонила бабушка, сказала, что прабабушка умерла. И ругалась, что не может дозвониться ни папе, ни тебе.

– Так. Понятно. – Она тупо смотрела в окно, смутно ощущая, что ничего не понятно, и чувствуя, как холод зябко тянется по плечам.

– Я папе тоже звонил, он не ответил.

Перед мысленным взором встало лицо пожилой женщины. Морщинистое, улыбающееся, живое. «Жалко баб Катю». Они никогда не были особенно близки, этой близости не давала случаться мать Димы, но несколько раз им всё-таки удалось поболтать по душам, и Марина эти разговоры ценила, сохранив внутри себя, словно драгоценности. Катерина Платоновна была весёлой и доброй. И очень любила своих правнуков.

– Мам…

– Да, я тут. Еду с работы, с Петроградки. А где Данька? – Она поёжилась и обхватила себя руками, жалея, что не во что укутаться.

– Да ну его! – отмахнулся Егор. – Ника его распрекрасная позвонила, и он сразу убежал.

– Тоже понятно, – Марина поджала губы, – а ты как?

– А что я? – Он чуть понизил голос. – Я рисую. Ко мне Гуля сегодня зайдёт, хорошо?

– Хорошо.

«Что-то Гуля эта зачастила в гости. Как бы это не закончилось так же, как у Данилы». Марина положила трубку и написала и Диме, и Дане одинаковые сообщения: «Ты где?»

Ни один не ответил.

Она злилась на собственную злость. На то, что в последнее время привыкла быть постоянно сердитой и недовольной. И ей это совсем не нравилось. Прежней – лёгкой и весёлой – она была сейчас только с одним человеком. Нет, с двумя – с младшим сыном и Семёном.

«Надо позвонить Галине Ильиничне». Делать этого совершенно не хотелось. За машинным стеклом проплывали дома-дома – проспект длинной стрелой уходил на мост, под которым разливалась холодная чёрная Нева. Равнодушная жизнь торопилась длиться дальше, легко сталкивая в пропасть забвения своих мертвецов.

Марина пересилила себя и набрала свекровь.

Всхлипы сквозь зубы, вздохи, упрёки, «где сын?», «сколько можно работать?!», «почему дети дома одни?».

Она всегда старалась избегать острых углов, но тут…

«Да какого чёрта!»

– Галина Ильинична, я позвонила, чтобы выразить искренние соболезнования по поводу кончины Катерины Платоновны, а не слушать это всё. Мне действительно искренне жаль, что она умерла и что мы с ней благодаря вам редко виделись. Дозванивайтесь до своего сына сами, я ему жена, а не нянька.

Она отключилась, почувствовав странное удовлетворение, почти удовольствие. Будет, конечно, жуткий скандал, но она радовалась тому, что впервые дала отпор этой ненавидящей её женщине. И тут же смутилась водителя, который всё слышал.

Когда она уже подъезжала к дому, позвонил Дмитрий:

– Что ты наговорила маме?

Без предисловий, без «привет».

– Ничего такого… – Десять минут назад она была смелее.

– Она только что потеряла мать, Марина, как ты вообще… – Он негодовал.

– Дим, успокойся.

– Она не хочет тебя видеть на похоронах. Я поеду с Данилой, понятно, что без Егора.

– Надо было кому-то умереть, чтобы ты забыл о работе? – съязвила Марина и почувствовала, что это перебор.

– Какой же холодной стервой ты стала, милая. – Он не остался в долгу.

– Есть у кого учиться!

Она швырнула мобильник в сумку.

– Приехали, – послышался голос водителя.

Оглядевшись, Марина узнала двор своего дома.

– Спасибо. – И протянула щедрые чаевые.

Ей хотелось поколотить его, просто руки чесались. Ждала, когда он придёт домой, чтобы наконец-то выложить всё. И про машину в затерянных новостройках, и про работу, которая давно ему уже не работа… Но она останавливала себя.

«Разведёмся же!» И ей становилось жаль. Всплывали весёлые воспоминания – как они ездили всем семейством в Крым, когда мальчишки были совсем мелкими, и Егорка там заболел, а Дима бегал среди ночи за лекарствами. Как он плакал, беря на руки первенца. Как отстаивал её когда-то перед своей матерью, а потом и перед её родителями, обещая отцу позаботиться о молодой жене и ребёнке. И заботился. И когда с деньгами совсем было туго – пошёл продавать шмотки на рынок по выходным. Ведь всё это было. Не приснилось же ей, в самом деле. И сейчас летело в кромешные тартарары…

В прихожей висел плащик Гульбахор. Дверь детской была приоткрыта, и Марина возле неё остановилась.

– Мне кажется, я не нравлюсь твоей маме, – тихо говорила темноволосая барышня.

– Да ну, ерунда. Моя дорогая леди, смотрите в окно, – Егор сидел за мольбертом, – да, на соседнюю крышу.

Держась за стенку, он дошёл до стула, на котором сидела девушка, остановился. Смотрел-смотрел-смотрел…

– Гм… что? – смутившись, спросила она.

Он медленно подтянул край дерюги, чуть больше прикрывая ей плечи, легко провёл ладонью по волосам, осторожно взял за подбородок и немного развернул в сторону.

– Смотри, пожалуйста, во-о-он на ту крышу.

«Трогательный такой заяц», – умилилась Марина.

Ещё пару лет назад, когда он только поступил в художку, у него сам собой образовался «рисовальный угол». Бывало так, что он несколько дней, а то и больше писал одну и ту же картину, а значит, нужно было сохранять экспозицию – например, натюрморт с драпировкой. И поэтому естественным образом его рабочее место переместилось к дальней стене, где никто никому не мешал, ни он, ни ему.

Именно там, на стуле, с оголенными плечами, замотанная в грубую холстину, под которой, как очень надеялась Марина, всё-таки было хотя бы бельё, сидела Гуля и смотрела на соседнюю крышу.

«Может, она мне и правда не нравится?» Может быть, её замечательный сын достоин кого-то получше, чем смуглая таджичка?

«Веду себя точно как свекруха. Фу».

Она тихонько отошла обратно в коридор, там громко прокашлялась, подошла к двери и постучалась.

– Ага, – крикнул сын.

Ничего не изменилось. Девушка так же продолжила сидеть, укрывшись холстиной, только тихо поздоровалась.

– Ребят, может, чайку? – Марине хотелось быть дружелюбной. – Или чего посущественней?

– Спасибо, я не…

– Через полчасика, мам, – Егор обернулся, – контур набросаю.

– Хорошо, – Марина улыбнулась отдельно Гуле, – отличный получится портрет.

Но раскраснелся Егор.

Она ушла на кухню. От старшего не было ни слуху ни духу. Марина безрезультатно пыталась ему дозвониться. Потом набрала Нику – тоже без ответа.

«Даня, позвони немедленно!»

Тишина.

Дима пришёл, когда они с Гулей и Егором пили чай с творожным печеньем и болтали. По его лицу было видно, что он готов начать ругаться немедленно, но, увидев Гулю, сдержался и только буркнул:

– Мне нужно собираться, где Данила?

– Понятия не имею. – Марина улыбнулась и откусила печеньку.

Дмитрий скрежетнул зубами и вышел из кухни.

«Не пойду тебе помогать, если не попросишь».

Егор настороженно посмотрел на неё:

– Мам… а ты не поедешь?

– Нет, – лаконично ответила она.

– Может быть, я пойду? – Гульбахор переглянулась с Егором.

«Чуткая». И вместо сына ответила сама:

– Идите в комнату, рисуйте. Что-то мне подсказывает, что твой драгоценный братец с папой тоже не поедет. И вернётся только к вечеру.

Все встали из-за стола.

– И печенье с чаем с собой возьмите. – Марина всучила девушке тарелку с чашками.

Сердце заколотилось быстрее. Она не любила ругаться, но сейчас чувствовала, как чёрная злоба вперемешку с обидой клокочет в ней.

И не пошла в спальню, где Дима собирался, а села в гостиной за свой стол.

Он за чем-то вышел, увидел её, и на скулах заиграли желваки.

– И ты не поможешь мне, Марин?

Она мельком подумала, что он давно не называл её «Маруськой».

– Даже не начинай. Лучшее, что ты сейчас можешь сделать, – это молча собраться и уехать хоронить свою бабушку.

Дима опешил – такого ответа он не ожидал.

– Ни хрена себе, разговоры у нас пошли! Это с каких пор…

Она старалась как могла. Она искренне старалась, но злость сжалась в тугой комок внутри и, по-змеиному развернувшись, выплеснулась наружу.

– Господи, – она закрыла лицо руками, – зат-кнись!

– Ч-что?!

– Я знаю, всё знаю. Я звонила тебе на работу и разговаривала с твоей «козой» начальницей, которая тебе не начальница почти уже год как, поэтому, ради бога…

Она хотела продолжить, но увидела, как он изменился в лице – кровь отхлынула от щёк, и его кожа приобрела какой-то бледно-восковой оттенок, а глаза стали стеклянными.

Марина испугалась:

– Ты что? Хоть в обморок падать не собираешься?

– Нет, – едва слышно прошептал он и стёк на диван.

Помолчали.

– Марусь…

Её злость разлетелась на куски, разбившись о его отчаяние.

– Я тебя умоляю. Только не ври, я этого не выдержу.

– Не буду, понимаешь… – он смигнул неожиданные слёзы, остановился, и что-то изменилось в его лице, – это долго. Я тебе всё расскажу, когда вернусь. Просто мама просила приехать как можно раньше, нужно помогать, а разговор долгий. – Он вздохнул, подобрался.

– Дим… – она смотрела на него с недоверием, но сейчас он был снова похож на того парня, в которого она когда-то влюбилась.

– Знаешь, я рад, что ты знаешь, – он кривовато улыбнулся, – так тяжко прятаться.

Она даже и предположить не могла, что именно он собирается сказать.

– У тебя другая женщина?

– Господи, нет! – Он невесело усмехнулся и встал. – Помоги мне, пожалуйста, собраться. Я обещаю – всё расскажу, когда вернусь. Это работа… просто другая.

– Ладно, – она пошла в спальню и открыла шкаф, – нужно взять чёрное.

– Точно, – он растерянно помотал головой, – и где наш старшенький? Я ему и звонил, и писал.

Похоже, Дима оправился от шока, щёки снова порозовели, он почти улыбался – кажется, ему полегчало.

– Я правда не знаю, – Марина говорила более примирительно, – но предполагаю, что у Вероники в больнице. Родителям её звонить я не хочу, даже Косте, а Ника трубку тоже не берёт.

– Придётся ехать без него, – он покачал головой, – Егора на костылях я не потащу.

Ещё минут десять они суетились, и наконец сумка была собрана.

– На дорожку. – Дмитрий чуть сжал её пальцы, они сели на кровать.

«Сто лет он меня за руку не держал». Прикосновение было странным, уже непривычным. И Марина не могла понять, приятно ей это или нет.

– Дим…

– Всё хорошо, Марусь, – он встал, – всё будет хорошо. Иди сюда, – крепко её обнял, – а мама – ну ты же её знаешь. Всё, я поехал. Даньке скажи, что он меня подвёл.

– Скажи сам. – Она снова ощетинилась.

– Ладно, – он дёрнул подбородком, как и его сыновья, – приеду – поговорим, обещаю.

Дима быстро попрощался с Егором, а потом Марина вышла его провожать в прихожую. В груди сверлили тоска и стыд, она вспомнила про Семёна.

«Привет. Как ты поживаешь? Компания жужжит разбуженным ульем. Все обсуждают нашего обаятельного нового сотрудника. И ты забыла свой пропуск».

Точно! Она же вылетела как ошпаренная, хотя ей в спину что-то говорил усатый «Будённый».

«Димка не дурак, но никогда в жизни не написал бы „жужжит разбуженным ульем”».

Марина отложила телефон, ничего не ответив.

Солнечный майский день теплел за окном. В город весёлыми танцами приходили белые ночи, развешивая долгие светлые часы простынями на ветру.

Для вина ещё рановато, ну и наплевать. Слишком много всего, о чём не хотелось думать. Марина достала бутылку «Пино», откупорила и плеснула в бокал, мельком отметив, что грязная посуда из раковины таинственным образом исчезла. Она посмотрела в телефон лишь затем, чтобы проверить, есть ли сообщение от Дани или нет. «Если через пару часов не объявится, буду звонить Косте».

Включила себе музыку погромче, достала муку, масло, яйца… надо что-нибудь такое сложное и красивое, чтобы повозиться. Эстерхази, например. Открыла кухонный шкафчик в поисках миндальной муки. Ага, отлично! Выпечка – это то, что помогало ей бесспорно, безусловно и всегда.

Глоток «Пино» – по-ехали!

Когда она уже промазывала коржи, укладывая их друг на друга, раздался непрерывный дверной звонок.

– Да что такое? – Звук разносился по всему дому.

Она открыла дверь.

– Господи помилуй! – Сняла палец Данилы с кнопки, и стало тихо.

– М-м-мам. – Он упирался лбом в косяк, изо всех сил пытаясь сохранить вертикальное положение.

Лицо ободрано – похоже, падая, он обо что-то проехался скулой. Светлые волосы спутаны и в чём-то буром. Одежда грязная, джинсы до колен мокрые. Без ботинок и носков, босиком, левый мизинец в крови.

– Даня… – ахнула она.

– М-м-м-мам…

От него разило алкоголем, сигаретами и приторно-сладким незнакомым парфюмом.

– Боже…

Марина взяла его за локоть, он перешагнул порог, оказавшись в коридоре, и тут же начал оседать по стене на пол.

– Н-не-не-не, погоди, – она быстро подхватила его плечом, – ты уже очень тяжёлый, я не удержу.

Он продолжал клониться.

– Да стой ты! – прикрикнула она.

– М-м-меня тошнит. – Он еле ворочал языком.

– Чёрт! – Марина поддерживала его за бок.

В два рывка они дошагали до туалета, где, обессиленный, он рухнул на колени, обхватив руками унитаз.

Услышав звуки, из комнаты вышел Егор.

Марина высунула голову в коридор:

– Детёныш, тут Данька напился. Кажется, сильно. Отправь Гулю домой, пожалуйста.

– Угу, – Егор кивнул, – ему плохо?

– Думаю скорую вызывать.

– Капец!

Бледного и измученного Данилу тяжко рвало, он цеплялся грязными руками за дужку унитаза, упираясь разъезжающимися коленями в пол. Ему казалось, что лампа прыгает по потолку и садится обратно, задерживается на мгновение, а потом снова пускается вскачь. И его выворачивало снова. И снова.

Но до скорой, слава богу, не дошло.

Через полтора часа, всё ещё бледный, с тёмными кругами под глазами, но уже отмытый и заклеенный пластырем в разных местах, он сидел на кухне и пил вторую кружку чая с мёдом. Марина молчала и ни о чём не спрашивала.

– Мам… – Он не смел поднять глаза.

– Голова уже не кружится? – Она на него тоже не смотрела.

– Гм… слегка.

– В кровать, – холодно отчеканила она, – потом поговорим.

– Прости, я… я…

Злость улеглась – бедный заяц. Ей стало жаль его, и она смягчилась:

– Данька, иди ложись, нужно проспаться как следует, ты всё ещё пьяный.

– Кажется, да. – Он кивнул, ободрённый её тёплым тоном, встал.

Она тоже встала. Подойдя, он неуклюже обнял её:

– Спасибо, мам. Я… мне…

– Ничего не объясняй, – она погладила его по влажным ещё волосам, – потом, всё потом. Я и так знаю. Вы расстались с Никой?

– Угу. – Подбородок его задрожал.

– Ну всё-всё, иди спать, ни о чём не думай, ложись.

Ещё через час, когда она пришла его проведать, солнце уже переползло на сторону детской, сейчас уже подростковой, окна которой выходили на запад, и желтоватые шторы засветились предзакатным золотом.

– Спит? – спросила Марина шёпотом у Егора.

– Спит. – Он продолжал рисовать.

– Я и не заметила, как Гуля ушла. Можно посмотреть? – Она подошла ближе.

Егор кивнул. Марина зашла за мольберт.

– Ого!

– Да ладно… – Он всегда смущался от похвалы.

– Детёныш мой дорогой, ты очень талантливый парень! – Она села рядом на стул.

«Откуда у него это всё?»

Ей казалось, что если она дунет на лист, то волосы девушки разлетятся по плечам, она моргнёт, поправит причёску.

Может быть, он и сам не понимал, но в этом портрете было столько чувственности, столько нежности. Ни намёка на пошлость, только едва обнажённые плечи, всё остальное завёрнуто в грубую дерюгу, лишь выпростаны голые по локоть руки, сцепленные в замок и сложенные на коленях, ладонями вверх. Видны азиатские черты, и девушка на портрете не то чтобы писаная красавица, но харизматичная и яркая. И очень заметно, что художник влюблён.

– Егор… это… – она искала слова, – это не просто красиво, это так живо. Мне кажется, она сейчас встанет и пойдёт куда-нибудь.

Он смутился.

– Спасибо, мам. Я ещё не закончил. И знаешь, хочу попробовать нарисовать её в масле, хотя ей больше подходит акварель. Или вот карандаш. Не знаю, может, уголь. – Он размышлял.

– А кто посуду помыл? Ты? – Марина вспомнила о таинственном исчезновении тарелок и чашек из раковины.

– Гуля, – коротко ответил он, – ничего?

– Ничего, передавай ей огромное спасибо, – и посмотрела на верхний ярус, где дрых старший, – ты периодически тыкай его палкой, проверяй на живость, ладно?

– Ладно. Что, Вероника его бросила?

– Похоже на то.

Глава 15

«Господи, как же я устала». Через полтора часа она сидела перед монитором и пялилась в экран, а скорее мимо него, вспоминая недавний разговор с Данилой:

«Ну что, поехал к ней, потому что ей плохо? И тебе плохо. Сначала почти помирились, потом послала подальше? Да, так бывает, и нет, жизнь на этом не заканчивается. И да, не будет сборной. И нет, на этом жизнь тоже не заканчивается. Утопиться хотел? Ай, молодец! А что не утопился? Вода была очень холодная? Ай-ай-ай, как нехорошо! И ботинки украли, пока был занят самоубиванием? Кто бы мог подумать! И ногу о камни ободрал?

А напился-то где? И с кем? До Невы или после? Ах, после… С какими-то двумя девчонками? Дев-чон-ка-ми? Ан, нет, взрослыми тётками? Валя и Лена? Лет по тридцать? Или тридцать пять? Какие щедрые дамы! Что хоть пили? Шампанское? Благородно! А потом водку? Тоже отлично! Хорошо хоть, они тебя не изнасиловали. А ты думал, принуждают к, гм… ну, скажем, к развратным действиям только женщин? И даже телефон не отобрали? А кошелёк где? Нет, в куртке нет. И в штанах нет».

– Да, ребёнок, это не то чтобы «взрослая» жизнь, а обычная жизнь, в которой очень часто идёт всё совсем не так, как ты задумывал и планировал. Иногда она преподносит сюрпризы. И подарки. А то, что именно это и есть подарок, часто понимаешь через какое-то время. Иногда через несколько лет. Ну или не понимаешь вообще.

– Это капец, мам… – Он едва не плакал.

– Нет, Даня, капец – когда кто-то умер или смертельно болен. А всё остальное можно и нужно просто пережить. Сцепить зубы и пройти через это. И стать сильнее. Надо доходить эту неделю в школу и взять задания на следующую. В понедельник ты ложишься в больницу, а в среду будет операция.

– Уже? – удивился он. – Так быстро?

– Нам повезло, – Марина похлопала его по плечу, – так что некогда, да и нечего киснуть. Если Вероника так поступила, значит…

– Мам, я любил её всегда. Сколько себя помню. С детского сада.

Её охватывало сострадание – жизнь действительно обходилась с ним крутовато, приготовив слишком быстрое взросление.

– Я знаю, Дань, я знаю. Придётся разлюбить. Надо очень постараться разлюбить. Может быть не так просто, но, поверь, возможно. Она не единственная девушка на планете, и если так поступает, то, значит, не твоё, не мучай себя.

– Мам, – он посмотрел внимательно, – вот ты могла бы папу разлюбить?

– Да. – Она ответила быстро, не раздумывая. И тут же осеклась: – Ну, при определённых обстоятельствах и если сильно постараться, то смогла бы.

«Кажется, я его уже разлюбила». – Ей стало грустно.

Даня тряхнул головой:

– Не могу, мам, как подумаю – внутри всё, знаешь, как будто бы жжёт.

– Знаю.

Кажется, все рано или поздно это узнают.

– Будет легче, сын. Я тебе обещаю. Не мгновенно, не сразу, через несколько месяцев, но постепенно будет легче. Боль не бывает бесконечной. Она устанет когда-нибудь, и наступит облегчение.

– Господи, скорей бы. – Он закрыл лицо руками, потом поднял голову, и глаза его блеснули. – А вот знаешь, назло ей у меня всё будет классно!

– Пусть у тебя всё будет классно просто так! И лучшее средство – это на что-то переключиться. Не на кого-то, а на что-то. Например, на учёбу.

Но Даня продолжал о своём:

– Чёрт, я так хотел в эту сборную попасть! Всё через ж… – И едва не ругнулся.

– Думаю, что у тебя ещё есть шанс попасть на следующий год. Операция несложная, почистят тебе колено, за пару месяцев восстановишься, потом догонишь, – ей хотелось его приободрить, – в следующем году ведь будут еще соревнования, по возрасту ты ещё подойдёшь, так что, может, не всё так страшно?

Он пожал плечами:

– А может, и правда попаду.

– Конечно! Овербах – классный доктор, всё будет хорошо, детёныш, слышишь? – Марина сама искренне старалась в это верить и убедить сына.

– Пусть уже как-нибудь поскорее. – Он чуть сморщился от саднящей боли.

– Пусть.

«Маруська, как дела? Как там наш юный алкаш? Взрослеет не по дням, а по часам?»

Марина невольно улыбнулась. Димины СМС-ки снова стали тёплыми и юморными, какими были раньше, но теперь она не знала, как к ним относиться.

«А если бы я не сказала ему? Что тогда? Сколько времени бы всё так и продолжалось? Кстати, то, что я видела нашу машину в чужом дворе, он не знает, интересно, скажет ли сам?»

Она не очень понимала, отчего злится. Вроде и радовало его приподнятое настроение, но что-то важное ушло. Что это и куда делось?

Уважение. Она нашла ответ – уважение. То, что Дима готов был что-то рассказать, только будучи пойманным, – это было как-то мелко. «Семён бы так не сделал, – интуитивно подумала она. – Он бы сказал как есть или ушёл, но не стал бы юлить».

Марина смотрела в экран телефона – сразу под Диминым сообщением висело СМС от Семёна, она уже выбрала опцию «отправить в корзину», но остановилась. Открыла. Перечитала.

«Чёрт бы вас обоих побрал!» Отложила мобильник, и он тут же пиликнул снова.

«Здравствуйте, Марина, ваше желание учиться по-прежнему в силе? Если да, то можем запланировать следующее занятие. На всякий случай – все праздники я буду в городе, можем поездить».

Сначала она не поняла, от кого это вообще. «Кирилл инструктор» – значилось в шапке сообщения.

«Автошкола! – Она треснула себя по лбу. – Ну точно же! Память как у курицы!» Откровенно говоря, за этими событиями о вождении она вообще забыла.

Не откладывая в долгий ящик, ответила «инструктору Кириллу», что на праздники тоже свободна, и написала автомеханику, которого порекомендовал Семён.

Марина подумала о том, что в её жизни всегда было мало женщин. С самого детства её окружали мужчины. У отца было три брата, потом отцовы друзья, и даже в детском саду, в который она начала ходить очень рано, было больше мальчиков, как и потом в школе. С мальчишками она куда быстрее могла договориться, чем с томными барышнями. Единственным исключением и цветником оказался первый университет, хотя и там преподавателем по ведущему языку, японскому, был седовласый обаятельный дядька. Во втором вузе все смешались и было примерно поровну.

Сейчас вокруг тоже были мужчины.

Последний месяц у неё было странное ощущение. Ожидания. И она не могла понять, чего именно ждёт – операции Егора, автошколы, окончания одной работы и начала другой, когда младшему снимут гипс… Теперь вот Данькиной операции… Ещё и ещё… вечера, выпить кофе, сесть за руль… постоянное ожидание.

Утром следующего дня, когда она привычно поставила джезву на плиту, Дима написал, что у него всё хорошо, насколько это может быть в сложившихся обстоятельствах. «Мама плачет. Бабушку хороним завтра».

Восьмого мая.

Марина сначала подумала о Катерине Платоновне, с которой ей не дали проститься, и о том, что та немножко не дожила до Дня Победы, празднике для неё великом. И снова переключилась на невнятное чувство беспокойства, пытаясь уловить, что же это.

«Жду. Опять жду…» Ожидание стало тотальным, всеобъемлющим, большим. И кажется, она нашла причину.

«Когда Дима придёт с работы, приедет из командировки. Когда позвонит, освободится, закончит свои совещания, проекты, напишет, поест, отдохнёт». Маленькие ожидания сливались в большие, и их было много не за последний месяц, а за последний год. Она от них ужасно устала. И… привыкла. И разозлилась на это.

«Ладно, образуется как-нибудь».

Выдохнула. Постучалась в детскую и, услышав сонное «ага», открыла дверь.

– Мальчишки, на девятое ничего не планируйте, традиционно поедем на Пискарёвку, – она посмотрела на Егора, – ты тоже, а то и так сидишь целыми днями дома. Возьмём такси и ненадолго – почтим память, возложим цветы. Вечерком отметим праздник, почитаем прадедовы военные письма. И давайте вставайте – завтракать.

Вечер топорщился зелёными перьями молодой листвы, собирался в легчайшую туманную взвесь из шуршания шин, далёкого лая собаки, говора и смеха случайных прохожих. Запаха корицы и сдобы из ближайшей пекарни, крепкого вишнёвого табака и холодной близкой воды.

Было неожиданно тепло, почти по-летнему. И светло.

Они обхаживали треугольник Новой Голландии по второму кругу. Он был в синих джинсах, мокасинах, в полосатой сине-бежевой рубашке без галстука и английском пиджаке с вельветовыми налокотниками. Просто и стильно. Гладко выбрит, с зачехлённым зонтом в руках. И она тоже в синих джинсах, в весенних тканевых ботиках на танкетке, с бежевой сумкой на плечо и в тёмно-бирюзовом плаще.

«Забавно, мы одеты в тон».

Она не собиралась никуда идти, она и не думала, но всё-таки пошла, когда он предложил.

Решение далось ей трудно. Она знала, как «хочет» и как «правильно», и выбрала «правильно». И тяжесть навалилась муторным горбом на плечи.

– Можем прогуляться до Манежа или посидеть где-нибудь? – Семён приостановился.

– На ходу как-то проще, – она сдвинула лопатки, – понимаете…

– На «ты» не приживается, да? – Он чуть наклонил голову.

– …на «вы» больше дистанция. Безопаснее.

Он удивился:

– Ты… вы меня боитесь? Разве я дал повод?

– Нет-нет, – Марина остановилась, подходя к каналу и берясь руками за чугунную массивную ограду, – это чтобы… в общем, Семён, я всё понимаю, вы… ты мне нравишься… очень, – она старалась на него не смотреть, чувствуя, как багровеют щёки и мелкая дрожь волной проходится от живота к груди, – но я не могу. Правда не могу. Я замужем. У нас сейчас непростой период, но, – она смешалась, потёрла пальцами виски, – господи… это кажется таким заезженным и банальным.

И обернулась к нему – он чуть улыбался, чем очень её и удивил.

– Не нужно объяснять, я всё понял, но позволь сказать – Марина, ты красивая эффектная женщина, и, знаешь, это ничто по сравнению с красотой, которую я вижу внутри! Твои таблицы… в них не невозможно не влюбиться. Это отражает всё – масштаб личности, объём сознания, умение чувствовать и язык, и другую культуру, и выпутывать из финансовых бредней стройные ряды логических обоснований на каком-то запредельно глубоком уровне! Это не просто восхищает, это влюбляет. Ты обыкновенный гений, дорогая. И к тому же очень красивый гений!

У неё перехватывало дыхание, горячий воздух застревал в горле слезами. Он говорил с таким неподдельным восхищением, с такой трогательностью, что она чуть отпрянула, делая шаг назад, отступая, пытаясь защититься от такой безжалостной любви.

«Боже…»

На неё так никто никогда не смотрел, не хвалил ее, не восхищался ею. Не говорил таких вещей про неё саму, про её ум и чувства. Никто не видел её так по-настоящему полно. Даже муж, с которым она прожила почти семнадцать лет. И это обескураживало.

– Семён, пожалуйста…

– Прости, – он развёл руками, – я увлёкся. Если… – он попытался изобразить вполне весёлую улыбку, увидев её испуг, – твоё решение окончательное и обжалованию не подлежит, то можем мы сегодня просто поужинать? Или даже выпить вина за наше не случившееся? Опционально – поболтать, погулять, а потом я отвезу тебя домой или вызову такси, а завтра мы перейдём на вы и снова станем просто коллегами – суровым коммерческим директором и талантливым аналитиком. Как тебе такой план?

– Хм… – Марина ожидала или объяснений, или долгого тяжкого разговора, но вышло как-то неожиданно легко.

Он сказал «выпьем за не случившееся», и ей стало невероятно грустно.

«А ведь, наверное, и правда, если бы… Так, успокойся, – она одёргивала себя, – может, с Димкой не всё ещё умерло. Мы ведь всё-таки столько лет вместе. У нас мальчишки, и он же у меня первый и единственный».

– Так что, – Семён трогал пальцами холодный чугун ограды, – можем догулять до симпатичного ресторанчика? Я знаю один неподалёку.

Ей хотелось домой, ей хотелось погулять с ним. Прийти в свою «нору», зарыться под одеяло и… пойти в ресторан, видеть, как он смеётся, шутит, как лучатся его глаза, когда он смотрит на неё.

– Марина, вам нет нужды делать то, чего вы не хотите. В том числе из вежливости или из жалости. И на ваше положение на работе это, разумеется, никак не повлияет. Я всё-таки взрослый человек, я могу вам вызвать…

Она посмотрела ему в глаза:

– Я очень хочу пойти с вами поужинать, Семён.

Время текло полными секундами. Они смеялись. Ресторан действительно оказался вкусным, немного вычурным, на её взгляд, но это компенсировалось потрясающей едой.

Время сжималось в крохотные мгновения, которые, как она отчётливо понимала, никогда не повторятся. Приглушённый рассеянный свет золотил его ресницы, и взгляд становился тёплым, бархатным.

Время летело звонким стаккато стрелок, ей казалось, что она слышит тиканье собственных часов на запястье, и сердце торопилось биться в унисон. Его руки чертили в воздухе фигуры, когда он рассказывал о том, как заблудился в необъятном аэропорту Токио.

Время растягивалось вдохами и выдохами, глотками «Зинфандель», который она пробовала впервые и который ей очень понравился. Он так заразительно хохотал над её шутками, что она заражалась его смехом, и у обоих на глазах выступали слёзы. Ей хотелось смотреть на него неотрывно, слушать его голос, низковатый с оттяжкой в лёгкую хрипотцу.

«Мы сейчас разъедемся, и всё закончится, – ей хотелось плакать, – нет, не закончится, просто не начнётся».

Она делала глубокий вдох: «Так надо. Успокойся. Всё пройдёт. Всё забудется и уляжется. Ты можешь закончить работу над проектом и вернуться на работу к Турчанскому».

– Это вино сладкое? – спрашивала она, делая вид, что закашлялась, чтобы втянуть слёзы обратно.

– «Зинфандель» создаёт такую иллюзию, – улыбнулся Семён, – ягоды этого сорта созревают не одновременно, и крайние на ветке успевают перезреть к моменту сбора – это и даёт сладость.

– А вы разбираетесь в винах! – Она уже не удивлялась. – Врач, финансист, японист и сомелье по совместительству. – Знаете, Семён, вы… напоминаете мне матрёшку.

– Кого? – хохотнул он, сделав глоток.

– Множество в одном…

Теперь чуть закашлялся он.

– Надеюсь, это хорошо.

Они снова были на вы, но это не тяготило.

Вечер неуклонно соскальзывал в черничную топь ночи, как она ни пыталась его удержать. Ей казалось, что здесь, в богом забытом ресторане, наступило безвременье. И что они могут сидеть так всегда. Болтать, смеяться, ни о чём не думать – просто быть счастливыми беззаботными лоботрясами, помолодевшими на пятнадцать лет.

Впрочем, эта иллюзия продолжалась недолго, ей уже написал Егор, спрашивая, когда она вернётся. И Дмитрий, который хотел созвониться. Семён тоже несколько раз брал мобильный и откладывал. Один раз коротко что-то ответил. Официант всё чаще поглядывал на их столик. Воздух вокруг сминался, становясь всё тяжелее… Она украдкой посмотрела на часы – десять минут одиннадцатого.

Он заметил её короткий взгляд и за столиком повисла пауза.

– Нам… вам… пора идти?

– Гм… – Она не знала, что ответить, совсем не желая уходить.

Реальность вползала в ресторанное безвременье шершавой змеёй, разрушая очарование. Где-то разбили посуду, за соседним столиком пожилой дядька громко шмыгнул носом, молоденький официант зевал, прикрываясь подносом, на белой скатерти стали заметны багровые полумесяцы от вина, стёкшего по ножке бокала. Очарование улетучилось.

– Да-да, – она чуть передёрнула плечами, оглядываясь, – определённо пора.

Семён поднял руку и подошёл официант.

Счёт. Десерт? Кофе? Нет, спасибо. Картой? Чаевые…

– Вызвать такси?

– Отвезёте меня?

– Конечно!

Оглушённые быстрой сменой обстановки, они вышли в сонную муть города. Вышли никем – чужими. И оба щурились от яркого света фонарей. Нежность плескалась в них солнечным янтарём и остывала, остывала, остывала…

«Скорей бы уж добраться домой». Неверный хмель от «Зинфандель» улетучился совсем, уступив место тоске.

Они снова шли к Голландии – к машине Семёна.

Остановились напротив арки, через которую провалами пустых окон выглядывало другое время.

Она чуть дрожала, обхватывая локти, – холодно.

Безысходность навалилась серой стеной, Марина смотрела сквозь высоченную корабельную арку в пустоту надвигающейся ночи и замерзала.

– Ш-ш-ш… всё будет хорошо, – неожиданное тепло легло на плечи, и она повернулась, оказываясь в кольце его рук, – всё будет хорошо.

Он придерживал пиджак, но не приближался, вроде бы приобнимая, но вроде бы и нет.

Марина подняла на него полные слёз глаза. Это тепло, эта нежность… ей хотелось прикоснуться, напиться, она невероятно устала от отстранённой холодности дома, она хотела сделать шаг к нему и не могла.

Семён моргнул, выдохнул и расцепил пальцы, отступая.

– Нет, – вырвалось у неё.

Страх. Стыд, сомнения, взвешивания «хорошо или плохо, правильно или не очень» – всё пропало, полетело в кромешные тартартары.

Она сама обняла его и почувствовала, как ладони легли ей на лопатки.

Его шея – близко, запах мокрой соли, коры, корицы, ветра, смеженные веки – темно. И кипящая солнечная смола внутри. Огромно, ярко, больно…

Ды-ши.

Казалось, что она захлёбывается воздухом и проваливается. Тонет-тонет в сияющую черноту небес, когда он касался её губ своими.

– М-М-Марин. – Чуть отодвинувшись, он моргал, пытаясь сфокусироваться, вглядываясь в её лицо, чтобы понять то ли… и…

– Угу. – Она кивнула, улыбаясь, касаясь мокрой щекой его скулы, шеи, ворота рубашки.

Он легко коснулся пальцами её подбородка, приподнимая.

– Всё будет хорошо, слышишь?

– Я боюсь.

– Всё будет хорошо, – повторил он, и в уголках его глаз разбежались лучами крохотные морщинки, – верь мне.

Они молчали, когда он вёз её домой. Невский празднично светился разноцветными огнями и световыми растяжками ко Дню Победы. И сейчас Марина досадовала на то, что вообще поехала на эту встречу, что ушла из своего тихого аудиторского бюро, в котором однажды так неосторожно появился кареглазый лысый мужчина средних лет, с монгольскими скулами и солнечной улыбкой.

Что дальше? Мобильник, в котором, будто тяжёлые камни, насыпались СМС от мужа и детей, лежал в сумке, и она боялась до него дотронуться, словно это была граната с вынутой чекой.

Невский всё плыл и плыл за окнами, сменяясь тихими темноватыми улицами и заканчиваясь пятиэтажными хрущёвками, утопающими в весенней зелени деревьев.

«Мерседес» остановился у парадной. Семён повернулся к пассажирскому сиденью и включил маленький свет. Она сидела понурившись, глядя в пол.

– Не думай ни о чём плохом, слышишь? – Он отщёлкнул замки.

Она посмотрела на него:

– И… что?

– Просто не думай ни о чём плохом. Дай время. Себе. И нам, – он чуть усмехнулся, – мы так и не поговорили. Сколько раз пытаюсь тебе рассказать разные занимательные моменты собственной жизни, которые могут многое объяснить, но никак не выходит. Ты удивительная, Марина. Не бойся. Жизнь – она мудрая и расставит всё по своим местам. Так или иначе, но всё и всегда случается правильно.

– Хотелось бы в это верить, – вздохнула она как будто с облегчением.

Секунды замерли под потолком «мерседеса» и легко опустились им в ладони. Семён медленно наклонился и коротко поцеловал её, чуть коснувшись пальцами виска. И она не отстранилась.

Слёзы снова осели где-то в горле. Его губы показались ей невероятно горячими. Соль и перец. Ожог.

– Мне пора.

– М-м-м… пиши и звони в любое время.

– Хорошо. – Она нажала на ручку и вышла из машины.

Подходя к парадной, она чувствовала, как он смотрел ей вслед, подождал, пока она войдёт. И только когда увидел, что на последнем этаже загорелся свет, отъехал от дома.

Глава 16

Все праздники она мысленно благодарила Кирилла с весёлой фамилией Сероватый, с которым ежедневно накатывала километры за рулём и делала вполне приличные успехи. Кирилл тоже радовался тому, что она на выходные не уехала из города и дала ему возможность отлично заработать. Кроме того, с ним ездить было очень легко – инструктор он был отличный, за ошибки не ругал, а просто предлагал сделать тот же манёвр несколько раз.

Дел было под завязку. По самую кромочку – она водила, занималась таблицами, наготавливала ресторанные блюда, только бы быть чем-то занятой. А вечером падала без сил.

Дима похоронил бабушку, от него летели то грустные, то юморно-бодрящиеся СМС-ки, на которые она вяло отвечала.

И… каждый божий вечер Семён писал весёлое: «Привет, как дела? Есть минутка?» И каждый божий вечер она обещала себе, что это «в последний раз» и уговаривала себя, что «в конце концов, мы просто разговариваем». Когда дети засыпали, она неизменно отвечала: «Да, ненадолго».

Он уехал в давно запланированный отпуск, как и говорил, но они созванивались – и это «ненадолго» длилось-длилось-длилось. Они могли болтать час, два, три, четыре, и под утро он уговаривал её положить трубку и отдыхать, а потом она его уговаривала положить трубку, и они смеялись. А когда всё-таки разъединялись, она спала несколько часов и наутро не чувствовала усталости. Только стыд, о который обжигалась её совесть. И снова обещала себе, что сегодня пораньше ляжет спать и точно никаких звонков. И честно держалась целый день, пока он был занят где-то на море до очередного вечернего «привет». Он ничего не говорил про то, где он и с кем, она и не спрашивала.

А днём работала, готовила, поддерживала и подбадривала грустного Даньку, любовалась влюблённым Егором и старалась не думать о том, что вот-вот приедет Дима. И начнёт открывать какие-то секреты, которые сейчас ей были уже до лампочки. Ну почти…

«Господи, вот же я вляпалась-то!» Она быстро нарезала шампиньоны, поглядывая на сковородку, в которой лежал нашинкованный лук. Грибной киш любили все, и мальчишки ходили кругами возле стола, поглядывая на её приготовления.

Егор доковылял до стула с яблоком в руках и со вздохом сел.

– Так мне уже надоело прыгать птичкой на одной ножке, на самом деле я уже вполне могу ходить. Можно мне уже снять этот проклятый тутор? Я даже с Гулей никуда сходить не могу.

– Потерпи, детёныш, – Марина ласково на него посмотрела, – осталось совсем чуточку, сначала Данькина операция, а потом твоё МРТ, и, если всё будет нормально, а всё так и будет, Овербах переведёт тебя на мягкий тутор, помнишь, да? Скакать как резвый жеребёнок ты сразу не сможешь, и не рассчитывай, но всё равно будет гораздо легче.

– Бедный Данька, я ему не завидую. – Егор откусил яблоко.

– Да, точно, вы поменяетесь местами, – она пожала плечами, – и как вас обоих-то угораздило колени ваши переломать вдребезги напополам?

– Так Иван Владиславович сказал, что мы оба длинные…

– И мышцы не успевают за костями, – сказали они одновременно.

– Ничего, к середине лета всё устаканится, – Марина отдула прядь со лба, – достань, пожалуйста, масло из холодильника… а, ладно, сиди. – Достала сама.

– Мам… – Егор потупился, чуть дёрнув подбородком, – слушай, а у вас с папой всё хорошо?

– Конечно, – Марина почувствовала, как кровь прилила к щекам, – почему ты спрашиваешь?

«Может, он слышал мою ночную болтовню с Семёном? Хотя мы же только разговаривали, ничего такого».

– Да так, – он снова хрустнул яблоком, – он без тебя уехал к бабушке.

Марина выдохнула с облегчением:

– Ни я, ни папа тут ни при чём, ты ведь знаешь бабушку.

– Угу.

За пару дней май свернулся в заунывную осень, только листья бодро зеленели, намокая под проливными дождями. Конец мая часто выдавался холодным.

Киш был готов, они сидели за столом, на котором стояли уже привычные три тарелки.

– Мам, ты гений! – Данила облизывался, как довольный кот.

– Точно! – кивал Егор.

«Вот и Семён так говорит, – она едва не сказала это вслух, – он ещё киш мой не пробовал».

– Возьми ещё кусок, – Марина посмотрела на Данилу внимательно, – ну что, братец-кролик, как тебе? Полегче? Я так понимаю, она так и не звонит.

– Не-а, – он дёрнул подбородком так же, как Егор, – да и ладно. Переживу как-нибудь.

«Храбрится! – Ей очень импонировала его стойкость и нежелание разнюниваться. – И слава богу, что не звонит, хоть нервы ему не треплет, дрянь. Мамаша там, наверное, хорошо постаралась».

С пару минут ещё посидели, довольные и объевшиеся, за столом, впитывая теплоту домашнего вечера, потом она глянула на Даньку:

– Ты у нас сегодня дежурный по тарелочкам.

Он безропотно поднялся и, прихрамывая, стал загружать посудомойку.

Завтра их ждало воскресенье. Благостный и благословенный день – передышка перед сумасшедшей неделей. В понедельник Даньке идти в больницу, Овербах ещё в пятницу напомнил, чтобы взяли направление у медсестры. В среду операция. Радовало одно – пусть уже Егорке снимут этот чёртов тутор.

И в понедельник возвращался Дмитрий со своими откровениями.

– Я не знаю, что делать. И чувствую себя как волк в овечьей шкуре. – Она переместила трубку под другое ухо.

Мир сузился до большого уютного кресла, в котором она свернулась калачиком, положив голову на подлокотник, и укрылась пушистым пледом. Было почти темно, лишь тускло горел ночник, воткнутый в розетку, – забавное жёлтое облачко, которое давало рассеянный свет. Они разговаривали где-то с час, и Марина услышала тихий сигнал своего мобильника.

– Погоди, сейчас возьму зарядку.

«На кухне, наверное». Вышла в коридор и тут же столкнулась с вышедшим из туалета Егором.

– Это папа звонит? – сонно спросил он.

– Иди, ложись. – Ей не хотелось врать.

– Папа? – Он остановился.

– Да, – Марина стиснула челюсти, – что за допрос? Иди спать, завтра в школу, между прочим. Хоть и дистанционно, но всё равно.

– Угу. – Он поковылял дальше.

Она вернулась в комнату, зло воткнула в розетку зарядку:

– Слушай, я так не могу. Я сейчас столкнулась с сыном, он спрашивал, кто звонит, слышал, наверное, наш разговор, и пришлось сказать, что папа. И мне очень не хотелось ему врать.

Помолчали. Она моргнула и посмотрела на часы – начало второго. Зевнула. И поняла, как сильно на самом деле устала за эти странные длинные выходные.

– Ладно, – ей стало грустно от того, что он ничего не говорит, – мне пора спать, завтра много дел. Понедельник всё равно начнётся, как ни откладывай.

– Марина, – в его голосе чувствовалось тепло, – я хотел с тобой поговорить, когда вернусь, после восемнадцатого.

– Почему не сейчас?

– Потому что мне нужно видеть тебя. А тебе – меня. – Он старался говорить мягко.

– Я ничего не спрашиваю – где ты отдыхаешь, с кем и зачем, я не имею на это никакого права. – Злость остывала в ней.

– Я в Турции с моей официальной женой и приёмной дочерью, но, как я и говорил, у нас формальные отношения. Я обещал своему лучшему другу перед его кончиной позаботиться о Тамаре, потому что она была в опасности. И единственный способ защитить её и ребёнка – жениться на ней. Уж слишком мой друг запутался в криминальных структурах и умирал, мягко говоря, совсем некстати. Мы с ней не были близки ни одного дня. Более того, Тома знает, что у меня есть человек, который мне дорог, и, разумеется, не возражает. Мы добрые приятели.

Марина слушала, открыв рот, и не могла поверить.

– Погоди… как так может быть?

Внутри солнцем и теплом оседали слова «человек, который мне дорог».

– Но ты… – Он вздохнул. – У тебя ситуация совсем другая. И я не хочу ничего рушить. Хотя знаю по опыту – если что-то стоит крепко, то это и нерушимо, несмотря на любые соблазны. Нельзя кого-то впустить в своё сердце, если оно уже занято.

Она задумалась – а ведь действительно. И вспомнила, что, как только пришла работать к Турчанскому, на неё заглядывался один сотрудник, и не просто заглядывался, а активно намекал, что не прочь. Симпатичный, обаятельный, женатый. Они пили кофе в местной кафешке, куда обычно ходили обедать, он томно смотрел на неё и говорил: «Марин, мы в одинаковом положении. Никто не узнает». А она отвечала, смеясь: «Но ведь я-то буду знать!» Но тогда и Дима вёл себя иначе, и семейная атмосфера была уютнее.

А сейчас – если Семёну удалось пробраться в её сердце, значит… что? Она больше не любит мужа?

– Я не знаю, – устало ответила она.

– Я тебя не тороплю. Я и сам не бог весть какой претендент. Прямо сейчас я официально развестись не могу. И, откровенно говоря, не знаю, когда смогу. Должно разрешиться одно дело. Не знаю – год, два, может, три-четыре. Но не больше.

– Зачем ты вообще появился в моей жизни? – спросила она в отчаянье.

– Понятия не имею, – легко откликнулся он, – значит, наверное, так нужно. И… предлагаю сейчас принять одно важное решение – ничего не решать.

– Отлично! – хохотнула она сквозь слёзы. – Это как?

– Просто, – слышно было, что он улыбается, – давай хотя бы дождёмся восемнадцатого, осталась всего неделя. Если у тебя будет возможность и желание со мной разговаривать – дай знать, я подстроюсь.

Его слова казались разумными. И ей тоже не хотелось всё рвать.

– Хорошо.

– Твой муж приезжает завтра?

– Послезавтра. – Она будто бы опустилась с небес на землю.

– Ложись спать, поздно уже. Тебе действительно нужно отдохнуть. Насколько я помню, как раз в понедельник твой старший ложится в клинику?

– Да.

– Тебе понадобятся силы, я бы разговаривал с тобой вечность, поверь.

– Ладно. – Она рассеянно кивнула.

– Всё будет хорошо, слышишь?

– Пусть будет хорошо, – соглашалась она сквозь слёзы.

– Я тебя крепко обнимаю. – Он говорил это впервые.

Она вздрогнула – было тепло и трепетно.

– И я тебя.

Семён отключился первым. Она положила телефон на пол, ногами поближе подтащила пуфик к краю кресла, так что получилась почти полноценная кровать. Перекладываться на семейное ложе не было никакого желания.

«Хоть бы он у своей придурковатой мамаши остался подольше». Марина сонно подумала о Диме, заворачиваясь в плед.

– Господи, Маруська, моя Маруська, как же я соскучился по тебе, золотая ты моя жена! – Дмитрий ворвался в квартиру румяным вихрем и обхватил её сильными руками.

«Насколько же он выше Семёна!» – подумала Марина, пряча глаза.

Ранний вечер понедельника размазывался за окном густой кашей сумерек. Снова моросил мелкий дождик, но дома было тепло – хоть отопление уже и отключили, в каждой комнате стоял масляный обогреватель.

– Как же хорошо дома, и особенно когда живы! – Он чуть отступил. – Что ещё желать? – Он посмотрел на сына, который вышел из детской. – Ну что, боец-художник, всё хорошо?

– Да вроде. – Егор приблизился.

Дима снял куртку.

– А чем-нибудь кормят уставших людей? – Он потрепал сына по отросшим волосам. – Как твой брательник сдался врачам?

– Мужественно, – вместо Егора ответила Марина, – сегодня в его палату поступил парень с переломанными рёбрами, и они отлично подружились.

Она смотрела, как отец и сын уплетают её картофельную запеканку с фирменным чесночно-сливочным соусом. До чего же они были похожи белыми чубами, серыми глазами, и даже движения были будто под копирку.

Егор тревожно поглядывал то на неё, то на отца, и Марина это заметила. Слишком он чуткий и чувствует, что что-то не так.

После ужина перебрались в гостиную, включили какой-то фильм. Дима выглядел вполне беззаботным – словно это не он приехал с похорон и не он, пряча глаза, говорил, что ему нужно сообщить ей что-то важное.

Она смотрела на него и едва не плакала – тот человек, в которого она когда-то была влюблена без памяти, сейчас казался ей совсем другим: обрюзгшим, неопрятным, и она непроизвольно отодвинулась.

А совсем вечером, когда все разошлись укладываться спать, Марина спросила:

– Дим, я что-то не поняла, ты говорил о том, что по приезде мне всё расскажешь. Или нет?

– Ты про что? – Он светло улыбнулся.

Злость прокатилась по позвоночнику, и она едва не сжала кулаки.

– Хорошо, я напомню. До твоего отъезда я звонила тебе на работу, и начальница, которую ты по доброй традиции называл «козой», оказалась тебе не начальницей вот уже год как. Я ничего не перепутала?

Он сидел на кровати, уже полураздетый, она стояла рядом.

Дмитрий смерил её взглядом.

– Марусь, я сегодня безумно устал, бабушка, мамины рыдания, потом дорога, завтра на работу… – Он осёкся.

Она саркастично усмехнулась:

– На работу, говоришь? А помнишь, когда ты уезжал, ты так радовался, что я всё узнала? Говорил, что скрываться надоело! Знаешь, меня уже тошнит от твоего вранья! Или ты сейчас рассказываешь как есть…

– Ну хорошо. – Он посмотрел на часы и встал, снова надевая штаны. На скулах заиграли желваки. – Я расскажу. У меня есть работа, но совсем другая.

– Это и так понятно, деньги-то откуда-то берутся, не из воздуха же ты их делаешь. И что, ты работаешь в КГБ, и это страшная государственная тайна? – съехидничала она. – Или, может быть, ты… э-э-э, проститутка? В смысле, мальчик по вызову? – Ей в голову неожиданно пришла эта мысль.

– Уж лучше бы я был проституткой, – без тени улыбки ответил он, – я ГАП.

– Кто? – Она опешила. – Погоди… ГАП – это же главный архитектор проекта?

– Да, – чётко сказал он, – именно так.

– Но что в этом такого? И… где ты работаешь? И почему мне ничего не сказал? Или это очередное враньё?

– Если бы, – он стиснул зубы, – я и не заметил, как всё получилось.

– Да что? Что получилось-то? – Марина инстинктивно прижала руки к груди и тупо уставилась на него.

Он покружил по комнате, сел в кресло и закрыл лицо руками.

Она стояла и смотрела на него, не понимая, как реагировать.

– Я не сразу узнал, – он сидел, опустив голову, и тёр виски, слова давались ему трудно, – мне один бывший коллега, ты его не знаешь, а, чёрт… Как-то пили с ним пиво после работы, и он разливался, в каком классном месте сейчас и какая отличная зарплата. – Дима замолчал, поднял глаза на жену. – У нас выпить есть что-нибудь?

– Пино, виски, – автоматически ответила она.

– Лучше вино, мне завтра за руль. Ну и я спросил, – продолжил Дмитрий, – можно ли у них подработать – деньги-то лишними не бывают. Он сказал, что узнает.

Марина принесла два бокала, мельком вспомнив о сладковатом «Зинфандель».

Дмитрий сделал глоток и продолжил.

– Вот он и узнал, позвонил, сказал, что да, люди там нужны, и записал на собеседование. Кстати, собеседования там будь здоров, куча психологических тестов и на стрессоустойчивость, и на лояльность к компании. Ну и плюс отличная зарплата, премии квартальные, – усмехнулся он, – вот я дебил.

– И… что? – Она села на край кровати и поставила бокал на тумбочку.

– Сначала всё было супер, помнишь, я тебе даже пару раз говорил, что понемногу подрабатываю?

– Да, помню. – Марина видела, что говорить ему тяжело.

– Ну, в общем, попал я крепко, – он поднял полные безысходности глаза, – если бы ты видела, какие документы я подписываю и на какие суммы, Марусь. И далеко не сразу я узнал, что это липа. Почти всё – от начала до конца. А когда узнал, то влез уже не то что по уши – с головой.

– Дим, но можно же просто уйти? И если это подработка, то зачем ты уволился?

– Маруська, – он невесело улыбнулся, – наивная ты девочка. Какой была честной и наивной, такой и осталась, это не я перешёл туда на постоянную работу, а меня «перешли». Ничто не проходит незамеченным, и всё-таки я в какой-то момент заподозрил подлог. И не один – ну и припёрся к начальнику со всеми бумажками. Улыбчивый у меня начальник, такой милашка – с ума сойти, – он хохотнул, – вот он мне и объяснил, что почём. И сказал, что вариант у меня только один – продолжать работать, причём на постоянной основе. И тогда всё будет хорошо. И премии у меня будут отличные, и зарплата повыше.

– Боже… – она схватилась за тонкую ножку бокала и сделала внушительный глоток, – что это, Дим? Что именно?

Он устало вздохнул он:

– Я разрешаю строить там, где нельзя, приписываю материалы, которые не нужны или по другой цене, да много всего, и на бешеные суммы. И они меня просто так не отпустят – слишком много я всего знаю. Как-то я упёрся рогом, и мне популярно объяснили, что у меня есть жена и дети и что единственное, куда я могу уйти, – так это в могилу или в тюрьму. Мне платят, и хорошо платят, но я делаю то, что мне скажут, так, как мне скажут, и тогда, когда скажут.

Марина провела руками по волосам.

– И что же делать теперь? Ты… ведь можно же пойти, там, в полицию, я не знаю, ну что-то…

Он смотрел вперёд рассеянным взглядом, автоматически перескакивая с объекта на объект.

– Помимо этого, я ещё и курьером подрабатываю – иногда перевожу бумаги в конверте. Из Петербурга в Москву, и недавно мне доверили перевезти деньги. Нет, дорогая моя жена, я НЕ могу пойти в полицию, потому что если я это сделаю, то посадят меня сразу и надолго, а в тюряге – убьют. С такими людьми не шутят. И никто у меня не спрашивает, что я хочу делать, а что не хочу, где я хочу быть, а где нет. Мне говорят – я делаю. Хорошо, хоть бабушку отпустили похоронить. Но и справедливости ради стоит сказать – деньги они платят неплохие и без задержек. Ты думаешь, я откуда так быстро деньги на аборт Данькиной пассии взял? – Он посмотрел на Марину. – Именно оттуда. И знаешь, – он чуть поднял подбородок, – меня ценят!

– Нашёл чем хвастаться, – Марина всплеснула руками, – тем, что вляпался в какой-то криминал и тебя там ценят? Дон Карлеоне, блин! Поверить не могу! А о нас ты подумал?

– Именно о вас я и думал, когда хотел заработать больше, – он хлопнул себя по коленям, – именно о вас! Я же… не знал. Я честно не знал, Марусь, в самом начале это выглядело как отличная перспективная работа!

– А теперь что? – Марина встала. – Теперь-то что с этим делать?! Нет, вот серьёзно. Это правда всё? Всё так и есть? – Она смотрела ему в лицо настойчиво, внимательно.

– Да, – он не отвёл глаз, – и, пожалуйста, не рассказывай никому. Совсем никому.

– Да кому мне рассказывать! – Она взялась за голову. – Надеюсь, меня не убьют за то, что я это знаю.

– Надеюсь. – Он не шутил.

– Отлично! Просто зашибись!

– Я и не хотел тебе говорить, но понял, что если уж ты сама узнала, то отнекиваться дальше бесполезно, будет ещё хуже.

– Да, но я не ожидала услышать такое! – Марина посмотрела на пустой бокал. – Неплохо бы ещё выпить.

– Неплохо бы, но мне завтра за руль, и нужно быть собранным и трезвым. Кстати, в четверг я снова еду в командировку.

– Дим, что теперь делать? – Она взяла бокал.

– Ничего, – он пожал плечами, – буду работать, деньги в дом приносить. А если что-то со мной случится, то мне обещали, что моя семья не останется на улице.

– До сих пор не могу поверить, что ты всё это всерьёз. – Она вышла и вернулась с бутылкой, в которой оставалось треть, посмотрела на руки, сообразила, что бокал оставила на кухне, и глотнула прямо из горлышка. – Боже, а если тебя поймают? Посадят? Убьют? Ты об этом вообще думал? Димка, я спрошу тебя в последний раз и хочу получить прямой и честный ответ, потому что это очень важно, – всё это правда? Ты действительно мошенник?

Она сделала ещё глоток, чувствуя, как по телу разбегается тепло.

– Да, Марусь, всё правда. От начала до конца. Ещё какой мошенник!

Она сделала глоток:

– НЕ МОГУ В ЭТУ ХРЕНЬ ПОВЕРИТЬ!

– Я… тоже не мог, – он встал и взял у неё бутылку, – но у меня неплохие шансы продержаться долго – я осторожный и аккуратный. И, в общем, при всех условиях в нормальных отношениях с начальством. Деньги, знаешь ли, получать очень приятно.

Она посмотрела не него как на привидение:

– Неужели это ты? Тот самый парень, за которого я выходила замуж?

– Ага, – он оскалился в хищной улыбке, – видишь, какой я козёл на самом деле! Может, тебе стоит со мной развестись?

Дима склонил голову и сощурился, глядя на неё испытывающим взглядом.

– Может, и стоит, – с вызовом ответила она, – а ты чего ожидал? Что я буду всё время трястись, ожидая, когда тебя отправят в тюрьму или в морг? А детям что говорить, бесконечно врать?

Его бравада испарилась.

– Маруська, ну погоди, послушай – сейчас это уже очень хорошие деньги. А будет больше, думаю, что намного больше. Домик купим, как и хотели, помнишь? Машину поменяем, ребят выучим-вытянем. Может, сможем их за границу отправить учиться. Разве плохо?

– Угу, – она забрала у него бутылку и выпила остатки, посмотрела мутноватым взглядом, – охренеть как замечательно! Это если тебя не посадят и не убьют. Господи, какой же ты идиот, Димка! Просто беспросветный!

Глава 17

Рано утром она смутно слышала, как Дмитрий вставал, собирался, и окончательно проснулась, когда он поцеловал её в щёку. Она сделала вид, что спит, и вытерлась об одеяло, как только он вышел.

Голова гудела. «Может, мне всё это приснилось? – сонно подумала Марина. – Мошенник? В самом деле?»

Сквозь утреннюю похмельную дрёму она выглянула в окно, где через белые кучевые облака проглядывало раннее майское солнышко. Дом хранил тишину, по обоям прыгали шустрые тени от деревьев, она взяла с тумбочки мобильник – 06:47.

«Надо поспать ещё». Отложив телефон, свернулась, натянула одеяло на уши и через минуту провалилась в муторный кошмар, в котором неведомые «они» закопали их квартиру вместе с ней и мальчишками глубоко под землю и никто не может выбраться – за пустыми рамами без штор тонны и тонны земли. Просторная могила на троих. Димы рядом не было.

Отчаянно молотя кулаками по сырому заоконному чернозёму, она рывком села и проснулась в испарине. Остывая от лютого ужаса.

Марина оглядывала зеленоватые стены их старенькой спальни, изголовье кровати, кресло с пледом, маленький столик… На часах было без двух восемь. Она инстинктивно схватила телефон, чтобы позвонить Семёну, и остановилась.

Ложиться обратно не хотелось, хоть она и не чувствовала, что выспалась, – разбитая и уставшая, она медленно встала и пошла готовить завтрак себе и Егорке. Солнечный день за окном совсем не радовал.

В палате было жарко – везде перестали топить, кроме детских учреждений, потому что суточная температура не поднималась выше определённого кем-то уровня, и батареи жарили вовсю, от чего в небольшой комнате было душно даже при открытой форточке. Разрисованные стены напоминали о том, что это детская больница. На одной резвилась развесёлая семейка мухоморов, на другой – божья коровка на боровике.

Парень на соседней койке, запечатанный в корсет от подбородка до пояса, вежливо уткнулся в телефон, чтобы не мешать разговору.

На Данькиной кровати с краю сидел Овербах, а рядом на табуретке – Марина.

– Ну, что я вам могу сказать, – Иван Владиславович приподнял простыню и полюбовался перебинтованным коленом, – всё отлично. Операция прошла на пять с плюсом, вычистили все фрагменты эндоскопически, не открывали, заживать будет быстрее. Мениск теперь как новенький… ну почти, – он улыбнулся Даниле многозначительно, – и отвечаю на вопрос, который ты задал ещё до операции, – да, ты сможешь заниматься спортом. И даже профессионально. Но не завтра и не послезавтра. Отвечаю на твой следующий вопрос, – теперь он посмотрел на Марину, – на полное восстановление уйдёт около полугода – плюс-минус месяц. Это если не гнушаться физиотерапии и выполнять все предписания.

– Я буду! – уверенно кивнул Данька.

– Я и не сомневаюсь. – Овербах похлопал его по плечу и снова посмотрел на Марину. – Я бы его выписал хоть сегодня – никаких осложнений нет и не предвидится, но за это мне могут и по шапке настучать. Пусть полежит пару дней, понаблюдаем, посмотрим на динамику, сделаем финальные анализы, и в пятницу – домой.

Доктор встал и улыбнулся, обозначив на круглых щеках ямочки. Сегодня он был одет в простую тёмно-синюю хирургическую форму, только на голове красовалась шапочка в розовые фламинго.

– Спасибо вам, – Марина прижала руку к груди, – я очень бы хотела вас как-то отблагодарить.

– Лучшая благодарность – это ко мне больше не попадать. – Он вышел из палаты, а за ним и Марина. – Передавайте Семёну огромный привет! – Овербах скользнул по ней заинтересованным взглядом. – Он вообще мало за кого просит, несмотря на то что мы давние друзья, и уж совсем мало про кого говорит: «Сделай как мне». Это что-то да значит!

Она окончательно стушевалась, разведя руками.

– Вот и ладно. – Пройдя пару шагов по коридору, он обернулся. – Выписка будет в пятницу у Марты, да, и жду Егора на осмотр!

Гульбахор была повёрнута к нему обнажённой спиной, грубая мешковина накинута спереди, закрывая грудь, и заходила на плечи. Головой к зашторенному окну, волосы собраны на затылке, открывая длинную шею, торшер и настольная лампа, поставленная на пол, подсвечивали спину. Рисовал он маслом. Крупными уверенными мазками, смешивая палитру от нежно-розовой до сливовой и бордовой.

Марина постучала в приоткрытую дверь.

– Да-да, – тут же откликнулся Егор, нимало не смущаясь, и обратился к Гуле, – ты кофту пока накинь.

Девушка спокойно вдела руки в рукава, отняла от груди драпировку, застегнулась и обернулась.

– Здравствуйте. Я Егору новую головоломку принесла, а он не может собрать, может, вы попробуете?

Марина и забыла, что когда-то в больнице враз собрала мудрёный пазл из двух железок. И поняла, почему они не стесняются, – она застала обычную работу натурщицы и художника.

«Какие-то они слишком взрослые. Оба».

– Вот. – Гуля подошла к рюкзачку и вытряхнула из него несколько деревяшек, поколдовала – и они собрались в замысловатую ровную фигуру.

– Ух ты! – Марина действительно заинтересовалась. – Прямо сейчас у меня нет времени, но, может быть, ты оставишь мне эту штуковину на пару дней?

– Конечно! – Гуля заулыбалась ещё шире, польщённая заинтересованностью, что-то сдвинула, и фигура снова распалась на деревяшки. – Хотите, я вам дам картинку, как должно быть?

– А давай я сама попробую придумать, как должно быть? – предложила Марина. – Вы есть будете?

– Нет, спасибо. – Девушка опустила глаза.

– Обязательно будем, и Гуля тоже, – быстро сказал Егор, – но сначала я закончу, мне тут немного, полчасика.

– Ладно, а потом на кухню, – Марина взялась за ручку, – кстати, операция твоего братца прошла успешно, и в пятницу он будет дома.

Егорка вспыхнул и покраснел.

– Вот же я олень! Я ему звонил, но у тебя спросить забыл!

– Олень, олень, – покивала Марина, – но, поскольку ты у нас натура творческая и легкомысленная, тебе прощается.

– Я не легкомысленная натура, – отчеканил Егор и посмотрел на неё едва ли не с вызовом.

– Да это я так, к слову, – она удивилась, – не принимай всерьёз.

– Ладно. – Он подёрнул плечами, дескать, что это он.

Марина вышла и прикрыла дверь.

Она возилась на кухне и думала-думала-думала. О том же, о чём думала, пока ездила к Даньке в больницу, пока шла тихими улочками от Восстания до Александра Невского, пока разговаривала с Егором и Гульбахор.

Мысли роились жужжащими шершнями где-то за затылком, навязчиво и липко. Как сейчас быть? Как жить дальше с мужем? Жить ли? И кто он такой, этот человек – Дмитрий Клеверов, вляпавшийся в криминал? Чуть растолстевший, обрюзгший, с нервными беспокойными руками и бегающими глазками, уже так не похожий на её светлого юморного Димку, в которого она влюбилась много лет назад.

Сегодня, в будничных заботах, до неё постепенно докатывалась вся чудовищность и безысходность того, что он сказал вчера и что стало её реальностью тоже, которую она вовсе не выбирала и на которую не соглашалась. И… реальностью её сыновей.

Кипящая злость обжигала глаза, ошпаривала сердце, и она старалась отодвинуть её подальше, потому что если ближе, то ей отчаянно хотелось пришибить дорогого мужа сковородкой по башке, не дожидаясь, когда это сделает кто-то другой. Как он мог так НЕ подумать о ней и детях? Ладно о ней, но о мальчишках! Проклятый идиот!

Что говорить и что делать, когда сегодня вечером он придёт домой со своей «работы», как вести себя с ним?

Она скучала по Семёну, ей хотелось созвониться с ним. Нет, не рассказывать всё – слишком стыдно и страшно, а просто поговорить ни о чём. Написать СМС и увидеть его ответное «привет», услышать уже такой близкий хрипловатый голос, но она понимала, что если сделает это, то её брак полетит ко всем чертям окончательно и бесповоротно. И ей становилось страшно.

Полностью уйдя в свои мысли, она не слышала, как звонил и звонил мобильник, оставленный в сумке, а когда услышала, звонок уже отключился. И через секунду пиликнул сигнал сообщения:

«Мама, ты представляешь, Ника написала! Она как-то узнала, что я в больнице, и написала сама! Хочет помириться. Завтра придёт навестить!»

«Ну да, вот чувствовала я, что просто так не закончится, уж слишком это было бы хорошо».

Она ему тут же перезвонила:

– Ты рад?

– Конечно! Это же здорово, разве нет?

– Надеюсь, что да, – Марина вздохнула, – только я не хочу, чтобы ты обнадёживался, мало ли что.

– Да ну, всё нормально будет! – По голосу было слышно, что он счастлив.

– Эх, детёныш ты мой, детёныш, – ей было тревожно, – осторожнее, ладно? Только всё наладилось.

– С Вероникой наладится ещё быстрее!

– Ладно, я поняла и рада за тебя. Как колено твоё?

– С костылями ходить так неудобно, и как Егор на них прыгает – жуть! Но почти не болит, мне вкололи обезболивающее, – говорил Данила бодро, – Иван Владиславович заходил, спрашивал, как дела, и сказал, что я молодец.

– Ладно, молодец, выздоравливай скорее. Меня, между прочим, в июле в Японию хотят отправить в командировку, так что к этому времени вы с Егоркой должны прыгать как зайцы. – Марина постепенно заражалась его приподнятым настроением.

– Будем! Обещаю тебе!

– Договорились!

Распрощавшись с Данькой, она подумала о Японии, которая сейчас ей показалась ненадёжной и далёкой.

«Я уже и забыла совсем». И, вспомнив о ней, она достала книгу, уютно угнездилась в кресле и открыла Касудзо.

Оставалось две главы. Главный герой погибал, рассыпался на мгновения, продлевая собой время жизни любимой. Причудливая фантазия автора. Ей было больно это читать. И сладко. Осталось узнать, чем его жертва обернётся для героини романа.

На следующей неделе Марина планировала купить машину. Улыбчивый инструктор Кирилл, с которым накатывались километры и часы в праздники, сказал, что ей смело можно за руль и что он готов поездить вместе на её машине несколько занятий.

«Май какой-то… – она искала внутри слово и не могла найти, – странный, что ли».

Тревога накатывала волнами. Они поужинали с Егором и Гулей. О чём-то говорили, смеялись. Марина то и дело поглядывала на часы, ожидая прихода мужа.

Дима явился ближе к десяти и вёл себя совершенно обычно – разделся, чмокнул в щёку, спросил у Егора, как дела, сказал, что звонил Дане. И делал вид, что всё как всегда.

– Что-то я умотался сегодня, – потянулся он, когда они посмотрели пару серий очередного сериала и Егор отправился в свою комнату, – лягу пораньше, ты ещё посидишь?

– Дим… – она посмотрела на него в упор, – вчерашний разговор мне не приснился?

Он выдержал её взгляд и спокойно ответил:

– Нет.

И отправился в душ.

Руки дрожали. В буквальном смысле слова.

– Марина, ну что вы, не нужно так нервничать, эта машина ничем не отличается от учебной, – инструктор Кирилл сидел на пассажирском сиденье, – вон, – он указал рукой на рядом стоящий старенький «жигуль», – посмотрите внимательно, – у водителя лицо, не обезображенное интеллектом, и ничего – рулит же как-то! Если такой смог, то вы точно сможете! Так что давайте, выдыхаем, снимаем с ручника, левый поворотник, и… поехали.

Марина посмотрела на «не обезображенное интеллектом лицо» типичного гопника с сигаретой в зубах и усмехнулась. И правда! Ну не глупее она этого мужика! Неопытнее – да, так и он не родился с баранкой в руках!

– Спасибо, Кирилл. – Ей действительно полегчало, и пальцы перестали трястись.

Она включила сигнал поворота и медленно выехала со стоянки. Подержанный и маленький тёмно-синий «Фольксваген Гольф» был теперь её! И Марина едва ли в это верила.

«Привет. Я теперь настоящий водитель! До тебя мне, конечно, далеко, но ведь стоит только начать, правда? Спасибо тебе огромное! И за механика, парень оказался очень толковый, и за кредит. Всё так легко сложилось!»

Она не удержалась и написала Семёну.

«Привет, – ответил он через пару минут, – всё и должно складываться легко. Я очень за тебя рад. И хочу увидеться поскорее. Не поверишь – жду, когда этот проклятый отпуск наконец закончится».

Она улыбнулась: «И я».

Егор с Данилой действительно поменялись местами. Теперь старший таскался везде с костылями и переехал на нижний ярус. Колено Егора хоть чуть-чуть, да сгибалось, и забираться наверх он с трудом, но мог. Правда, Данька, в отличие от брата, всё время ворчал на то, как же ему неудобно и как ему всё это не нравится. Но и было для кого. Они помирились с Вероникой, и теперь она часто у них бывала, всячески его жалела и подбадривала. И Марине это казалось нарочито-приторным.

На МРТ Егора она отвезла уже на своей машинке, всё ещё нервничала (ещё и от того, что сын был в машине), конечно, но уже меньше. Марина решила, что отныне будет ездить везде сама – так и освоится быстрее.

Май перевалил за середину, расцветая белыми лепестками пахучей черёмухи, уличных яблонь и каштановых свечей. Вечера становились бесконечными и переходили в рассвет. Началось романтичное и короткое время белых ночей.

Егор закончил портрет Гульбахор маслом в розово-лиловых и бордовых тонах. Глядя на картину сына, Марина не могла поверить в то, что это нарисовал молодой парнишка. А он сам стеснялся её кому-то показывать, и она понимала почему – слишком личная картина, слишком много в ней чувств, глубины и полноты, которых, может быть, сам художник и не осознавал.

И Дима… то, что так тревожило её день-два назад, исчезло. Он изменился – больше не балагурил и не шутил столько, сколько раньше, не скрывал собственной озабоченности или плохого настроения. Тему его работы они больше не поднимали. И почти каждый день он приносил домой деньги, помимо основной зарплаты, демонстративно показывал их жене и складывал в шкатулку – дескать, вот, смотри, цени и радуйся.

А Марине стало вдруг всё равно, она пожимала плечами – дескать, мне-то что, и молчала. Её волновали другие дела – рабочие таблицы, которые нужно было сдавать вовремя, новая машина и двое детей на костылях, всё это не считая повседневной рутины.

Через день после МРТ, результаты которого, как и в прошлый раз, ушли напрямую в клинику, они с Егоркой приехали на приём к весёлому доктору Овербаху.

И в этот же день рано утром возвращался… нет, уже вернулся в Петербург Семён.

Марина это чувствовала. Ей казалось, что воздух стал теплее, ветер – ласковее и что мир лучисто светится вокруг. Они с сыном ехали в уже знакомую больницу Раухфуса на Восстания и хором подпевали какой-то дурацкой песенке из радио.

– Ну что, как ты поживаешь, парень? – Сегодня доктор был одет в совершенно умопомрачительный, почти клоунский наряд – синие штаны и белая рубаха сплошь в ярко-зелёные мультяшные лягушки. На голове всё та же шапочка в розовые фламинго.

Марина едва не хохотнула.

– Так-с, посмотрим. – Он нажал на кнопку, и на экране поплыли странные пятна – снимки костей и мышц.

– О-о-отличненько! – протянул Иван Вячеславович. – Могу тебя поздравить, заживает на тебе всё как…

– На собаке, – подхватил довольный Егор.

– Именно!

– Так что, можно снимать тутор?

– Не совсем, – Овербах замялся, – перейти на мягкий и постепенно начинать физиотерапию.

– Класс! – Егор сиял.

– Ох, слава богу, неужели эта эпопея наконец закончится. – Марина выдохнула с облегчением.

– Похоже на то. – Доктор тоже был доволен.

– И второе колено наконец пройдёт. – Егор радостно улыбнулся.

– В каком смысле? – не понял Иван Вячеславович.

И Марина посмотрела на сына удивлённо:

– Ты не говорил, что вторая нога болит.

Егор переводил взгляд то на маму, то на врача:

– Помните, вы говорили, что вторая нога может немного ныть от непривычной нагрузки?

– Говорил, но имел в виду всего пару дней, пока адаптируются мышцы.

– Егор каждый день пьёт обезболивающее. – Марина нахмурилась.

– Ого! – Овербах пристально посмотрел на юного пациента. – Давай рассказывай: в чём дело?

– А что рассказывать? – Пациент пожал плечами. – Я думал, это нормально. У меня второе колено побаливает. Не сильно, к вечеру только, вот я ибупрофен и пью на ночь, а с утра почти ничего не беспокоит.

– И что, это всё время так?

– Ну-у-у… последнюю неделю чуть сильнее стало, но я думал, что это от того…

Доктор озадаченно почесал в голове:

– Давай-ка покажи.

Егор оголил вторую ногу. Визуально колено было чуть припухшим, но совсем слегка.

– Так больно? – Иван Вячеславович нажимал то тут, то там.

– Да в общем не очень-то, но да, чувствую.

– Понятно, – Овербах нахмурился, – знаете, чтобы не гадать тут на кофейной гуще, у нас на первом этаже есть аппарат МРТ, я сейчас выпишу направление – идите и делайте, не уверен, что будет бесплатно, ничего? – Марина кивнула. – Но уж очень хочется понять, что со вторым коленом, не откладывая в долгий ящик.

– Этого ещё не хватало! – Марина раздражённо посмотрела на сына. – Ты чего раньше-то молчал?

– Так, э-э-э… – он не разделял тревоги взрослых, – ничего ж такого, и мне же тогда Иван Вячеславович…

– Да, Егор, я говорил, что мышцы здоровой ноги могут ныть от непривычного напряжения, но вовсе не имел в виду месяц болей, от которых нужно принимать ибупрофен. Так что идите на исследование, я позвоню, чтобы вас взяли, потом сразу ко мне.

– Хорошо. – Марина встала.

Егор почувствовал себя виноватым:

– Мам, ну я правда…

– Я поняла, – отчеканила она, – что сейчас говорить, пошли.

Очередь была небольшая. На всё про всё ушло меньше часа. Когда они вернулись в отделение к Овербаху, оказалось, что он срочно куда-то отлучился, но просил обязательно его дождаться.

– А я-то надеялась на сегодня быстро отстреляться. – Марина вздохнула.

Ей хотелось успеть переделать кучу домашних дел, и ещё она не знала, встречаться с Семёном сегодня или нет. И встречаться ли с ним вообще? Он-то как раз был не против. И написал ей о том, что очень хочет увидеться. И если есть возможность – этим вечером.

Иван Вячеславович пришёл часа через полтора, когда Марина подумывала уже прийти в другой день. Егор тем временем чиркал в блокноте очередные наброски и явно не скучал, вырисовывая сестринский пост и полноватую кудрявую медсестру.

– Прошу прощения, – доктор бежал едва ли не вприпрыжку, – проходите.

Открыл кабинет, впустив их внутрь, сам сел за стол, а они разместились на посетительских стульях. Он торопливо щёлкнул мышкой – засветился экран.

– Та-а-ак. Отлично, всё пришло, посмотрим…

Монитор замелькал, Овербах безотрывно смотрел в экран с совершенно бесстрастным выражением лица.

Прошло минут десять, Егор сначала просто сидел, потом втихаря достал блокнот и стал набрасывать контуры врача. Марина изучала собственные ногти.

Прошло ещё минут десять, Иван Владиславович оторвался от экрана и повернулся к Егору.

– Ты можешь, пожалуйста, выйти на пару минут?

– Э-э-э… да. – Он посмотрел на маму, чуть пожал плечами и покинул кабинет.

Глава 18

Марина сцепила руки в замок – странная необъяснимая тревога поползла по позвоночнику приторным жаром.

– Что? Что-то не так? – Она смотрела на Овербаха, инстинктивно стараясь уловить мельчайшее изменение в его лице.

– Марина, – он поднял руку, будто хотел то ли погладить её по плечу, то ли взять за запястье… Жара в позвоночнике стало больше, – здесь, конечно, нужно мнение другого специалиста, но я в диагнозе уверен. Всё, что произошло, и объясняется…

Она отодвинулась назад, словно пытаясь защититься от страшного грядущего, ещё не понимая, не зная, но чувствуя.

– Остеосаркома, – выдохнул Овербах, – нужно срочно проверить лимфоузлы и лёгкие, может быть, метастазов ещё нет, и тогда это хорошая новость…

– П-по-годите… – она не заметила, как поднялась со стула, – я… я ничего не пони…

– Рак кости, – теперь он смотрел на неё снизу вверх, – и, скорее всего, быстро распространяющийся, но станет понятно только при…

Она обхватила себя за плечи, отходя на шаг. Дышать стало вдруг горячо и трудно.

– Погодите… Погодите… Да что… вы такое говорите? В каком смысле рак кости? Эт-то как может быть?

– Часто остеосаркома обнаруживается, когда человек падает и ломает ногу. И часто в подростковом возрасте, и часто у мальчиков при переломе она и выявляется, но…

– Не было же ничего, – Марина мотала головой, – вы уверены, что это его МРТ?

– Погодите, присядьте.

Ей казалось, что жар охватил её всю, огненно застучало в висках, и пальцы налились багровой тяжестью.

– Что это за ерунда?! Нужно сделать новое МРТ, это не Егора снимки или как там это называется!

Он взял городской телефон и набрал короткий номер.

– Марья Петровна? Да, Овербах, у вас сегодня делал исследование Клеверов. Да, Егор, пятнадцать лет. Пришлите мне повторно его файл. Делал ли кто-нибудь ещё сегодня левое колено? Да, посмотрите сейчас, пожалуйста. Да, повишу.

Марина сжала пальцы, не замечая, как белеют костяшки и ногти вонзаются в ладони.

Врач скользил взглядом по кабинету, ожидая ответа.

– Да? Больше никто? А вчера? Марья Петровна, это важно. Не могла произойти путаница в файлах? Нет, я не сомневаюсь, просто уж очень неприятный диагноз. Да, подозрение на остеосаркому. Спасибо.

Он положил трубку:

– Вы не представляете, как мне жаль, но это исследование Егора, да и размер костей соответствует его возрасту. Сейчас лаборант пришлёт повтор на всякий случай.

Жар полыхал в ней, подступая к горлу, Марине казалось, что вот-вот – и она задохнётся.

– Э-то какая-то ошибка. Е-рун-да…

– Послушайте, – он всё-таки взял её за плечо, – послушайте.

Перед глазами всё плыло в слепом горячем тумане.

– Вы слышите? – Голос Овербаха прилетел откуда-то издалека. – Марина? – Он сдавил ей плечо довольно внушительно.

– Да? – Она вернулась в реальность.

– У меня есть коллега, детский онколог, я ему позвоню. Он не специализируется на саркомах, но найдёт кого-то для вас.

– Да вы мне можете толком хоть что-то объяснить? КАК ЭТО, К ЧЁРТУ, МОЖЕТ БЫТЬ? – услышала она чей-то истеричный голос, срывающийся на крик, и не сразу поняла, что это голос её.

– Тише, – он смотрел полными сочувствия глазами, – тише-тише. Вот… и файл повторный пришёл, – он открыл папку, скользнул взглядом по видео, – гм… да, то же самое. Марина, я вам сейчас всё объясню. Вообще-то Егор должен был повредить левую ногу. И похоже, что именно она и подвернулась, но упал на правую и сломал её. И как раз по той причине, что я обозначал ещё тогда, – кости в связи с быстрым скелетным ростом очень хрупкие и мышцы не успевают наращиваться.

А дальше всё… господи, как нарочно! Пока он лечил правую ногу, мало ходил, принимал обезболивающее – левый сустав никак не обозначал себя, и остеосаркома продолжала расти. Поэтому он ничего и не заметил. Если бы он вёл обычный образ жизни, то болезнь проявилась бы гораздо раньше, а сейчас… Да что ж такое, в самом деле! – Больше его лицо не было бесстрастным, хоть он и старался.

– Нет, этого не может быть… – бормотала она, закрыв лицо руками, – не могу, не могу, не могу… пожалуйста, скажите мне, что всё это неправда, что это ошибка и не его МРТ, – она подняла лицо, – доктор, пожалуйста, можно мы придём завтра, сделаем новые исследования и всё будет хорошо? Пожалуйста?

– Я бы тоже этого хотел. Марина, соберитесь. Вам нужно собраться, слышите? – Он был очень серьёзен. На щеках больше не играли ямочки, глаза не улыбались, в них поселилась глубокая печаль.

– Остеосаркома? – Она чувствовала, как проговаривает губами каждый звук. – Ост-те-о-сар-ко-ма… – Какое длинное слово.

Овербах сжал челюсти так, что заиграли желваки.

– Марина, я вам дам координаты моего приятеля, – он достал свой мобильный, посмотрел и выписал цифры на квадратный жёлтенький стикер, – позвоните ему сегодня. Нужно всё делать максимально быстро. Чтобы… не стало слишком поздно… – он снова посмотрел в экран, потом в пол… – мне очень тяжело это говорить, но я хочу, чтобы вы узнали от меня, лучше от меня. Вам всё равно это скажут – нужно оперировать. И как можно быстрее.

– Снова?! – Она открыла рот, глядя на врача. – Эт-то обязат-тель… – Горячая лава закипела в горле не давая дышать, глотать…

– Да, оперировать обязательно, и важно не довести до ампутации, если ещё не поздно… – Он заговорил сухим медицинским языком, отстраняясь от чувств.

– Ч-ч-чт-то?! – Из горла выходил сухой хрип.

– Простите, я… я понимаю… я…

Слова лепились шаром в один долгий звук, гулкий и далёкий. Он запрыгал по кабинету, отскакивая от стен. Она смотрела на Овербаха и не слышала ничего. Внезапно шар отскочил от стены и размашисто ударил её в лицо. В переносице стало жарко и больно. Смутная волна тошноты поднялась снизу, в глазах заплясали рыжие волнистые пятна… она покачала головой, силясь что-то сказать… темнота упала тяжёлой кулисой внутрь, и всё исчезло.

Резкий едкий запах ворвался из пыльной черноты, сухой язык ворочался во рту деревянной лопатой, она попыталась сглотнуть, уклоняясь, отворачивая лицо от этого навязчивого запаха.

– Гм…

– Марина… Марина, Марина…

Она открыла глаза. Пред ней было испуганное лицо Овербаха.

– Ну слава богу, а то уж я хотел помощь звать.

– Ч-что? – Она озиралась по сторонам, понимая, что лежит на полу, а он сидит рядом.

– Вы потеряли сознание. – Доктор покачал головой.

– Ага. – Она попробовала встать, и тут же перед глазами всё завертелось.

– Не так быстро, – он подал ей руку, – обопритесь, посидите.

Марина подтащилась к книжному шкафу и опёрлась на него спиной. Чёрными холодными углями один за одним пришли осознания, зачем она здесь и почему упала.

«Ампутация» – колючее огромное слово влетело в её сознание. Она попыталась его вместить, но не могла, чувствуя, как напрягается шея, плечи и она начинает дрожать.

– Ш-ш-ш… – Овербах всё понял, – ну погодите. Дайте себе время освоиться. Сейчас… погодите.

Он подошёл к столу, достал какую-то бутыль из ящика, налил в маленький бумажный стаканчик и принёс Марине.

– Коньяк. Пейте.

Она послушно сделала пару глотков, не чувствуя ни вкуса, ни крепости.

– Ещё, – он налил ей, достал второй стаканчик и плеснул себе, – поганый сегодня день.

– Там Егор в коридоре сидит, – вспомнила она.

– Да, – Овербах налили себе и ей ещё немного, – рисует, наверное, талантливый у вас парень.

Она сделала ещё глоток.

– А это… точно? Или всё-таки может быть ошибкой?

– Поверьте, Марина, я бы дорого дал, чтобы это было ошибкой.

– А про ам… господи… – Она закрыла лицо руками.

– Идите к онкологу, нужно делать исследования, проверить лимфоузлы и лёгкие, если нет метастазов, а я очень надеюсь, что их нет, химия может помочь, и, может быть, ногу удастся сохранить. Чего сейчас только нет – металлические импланты суставов, эндопротезы. Он парень молодой и крепкий. Я всё сделаю, чтобы вас приняли как можно раньше. Расскажите Семёну, он влиятельный человек и может помочь. У вас есть деньги?

– Деньги? – Не поняла она.

Он скривился:

– Лечение онкологии – задача не дешёвая.

– Найду.

Они сидели на полу – она прислонившись к шкафу, он рядом, по-турецки скрестив ноги. Между ними стояла бутылка дорогого коньяка и два маленьких стаканчика. В воздухе витал аромат шоколада, корицы и ещё чего-то терпкого.

День за окном умер. Внезапно она поняла, что с этого пола врачебного кабинета время изменилось и дальше длится не её, а какая-то чужая мёртвая жизнь.

В дверь постучали.

– Секунду, – громко крикнул Овербах и быстро вскочил.

Марина продолжала сидеть полуобмякшей куклой, только краем глаза видела, как приоткрылась дверь и доктор что-то торопливо сказал. Потом дверь закрылась, он подошёл к ней и подал руку.

– Надо вставать, это Егор, он волнуется.

Марина медленно поднялась.

– Я не знаю, как ему сказать. Не представляю, просто не представляю.

Колкий страх поселился внутри – она пыталась заранее увидеть лицо своего ребёнка, которому сообщают о том, что… ей и самой-то было это не выговорить.

– Если вы позволите – я сам ему скажу о диагнозе, такие вещи нужно говорить очень осторожно, даже когда есть двестипроцентная уверенность.

– Так её нет? – Марина удивилась. – И как же вы…

– Ещё раз, – проговорил он настойчиво, – нуж-но ид-ти к он-ко-ло-гу, разрушение сильное, важно понять, насколько быстро прогрессирующее, если бы были предыдущие исследования – я бы мог сравнить, но сравнивать не с чем, поэтому остаётся только предполагать. Я хороший хирург, Марина, но не онколог.

Розовые фламинго на шапочке над его бровями вытягивали длинные шеи, стоя на тонких ногах, и неизвестная мамаша-фламинго прятала маленького ребёнка-птичку под крыло. Под крыло, под крыло…

– Ладно, – кивнула она.

– Вот и хорошо. Я позову Егора.

– Господи… – Она не знала, как посмотрит сейчас ему в глаза.

– Если хотите, я могу сказать ему это наедине.

– Нет, – она стиснула зубы, – я буду рядом.

– Хорошо. – Он встал и открыл дверь. – Егор, заходи.

Они оба молчали, когда ехали в такси. Говорить было невозможно, да и что сказать? О чём? Как? Сидели по разным сторонам и смотрели каждый в своё окно. Вдруг Егор обернулся:

– Мам, а можно мы покатаемся по городу? Просто так. По набережным и Петроградке? Это очень дорого?

– Нет. – Она придвинулась ближе к водителю, рассказывая новый маршрут.

Ориентиры исчезли – что теперь дорого? Что дёшево? Какова цена деньгам? Какова – времени?

Утро скомкалось и затолкалось прохудившимся лоскутом в тёмный угол сознания. Сейчас Марина смутно вспоминала, как ехала с сыном на своей синенькой машинке и они весело орали во всё горло, бездарно и фальшиво подпевая радио. И им было хорошо.

Приходили СМС-ки и звонки, сыпались в кучу. Она даже не посмотрела, от кого, и выключила телефон. Это было не важно. «Фольксваген» остался на больничной стоянке. Или Дима сегодня заберёт, или она завтра – всё равно. Холодный день накатывал на неё чёрным беспощадным солнцем.

«Надо собраться, надо собраться, надо собраться, – она повторяла это как заклинание, как молитву, – это всё ещё не точно. Овербах сам сказал, что не онколог и нужно другое мнение, может быть, ещё всё будет хорошо».

Она пыталась себя уговорить, отсрочить, отделаться от неизбежности, наваливающейся на неё каменными плитами будущего, под которыми не сдюжить, не выжить.

«Господи, помоги… Может, в церковь зайти?»

Ни сама Марина с Димой, ни их родители никогда не были верующими. Впрочем, неверующими они тоже не были – как и все, пекли куличи на пасху и праздновали рождество, но в храмы не ходили. «Господи, помоги…»

Они катались с час по проспектам и закоулкам, выезжая на набережные к Авроре, к мостам, и Егор заворожённо глядел в окно, впитывая глазами город, в котором родился и вырос, так, будто видел впервые.

– Надо бы натуру порисовать, – мечтательно сказал он, – улиц и людей.

– Можем это устроить. – Марина спросила с сомнением: – Детёныш, ты понял, что сказал Овербах?

– Угу. – Он смотрел мимо в окно.

– Просто ты такой спокойный. – Она удивлялась.

– Это, наверное, не дошло ещё. – Егор пожал плечами и всё-таки перевёл взгляд на неё. – Я Даньке сам скажу, ладно?

– Ладно.

Они заворачивали к дому.

– И Гуле тоже сам скажу, – его голос дрогнул, но быстро выправился, – и папе.

Машина остановилась у парадной.

– В смысле? – Данила переводил взгляд с брата на маму и обратно. – Я не понял. Ты это серьёзно?

– Угу. – Кажется, Егор стеснялся.

Он как-то внезапно стал очень важным. И к этому не привык. Ему всегда больше нравилась тень, в которой он мог спокойно находиться с самим собой – рисовать, что-то придумывать, и никто ему не докучал.

– Погоди, – Данька всё ещё сомневался, – это как? – Он посмотрел на Марину. – Мам?

– Всё так, – подтвердила она, склонив голову, – сегодня буду звонить онкологу и назначать встречу.

– Хрень какая-то! – Данила тряхнул головой. – Просто хрень! – И посмотрел на брата. – Ты как вообще?

Тот пожал плечами и немного стушевался.

– Не знаю пока. Может, это… умру.

Егор сам произнёс слово, которого все боялись. И оно упало в Марину огненным камнем, обжигая всё внутри.

– Ну, знаешь ли, с этим мы пока погодим, – она попробовала беспечно улыбнуться, – ничего не изменилось. Вы пока обедайте, кстати, и пирог с чёрной смородиной и рикоттой тоже всех ждёт. Я дозвонюсь врачам, а там видно будет. Умирать он собрался! – Она весело хмыкнула, встала, потрепала его по светлому чубу и, выходя из комнаты, бросила: – Марш на кухню, нечего тут рассиживаться и обмусоливать всякую ерунду. Ничего такого особенного, между прочим. И вообще, всё будет хорошо.

Кажется, от этих слов и Егор, и Данька чуть приободрились, и действительно оба встали и поковыляли на кухню, каждый прихрамывая на свой лад.

– Ну тутор тебе же жёсткий сняли? – услышала Марина из коридора вопрос старшего.

– Ага, вот, смотри, мы ж с мамой заранее мягкий купили.

Марина услышала, как на кухне открылась дверца холодильника, и закрыла дверь спальни. Тихо и почти одновременно.

Мгновенно, не отдавая себе отчёт, она рухнула на постель, подмяла под живот подушку и свернулась улиткой.

«Соберись, соберись, соберись!» Она твердила себе так же, как говорил ей Овербах, одетый в нелепые лягушки.

Её вдруг повело в сон.

«Не спать!» Марина выпрямилась, вопросительно посмотрела на безликий молчащий потолок, будто искала там ответ, но ответов там не было.

Села рядом в кресло и достала наконец из сумочки мобильник. Удивительным образом позвонили все, включая Димину мать. И написали все.

«Успеется».

Первым делом она позвонила детскому онкологу, но трубку никто не взял и включился автоответчик, она подробно надиктовала исходные данные – кто, что, какой предполагаемый диагноз и по рекомендации от кого.

Второе… Она выдохнула и набрала Семёна.

– Привет, дорогая моя пропажа Марина! – По голосу было слышно, как он рад ей. – Я звоню и пишу. Я понимаю, что, наверное, и даже наверняка, у тебя куча дел, но, может, мы увидимся сегодня? Не в моих правилах настаивать, но я как-то удивительно зверски соскучился.

Железными прутьями царапнуло внутри по живому, она чуть приподняла подбородок, улыбнулась невесело и позволила верхнему слою сомкнуть броню и затвердеть. Молчание повисло между ними вязким клейстером.

– Марина? – Он почувствовал её настроение. – У тебя всё хорошо?

– Нет, – просто ответила она, – всё плохо, Семён. Так плохо, что хуже некуда.

– Что случилось? – Голос изменился, став вкрадчивым и настороженным.

Она смотрела на заставку в своём маленьком компьютере: розовое великолепие – весеннее цветение сакуры в Японии. В которую она должна была бы отправиться этим летом с ним. Смешок. Нелепый. Горький.

– Марина? – Семён начал тревожиться.

– Знаешь, что у меня на заставке на компьютере? – Слёзы сами собой закапали по щекам.

Он молчал.

– Сакура. Представляешь, цветущая сакура. Так красиво! Столько картинок пересмотрела, всегда мечтала увидеть вживую. Пару раз была в Японии и не заставала, такая нелепость.

– Марин…

Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

– Твой хороший друг доктор Овербах обнаружил у Егора остеосаркому. Мы только приехали из…

– Ч-ЧТО? – Семён спросил тихо, но так, будто бы кричал.

– Можно я не буду повторять?

– Так, погоди, расскажи всё по порядку.

– Я не…

– Рассказывай.

Она рассказала.

Он размышлял:

– Так, я сейчас позвоню…

И продолжал что-то говорить, но слова лопались мыльными пузырями, не долетая.

– Марина?! – наконец сказал он громко.

– А? – Она вернулась в реальность.

– Я помогу, слышишь. Я сделаю всё возможное. Поговорю с Овербахом, у него есть приятель…

– Он уже дал мне координаты, – ей хотелось остановить его, – Семён, по-о-огоди.

Он замолчал.

– Мы не сможем встретиться ни сегодня, ни вообще, кроме как на работе, хотя я не знаю, как буду сейчас работать. Скорее всего, никак, пока не станет понятно, что действительно происходит с Егоровым чёртовым коленом. С проектом… Семён, я не знаю, как быть с японцами. Там осталось немного, но я…

– Мы решим, – он будто бы отодвинулся от неё, – сроки ещё не вышли. Марина, японцы – это хороший гонорар, подумай, пожалуйста. Консалтинговая группа не заплатит полную сумму, если работа не будет закончена, а ещё может потребовать и неустойку. И даже я тут сделать ничего не смогу, нарушение контракта, несмотря на любые семейные обстоятельства, – это…

– Я понимаю, – Марина скользила взглядом по вытертым обойным узорам, – я понимаю.

Сумеречная грусть поселилась внутри и осела туманным холодком на самое дно. Пусто. Гулко.

Их ночные разговоры, пока он жарился на турецком солнце, а она укутывалась пледом в безразмерном кресле, миллион прочитанных наизусть хокку и танка, разделённые воспоминания, смех и тишина – всё это вдруг исчезло, будто бы и вовсе не случалось. Её жизнь ссыпалась растрескавшейся штукатуркой на холодный пол и похрустывала, ломаясь под чьими-то чужими большими ботинками.

«Может, и правда приснилось?»

– Ладно, – она прервала его на полуслове, – я подумаю. Ты… вы… може-те мне написать сроки, когда нужно…

– Да-да, конечно. – Голос стал совсем далёкий. Дальний-дальний, шуршащий песок, эхо, ветер.

– Марина, послушай, – он запнулся, – я помогу. Я не богач, но деньги у меня есть, слышишь? Мы найдём врачей. Самых лучших. Лучших из лучших.

Он пытался достучаться сквозь её стальные кордоны.

– Ага, – кивнула она, капая слезами на пушистый плед, – х-х-хорошо.

– Милая моя, – голос снова потеплел и поуютнел, – я с тобой.

От его нежности стало невыносимо больно – она отдёрнула трубку от уха и нажала отбой. Тихо отложила телефон в сторону и уткнулась лбом в кресло.

«Господи, за что? Почему? Что я такого сделала? Что сделал он? В чём виноват мой сын? Почему он? Почему мы? За что?»

Чёрные мысли метались в мозгу острокрылыми воронами: «Почему? За что? За что? За что?»

Ещё пару минут она сидела недвижно, в неудобной позе, потом медленно повернула голову, посмотрела на продолговатую плоскую коробочку телефона. Он пиликнул пришедшим СМС.

«От Семёна, наверное».

Она не стала читать, а медленно разогнулась и, шаркая, будто старуха, потащилась в ванную.

Из зеркала на неё смотрели потухшие, потемневшие глаза с покрасневшими от слёз белками. Губы припухли, щёки болезненно раскраснелись.

«Что уставилась, – услышала она внутренний голос, – заняться нечем? Рыдать вздумала?!»

Это был точь-в-точь голос покойной матери, которая не могла вынести бездействия или слёз дочери. И если дочь ложилась на диван отдыхать, тут же находила ей какое-нибудь дело. И не терпела, когда Марина плакала или жаловалась. Единственное, что в таких случаях она говорила: «Соберись и сделай что-нибудь, а не размазывай сопли по тарелке». Мама была волевым человеком, холодным и жёстким.

«Да, ты, как всегда, права». Марина посмотрела на своё отражение колючим внимательным взглядом, расправила плечи, длинно выдохнула и пошла звонить онкологу, которого присоветовал Овербах.

А договорившись, поехала к больнице и забрала машину, не дожидаясь ни от кого помощи.

– Привыкай! – сказала она вслух, точно вписавшись своим синеньким «фольксвагеном» в небольшое местечко во дворе.

Егор сам хотел рассказать отцу, но тот, как всегда, задерживался на работе.

– Я не смогу скрывать, – Марина посмотрела на сына, одетого в пижаму, – просто не получится.

– Ладно, – Егор пожал плечами, – тогда говори.

– Послушай, мы справимся, – она сама старалась в это верить, – я уже записала тебя к врачу, представляешь, оказалось, что это женщина – Анна Николаевна Снегирь.

Она чуть потрясла его за плечи и старалась говорить бодро и весело.

– Смешная фамилия, – сын тоже улыбнулся, – и когда?

– Послезавтра, двадцатого. В школе, наверное, придётся академку брать. Нужно узнать.

– Ну да, – Егор развернулся в сторону комнаты, – мам, я устал, пойду спать.

Она чуть приостановила его и крепко обняла.

– Я очень тебя люблю, и мы просто обязаны справиться, слышишь?

Ей казалось, что он ускользает, тает сквозь пальцы, и от её золотого мальчика остаётся тоненькая белёсая паутина, которая вот-вот дунь – и исчезнет. И ей хотелось удержать его, остановить, оставить. Чёртова дрянь поселилась в его теле, и Марина хотелось орать и выть от бессилия.

– М-мам, – сдавленно сказал Егор, – ты меня так задушишь.

– Прости… – Она разомкнула объятия. И тут же почувствовала, как холод прошёлся по животу и лёг на ключицы. – Доброй ночи.

В приоткрытую дверь она видела, как Егор дошёл до кровати, а Даня сидел за столом и яростно сражался с монстрами в компьютерной игре. «Такой же, как брат. Один в один, может, чуть острее скулы».

«Надо бы с ним поговорить, – подумала она, глядя на сосредоточенное лицо Данилы, и… отстранилась. – Завтра. Завтра обязательно, сегодня нет сил».

Лето переливалось перламутром солнечных лучей, подсвечивая резную зелень клёнов и лип. Неустойчивая майская погода будто в насмешку сменила гнев на милость долгожданным теплом. Люди высыпали на улицы. Невский был заполонён горожанами и весёлыми туристами.

Марина останавливалась на светофорах, глядела по сторонам, и её всё больше и больше охватывал гнев. Странный, иррациональный, но непреодолимый. В этом мире всё осталось ровно как было пару дней назад. Ничего не изменилось.

Раньше она понимала разумом, но сейчас ощутила во всей полноте бескрайнее равнодушие мира к её маленькой человеческой трагедии.

Егор всю дорогу молчал, уткнувшись в телефон, заметно нервничая.

В онкологическом диспансере было многолюдно и шумновато. Марина ожидала увидеть разговоры полушёпотом, печальные лица, что-то замедленно-скорбное, но нет, ничего подобного.

Ушли в прошлое злобные тётки в регистратуре. Милая девушка-администратор сориентировала их в нужном направлении:

– Поднимайтесь на второй этаж, направо, и идите вдоль стены.

– А номер кабинета? – спросила Марина, уже отходя от стойки.

– Не пропу́стите, – улыбнулась администратор.

За последние полтора дня работе всё-таки пришлось подвинуться. Марина бомбардировала Гугл запросами об остеосаркоме у подростков на трёх языках. И складывала файлы и файлы информации в глубины собственной памяти.

Она вспомнила, как странно отреагировал муж на известие о болезни Егора. Двухметрово загораживая проём двери в кухню, он повторял как заведённый:

– Это что ещё за ерунда? Ты… серьёзно? Ты серьёзно? Серьёзно?

Марина устало вздохнула, вышла и вернулась с медицинскими бумажками, которые ей написал Овербах для направления к онкологу.

– Читай! – Она ляпнула листки на стол. – Или ты думаешь, что такими вещами можно шутить?

Он сел за стол, чуть ссутулился, сразу став меньше и ниже, и вперился взглядом в страницы. А минут через десять, пошуршав бумажками несколько раз, поднял на неё совершенно убитые глаза.

– Это я виноват. Это всё из-за меня.

– Что?! – опешила Марина. – В каком смысле?

– Это меня Бог наказывает, Марусь. – Глубокая вина зияла чёрными колодцами в его глазах.

– Дим… – Она не ожидала такого ответа.

– Это нам за то, что я вляпался в это дерьмо! – Он чуть не плакал. – Господи, какой же я подонок! Какой же я гад, чёрт побери!

Он обхватил голову, прижимая её локтями к столу, и глубоко вздохнул.

– Да успокойся ты! – Марина на него почти прикрикнула. – От того, что ты тут заламываешь руки и посыпаешь голову пеплом, всё равно ничего не изменится. Прекрати! Не о тебе сейчас речь. И не о твоей несвоевременно чувствительной совести. Раньше нужно было думать.

Она была безжалостна.

– Марусь… – он смотрел недоумённо, – откуда в тебе столько желчи-то?

Она стиснула зубы:

– А ты чего ждал? Обнимашек? И кстати, если у твоих бандитов можно взять деньги на лечение сына хотя бы в долг, то было бы неплохо. До сих пор, Дим, до сих пор поверить не могу в то, что ты действительно мошенник. Даже звучит нелепо.

Дима молча поднялся, открыл дверцу верхнего кухонного ящика, достал виски и толстостенный стакан.

– Ну да, давай ещё нажрись, как свинья. Самое время.

Она посмотрела на него с отвращением и вышла.

Утром он уехал на «работу», Марина села штурмовать интернет на предмет информации об остеосаркоме и самых лучших клиниках мира.

А утром следующего дня они с Егором, поднявшись по лестнице на второй этаж, шли в указанном девушкой-администратором направлении.

– И правда, перепутать трудно, – хохотнул Егор и остановился.

На двери красовалась табличка: «Анна Николаевна Снегирь. Врач-онколог», и рядом был нарисован сидящий на заснеженной веточке безымянный снегирёнок с розовой грудкой и симпатичным клювом.

На стульях в коридоре никого не было, Марина сжала в руках папку со всеми бумажками и постучала.

– Да-да, заходите, – моментально ответили из-за двери.

Доктор оказалась моложавой женщиной лет под пятьдесят, с гладко убранными в кичку светлыми волосами и живыми внимательными глазами, смотрящими из-за стёкол очков. Одета врач была в стандартный синий хирургический костюм, сверху накинут белый халат, и на лице аккуратно приклеено профессиональное радушие.

На подоконнике, на полках и даже на шкафу в углу теснились глиняные разномастные горшки с живыми растениями, от чего кабинет немного напоминал филиал оранжереи.

– Клеверов? – У неё оказался довольно высокий, но приятный голос.

– Да, – хором ответили Марина и Егор.

– Отлично, – доктор протянула руку к папке, и Марина автоматически передала её, – наслышана о вас, молодой человек, – она внимательно смотрела на Егора, – вы, оказывается, прекрасный художник, не так ли?

Егор промолчал, стесняясь.

– Доктор Овербах о вас очень высокого мнения, молодой человек, – продолжала Анна Николаевна, – а к его мнению стоит прислушиваться.

Марина пропустила мимо ушей комплименты, касающиеся сына, и почувствовала, как её потряхивает, будто в ознобе.

– Вы присаживайтесь, – через очки улыбнулась врач, – беседовать будем долго, так что нечего стоять.

Они разместились на стульях с мягким сиденьем и удобной спинкой, глядя на врача. Но она, ничего не говоря, открыла папку и погрузилась в изучение выписок и рекомендаций, потом из небольшого конверта достала диск с МРТ и ткнула в прорезь компьютера.

– Гм…, – протянула она минут через двадцать, оторвавшись от экрана, – Иван Вячеславович, конечно, оказался прав, – она чуть развела руками, – к сожалению, в остеосаркоме нет сомнений. И сейчас основная задача – посмотреть, есть ли метастазы, и я очень рассчитываю, что нет. Но если всё-таки есть – то какие и где? От этого будет зависеть очень многое…

– Я… читала о лечении. О протоколе EURAMOS1 и о химиотерапии. – Марина почувствовала, как внезапно в кабинете из оконных щелей потянуло осенним сквозняком.

– И я, – кивнул Егор.

– Какие вы подготовленные, молодцы! – Голос доктора был приподнятый, и она снова заулыбалась. – Значит, для вас не будет уж слишком много сюрпризов.

Разговаривали действительно обстоятельно и долго. Врач подробно объясняла что к чему и почему. Они слушали, кивали, соглашались и делали вид, что говорят о совершенно привычных и будничных вещах, будто заказывают еду в любимом кафе.

Через выходные, в ничем не примечательный вторник, Егор должен был лечь в диспансер для первого курса предоперационной химии и дополнительных исследований. Добрая доктор не кривила душой и высказала предположение, что у Егора, как и у девяноста процентов саркомных пациентов, опухоль самого распространенного вида с индексом агрессивности G3, что означает наивысшую степень, и поэтому чем быстрее начать лечение, тем выше шансы на выздоровление.

Марина же втайне молилась, что её сын попадёт в ничтожно малый процент и у него окажется уникальная, почти игрушечная остеосаркома с индексом G1. Но как обстоят дела на самом деле, выяснится только в момент операции, а точнее, сразу после, когда костный материал отправят на биопсию.

Они ехали обратно, и нереальность происходящего обступала её со всех сторон, оклеивала тонкими прозрачными листами машинные стёкла, сквозь которые она теперь смотрела в мир – тот же город, те же дома и улицы, то же окружение и течение времени, только всё изменилось, стало сухим, выцветшим, будто вместо настоящей жизни с любящим мужем-архитектором и двумя весёлыми подростками ей подсунули фальшивку, которую она вынуждена жить, и уже ужасно устала и не знает, как выпростать руки из этой серой долгополой шинели – холодной и чужой.

«Марина, привет. Как твои и ваши дела? Я знаю, что вы сегодня были у Ани Снегирь. Каков прогноз?»

Она успела прочесть СМС-ку на светофоре.

«Да, новости расходятся быстро!»

Ещё через светофор: «Нам нужно поговорить».

И уже когда они подъезжала к дому, пришло последнее сообщение: «Аня – классный доктор, но есть варианты лучше. Позвони, как будет возможность». Теперь он обращался на «ты».

Глава 19

Израиль

Тель-Авив встретил их колючей жарой. Город плавился в толще прессованного зноя, и солнце беспощадно жарило древние мостовые, не обещая прохлады даже к вечеру.

Деньги нашлись.

Ввиду обстоятельств Марине выдали ещё один рабочий кредит, который (как она догадывалась) почти целиком шёл из кармана коммерческого директора, то есть Семёна, хотя по документам был проведён через компанию и содержал одно условие – работа по японскому проекту должна быть закончена. И если появятся ещё японские компании – она будет с ними работать. Правда, в качестве поблажки срок сдачи текущего проекта сместили на месяц, что очень её радовало.

Средств должно было хватить на первый предоперационный курс химии. Вопрос о том, делать ли саму операцию в Израиле, оставался открытым – на неё денег нужно было в два, а то и в три раза больше. А потом следовал третий этап – послеоперационная химия. И тоже – сплошные вопросы.

* * *

Полторы недели до отлёта в Израиль

Время до поездки летело как сумасшедшее. Выбор клиники, документы, визы… В основном этим занимался Семён, делая всё спокойно и уверенно, ни в чём не сомневаясь – скала, стена.

И сердце вертляво подпрыгивало на раскалённых камнях, когда он смотрел в неё внимательными глазами цвета растопленного шоколада и тихо говорил: «Всё будет хорошо, Марина, верь мне». Она верила, цепляясь за эту веру, будто за спасательный круг.

– Я не могу так, – шептала она, поворачивая к нему голову, закрывая лицо руками.

Марина стояла спиной к арке Голландии, чуть присаживаясь и опираясь на перила, а он, наоборот, лицом, держась за чугун и глядя вперёд.

– Ещё как можешь. – Семён чуть наклонился к воде, глядя на неё боковым зрением.

– Ты… – она всё-таки повернулась к нему вполоборота, – столько делаешь для меня и сына.

– Я не могу быть с тобой, как бы мне этого ни хотелось, но обещаю приехать в Израиль, если ты позволишь. И это тебя ни к чему не обязывает.

Они снова были на ты, но, кажется, сейчас это было больше похоже на общение близких друзей, чем будущих любовников.

На следующий день после визита в диспансер к доктору с запоминающейся фамилией Снегирь состоялся импровизированный онлайн-консилиум, инициированный Семёном, в котором участвовали он, Овербах, Анна Николаевна и, конечно, Марина.

И сошлись на том, что в Петербурге с таким диагнозом лечиться хорошо, но ещё лучше в Тель-Авиве, особенно в клинике, где есть отделение, специализирующееся на остеосаркомах разной этиологии. И исследовательская база там лучше, и новаторская «точечная» химиотерапия. Устроить всё при желании можно довольно быстро, осталась одна небольшая загвоздка – деньги.

– Я всё решу, – лаконично сказал Семён, – главное – понимать серьёзность ситуации.

– Остеосаркомы не бывают шуточными, – доктор Снегирь пожала плечами, – но прогноз может быть очень благоприятный, если поторопиться. Думаю, и конечность можно сохранить, израильские эндопротезы – отличная вещь!

– Это стандартная угроза при распространении опухоли, – Семён увидел, как вытянулось её лицо, и поспешил успокоить, – коллеги-врачи не дадут соврать.

– Так и есть, – подтвердила Снегирь, – это всегда риск, но, похоже, не в вашем случае.

Марина чуть выдохнула.

– Как-то быстро всё. – Егор собирал мольберт.

– В каком смысле? – Марина стояла возле двери, наблюдая за его действиями.

Он неопределённо повёл руками:

– Не знаю, всё быстро.

Она пришла ему рассказать об Израиле, в который они уезжают лечиться.

За последние пару дней он притих, будто бы от её улыбчивого, чуть застенчивого, но очень живого парнишки остался плоский трафарет – выцветший и размытый.

Он не плакал, не злился, а просто кивал, со всем соглашаясь: «Я понимаю», «Да-да, конечно». И Марину, которую охватывали то гнев, то отчаяние, то обида на судьбу, такая безмолвная покорность и пугала, и раздражала.

И ещё её безумно бесил Дима. Едва ли не органически. Глядя не него, она чувствовала только одно – отвращение, когда он беспомощно хлопал ртом и причитал:

– Боже-боже, что будет? Что же теперь будет?

Ретроспективно вспоминая, она с удивлением обнаружила, что, в вообще-то, он всегда был знатным паникёром и в их жизненных перипетиях, особенно связанных с детьми, вопросы обычно решала она.

Когда маленький Данька заболел скарлатиной, в инфекционную больницу она отправилась с обоими – с полуторагодовалым Данилой и с совсем крошечным Егоркой. И тогда это было вроде бы как нормально. Да, он исправно носил передачки, но с проблемой разбиралась она. И тогда её это не тяготило. Может быть, потому что они оба были моложе? Или сама проблема была не такой глобальной? Или… или тогда она ещё его просто любила?

«Как такой слабак может подписывать липовые бумажки, ну в самом деле?» Она по-прежнему не до конца верила этой странной легенде, потому что слишком это было не похоже на Дмитрия. «Хотя… наверное, его один раз прижали – он сразу на всё согласился».

Марина откинулась на мягкий подлокотник кресла. И взяла книжку Касудзо. Это стало её любимым местом – эдаким гнездом, где можно получить хоть небольшую передышку. Завернувшись в плед, как в кокон, она пообещала себе почитать не более получаса и ни в коем случае не уснуть.

Темнота за завесой легко укутывала, и, соткавшись из воздуха, расстелились белые ковры снегов, и Ёкк (так звали героя Касудзо), тяжело опираясь на посох, брёл наугад, рискуя замёрзнуть и затеряться в бескрайних снегах. Он шёл и шёл вопреки всему, он шёл к своей любимой, движимый одной лишь верой. И метель, измучив, исхлестав его до полусмерти, отступила, покорённая его силой.

Заворочавшись, она открыла глаза, моргая, не сразу поняла, что смахивает слёзы с ресниц.

«Господи, – тряхнула головой, уставилась в окно, за которым выплясывал майский день, – сколько я проспала?»

Она услышала девичий голос, повторяющий с нарастающей силой:

– Я не понимаю. Не понимаю!

«Гм…» Марина посмотрела на часы – восьмой час вечера.

Кто-то ссорился. У них дома. И она не могла разобрать – это Данила с Вероникой или Егор с Гульбахор? Или… это ей всё ещё снится?

– Ну почему? – воскликнул тот же голос.

В ответ кто-то либо молчал, либо говорил очень тихо.

«Ерунда какая-то». Марина откинула плед, наскоро вытерла лицо, вышла и замерла перед дверью в детскую, не решаясь даже постучать.

Мельком глянув в коридор, она увидела туфельки-лодочки, принадлежащие Гуле.

– Почему мы не сможем созваниваться и переписываться? – спрашивала она.

– Я тебе уже сказал, – отрезал Егор.

Марина невольно отступила на шаг, выдыхая, прикладывая руку к груди. Таким она его никогда не слышала. Жёстким, пренебрежительным и холодным.

– Егор, – Гульбахор всхлипнула, – как… я… я же…

– Ну что? Что ты ноешь? Я е-ду у-чить-ся в дру-гу-ю стра-ну, – ритмично тянул он, – это высшая международная художественная школа, куда я поступил, пройдя огромный конкурс. Как ты не понимаешь?

– А как же я? – Она плакала.

– А что ты? – Он презрительно хмыкнул. – Ну что… ты? ТЫ – НИЧЕГО! Ты не художественная школа! ТЫ ПРОСТО БЕСПЛАТНАЯ НАТУРЩИЦА! И кстати, не самая красивая.

Тишина. Всхлипывания. Рыдания.

«Зачем он так с ней? Что он делает? Ведь он же любит её». Мысли мешались и комкались рваными клочками. Марина не узнавала своего сына.

– Проваливай! – прикрикнул он. – Давай-давай!

Тишина, снова глухие рыдания.

Дверь резко распахнулась, и Гуля вихрем вылетела в коридор, не замечая Марину, плечи её тряслись, она едва попала ногами в туфли. Рванула с вешалки тонкий плащик, петля с треском отлетела. Споткнулась, кашлянула у двери, справляясь с замком, дёрнула на себя ручку и, выходя, хлопнула что было сил.

Грохот сотряс квартиру, после чего наступила вязкая тишина.

Марина осторожно заглянула в открытую дверь детской. Егор сидел на нижнем ярусе кровати, голова к коленям, обхватив себя руками и раскачивался из стороны в сторону.

– Детёныш ты мой, детёныш, – Марина подсела к нему, обнимая со спины, – маленький ты мой.

Он молча оторвал голову от колен и положил ей на плечо.

– Ну зачем ты так? – тихо спросила она, хотя и так знала.

И он знал.

– Мам, – Егор поднял на неё полные слёз глаза, – я не смогу, просто не смогу с ней. Видеть её, когда это всё…

Слова застряли у него в горле, он закрыл лицо руками и плакал тихо, почти беззвучно, и от этого его боль казалась ещё больше и страшней.

Марина обнимала его за плечи и гладила по голове – слова были бессмысленны.

Отравленный день рассеивался по комнате тусклым светом, расползался раковым спрутом по его костям. Старые бабулины часы хрипловато тикали, отмеряя куцые временные отрезки длиной в полчаса и час, неумолимо издавая нестройное «бом-бом-бом…». Марину они стали раздражать.

Когда Егор немного успокоился, она спросила:

– А Данька-то где, с его ногой?

– Я попросил его уйти ненадолго, кажется, во дворе с Никой.

– Понятно. – Марина встала и подошла к окну.

Посреди зелёных разросшихся тополей и берёз на каруселях для малышей сидели детки-переростки, едва сами не ставшие родителями, – Данила и Вероника, рядом лежал костыль.

– Мы это переживём, слышишь? – Марина обернулась к Егору. – МЫ ЭТО ПЕ-РЕ-ЖИ-ВЁМ!

Впервые с того странного и страшного дня в кабинете доктора Овербаха она наконец осознала, что всё это происходит с ней и её семьёй. И всё на самом деле.

Но тогда она и близко не предполагала, ЧТО именно им предстоит пережить.

Жернова жизни и смерти перемалывали её так, что ещё чуть-чуть – и ей казалось, что она ссыплется невесомой пылью в небесные закрома и разлетится по ветру.

«Я должна держаться. Должна. Чего бы это ни стоило. Ради моего мальчика. Господи… пусть он доживёт до своих шестнадцати, семнадцати, шестидесяти и семидесяти. Пожалуйста».

Марина дошла на кухню, открыла шкафчик и достала бутылку пино. Плеснула в первый попавшийся стакан. За спиной стоял сын:

– И мне.

Она обернулась, внимательно на него посмотрела, без лишних слов достала второй стакан, налила и протянула ему.

– За здоровье! – Егор невесело усмехнулся.

– За здоровье.

Дни были расписаны по минутам. Марине казалось, что неумолимое время растаскивает её на нитки. Всем что-то было нужно, и казалось, что она словно в зазеркалье – бежит со всех ног, пытаясь остаться на месте.

Она готовила, собирала вещи, ездила по магазинам, покупала то то, то это, невольно отмечая, что каждый раз в шкатулке оказывались деньги, будто бы в ней было магическое неиссякаемое дно. И Марина понимала, что дно тут ни при чём: Дима кладёт туда купюры – тихо и незаметно.

Марина сонно моргнула и посмотрела на часы – без четверти два.

Она только что закончила очередную таблицу и отложила на завтра под грифом «проверить». Она всегда проверяла несколько раз перед тем, как отправить.

«До отъезда всё не успеть, но сделать максимум нужно». Глаза слипались, но вместо того, чтобы лечь в кровать, она включила видеоурок иврита, через минуту поставила на паузу и пошла на кухню за бокалом вина, попутно размышляя – не слишком ли часто она пополняет едва успевшие опустеть запасы любимого пино?

Проходя мимо детской, услышала невнятные звуки и остановилась, прислушалась. Дверь была плотно закрыта.

Марина тихонечко постучала, и мгновенно наступила тишина. Она приоткрыла створку – Данила, обернувшись к ней, сидел перед компьютером. Вид у него был взъерошенно-испуганный и вызывающий одновременно.

– И? – Марина смотрела на него с недоумением.

– Я не могу уснуть, – буркнул он.

Марина кинула взгляд на кровать – на нижнем ярусе спал Егор, отвернувшись к стене.

– Он всё равно не слышит. – Даня пожал плечами.

– Если я ничего не путаю, тебе завтра с утра учиться?

– Ты вон тоже не спишь! – парировал он.

– Данила, не нарывайся. – Она разозлилась.

– Ну НЕ могу я ус-нуть!

– А ты попробуй, – Марина указала ему на кровать, – давай-давай.

– Да блин, мам, – упёрся Данька, – ну мне не десять же лет, в самом деле!

– Но и не двадцать! И к тому же ты играешь без наушников и можешь разбудить брата.

– Его и выстрелом не разбудишь! – резко сказал он.

– Слушай, хорош! – Марина удивилась его тону. – И вообще, что это за отношение такое? Если ты не в курсе, Егор болеет. И это не просто простуда.

– В курсе, – буркнул Даня.

– Поэтому неплохо бы проявить сочувствие.

Марина не заметила, как перешла с тихого шёпота на полушёпот. Егор заворочался в своей постели. Она приоткрыла дверь и поманила пальцем Данилу.

– На кухню.

Тот закатил глаза и понуро вышел.

– Продолжаем разговор, – раздражённо сказала Марина.

Щёлкнул маленький выключатель, и настенное бра засветилось, согрев бежевые стены.

– О чём? – Даня заметно сник.

– О том, что неплохо быть с братом бережнее. – Её раздражение тоже закончилось. Осталась одна усталость.

– Я бережен.

– Данила, – Марина внимательно посмотрела ему в глаза, – мы скоро улетим. И я понятия не имею, на сколько.

– Я знаю. – Он отвёл глаза.

– И вам с отцом придётся справляться самим.

– Я знаю, – повторил сын, глядя в одну точку.

Она выдохнула. Разговора не получалось, Данька захлопнулся изнутри, лязгнули невидимые засовы. А у неё не осталось сил на то, чтобы терпеливо подбирать ключики и быть понимающей и мягкой. Ей хотелось от него ясной взрослости и максимальной функциональности.

– Ладно, иди спать, – она махнула на него рукой, – и спать, Даня, именно спать!

– Угу. – Он мгновенно поднялся и, не глядя на неё, быстро шмыгнул в детскую.

Глава 20

На пути в Израиль

В самолёте было жарко.

Марина смотрела на сына, сидящего у окошка, и сейчас, при свете яркого солнца, стало заметно, что он болен.

«Как я не видела этого раньше? Ведь он такой бледный».

Такое не хочется замечать, пока оно не станет совсем явным.

Рейс был ранний. Усталость была чудовищной, хотелось лечь в любое хотя бы относительно тихое место и проспать пару суток кряду.

«Не расслабляйся!»

* * *

За неделю до вылета в Израиль

В последнее время она много злилась. Да какое там «много» – почти всегда! На Диму с его бессилием, на Даньку с его замкнутостью и лоботрясничаньем, даже на Семёна с его непомерной деликатностью и заботой.

И она знала, что была не права.

Марина заметно похудела – аппетит пропал начисто. Она заставляла себя есть, уговаривая, что просто нужно поддерживать силы, иначе ей будет не справиться, но делала это без особого желания. Привычная одёжка сидела на ней теперь чуть мешковато. Она достала из дальних углов давно забытые вещи, в которые, как она думала, не влезет уже никогда, но даже они казались теперь на размер больше. Покупать новое не было ни сил, ни желания, ни денег, и поэтому она ходила в том, что было, мало обращая внимания на то, как выглядит. Но, похудевшая и чуть побледневшая, выглядела она прекрасно.

После ужина, за которым Семён передал ей документы для тель-авивской клиники и сообщил все данные по билетам, он довёз её до дома, и, припарковавшись во дворе, они сидели в машине.

Вылет через два дня. Осталось собраться.

– Знаешь, я всё не могу поверить в то, что это происходит в реальности. И со мной. С нами.

– Знаю, – он смотрел вперёд сквозь лобовое стекло, – ты, Марина, даже не представляешь, насколько я это знаю. Мой лучший друг и первый муж Томы умер от онкологии. Рак лёгких.

Показалось, что порыв ветра с неожиданной силой ударил её в живот.

– Господи, – выдохнула она.

– Ни дня не курил и вел вполне здоровый образ жизни. Когда заметили, стало не поздно, а совсем поздно – метастазы были уже в лимфоузлах и печени. Так что, поверь, я знаю, что ты чувствуешь. Возможно, не в полной мере, но всё-таки…

– Мне так жаль. – Она смотрела на его бесстрастное лицо, замечая, как тоненькая жилка на лбу бьётся нервно и часто.

– Я очень не хочу, чтобы ты пережила то, что пережил тогда я. Только ещё больше и страшнее. И сделаю всё, что смогу, чтобы твой сын выздоровел.

Он говорил это уверенно и твёрдо.

Летний зелёный вечер поселил в салоне машины искристую невесомость.

Привычным жестом, будто бы она делала так всегда, Марина легко провела пальцами по его виску, поворачивая лицо к себе…

Он наконец оторвал невидящий взгляд от лобового стекла и посмотрел на неё…

– Ш-ш-ш… – Она склонила его к себе, целуя в щёку, угол губ.

И ещё, ещё…

Отчаяние и боль в глазах сменили удивление и радость, а потом он смежил веки.

Хрусталь и солнечные блики, разбегающиеся по граням светящимися нитями. Бирюза и морская соль.

Через долгие секунды он сам отстранился от неё:

– М-М-Марина…

– Поехали к тебе, ну или я не знаю, в отель?

– Марин… – Он посерьёзнел.

Ей хотелось жизни. Сейчас, сию секунду. Снова почувствовать себя живой женщиной, а не хладнокровной функцией, выполняющей дела с утра до вечера, вычёркивая их из списка. Живой, любимой, настоящей… Хотя бы недолго.

Она ожидала, что он радостно согласится, и будто бы с размаху налетела на его растерянность.

– Нет?

– Чёрт! – Он обнял руль, склонившись головой.

Её глаза потухли.

– Значит, нет.

Поёжилась – меньше всего ей хотелось вешаться ему на шею.

– Господи, – он говорил с трудом, – я хочу этого больше всего на свете!

– Но ты женат? – Она чувствовала себя отвергнутой.

Даже ему она не нужна. Почему всё так сложно? Почему, чёрт возьми, всё так адски сложно?!

– Извини, я не хотела быть… – пространство внутри машины вдруг стало тесным, душным, – спасибо за помощь, – она нашарила ручку дверцы, – я понимаю, я всё понимаю, эт-то было лишним.

– Хорошая моя, – он повернулся, приложил ей палец к губам, и она мгновенно вспыхнула, – я действительно очень хочу быть с тобой, просто нужно, чтобы всё случилось не из отчаяния и жалости. Это нечестно по отношению к тебе и к нам.

– Я… – Она опешила и уже открыла было рот, чтобы сказать: «Я никого не жалею, и отчаяние здесь ни при чём», но поняла, что и «жалеет», и «при чём».

И жаль ей было не только Семёна – всех и всего. Егора, который ничем не заслужил этот диагноз, Даньку, чья травма колена отошла не то что на второй – на десятый план и который с каждым днём всё глубже погружался в мир компьютерных игр, забрасывая учёбу. И даже Диму – заложника своей проклятой «работы», какой бы она ни была. Они уже совсем не походили на пару и даже на семью, став просто соседями по квартире.

Ей стало безумно жаль и себя, и Семёна. Каменная безысходность навалилась на плечи монолитным холодом, и она ссутулилась под этой тяжестью. Хотелось плакать, но слёзы внезапно высохли внутри, так и не пролившись.

Семён посмотрел на неё раз, другой:

– Пристегнись.

Он завёл мотор.

– Что?

Он не стал повторять, а тихо выехал со двора.

Ничего не понимая, Марина послушно пристегнулась и вопросительно на него посмотрела.

– Просто покатаемся по городу, – он легко улыбнулся и прибавил газ, выезжая на проспект, – и, кстати, там, в двери, есть заветная фляжечка с куантро. Поедем на набережную, проветримся.

«Куантро?» Она вспомнила их забавное обучение вождению и случайный поцелуй на парковке. Открутила крышку маленькой фляжечки и сделала пару глотков – в животе потеплело, постепенно согрелись и расслабились плечи.

Они летели вдоль сонных домов и поблёскивающей тёмной воды. Город разворачивался для них страницами старинных романов. Низкое грозовое небо, нахохлившись, пристраивалось на углах крыш, сминалось в клубы серых туч и медленно стекало им на головы сизоватым вечерним туманом. Тяжесть камнями скатилась и рассыпалась по дороге, и Марина в который раз удивлялась тому, как легко ему удаётся её согреть и утешить.

Семён припарковался не далеко от Охтинского моста.

– Я тоже его люблю, – Марина вышла из машины, аккуратно прикрыв дверцу, – красивый, почти Лондонский.

– Точно! – Он тоже вышел и приобнял её за плечи. – Всё будет хорошо. Верь мне. Всё обязательно будет хорошо.

– Я верю. – Она склонилась головой ему на плечо. Ей было уютно и тепло.

Вечер закончился за полночь, когда они, набродившись, целовались под мостом, возле свинцовых вод всегда холодной Невы. А потом Семён отвёз её домой.

На следующий день Марина немного воспаряла духом, снова поверила в то, что всё как-то образуется, и села за работу, но забыла поставить телефон на режим «без звука» и за это тут же поплатилась.

– Как ты могла?! КАК ты могла?! – орала в трубку Галина Ильинична.

Марина опешила:

– Что?! И почему вы на меня кричите?

– А как ещё с тобой разговаривать? Я им бабушка, род-ная ба-буш-ка! И Дима сказал, что это уже давно! Как ты могла? Как ты могла мне ничего не сказать?

– Да господи, – Марина наконец поняла, о чём речь, и дико разозлилась, конечно, она и не подумала донести до сведения свекрови то, что её внук заболел так серьёзно, – послушайте… – Свекровь тарахтела безостановочно. – Нет, ВЫ послушайте! – прикрикнула Марина. – Я делаю и буду делать ТАК, как считаю нужным и правильным для своего сына! НЕТ, НЕ для вашего, а для своего! И отчитываться никому не собираюсь! И НЕ нужно звонить Егору с идиотскими утешениями! Да, я сказала ИДИОТСКИМИ! Повторить? И мне тоже больше НЕ звоните! Раньше я терпела, потому что очень хотелось вам нравиться. Но сейчас мне абсолютно всё равно. ДА, всё рав-но!

Она отключилась и швырнула мобильник на диван, в висках пульсировало.

«Дура чёртова!» – Марина стиснула кулаки.

«Дыши». Сделав пару вдохов и выдохов, она оттёрла со лба выступившую испарину. Пошла на кухню, быстро налила себе вина и жадно сделала несколько больших глотков.

Она слышала, как разрывался звонками телефон Егора, но он, слава богу, был в душе. На кухню, держа в руках телефон, зашел Данила. Вид у него был несколько озадаченный.

Марина смерила его взглядом и сразу всё поняла.

«Вот же мерзкая тварь!»

– Я тебе со всей серьёзностью заявляю, – она глотнула ещё вина, – можешь разговаривать с бабушкой так, как считаешь нужным, дело твоё, или не разговаривать совсем и заблокировать. Ты не обязан отдуваться ни за меня, ни за отца. Егору я скажу то же самое.

– Она плакала, – задумчиво сказал Даня, – по-настоящему.

Вместо того чтобы растрогаться и посочувствовать, Марина рассердилась ещё больше, думая о том, что свекровь – хладнокровная манипуляторша.

– Пусть хоть обрыдается, – отчеканила она, – мне наплевать – не о ней речь. Вот совершенно. Ты меня понял?

– Понял, – вяло кивнул сын.

– Вот и отлично. – Она сделала ещё два глотка.

– А обо мне?

– Что? – не поняла Марина. – Что о тебе?

– А обо мне – речь? – Даня опустил ресницы.

Она едва не спросила: «В каком смысле?» – но поняла, о чём он. И смутилась, и выдохнула, и почувствовала, что выпила вина слишком много и слишком быстро.

– Детёныш мой родной, конечно, о тебе всегда будет речь, но пойми, Егор…

– Я помню, мам. – Он не хотел этого разговора.

– Я очень тебя люблю. Правда, очень, и я знаю, что ты грустишь и злишься, но ничего с этим поделать не могу. И очень рассчитываю на твою помощь. Без тебя мне не справиться.

Приём был почти запрещённый, но совершенно безотказный.

Данила тяжко вздохнул и поплёлся обратно в комнату.

«Господи, пожалуйста…» На самом деле она чувствовала, что на Даньку её не хватает.

Дима был единственный, на кого она уже не злилась. Лишь вечером спокойно сказала, чтобы он разобрался со своей матерью, коротко пересказав историю дневного звонка.

Он тихо уходил по утрам и так же тихо приходил почти ночью. Что-то ел, что-то пил почти каждый вечер и ложился с ней в кровать, но они даже не дотрагивались друг до друга. Никаких «спокойной ночи» или «доброе утро». Изредка он спрашивал про детей, и на этом всё.

Марина понимала, что муж приносит в дом деньги, больше, чем когда-либо раньше, и была за это благодарна. Но ни прикасаться к нему, ни быть ласковой, ни даже устраивать разборки у неё не было ни желания, ни сил. Только изредка она размышляла о том, что когда-то (а в общем, не так и давно) у них было всё иначе. Совсем иначе.

И она даже удивилась, когда Дима повёз их в аэропорт. Он тепло обнялся с сыном, потрепал его по светлым волосам, и она чуть смягчилась. Каким бы отстранённым он ни был с ней сейчас, детей своих он любил, хоть и не всегда умел показать.

– Марусь… – Дмитрий виновато посмотрел на неё в холле Пулково, и она вздрогнула от этого имечка. Ласкового, так быстро забытого и вышедшего из обихода в их нынешней жизни.

Не к месту она вспомнила, как много лет назад, смеясь, доказывала ему, что Марина и Маруся – это разные имена. И как он хохотал в ответ, шепча ей на ухо, что ему всё равно и для него она навсегда останется его любимой Маруськой.

Тогда она была беременна Данилой и очень его любила.

– Ты звони хотя бы. – Дима неловко перетаптывался с ноги на ногу. – Просто – звони.

– Хорошо. – Её тоже одолевала странная неловкость.

Они сдали в багаж два новеньких чемодана, каждый из которых весил допустимые 23 килограмма, и отец крепко обнял на прощанье сына.

– Ты выздоравливай, дружище, нам ещё много с тобой нужно успеть! И тоже пиши-звони. Израиль не Марс всё-таки.

– Хорошо, – Егор подмигнул, – ты не переживай, пап, всё будет хорошо.

– Ну так а то! – Дима говорил бодро, но Марина заметила, как играют у него желваки и как он дёргает подбородком.

«Не хватает тут ещё соплей с сахаром», – холодно подумала она.

– Ладно, мы пошли. – И тронула Егора за плечо.

– Пока. – Он шагнул к ней, но обнять не решился, потому что она не сделала никакого движения навстречу.

– Пока, – выдохнула Марина одними губами.

Он остался, а они пошли к пограничным стойкам.

Повинуясь странному порыву, возле самого выхода Марина обернулась. Всё ещё высокий и красивый, немного растерянный, Дмитрий стоял на том же месте и автоматически махал рукой. Сердце странно сжалось. Она помахала в ответ.

Быстро пройдя контроль и досмотр, они плюхнулись на неудобные кресла возле своего выхода. Перелёт планировался не быстрый – с четырёхчасовой пересадкой во Франкфурте. Марина подавила желание в который раз спросить у Егора, как он себя чувствует. Другие пассажиры искоса поглядывали на высокого, прихрамывающего паренька в маске.

Прозрачный летний день ровно лился в широкие стёкла аэропорта. Они оба не знали, что ждёт их дальше.

Марина, пытаясь унять волнение, повторяла уроки иврита, а Егор рисовал на тетрадном листочке предполётные пейзажи, вырисовывая самолётные детали пропорционально точно.

Безотчётно она прижала сына к себе и поцеловала в макушку, на которой ещё были волосы.

– Всё будет хорошо, детёныш. Всё точно будет хорошо. Вот увидишь!

– Мам! – Егор возмущенно отодвинулся – его карандаш прочертил на листе ненужную лишнюю линию.

– Ладно, ладно, – она посмотрела на рисунок, – всё-таки ты талантище!

И как он умудрялся в нескольких штрихах так отобразить реальность!

– Особенно Гулин портрет, где она сидит, повернув голову к…

– Давай не будем про Гульбахор. – Он втянул побольше воздуха и дёрнул подбородком.

– Хорошо, не будем, – согласилась Марина и тоже чуть отодвинулась, чтобы не отвлекать его.

Потом достала телефон и написала Семёну: «Через полчаса вылетаем. Спасибо огромное! Обнимаю».

Медленно потянулся гибкий выдвижной трап. Последние чемоданы загружали в багажное отделение. Самолёт плавно подкатил и упёрся колёсиками шасси в упругий асфальт в ожидании взлёта.

Часть третья

Глава 21

Санкт-Петербург, спустя год после возвращения из Израиля

За окном ажурной вязью мелькают подсыхающие августовские листья. Петербург кружит в жаре, осень затерялась мелкой монетой в карманах у лета и, кажется, никогда не наступит. Я смотрю сквозь стекло и вспоминаю Израиль. Странная страна. Контрастная и яркая, тесно прижавшаяся желтоватыми берегами к тёплому морю. Мой иврит без использования выцветает и стирается. Может быть, когда-нибудь наверстаю. А может, и нет. За тот год, что мы там лечились, я успела вполне сносно его освоить.

Оборачиваюсь – Егор лежит на кровати, редкие ресницы подрагивают – он спит. И сон этот тяжкий, морфиновый.

К нему скоро придёт Гульбахор. Они не виделись с того далёкого дня, когда ещё пятнадцатилетним он наврал ей про то, что едет учиться в Израиль в какую-то художественную суперакадемию.

Потом она исчезла – не звонила, не писала, никак не обозначала себя. Они просто заблокировали друг друга во всех соцсетях, и всё. Гордая оказалась девочка.

День назад он позвонил ей, рассказал, как на самом деле обстоят дела, и спрашивал, может ли она прийти его навестить. А потом разговаривала с ней я. Мне было важно, чтобы она понимала, как действительно обстоят дела.

И вот я стою в холле, вглядываясь во входящих в дверь людей – чтобы встретить её и отвести к Егору.

Подросла. Постриглась. Короткое прямое каре с несколькими выбеленными прядями.

– Привет. – Я улыбаюсь этой девочке.

– Здравствуйте, Марина… – Глаза у неё испуганно-огромные.

– Владимировна, – подсказываю я.

– Я же не знала, – она с ходу начинает оправдываться, – я же ничего не знала. К-как…

– Я понимаю. И он понимает. Не волнуйся. Гуля, – я вглядываюсь в неё, – он очень изменился, просто имей это в виду. И не бойся по возможности. Внутри это всё тот же Егор, только взрослее.

– Хорошо. – Она пытается улыбаться, но я вижу, как сжаты её кулаки и напряжена шея.

Я знаю, что ей будет больно, когда она его увидит, – как ни старайся, подготовиться к этому нельзя. Но она молодец – держится храбро.

Через неделю приедет Данила из Минска, Егор об этом ещё не знает.

Я сижу в местной оранжерее, пока Гуля с Егором разговаривают. У меня есть несколько драгоценных минут, чтобы позвонить свекрови.

– Как он? – Это её дежурная фраза.

– Так же, – отвечаю я. И это моя дежурная фраза: – Как Мишка?

– Кошмар! – весело говорит она. – Носится по всему дому и совершенно ничего не боится! Вчера вечером на угол стола налетел, представляешь?!

– Сильно? – Я тревожусь.

– Ничего страшного, – она спешит меня успокоить, – но синяк будет, конечно.

Помолчали.

Она всё знает. И я всё знаю.

– Мы приедем послезавтра, когда Даня будет, да?

– Да.

Они приезжали к Егору два раза в неделю. На это невозможно было смотреть. И невозможно не смотреть. Как нежно и трогательно он общается с маленьким братом, как тот смешит и утомляет его.

Мы поначалу ссорились, когда она приезжала и тряслась, рыдая, держа Егора за руку. Очень быстро я это прекратила, и она поняла, что либо придётся обходиться без истерик, либо не приезжать вообще. Свекровь сделала правильный выбор и сейчас была просто бабушкой, навещающей в больнице внука.

Гуля вышла из его палаты, подошла ко мне, я попросила её немного посидеть на скамейке и заглянула к Егору.

– Всё хорошо?

Он растерянно кивнул.

– Я провожу её и быстро вернусь.

Снова кивок.

«Ладно».

Его болезнь отлетает рикошетом во всех. Мы молча спускаемся по лестнице, я украдкой смотрю Гульбахор в лицо: сдвинутые брови, бледноватая кожа – ощущение, что за этот без немногого час, что они говорили, она повзрослела лет на десять. Близкая смерть старит – даже чужая. Губы невольно подрагивают, и она чуть прикусывает их, стараясь не плакать.

– М-Марина Владимировна, вы, пожалуйста, звоните и… я не знаю, что сказать. – Мы стоим в вестибюле.

– Ничего не надо говорить.

Она старается держаться, но слёзы сами собой капают из глаз.

– Простите, простите, – смахивает их рукавом, – простите.

– Ты, если хочешь, можешь забрать несколько его картин. Потом.

– Да, очень хочу, – она берёт меня за руки, не переставая ронять слёзы, – спасибо. Егор тоже разрешил.

Я приобнимаю её и чувствую, как дрожат плечи:

– Ладно, ладно… Пойдём, немного провожу тебя.

Выходим из здания хосписа.

– Расскажи о себе два слова. Ты где? Что? Как?

Она чуть поводит плечами:

– В этом году окончила школу, поступила в политехнический на физмат.

– Ого, – я киваю, – молодец. Ты похорошела. Молодой человек?

– Нет. Нет никого.

Мы остановились.

– Вы очень похудели, Марина Владимировна. – Она быстро окидывает меня взглядом.

– Да. – Киваю.

– А вы здоровы?

– Со мной всё в порядке, – мне уже хочется вернуться к сыну, – ну пока, дорогая. Я напишу тебе, когда… в общем, напишу.

Её скулы непроизвольно сжимаются.

– Господи, поверить не могу, что это по-настоящему. Я действительно думала, что Егор уехал учиться, мы ещё тогда так жутко с ним поссорились. Он ведь потрясающий художник.

– Мне пора идти, Гуля.

– Да-да, – спохватывается она, отступая на шаг.

– Береги себя.

– Вы, пожалуйста, звоните или пишите.

В её лице пустая растерянность.

– Напишу.

Я ещё раз оглядываю с ног до головы эту симпатичную азиатку. Первую и единственную любовь моего сына. Хорошенькая. Умненькая.

Возвращаюсь к Егору, мне кажется, он бледнее обычного и белки глаз красноватые.

– Всё хорошо. – Он видит мою встревоженность.

Он плакал, я знаю.

– Мам, – говорит он потупившись, – дашь мне бумагу?

– Конечно. – Я невольно улыбаюсь.

Он знает, что у меня всегда наготове большие листы и уголь. На краски и даже на карандаш его не хватает – слишком кропотливо, и он быстро устаёт. А углём можно делать большие штрихи, будто мазки кистью.

Помогаю ему присесть, подкладывая под спину подушки, ставлю маленький столик на кровать и достаю всё необходимое.

– Ага. – Он жадно смотрит в белое пространство бумаги.

Я вынимаю из небольшого холщового мешочка своё вязание. Мы вроде бы и вместе, но каждый занимается своим.

Я научилась вязать в Израиле. Тель-Авив… чуть прикрыв глаза, я вспоминаю, как сидела в кондиционированной прохладе израильской больницы, вывязывая первые неровные петельки по схеме, пока Егор спал.

* * *

Тель-Авив, больница

Двумя часами ранее мы сидели вместе на полу в туалете. Он – отвалившись к стене после очередного приступа рвоты. Я – рядом с влажным полотенцем.

– Мам, – он перевёл на меня уставшие глаза, – я больше не могу. Может, хватит уже?

Я подала ему полотенце:

– Держи.

Он автоматически его взял и приложил к лицу.

– Я правда больше не могу.

– Давай я помогу тебе подняться. – Я старалась не обращать внимания на его упаднические высказывания.

Мы вместе дошли до кровати, и он упал на неё вытряхнутой куклой.

Осталось пять сеансов цисплатина. Отвратительное спасительное лекарство.

Он похудел почти вполовину – есть совершенно ничего невозможно. Всё обратно возвращается. Но есть нужно. Каши, бульоны, смузи… постные сухарики, крекеры. Мы оба теперь питаемся этой невозможно полезной безвкусной едой. В израильской больнице, кстати, неплохо кормят. Просто всё стандартизировано-однообразное.

Подготовка к операции – 10 недель химии. И это, конечно, миф, что все переносят её по-разному. Может быть, и есть исключения, но обычно всех одинаково безжалостно выворачивает наизнанку.

– Дать попить? – Я протянула ему стаканчик с трубочкой.

Он сделал несколько глотков и откинулся на подушках. Запиликал мобильник. Данька.

– Приве-е-ет! – Я действительно очень рада была его слышать. Сам он звонит нечасто. И мы перешли в режим видеозвонка.

– Ну что, как у вас дела? – Данила перевёл взгляд с меня на брата.

Лысый Егор приоткрыл глаза:

– Дань? – И почти улыбнулся.

– Ну чего ты там, братишка? Совсем тебя врачи местные задолбали?

– И не говори, – Егор попытался хохотнуть, но получилось так себе, – зато медсёстры тут симпатичные.

– О как, – Данила присвистнул, – везёт тебе!

– Давай, приезжай! Будем вместе кадрить.

Они оба стараются шутить и веселиться, и порой это у них получается.

– Да я бы с радостью, но, как ты понимаешь, кто ж меня отпустит? – Он перевёл разговор: – Сколько тебе осталось?

– Цисплатина – пять. Но говорят, он самый поганый. Метотрексат вроде получше, хотя чёрт его знает.

– Гм… да, брательник, – Данила внимательно обвёл Егора взглядом, – видок у тебя тот ещё.

– Красавчик, да? – хмыкнул тот.

– Ага. Мам, а как твой иврит?

Я чувствовала, что он сыплет вопросами, чтобы ничего не рассказывать, и поэтому спросила сама:

– Друг мой милый, расскажи, как у тебя дела?

– А что? – Глаза его забегали. – Всё как всегда.

– Да-ня. – Я посмотрела внимательно.

– Да что, мам, нормально, правда.

Хорошист, метящий в отличники, Данила Клеверов закончил этот год с тройками. И по некоторым предметам их натянули ввиду травмы и прошлых боевых заслуг, потому что к концу года, когда начались контрольные, он откровенно не делал ничего. Но математичка оказалась принципиальной стервой и вывела ему заслуженную двойку. И теперь эту двойку Дане, как прилежному ученику, надлежало исправить до августа. На дворе была жаркая середина июля, а он, похоже, палец о палец не ударял ещё.

– Слушай, глупо будет… – Я встала, кивнула Егору и вышла из палаты.

– Не до двоек сейчас, – предсказуемо передразнил он, продолжая мою фразу.

Я выдохнула. Он прав. И я права.

После небольшой паузы он заговорил о другом:

– Да, мам, знаешь, кажется, у Веронички будет брат или сестра. Но всё-таки, кажется, брат.

– Что? – Я ничего не поняла. – В каком смысле?

– Да тёть Света того-этого, ждёт ребёнка, – веселился он.

– Да ладно? – Я забыла о математике, уж очень странной была новость.

– Ага, представляешь? – Он улыбнулся.

– Если честно, не очень, это тебе Ника сказала? Может, это ещё не точно?

– Ну, я не знаю там этих женских дел, но она говорит, что более чем точно.

– Обалдеть!

Вспомнился наш со Светкой давний разговор, когда она клялась и божилась, что больше детей – да ни за что, никогда и никак. Но у жизни отличное чувство юмора. И надо же – будет рожать! Вероника не стала молодой матерью, зато теперь будет очень взрослой сестрой и потренируется на мамином младенце.

– Ладно, это, конечно, весело, – я махнула рукой, – но чем вы с отцом питаетесь?

– Я – в основном омлетом, пиццей и пельменями, а он – не знаю. Кажется, он вообще не ест. Только пьёт.

Сердце сжалось. Бедный мой детёныш. Он, конечно, старший и взрослый, и ему через полгода семнадцать.

– Пьёт в смысле…

– Ага, в том самом, – Данька беспечно кивнул, – но не напивается так, чтобы уж совсем, – на работу ходит каждый день.

– Ясно. Ты там присматривай за ним, что ли. – Я не знала, что сказать.

– Ну да, – он посмотрел в сторону, – ладно, мам я пойду.

– Куда? – Я почувствовала его нетерпение.

– Да никуда. – Он снова посмотрел в сторону.

– У тебя там что, рядом Вероника? Ника, привет, – сказала я громко и рассердилась.

– Нет тут никакой Ники! – Данила обвёл камерой всю комнату. – Ну что, убедилась?

Разговор приобретал неприятный оттенок.

– Так куда тебе надо? – Я не заметила, как прошла по длинному коридору и вышла на больничный балкон на этаже.

– Да мам, ну с ребятами играть договорились, – он смущённо отвёл глаза, – что такого?

– Ничего, – я прислонилась к тёплой стене, – бог с ней, с математикой.

Помолчали.

– Данька, – я посмотрела на далёкие редкие облака и заговорила спокойнее, – вы с папой совсем не разговариваете?

– Это он со мной не разговаривает, – Данила чуть поморщился, – да ничего такого. Он просто работает всё время, денег же много сейчас надо. Я понимаю.

– Эх, понимающий ты мой. – Мне было грустно. Я не знала, как до него достучаться, как быть с ним тёплой. Он ни в чём не виноват.

– Ну я пойду, да? Пусть там Егор держится. Я позвоню через денёк.

– Как у вас с Никой? – Мне хотелось ещё поговорить.

– Всё нормально. – По суетливым движениям было видно, что он торопится.

– Вы уж, пожалуйста, снова детьми не обзаведитесь, пока я в отъезде.

– Да мам! – Данька тряхнул головой. – Мы осторожны.

– Ладно, иди-иди.

Данила обрадованно улыбнулся:

– Пока, я позвоню.

Я хотела сказать, что люблю его, но он уже отключился.

Гипс ему не так давно сняли, назначили физиотерапию, которую он безбожно пропускал, как, собственно, и школу. Плавание ушло в небытие – друзья по команде оказались не такими уж друзьями, тренер написал раза два-три, да, в общем-то, и всё. В школе тоже не особо интересовались, как у него дела. Классная руководительница исправно выдавала задания, списывалась со мной, но, зная ситуацию с Егором, довольно быстро перестала беспокоить.

Я просила Даньку только об одном – дотянуть до одиннадцатого класса и по возможности закончить школу с наименьшим количеством двоек. Но, кажется, ему было всё равно.

У него появились новые друзья со всего мира – играющие в одну и ту же игру. И он погружался всё глубже и глубже в виртуальный мир, где он что-то значил и мог быть кем угодно, только не тем, кем был на самом деле, – одиноким, растерянным шестнадцатилетним подростком, у которого брат заболел раком, мать уехала, а отец пропадает сутками на работе.

Я чувствовала, что он ускользает от меня, закрывается. И с каждым днём внешний слой становится всё прочнее и твёрже, напоминая броню. Я и жалела его, и злилась, и малодушно старалась отмахнуться. На двоих сыновей меня сейчас не хватало.

Мне нужно было возвращаться к Егору, но я продолжала стоять на балконе, прислонившись к стене. Предвечернее солнце гладило косыми лучами город. Было жарко, пахло нагретой штукатуркой и тёплой пылью. Слышался невнятный гул голосов прохожих с соседней улицы, шорох шин и тявканье собаки.

Чуть дальше, слева от больницы, музей изобразительных искусств, в котором я не была ни разу, а ещё дальше и левее старая Яффа, куда я ходила один раз, когда меня подменяла еврейская медсестра Юда.

Впереди, через пару кварталов, – побережье, утыканное пляжами. Иногда я хожу туда. Или поздними тёмными вечерами по дороге «домой», или ранними рассветами – по пути в больницу. И в то и в другое время пляж практически пуст. Только я и море, иногда пара случайных прохожих.

Вдох-выдох… Ещё немного постоять. Ещё чуть-чуть. Подышать сгущающимся вечером и ни о чём не думать. Так хочется просто праздно прогуляться по улице, зайти в ближайшее кафе, неспешно выпить чашечку чего-нибудь ароматного, посидеть, поглазеть в окно, бездумно транжиря собственное время.

«Прекрати! – одёрнула я себя. – Перестань немедленно! Иди к сыну! Давай-давай, чего встала?!»

Челюсти непроизвольно сжались – я отлепила себя от стены, развернулась и пошла обратно.

В израильской больнице палаты были небольшие, рассчитанные на одного, с компактной уборной и раковиной, в отделении – большая санитарная комната с несколькими полноценными душевыми. Белые постели, кремовые стены, холодный кафель, хром и никель. Всё обезжиренное и обезжизненное. Хотя медсёстры и врачи старались – никто не смотрел исподлобья, никто не буркал, все были не только внимательны к чужой беде за чужие деньги, но и многое делали просто так.

Вечером, когда Егор засыпал, я доползала до своей съёмной крошечной комнаты, через дорогу, иногда заходя в местную лавчонку, работающую круглосуточно, где покупала замороженную еду, овощи, фрукты и растворимый кофе. Всё это можно было съесть и выпить быстро, закидывая в себя калории, как дрова в топку.

Нужны были деньги. Много. Я прекрасно понимала, что операцию лучше делать здесь. Хотя бы одну, а лучше обе. У него оказался метастаз в правом лимфоузле, нужно было удалять. Ну, и колено, разумеется. Эндопротез. И всё это тоже лучше бы здесь.

Семён мерил шагами Токио вместе с остальными счастливыми командированными. Я даже думать об этом не могла. И не хотела. Проект был закончен и сдан в срок, ну почти… Никто не знал, каких недосыпов и перегрузок мне это стоило. Под конец мы с Семёном едва ли не ругались. Он «понимал», «входил в положение», но неизменно намекал на то, что в условиях нашего соглашения обозначена дата сдачи и нарушать её крайне нежелательно.

Я делала аналитику и выдавала результаты на автомате и далеко не так хорошо, как в самом начале, поэтому раз за разом таблицы возвращались на доработку. В итоге у меня рябило в глазах от цифр и иероглифов и подташнивало от отвращения. Мой дорогой коммерческий директор был, конечно, прав и неумолим. Я понимала, что нужно отрабатывать свой контракт. Мы почти не разговаривали – так, изредка перебрасывались несколькими фразами в сообщениях. Да и о чём говорить? Я была занята сыном, он – своей жизнью и работой. Все всё понимали.

Я вернулась в палату. Егор не спал – лежал на кровати, уставившись в телик под потолком, и бездумно щёлкал пультом.

Он почти не рисовал, так, чиркал иногда на случайных листках – не было ни сил, ни желания. А я вывязывала петельки одну за другой. Первый клубок и крючок мне одолжила бабуля, у которой я снимала комнату. Она же и научила меня простым приёмам. Вот я и практиковалась, обнаружив, что это незамысловатое размеренное действие удивительно успокаивает.

Мы с Егором учили иврит, чтобы чем-то заниматься вместе, мне не слишком нравился этот язык – шероховатый, наждачный, но при этом вполне внятный и структурно похожий на русский.

Больница была будто остров с понятными правилами и простыми законами. И мы длили-коротали в ней время, оторванные от мира и от близких – от инъекции до инъекции. И считали дни до операции.

Отделение напоминало букву П, и наша палата была угловой и самой солнечной. Хоть в этом повезло. Кондиционер сюда тоже добивал, но за счёт обилия солнечного света в течение всего дня здесь было не так холодно, как у других. Что-что, а кондиционеры в Израиле (и не только в больнице) работали на полную катушку.

Через дверь с нами соседствовал ещё один русский парнишка – семилетний Артём из Москвы с бабушкой, с которой мы изредка встречались в коридоре. И тоже с остеосаркомой.

Единственным не совсем трафаретно выхолощенным предметом в палате было большое кресло – моя обитель. Я одолжила у хозяйки своей комнатушки складной стульчик – сюда он пришёлся как нельзя кстати, заменяя оттоманку, и можно было вытянуть ноги и немного вздремнуть днём, если Егор засыпал. А засыпал он часто – уставая от химии. Эта же бабушка с библейским именем Бат-Шева дала мне в безвременное пользование лоскутный, вывязанный ею плед. Ярким цветастым пятном он перемещался по палате, напоминая о такой же яркой жизни за пределами этих стен. Я укрывала им Егора и укрывалась сама.

Дима. Мы разговаривали мало. И только по делу. Он знал, что деньги очень нужны. Он знал, что оперироваться лучше в Тель-Авиве. Он всё знал – так же, как и я.

Я думала о продаже квартиры. Но это означало, что дома лишатся все. Впрочем, «все» меня мало интересовали, я волновалась только за Егора и Даньку.

Дима что-то говорил о том, что вот-вот случится нечто такое, что позволит ему заработать сразу много. Очень много. Но я не знала сколько. И он точно не знал. Мне было страшно и тошно от собственного малодушия, потому что я старалась не видеть – не слышать, – не знать про то, чем именно он зарабатывает.

Глава 22

Средиземное море сегодня было тихим и неспешным. Оно плескалось сгустившейся темнотой у ног. Где-то далеко светился теплоход мерцающими огоньками, и ещё дальше справа возвышался маяк.

Загруженный снотворным и обезболивающим, Егор спал. Мне тоже спать хотелось невероятно, но подышать морем хотелось ещё больше. Равнодушная, как смерть, стихия ласково шелестела мелкими волнами, набегая на песок. Я шла по кромке и старалась ни о чём не думать. Стрижка моя обросла в бесформенное каре, вещи висели, как на вешалке, – такой худой я, кажется, не была никогда. Но меня это совсем не беспокоило. Ела я только потому, что нужно было хоть как-то и хоть чем-то питать себя, чтобы тащиться дальше.

В кармане зажужжал мобильник – Дима. Я чуть отошла от волн, чтобы было лучше слышно, и села на песок.

– Как дела?

– Хорошо, – автоматически сказала я, – всё так же, движемся к концу цисплатина.

– Тошнит его? – Голос суховатый, озабоченный.

– Угу. Ничего нового. Что-то колют для облегчения, но не особо помогает. Хотя, может, без уколов было бы ещё хуже. Дим. – Я хотела спросить, есть ли новости про деньги, но замялась.

– Скоро, Марусь, скоро, – он, конечно, понял, – уже есть часть, на половину хватит.

– Слушай, ну какая половина, в самом деле? – Мне странно было его слушать. – Нужно продавать квартиру. И как можно скорее.

– Погоди…

Этот разговор у нас вёлся не в первый раз.

– Что годить-то? Деньги нужны едва ли не завтра.

– Я помню. И сказал, что всё будет хорошо. Ты должна верить мне.

– Ой, пожалуйста! – Я рассердилась. – После того, как ты вляпался в это дерьмо?

– Марусь, ты, как всегда, права – я заварил эту кашу, я и расхлебаю. Не остаются такие вещи безнаказанными, – он твердил то же, что и раньше, – но я всё исправлю, обещаю тебе. И очень скоро.

– Бред какой-то, – мне стало тревожно, – слушай, ты не собираешься, ну я не знаю, подставлять свою органи…

– Нет, конечно, – поспешно перебил он, – что ты! Разве можно предать тех, кто даёт шанс заработать?

Спокойнее мне точно не стало, и показалось, что говорит он каким-то наигранно-бодрым голосом. «Чёрт, может быть, нас прослушивают?»

– В общем, ты помни, что нашим детям отец всё-таки нужен! – сказала я.

– В первую очередь нашим детям нужно здоровье, – ответил Дима, – если оно закончится, то и родители не пригодятся.

Я задумчиво покачала головой:

– Не поспоришь.

Помолчали.

– У вас там поздно. – Его голос зазвучал глухо.

Тишина стала пустой и неловкой, хотя раньше мы могли часами уютно молчать друг с другом.

– У нас так же, как у вас.

– Ты на море? Слышен плеск воды.

– Да, Егор спит уже, я пошла прогуляться.

Мы разучились просто болтать. И от этого было грустно. Мы всё-таки переживали это вместе. Всё-таки вместе, но я даже не знаю, кем мы теперь были друг другу.

– Ладно, я пойду спать, мне тоже вставать рано. – Он перемещался по квартире, я слышала звук открывающегося холодильника, постукивание тарелок, жидкости, наливающейся в стакан.

«Виски, наверное».

– Послушай, понимаю, что ты занят, но Данька… ты с ним иногда разговаривай и пинай с учёбой – пусть хоть двойку по математике закроет.

– Да, хорошо.

Он сел ужинать и выпивать. Я позавидовала – я не могу так же праздно сесть, поесть и выпить. А ещё лучше – напиться.

– Ладно, пока. Звони.

– Угу, – он уже что-то жевал, – и ты.

Стало тихо. Я сидела на остывающем от дневного зноя песке, который шершаво и прохладно ложился в ладони, приятно щекотал кончики пальцев. И море в шаге от меня робко целовало намытый волнами берег. Хотелось, чтобы кто-нибудь меня обнял, тронул за плечи.

Я взяла телефон и набрала сообщение: «Как твои дела? Как ты поживаешь? Как там Япония?»

Не то чтобы мне очень хотелось знать, но, может быть, он позвонит?

Он позвонил на следующий день, как раз после процедур (Егору промывали катетер), когда я вышла ненадолго на балкон, подышать.

– Слушай, – он радостно говорил в трубку, – все в восторге от твоей работы. Японцы не верят, что всё это вывел один человек и в такой короткий срок. Кажется, теперь они захотят тебя на работу тоже.

Он был восторженно рад, и мне нравилась эта радость, в которой сквозило много жизни, чего-то настоящего, не больничного.

– Вот оно как! – Тепло разливалось внутри. – А это может быть выражено в денежном эквиваленте?

Он погрустнел:

– Марина…

– Да ладно, я шучу, – выдавила я, – прости, просто ни о чём другом думать не могу в последнее время, потому что понимаю, что нужно оперироваться в Израиле.

– Понятно. – И Семён замолчал.

– Тебе… слушай, – у меня внезапно возникла мысль, – тебе, случайно, квартира не нужна?

– В каком смысле? – не понял он.

– В прямом, – я заговорила быстрее, – отличная квартира, небольшая хрущёвская трёшка, в относительно неплохом состоянии и территориально…

– Погоди-погоди, ты свою квартиру собралась продавать? – Он явно удивился.

– Если у тебя есть идеи, откуда ещё можно взять деньги, – буду рада их выслушать, – меня рассердило его удивление, – мне ничего другого не остаётся.

– Быстро ты не продашь дорого, – он заговорил размереннее, весомее, – если ты всерьёз, то я могу попробовать узнать. Сам я, конечно, не покупатель, но хорошего агента по продаже найти могу помочь.

Я обрадовалась:

– Попробуй, пожалуйста, а?

– Хорошо, – Семён вздохнул, – мне безумно жаль, что тебе приходится через всё это проходить. И помочь я тебе не особо могу.

– Ты и так мне очень помог. – Я действительно была благодарна.

– Хотя… – Он размышлял.

– Что «хотя»? – насторожилась я, боясь радоваться.

– Есть ли у тебя ещё минут десять поговорить?

Я посмотрела на часы, посмотрела с балкона вниз, на близкую улицу, на далёкий парк, на шпиль минарета, с которого заунывно призывали на намаз правоверных мусульман. Сердце неприятно тренькнуло.

– Конечно, будет. – Я внутренне собралась и не могла понять почему.

– Давай включим видео. – Без лишнего предупреждения на экране появилось изображение.

Я вспомнила, что мыла голову вчера и косметикой не пользовалась сто лет, но, увидев его лицо, тоже нажала на значок камеры.

– Марина, – Семён расплылся в улыбке, – как же я рад тебя видеть!

Я тоже была рада его видеть и даже не особо стеснялась собственной расхлябанности.

– Ты бледная. – Он встревожился.

– Всё время провожу в больнице, – пояснила я, – загорать некогда.

– Как сын?

Покивала:

– Справляемся. Химия даётся ему нелегко, но держимся, куда деваться.

– Вы молодцы. – Полуулыбка застыла у него на губах.

Я замолчала.

Он слегка откашлялся, за ним на заднем фоне клонились деревья – в Токио дули ветра.

– Сейчас ведутся переговоры о том, чтобы заниматься аудитом японских компаний более основательно, то есть создать отдел, в который нужен опытный и мудрый руководитель, с соответствующей зарплатой, разумеется.

– Семён… – я опустила глаза, в ушах, будто тина, стоял назойливый высокий голос муэдзина, – я была бы очень рада, но не сейчас. Чуть позже, когда Егор поправится. Я не могу сейчас.

Его карие глаза смягчились, морщинки солнечными лучами разошлись к вискам.

– Я понимаю. Я тебя понимаю, но, Марина, послушай, это деньги, которые тебе сейчас очень нужны. Это хорошие деньги. И, помимо нашей консалтинговой группы, японская сторона тоже в тебе очень заинтересована, а значит, будет щедра.

– Не могу. Я просто не могу, Семён. – Усталость покатилась по спине, потянув меня за плечи, ссутулив.

Он был где-то там, среди ветров розово-прекрасной страны, а я слушала монотонный, кисельно-резиновый голос мусульманина, зовущего молиться в жарком Тель-Авиве, в котором я постоянно мёрзла под больничными кондиционерами.

– Предложение ещё какое-то время будет в силе, – выдохнув, сказал Семён. – Не знаю, на сколько, но пока – в силе. И вряд ли за эту работу нужно будет браться немедленно, а при твоём положительном ответе, думаю, возможно будет получить приличный аванс. Подумай об этом.

– Сколько? – тут же спросила я.

– Мне уточнить? – оживился он.

– Да, какой может быть максимальная сумма аванса? – Мои челюсти непроизвольно сжались.

Я не хотела сейчас браться ни за какие новые проекты, да и где выкроить на это время?

– Всё узнаю и напишу.

– Хорошо. – Я кивнула.

– Марина, – он задержал дыхание, – я могу лететь из Японии в Россию через Тель-Авив.

Это был вопрос. Что я могла на него ответить? Я хотела его видеть. Я не хотела его видеть. И когда я могла его увидеть? На полчаса? Час?

– Я всё время провожу в больнице с сыном.

– Может быть, можно нанять человека, чтобы подменить тебя на один-два дня? – Он умел настаивать, но делал это мягко.

Я пожала плечами:

– Может, и можно. Я поговорю с Егором и Юдой, нашей медсестрой. А ты когда собираешься?

Он поднял воротник, защищаясь от ветра.

– Двадцать четвёртого, через восемь дней. Напиши мне по возможности заранее, если будет получаться.

– Напишу. – Я невольно улыбнулась.

Когда я вернулась к Егору, он посмотрел на меня внимательно:

– Всё нормально, мам?

– Да, а что?

– Ну не знаю, у тебя лицо какое-то другое. – Он подтянулся на локтях и откинулся на подушки.

– Очень интересно, – я села на край кровати, – и что это у меня с лицом?

Он вгляделся ещё внимательней:

– Как будто бы случилось что-то хорошее. – Он откинул одеяло.

– Да я вот вижу, что тебе сегодня лучше, – я и глазом не моргнула, – разве это не хорошее?

– Давай сходим погулять?

– По-гу-лять? – Я нарочито удивилась. – Ну раз ты так распрекрасно себя чувствуешь, то давай!

Когда химия «отпускала», Егор веселел, становясь почти самим собой, таким, каким был раньше.

Иногда я спрашивала себя – будет ли «как раньше», когда он выздоровеет? В чате родителей детей с остеосаркомой, в который я вступила, обсуждали послеоперационные периоды, ремиссии и восстановление. И вечный страх рецидива.

«Гуляние» заключалось в хождении по маленькому кругу во внутреннем дворике, а если совсем было хорошо, то прогуливались вокруг клиники, но это случалось нечасто.

День был жаркий и влажный, как и все июльские дни в Израиле. Мы вышли во внутренний квадрат в окружении больничных стен. Здесь было вполне уютно – вечнозелёные деревья, пальмы, разбиты клумбы. Мимо так же неспешно шли другие пациенты и их сопровождающие.

– Как же я хочу быть нормальным, – вздохнул Егор, – сидеть дома за мольбертом. Почему я?

– Ты и тут можешь рисовать.

– Тут? – иронично хмыкнул он. – Ну да, после химии отлично рисуется.

– Егор, – мне хотелось его утешить, – это не навсегда, скоро ты поправишься.

– Да-да, я помню, – он поддёрнул тканую шапочку, прикрывающую его голый череп, – и всё будет замечательно.

Я вздохнула.

Идя дальше, на ближайшей скамейке мы увидели бабушку нашего соседа через палату – семилетнего мальчика. Я всё время забывала, как её зовут, – то ли Вета, то ли Вита, то ли Вика. Мы с ней виделись дня два назад в коридоре.

Обычно она была неразлучна с внуком, а тут сидела одна, хотя, может быть, я просто понятия не имею, кто и когда гуляет, потому что сама это делаю крайне редко.

– Здравствуйте, – Егор первым шагнул навстречу, – как у Артёма дела?

Она посмотрела на сына, потом на меня светлыми глазами, чуть улыбнулась:

– Хорошо, очень хорошо.

– Да? – Я немного удивилась. – Рада за вас, это здорово!

– Он умер вчера, – не отводя взгляд, сказала она, – и душе его ангельской теперь хорошо.

Липкий жар быстро поднялся от ступней к макушке, Егор инстинктивно отступил на шаг, я встала вперёд, чуть задвигая его за спину. Июльский воздух поплотнел и сгустился между нами. И день хрупкой ореховой скорлупой раскололся на две части.

– К-как? Как это случилось? Почему? Мы же виделись недавно, шло на поправку…

– Всё одно к одному, – её глаза чуть подёрнулись дымкой, – метастазы в лёгком, инфекция, а, что говорить. Да и слабенький он был.

– Господи. – Я присела на корточки, опускаясь вровень с её лицом.

– Не мучается теперь Тёмка – одна радость. Чистый ангел. – Она посмотрела на Егора. – У тебя всё будет хорошо, верно тебе говорю. Не так, как у моего внука, а иначе – всё будет хорошо. Я теперь точно знаю, я всё чувствую.

Егор молчал, ошарашенно глядя на женщину.

– Вам нужно что-то? – Я мучительно пыталась вспомнить, как её всё-таки зовут. – Может, мы чем-то можем помочь?

– Да, – решительно сказала она, – нужно. – И снова посмотрела на Егора. – Живи. Выздоравливай. Борись. Смерть жадная. Живи. Живи.

– Я постараюсь. – Сын опустил глаза.

– Постарайся, – она слабо махнула рукой, – иди… гуляй, дыши, радуйся.

– Вы говорите, если что.

– Завтра его отец прилетит, повезём мы нашего мальчика домой, – женщина глубоко вздохнула, – до-мой.

Мы пошли дальше по дорожке. Молча. Я пыталась вспомнить мальчишку, которого совершенно не знала, и всплывали какие-то обрывки, клочки – лысый, головастый, худой и бледный, как все онкологические дети. Ах да, он ещё был в очках. Смешных таких круглых очочках, как у Гарри Поттера, и всё носил потёртый и разлохмаченный шарфик Гриффиндора – факультета победителей. Моим парням тоже нравилась эта волшебная сага.

Сердце сжалось в ледяной осколок: «Господи, а вдруг и Егор?» Боже… «Нет, нет, нет. НЕТ! Даже не думай об этом, даже и мысли такой не допускай. Егор выздоровеет, поправится. И всё будет хорошо. Слышишь? С ним такого не будет. Егор старше и сильнее, и болезнь поймали рано. И химия проходит хорошо».

Сын шёл рядом, глядя внутрь себя.

– Егор?

– Пойдём в палату?

– Послушай… – мы уже зашли в отделение, – я понимаю, но ты… всё будет хорошо. Артём был маленький, семь лет. И слабый. Это история не про тебя, слышишь?

– Да, мам, я знаю, – отмахивался он, – не нужно меня уговаривать.

– А я и не уговариваю, просто…

– Просто давай не будем об этом, – сказал он довольно резко, лёг в кровать и включил телик.

Это был его негласный «сигнал» – мол, не лезь, отстань. Я села в кресло и достала вязанье. А через минуту отложила, взяла телефон и написала Семёну: «Я буду очень рада тебя видеть, приезжай!» Мне хотелось жизни.

Сегодня для Егора был довольно лёгкий день – последний перед следующей инъекцией, и я решила этим воспользоваться. Попросила дежурную медсестру присмотреть за ним и наведалась в ближайшую парикмахерскую – мне до смерти надоели отросшие патлы, очень хотелось обновления. Не в преддверии приезда Семёна – для себя.

Когда ты ничего не можешь поделать с чужой смертью, ты пытаешься хоть что-то сделать внутри своей жизни.

Подстригли меня не так идеально, как в Петербурге, но вполне сносно. Немного коротковато, на мой вкус, но, что называется, «с запасом», когда в следующий раз удастся – неизвестно. Во всяком случае, чувствовала себя я намного лучше.

Мы больше не говорили ни про Артёма, ни про его бабушку, будто бы их и не было никогда. Через день на его место положили еврейскую девочку лет четырнадцати-пятнадцати из Натании с лейкозом и мамой.

Я понимала – так легче, проще, но мне было странно и неловко, будто бы я мысленно надела на этих людей «колпак прокажённых» и вычеркнула. Жизнь столкнула их со сцены, и теперь они обитали за тихими кулисами смерти, куда очень не хотелось заглядывать. Это было так сухо-обыденно и страшно – был мальчик, смешной и тоненький, в гаррипоттеровских очёчках – и нет его.

Глава 23

– Егор, звони обязательно, через каждые пару часов – звони. И я буду звонить. – Маленький рюкзачок выпадал из нервных рук.

– Да ладно, мам, – он видел, что я волнуюсь, – иди спокойно, договаривайся. Сегодня мне будет нормально. И завтра тоже.

– К вечеру постараюсь заглянуть. – Мне было стыдно, что я ухожу.

– Мам… – Егор вздохнул и закатил глаза.

Я посмотрела на дверь:

– Скоро придёт Юда, СМС-ни мне, хорошо?

– Угу. Иди.

– Всё, – я подошла к нему и поцеловала в нос, – звони!

И, не оборачиваясь, вышла за дверь.

Как ловко я научилась врать!

Когда-то нам, молодым филологам, один взрослый дядька-преподаватель сказал, что самая изощрённая ложь – это строгая дозировка правды. Старая мудрая заповедь журналистов всех времён – «выдавайте по кусочкам», остальное достроит фантазия слушающего или читающего. Вот и сейчас я сказала Егору, что иду встречаться с предполагаемым спонсором, который, может быть, частично оплатит операцию в Израиле. Если учесть закинутую Семёном «удочку» про новый японский проект – то почти правда. Я сказала, что не знаю, когда закончится встреча, и что, скорее всего, в больницу уже не успею, а поеду сразу к себе в комнату. И завтра тоже непонятно, как пойдёт, но буду всё время на связи, постараюсь утром заглянуть. И, конечно, с ним будет неотлучно Юда.

Сын всё проглотил с ретивостью неофита, он тоже понимал, что оперироваться лучше здесь. И мне было стыдно за то, что основной моей целью встречи с Семёном были совсем не переговоры по поводу денег.

Я задумалась – а что?

Ну не цветочки же он приедет нюхать на два дня из Токио в Тель-Авив.

Я разозлилась на себя: «А чего ты ожидала? Что взрослый мужик потратит кучу денег, припрётся за тридевять земель, чтобы за ручку по городу погулять?» И почувствовала нелепую обречённость и унизительность любовницы. «Фу, блин!»

«Ничего не случится, если я не захочу, – уговаривала я себя по дороге в аэропорт, – в конце концов, я взрослая женщина, не будет же он… в самом деле!»

Но я хотела. Вспоминала наш поцелуй возле арки Голландии, его тёплые карие глаза и хотела, чувствуя себя стесняющейся школьницей с косичками.

«Откуда он вообще взялся, этот хан монгольский? Доктор-востоковед!» Мне было смешно от собственного волнения. Кроме Димки, у меня никого не было.

Ди-ма… я не хотела о нём думать. Совсем. Слишком было невыносимо-стыдно. И не думала.

– Марина! – Семён махал рукой, держа за длинную ручку небольшой чемодан на колёсиках.

Его лицо сияло.

И я тоже улыбалась, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

Обновлённый аэропорт Бен Гуриона огромен! И, слава еврейскому богу, сегодня не Шабат, поэтому можно погулять и пойти в любой ресторан или… да хоть в музей, который в квартале от клиники.

Он обнял меня крепко, прижимая к себе, потом отстранился, оглядывая.

– Подстриглась. Тебе идёт короткая стрижка, очень стильно.

«Дима терпеть не может», – смутно подумалось мне.

Я стояла, растерянно на него глядя и не зная, что дальше делать.

– Я взял машину в аренду, – быстро пояснил он, – и отель снял в Яффе, не очень далеко от вашей больницы.

– Угу. – Я кивнула.

– Пойдём. – Он легко приобнял за плечо, и мы двинулись в сторону стойки проката автомобилей.

А через полчаса, разобравшись с формальностями, садились в белый «лексус» – Семён любил хорошие машины.

Я молчала.

– Ну и движение тут! – Он выруливал по узким улочкам. Пару раз его подрезали, пару – посигналили. Израильские водители не отличались особым миндальничаньем.

– Марина, – он повернул ко мне голову, когда мы встали на светофоре, – ты… такая тихая и напряжённая. Что-то случилось? Как Егор?

Я действительно сидела на пассажирском месте, глядя вперёд, сцепив руки в замок.

– Он в порядке, насколько это может быть в нашей ситуации. Но да, я немного волнуюсь, раньше я его не оставляла на медсестру.

– Позвони ему, – Семён пожал плечами, – узнай, всё ли хорошо. Или напиши.

– Да-да. – Я послушно взяла телефон и настрочила сыну сообщение.

– Но это ведь не всё, да? – Машина тронулась, и он стал смотреть на дорогу.

– Мы едем к тебе в отель? – задала я вопрос вместо ответа.

– Да, – спокойно сказал он и легко усмехнулся, – кажется, я понял, в чём дело. Да, Марина, мы едем ко мне в отель – нужно же мне заселиться, чтобы потом было где ночевать. И нет, это тебя совершенно ни к чему не обязывает. Ты можешь не переживать на этот счёт. И выдохнуть уже наконец.

Семён улыбался. Легко и спокойно. И, кажется, внутри хохотал. Видимо, я выглядела до смешного нелепо. Ну да, возомнила, что едва он сойдёт с трапа, то набросится на меня, как коршун на добычу.

Мне тоже стало смешно.

– Бред, да?

– Ага, – хохотнул он.

– Ладно тебе. – Я начала подхихикивать.

– По-твоему, я страшный маньяк, да? – Он уже смеялся, не стесняясь.

– Ты же приехал специально из Токио… – Я замялась.

– Конечно, для того, чтобы проделывать с тобой чудовищные вещи!

– Семён!

– Марина, я приехал тебя увидеть и никакой специальной «программы» не предполагаю, – он резко притормозил и тоже посигналил какому-то резвому водителю, быстро повернул голову, скользнул по мне взглядом, – но и не исключаю. Посмотрим, как пойдёт, да?

– Да.

Нелепый ком тревог, что колючей проволокой перекатывался в груди, распустился и растаял, уступив место теплу.

Мы гуляли по старой Яффе, первые несколько часов я буквально через каждые минут тридцать-сорок строчила сообщения Егору, и часа через три его терпение лопнуло: «Мам, у меня всё в порядке, перестань мне так часто писать. Если что-то случится, то я позвоню».

«Супер!» – Я повеселела и убрала мобильник в сумку.

– Как там? – Семён щурился на ярком солнце.

– Кажется, я достала своего сына.

– Ты просто волнуешься, – он дотронулся до моих солнечных очков, – где тут можно купить что-то похожее по сходной цене? А заодно поесть? А то в последний раз меня кормили в самолёте. И в Токио уже день не то что к вечеру клонится, а скорее к ночи.

– Ой, точно же! – Я и не подумала о разнице во времени и о том, что она может быть утомительной. – Но я тут заведений никаких не знаю.

– Тогда давай сядем куда-нибудь наугад. – Кажется, он был слегка раздражён.

До ближайшей кафешки, которая оказалась метрах в ста, мы дошли молча.

Он открыл дверь, пропуская меня вперёд.

– Марина, ты не сердись, я просто голодный и устал. Какое-то количество сносной еды исправит дело, а если вместе с бокалом вина, то лучше мне станет ещё быстрее.

Пока Семён жадно поглощал завёрнутый в питу фалафель со множеством добавок и соусов, я разглядывала его – давно не виделись. Кажется, он немного похудел – сильнее обострились скулы. Лысина чуть поблёскивала на солнце, подбородок оброс двухдневной щетиной. Лёгкие льняные штаны тёмно-серого цвета и чёрные сандалии, аккуратно подстриженные ногти на руках и ногах, часы на чёрном ремешке неизвестной фирмы и бордовая футболка.

Только сейчас, глядя на него пристально, я заметила и чуть покрасневшие белки глаз, и некоторую одутловатость на лице. Похоже, он действительно устал.

Напряжение, схлынувшее в машине, нарастало снова. Передо мной лежала нетронутая пита.

– А ты чего не ешь? – кивнул он.

– Что-то не хочется. – Аппетита действительно не было.

– Брось, это вкусно! – Семён откусил внушительный кусок. – Сто лет не ел хороший фалафель, а тут неожиданно повезло! Ты сначала вина выпей, – он поднял бокал, – за встречу в неожиданном месте, да?

– За встречу! – Мы чокнулись.

Вино действительно помогло, я взялась за еду.

– Слушай, действительно вкусно!

– Израильтяне умеют есть! А значит, умеют и готовить. Не все и не всегда, но часто.

– Ты тут не в первый раз? – Я оглядела вокруг, имея в виду страну.

– И, надеюсь, не в последний, – он тоже посмотрел по сторонам, – у меня бабушка по маминой линии еврейка, так что, по большому счёту, если мне очень захочется, я могу рассчитывать на репатриацию.

– Даже так? – Я удивилась.

– Только это вряд ли.

– Почему? – Мне было интересно.

– Не моё место, не моя страна – жарко очень, да и арабские женщины, завёрнутые сверху донизу в чёрные бурки, нагоняют на меня тоску. Я Петербург люблю.

– Я тоже. И скучаю по нему.

– Ничего, скоро вернётесь. – Он увидел, что я закончила есть. – Ну что, ты готова двинуться дальше? Нужно же мне найти солнечные очки.

Как только мы вышли, я заметила, что его настроение значительно улучшилось.

– Смутно помню, что в Яффе был небольшой блошиный рынок, правда, не знаю, работает он сейчас или нет, – Семён пытался сориентироваться, – давай-ка пойдём вот туда.

Через полчаса блужданий мы нашли и рынок, и очки, чему оба обрадовались.

Пришло сообщение от Егора – всё в порядке.

Мы зашли в небольшую лавчонку рядом с рынком, купили фруктов, два огромных спелых помидора и сыр. А когда уже рассчитывались на кассе, парень в кипе выкатил стеллаж с ещё тёплым хлебом. И мы тут же ухватили две разные буханки.

– Вам сегодня повезло, – сказал темноволосый продавец, пробивая чек, – хлебный завоз раз в неделю.

– Мы очень везучие люди! – ответил Семён на иврите и белозубо улыбнулся, посмотрев мне в глаза. – Да, дорогая?

Через три часа в полумраке комнаты я отыскала мобильник на дне рюкзачка и быстро посмотрела на сообщения – их было два, оба совершенно одинаковые. «Мам, всё хорошо, не волнуйся», – писал Егор, и ровно то же самое слово в слово – Данька из Петербурга.

Я выдохнула.

– Ну что, всё в порядке, – сонно спросил Семён, поворачиваясь на бок и прижимая меня к себе, – это сын?

– Оба, – я положила телефон на пол, – и у обоих всё хорошо.

– Вот видишь, я приношу удачу. – Он выпростал руку из-под простыни и легко провёл подушечками пальцев по шее – я почувствовала, как мурашки, разбегаясь веером, щекотно рассыпались по плечам и спине.

– Ма-ри-на, – тихо прошептал он, – ты такая юная и красивая.

– Ну уж, юная.

– Сколько тебе? Двадцать пять?

– Семён, – улыбнулась я, развернулась к нему лицом и, чуть отстранившись опёрлась о локоть, – это, конечно, прекрасный комплимент, но мне почти тридцать пять!

– Девчонка совсем! – Его глаза поблёскивали смехом в сгустившемся вечере комнаты.

Жара чуть спала, но всё равно было очень тепло. Можно было встать и включить кондиционер, но было лень.

Пару часов назад, когда мы по уши нагулялись и накупили, помимо очков и продуктов, ещё всякой всячины, он предложил добрести до отеля, закинуть это всё в номер, найти хороший ресторан и поужинать, а заодно поговорить про новый японский проект.

Откровенно говоря, я уже подумала о том, что ничего и не случится, всё было тепло, уютно, буднично и совсем не чувственно.

– Если хочешь, посиди в машине, – он показал на заднее сиденье, – а я в два приёма оттащу всё в номер.

– Я помогу. – Было неловко сидеть принцессой, пока он будет носиться с сумками.

Отельный номер оказался с крошечным кухонным уголком, состоящим из двухконфорочной плиты, холодильника и микроволновки. В наличии была ещё раковина и пара шкафчиков с примитивной посудой.

– Я выгружаю всё в холодильник?

– Хозяйничай, – легко согласился он.

– Давай хлеб отломаем, уж очень соблазнительно пахнет.

– Ага, и мне тоже.

– Тогда и помидор можно порезать. – Я начала открывать и закрывать шкафчики в поисках доски и ножа и в одном из ящиков обнаружила жестяную банку с оливковым маслом. – О, это тоже будет кстати! Если ещё найти хотя бы… а вот и она, – я достала солонку, – похоже, импровизированный ужин мы можем соорудить здесь и никуда не ходить.

Я почувствовала, как стало тихо. Не услышала – почувствовала. Он стоял сразу за моей спиной. Близко, молча, не шевелясь. Его дыхание ощущалось на коже лёгким прикосновением.

Он сделал ещё один крохотный шаг вперёд, оказываясь вплотную ко мне, и одну руку положил на стол из-за моей спины, а вторую невесомо – на плечо.

Мгновенно стало жарко. И страшно.

Я медленно опустила на стол помидор, который держала в руке, и повернулась. Его глаза близко – тающий шоколад. Внимательные, большие. И пахло от него разгорячённой кожей, древесной корой и ещё чем-то терпким, едва заметным.

Я закрыла глаза – его руки нашли друг друга у меня за спиной, я чувствовала их на лопатках. Губам было горячо. И время потекло дальше – минуя, оставляя нас вне.

– М-Марина, – он отстранился, пытаясь сфокусировать зрение и немного унять дыхание, – п-погоди, – сделал глубокий вдох и выдох, – знаешь, есть пределы… гм… контролируемости поведения мужчины, когда это ещё относительно безболезненно. И через минуту – будет слишком.

Я смотрела на него во все глаза. И мне нравилось то, что я видела, – он хотел меня. Он очень хотел меня и, кажется, робел. В этом было столько жара и жизни, столько полных ярких минут, они висели в воздухе, будто спелые виноградные гроздья. И мне хотелось целовать их, смеясь.

– Я сейчас пойду в душ, – он смотрел на меня, моргая, – выйду оттуда в полотенце. И хочу, чтобы ты всё ещё была здесь, но это на твоё усмотрение – если захочешь уйти и оставить всё как есть – твоё право. Без глупых обид с моей стороны.

Серьёзный. Заботливый.

Он уже развернулся.

– Семён, – голос показался мне незнакомым, – могу я воспользоваться душем первой?

Он улыбнулся обрадованно и чуть удивлённо:

– Да!

Это было не быстро и нежно. И очень необычно. Он понимал мою стеснительность, он был ведущим, а не ведомым. Мне было хорошо в его руках. Жар и мёд, золото и корица. И невнятный шум израильского дня, разбивающийся на искрящиеся морские брызги. Остающийся солью на губах и теплом его пальцев в ладонях.

А потом я лежала, уткнувшись носом в плечо, чувствуя, как он легонько ерошит мне волосы. И не заметила, как уснула. Сквозь дрёму услышала сигнал СМС, вскочила как ошпаренная и стала приглядываться в улёгшихся по углам сумерках в поисках рюкзачка, в котором был мобильник. Оказалось, что спала я совсем недолго – около часа. И сообщения пришли от обоих сыновей – всё хорошо.

– Девчонка совсем! – Его глаза поблёскивали смехом в сгустившемся вечере комнаты.

Было сонно, благостно, разморено и лениво.

– Давай я всё-таки включу кондиционер. – Он вылез из постели и чинно замотался в полотенце.

Я тоже села, прикрывшись простынёй.

– Есть несколько вариантов развития событий, – он принёс мне бутылочку с водой, – держи. Так вот, мы можем сотворить ужин из того, что есть, можем отправиться в ресторан, кстати, сколько времени? – Он поднял с пола собственные часы. – Восемь с копейками, самое время. Или можем заказать что-нибудь в номер, здесь наверняка это возможно, – и он тут же спохватился, – тебе не нужно прямо сейчас уходить? Ты можешь остаться? Или как? Я бы очень хотел завтра проснуться с тобой, если это возможно. И позавтракать.

«Проснуться? Позавтракать?» – это было уже про что-то большее, чем просто про секс.

Его полотенце слегка распустилось и съехало вниз, оказавшись почти совсем на бёдрах. Я не удержалась, жадно скользнула взглядом, и Семён это заметил.

Фигура у него была отличная, несмотря на невысокий рост – чуть смугловатая кожа, живот без пресловутых «кубиков», но не обвисший, хороший широкий торс и плечи.

– Гм… да, похоже, ужин придётся немного отложить, но… – он подошёл к своей дорожной сумке и достал оттуда папку, – ты даже не представляешь, как мне хочется продолжить.

Я чуть поплотнее закуталась в простыню так, что стали очерчиваться соски.

– П-погоди… – Видно было, как у него перехватило дыхание.

Семён вернулся в кровать вместе с папкой:

– Послушай, одну минутку, иначе я вообще это не скажу, – он сел рядом, приобнимая меня за плечи, – какая же ты тёплая, какая красивая… фантастика! – Легко провёл губами от плеча к шее, ключицам, спускаясь к груди и останавливаясь. – Марин, пожалуйста, я привёз договор с нашей консалтинговой группой на новый японский проект. И я к тебе примчал не только с личными, но и с корыстными целями.

– Ах вот оно что, дорогой коммерческий директор, – засмеялась я, – значит, это было просто повод меня соблазнить для того, чтобы…

– Конечно! – в ответ засмеялся он. – Именно для этого, а ты как думала? Я всех сотрудников уговариваю с нами работать именно этим нехитрым способом. Ну а если серьёзно…

– Семён, ты правда думаешь, что мне сейчас стоит соглашаться? – Я смотрела на него с сомнением. – Поверь, сейчас не самое удачное…

– Время, – закончил он за меня, чуть отодвинулся на кровати и внимательно посмотрел. – Марина, здесь указан гонорар. И стартовый, и дальше. Смотри – часть, – он достал ручку из папки, пролистнул пару страниц и ткнул в цифры, – ДО, заметь, до начала работы. – «До» значилась вполне красивая цифра, и она была явно завышена. По таким тарифам платили финансовым аналитикам из высшей лиги. – Потом после завершения и принятия японской стороной первой части, – цифра была чуть меньше, но тоже приятная, – и по окончании работы. – Цифра была больше, чем первоначальная. – Как тебе?

Мне всё нравилось. Очень! Но на это нужно было находить время.

– Надо подумать. – Я несколько смутилась.

– Отлично! – Неожиданно Семён встал, подтянул на бёдрах полотенце и подошёл к балкону. – Я подышу свежим воздухом, а ты подумай. Минут пять-десять.

Вот же хан монгольский! Я ведь совсем не это имела в виду, говоря «подумать».

Он вдел ноги в отельные шлёпки и действительно вышел на балкон как был – полуголый, обёрнутый тканью.

«На всю операцию не хватит, но там Димка что-то насобирал, может, ещё машину продам, а кредит сразу отдавать не буду. Или попрошу два аванса сразу. Работать буду, пока Егорка днём отсыпается, всё равно сижу, вяжу и дурака валяю, а так хоть денег заработаю».

– Ну как у нас дела? Знаешь ли, прохладно по ночам в вашем Израиле. – Он поёжился.

На самом деле было тепло.

– Я могу попросить цифру номер один и цифру номер два в одном флаконе и сразу? – Я всё-таки решила поторговаться. – Деньги за операцию вносить нужно уже скоро.

Семён задумался:

– Думаю, это возможно, и я обещаю выбить эти условия, если ты подпишешь.

– Дорогой коммерческий директор, да это шантаж чистой воды, – усмехнулась я.

– О да! – Он подал мне ручку. – В двух экземплярах, пожалуйста. Видишь, как я умею вести дела?

– Вижу-вижу. – Я зажмурилась, потом посмотрела на него внимательно. – Всё будет хорошо, да?

– Да, – легко сказал он.

– Я верю тебе.

Быстро и крупно я поставила подпись под всеми договорами. И стало легко, как всегда становится, когда принимаешь решение. И не важно какое, определённость всегда легче, чем неизвестность.

– Ну что, дорогой директор, ваша душа довольна?

– Ещё как, – рассмеялся он и сбросил с себя полотенце.

Глава 24

Мне снилось море. Оно было так близко – солёное, тёплое, синее-синее. Мы сидели на берегу плечо в плечо и молча смотрели, как волны с грохотом и пеной обрушиваются в прибрежный песок. Солнце припекало голые плечи. И где-то неистово лупили в корабельную рынду. И звук этот становился всё ближе.

– Марина… Ма-рин… – он тряс меня за плечо, – у тебя телефон звонит.

– Ч-что? – Я всё никак не могла проснуться.

Семён включил настольную лампочку, свет резанул по глазам, и я зажмурилась.

– Ч-чёрт! – Наконец нашарила телефон и приняла звонок. – Да?

На противоположном конце обнаружилась гулкая тишина.

– Алло?! – Я глянула на имя вызывающего. – А-алло?! Даня?

– М-м-м…

– Что? – посмотрела на Семёна. – Это Данька, но то ли пьяный, то ли вообще случайно позвонил, ничего не могу понять. И в трубку: – Да-ни-ла? Ты звонишь мне? Да-а-аня?!

– Угу. М-м-м-мммм… ам…

Внутри вдруг наступил лютый холод. Будто мороз прошёлся по всем внутренностям, и они заледенели.

– Что случилось? Дань? Что?! Ты пугаешь меня. – Я вылезла из постели и стала автоматически одеваться – бельё, бриджи, рубашку… – Ты не можешь говорить? Дань?

– М-м-мам… ма-ам… ма-а-ама…

– Да твою мать! Что случилось-то? – Краем глаза я видела, что Семён тоже вылез из кровати и быстро натянул штаны на голое тело.

– П-па-па… М-м-мам… – Его дыхание было сбивчивым, а речь неразборчивой.

– Данила, послушай, – я смягчилась, – давай ты подышишь. Просто вдо-о-ох и вы-ы-ы-ыдох, ещё раз вдо-о-ох… – И услышала, как на том конце связи он задышал. Ещё раз и ещё, ещё, ещё…

– Вот и молодец, – я старалась говорить медленно, – тебе сейчас уже лучше, правда? Рассказывай. Ты выпил?

– Н-нет. П-п-п-папа… – Он запинался.

– Папа выпил? – Я подумала о том, что Димка напился и, не дай бог, руку на него поднял.

– Ага.

– И что? – Как я ни старалась успокоиться, напряжение всё равно нарастало. – Он ругался? Или что? Лупил тебя?

Тишина. Холод внутри становился сильнее и больше, накрываясь тьмой. Тепло и свет съёживались, пытаясь укрыться под самым сердцем. Что-то тяжёлое накатывало неостановимо, необратимо.

– Даня, сыночек, всё хорошо, не бойся, ты мне можешь сказать всё на свете. Я очень тебя люблю. Я с тобой, слышишь? – Я с удивлением увидела, как мои руки дрожат.

Семён сидел рядом, но я его будто бы и не замечала, полностью сосредоточившись на голосе сына.

– П-п-папа т-т-там, в к-комнате. У н-н-него свет г-г-горел, я пришёл, он в-в-висит.

– Погоди, – я не поняла, – он что? В смысле «висит»?

– Н-на к-к-крюк-к-ке от лампы. А л-л-лампа на к-к-кроват-ти. – Слова давались ему трудно, протаскиваясь верёвками сквозь зубы.

Холод и тьма накрыли меня с головой. Я прижала руку к груди, пытаясь укрыть крохотные крупицы тепла, дающие сердцу возможность биться.

– Дань, Да-ня, погоди, папа… он что… он повесился? Он… что?!

– Я… я иг-грал, н-не спал. Он п-п-пришёл сказать сп-п-покойной ночи, об-бнимал. С-с-сказал, чт-то я классный п-п-получ-ч-чился. С-с-сказал, чт-то сп-пать п-пораньше п-пойдёт. И в-в-всё. А п-п-потом я вижу, чт-то свет г-горит. И п-п-поздно уже.

– Господи, – мне не верилось в то, что я слышала. Просто не верилось, – погоди, он дышит? Он тёплый?

– Я в-в-взял н-н-нож из к-кухни, с-с-срезал в-верё-в-вку, он уп-пал, н-не дышал. Я т-тряс его, т-тряс… в-в-вызв-вал с-с-скорую…

– Скорая приехала?

Появилось ощущение, что тот сон с морем и корабельной рындой перерос в кошмар, а всего этого на самом деле нет.

– Ед-дет.

– Господи. – Я повернулась к Семёну, увидела встревоженное лицо.

– Пусть зовёт соседей, – быстро сказал Семён, – любых, кого угодно. И вызывает полицию.

– Даня, сыночек, тебе нужно сходить к соседям и позвать их. Иди на третий этаж к Лидии Степановне, она откроет. Говори всё как есть и зови в квартиру. Давай иди, не отключайся. Вставай и иди к соседке.

– М-м-мам… т-так это, у нас н-ночь.

– У нас тоже, – Семёновы часы показывали четвёртый час, – ничего страшного, иди.

– Сначала пусть звонит в полицию, они всё равно приедут, лучше будет, если он сам вызовет, – шепнул Семён, – и в доме есть большие деньги?

– Деньги? – переспросила я.

– Пусть заберёт большие деньги и держит их при себе или спрячет подальше к себе куда-нибудь. Чтобы полиция не задавала лишних вопросов.

– Даня… там у нас… у меня в шкафу. Тебе придётся сходить в спальню. Открывай шкаф. Да. На самой верхней полке сунь руку под полотенца, да-да, до конца. Шкатулка. Нашёл? Молодец. Забирай вместе с ней. И положи в Егоровы краски возле мольберта, в большую коробку на дно под все тюбики. Хорошо. А теперь тебе нужно отключиться, позвонить в полицию. Давай. И к соседке. И мне сразу звони. Ты скорую услышишь, если они поднимутся?

– Да.

Он отключился.

Я посмотрела на Семёна. Перед глазами вдруг всё поплыло, как тогда, когда Овербах сообщил мне диагноз Егора.

«Держись! – рявкнула я на себя. – Держись, твою мать! Ты не можешь сейчас выключиться, просто НЕ МОЖЕШЬ!»

– Погоди, сейчас приедет скорая, – Семён приобнял меня за плечи, – погоди, может быть, он чего-то не понял или… ну мало ли…

Минут через пять раздался звонок.

– Здравствуйте. Врач Косуляк, – заговорил строгий мужской голос, – вы жена Клеверова Дмитрия Петровича?

– Да-да, что там? Что? – Сердце стучало бешеным ритмом. – Что?!

– К сожалению, единственное, что мы можем сделать, – это констатировать смерть от асфиксии, – доктор задумался, – которая наступила не менее двух часов назад.

– Боже… – картинка перед глазами опять поехала, но я сцепила зубы и заставила себя остаться в сознании, – а как же? Как же… – Я не знала, что сказать.

Мы же с Димой созванивались… когда… вчера? Нет, позавчера. И он говорил, что всё скоро обязательно будет хорошо. И говорил это очень убедительно. Мысли путались. Дима… Димка… ну ты идиот или как?

– Можем дать сыну успокоительное, – врач заговорил мягче, – вы когда сможете приехать?

– Я не знаю, – внезапные слёзы подступили к глазам, – я в Тель-Авиве, в Израиле, у моего второго сына остеосаркома, мы тут на лечении… я не знаю.

– Да-а-а, дела. А кто-то у вас из родственников или друзей тут есть?

– Из родственников…

«Папа, папа, как ты мне нужен сейчас, папа!» Перед глазами проплыл его образ – почти стёртый и вытесненный из сознания. Улыбающийся и сильный мой отец, который всегда был за меня. Отстаивал меня всегда и везде. И перед мамой тоже. Но отца нет давно. И мамы нет. И Димы больше нет… Ох, чёрт… Галина Ильинична же…

– Вы тут? – пришёл голос издалека.

«Да-да, доктор Косуляк».

Возникло странное ощущение раздвоенности. Одна «я» разговаривала и жила снаружи, а вторая вела диалоги внутри.

– Да, я здесь. Я думаю. Есть Димина мать, но она живёт в Новгороде, была подруга…

– Соседка говорит, что останется пока, вы потом ей позвоните, договоритесь. И подключайте свекровь. Ваш сын, Данила, всегда заикался?

– Заикался? – Я не очень поняла, о чём он вообще, одновременно смутно вспоминая, что сейчас, среди ночи, он говорил с запинками. – Нет, никогда.

– Тогда это нервное. Дадим ему успокоительное, но к психиатру пойти стоит. Сколько ему лет?

– Шестнадцать.

– Не много, выглядит старше.

– Они оба рослые – в отца.

Я сидела на краю разобранной постели, в которой пару часов назад кувыркалась с женатым мужиком, пока муж вешался в нашей спальне. Сидела в летнем, почти выходном платье, а за окном медленно наступал израильский рассвет. Он шёл тяжелой поступью, сминая всю мою жизнь, будто почерневшую прошлогоднюю листву, не оставляя ничего взамен.

– Доктор… доктор… – слова застревали в горле, – вы скажите, это всё правда? Это не шутка? Это всё так и есть? – Кажется, только сейчас до меня начал доходить смысл произошедшего.

– Да, к сожалению. Правда.

Мой муж ПОВЕСИЛСЯ В НАШЕМ ДОМЕ, И ЕГО НАШЁЛ НАШ СЫН!

«Подонок! Какая же ты мерзкая тварь, Дима! Мерзейшая отвратная скотина, как ты мог бросить нас СЕЙЧАС, УРОД ТЫ ЭТАКИЙ?!»

Меня затрясло от невероятной, никогда прежде мной не испытываемой ярости.

– Марин… Марина… тихо-тихо, – услышала я голос рядом.

– Не трогай меня! – рявкнула я.

– Что? – послышалось в телефонной трубке.

– Простите.

– Приехала полиция, – продолжала говорить трубка, – теперь они всё будут делать. Мы сейчас напишем сопроводительное письмо для тру… для тех, кто потом заберёт тело. Дать вам сына?

«Тело… тело… тело. Про моего мужа теперь говорят „тело”».

Перед мысленным взором замелькали картинки – смеющийся молодой Димка, встающий на колено и держащий в пальцах колечко, сплетённое из веточек и травинок. Смех и слёзы, когда он целовал Данькины новорожденные розовые пятки. Его гнев, когда он пришёл после Егоркиного родительского собрания в художке, доказывая всем, что его сын – гений. Его «Мару-у-уська».

И снова накатил гнев – этого всего больше нет. Больше нет, нет. Тело… они говорят «тело».

– М-м-мам…

– Я с тобой, – мне казалось, он сейчас пятилетний, – Даня, Данечка, всё будет хорошо, родной, всё будет хорошо, сыночек, слышишь? Доктор сказал, полиция приехала, так?

– Д-да.

– Дай мне поговорить с ними.

Послышались невнятные звуки, потом мужской голос сказал:

– Здравствуйте, капитан Трухан Владислав Петрович.

– Здравствуйте, капитан Владислав Петрович, – я пыталась подстроиться под его тон, – меня зовут Марина… гм… Владимировна Клеверова, я жена… и мама Данилы, который вас вызвал. Скажите, можно ли… можно ли, он побудет пока у соседки, и вы с ним там поговорите, потому что…

– Думаю, да, – не очень твёрдо ответил капитан, – побеседовать с вашим парнем, конечно, придётся, но это необязательно делать здесь. Погодите, одну минуту… – и куда-то в сторону, – что там, лейтенант? Да, хорошо. Аккуратно в пакет. Марина Владимировна, мы нашли предсмертную записку вашего мужа.

– Господи… – я моргнула, глядя в пол, – можно узнать, что там?

Краем глаза я видела, как Семён, который сидел сначала на кровати, а потом напротив меня на стуле, встал, оделся и, не говоря ни слова, вышел за дверь. Ничего во мне не шелохнулось.

– Да. Читаю: «Из жизни ухожу добровольно и сам. Маруська, Данька и Егорка – простите меня. Терпеть я больше не могу. Это единственный выход. Всё, что нажито, – ваше. Надеюсь, вам помогут. Для тех, кто читает, – найдёт меня старший сын Даниил Клеверов, больше некому. Он к моей смерти никак не причастен».

Тишина.

– Это всё?

– Да, но проверять придётся. Вы когда сможете приехать? Это надолго, пока опишем помещение, пока пообщаемся с Данилой, с соседями, пока криминалисты, растянется на полдня, если не больше.

Я набрала полную грудь воздуха и медленно выдохнула…

Злость снова обожгла меня горячей волной. «Приехать?! Когда, твою мать, я смогу приехать?!» Завтра моему младшему сыну начнут капать очередную дозу цисплатина, после которого он два дня будет выворачивать кишки наизнанку. И который, к слову, ещё не в курсе, что его мерзкий папаша…

Кулаки непроизвольно сжались, и я что есть силы стукнула по кровати. Рука отозвалась гулкой болью.

Сначала я объясняла капитану Трухану, где я и почему, потом разговаривала с соседкой, прося её забрать Даньку.

– Вы не знаете, почему ваш муж совершил суицид?

Короткое «суицид» резануло по ушам.

– Скорее всего, не выдержал напряжения. У нас младший сын серьёзно болен. Онкология. И деньги нужны на продолжение лечения. Может быть, я его много дёргала. Не знаю. Но мы не ссорились.

– Понятно. А на работе не было у него проблем?

«На ра-бо-те…» Сухой горячий ком прокатился по спине. «На работе, говорите?» Знали бы они, на какой работе он работает. Чёрт, а если узнают?

– Нет, не думаю, – коротко ответила я, – всё было благополучно.

– Другая женщина?

– Да ну, что вы…

– Жёны всегда узнают о таких вещах последними.

– Да, наверное, – я с ним была согласна, – но ничего такого я за мужем не замечала, у нас были хорошие отношения.

– Понятно. Даю вам сына.

– М-мам?

– Данечка, иди спать к Лидии Степановне, иди, мой хороший, – заговорила я совсем другим голосом, – я скоро приеду. Постараюсь завтра, в крайнем случае послезавтра. Я очень тебя люблю, сыночек. Очень. Мы справимся, мы обязательно справимся.

– Ага, – сонно говорил он видимо, начинало действовать успокоительное.

– Ложись и ни о чём не думай и, как проснёшься, сразу позвони.

– Хорошо.

Телефон почти разрядился, а зарядки с собой не было. У Семёна – айфон. Поэтому с соседкой я говорила коротко:

– Лидия Степановна, я вас очень прошу. Я в долгу не останусь, пожалуйста, присмотрите за Данькой день-два, пока я не приеду. Я что-нибудь придумаю.

– Хорошо, хорошо, милая, не волнуйся. – Лидия Степановна была женщиной добросердечной и простой, хоть и совершенно неряшливой.

Закончив разговор, я медленно сползла на пол – спина разламывалась, и я оперлась на кровать. Голова гудела мутным колоколом, включился кондиционер, и я вздрогнула от неожиданного звука, огляделась – напротив стоял небольшой стол, стулья с крошками. На столе помидоры, хлеб и сыр, виноград, закрытая бутылка вина. Поднятые оконные жалюзи не мешали молодому жаркому утру ползти в отельную клеть, высвечивая скомканную постель, смятые подушки и растерзанное одеяло, которое уныло свисало с борта кровати, норовя перевалиться и распластаться по полу.

Я вспомнила, как несколько часов назад мне было счастливо и жарко. Горькая желчь невыносимым стыдом поднялась снизу. Я подскочила на слабые ноги, рванула дверь в ванную, рухнула перед унитазом на колени, и меня тут же вырвало.

Одновременно я услышала, как щёлкнул замок входной двери.

Чуть отдышавшись, я прополоскала рот, потом наклонилась над душевой кабинкой, включила холодную воду и подставила голову под струю, не замечая, как вода льёт мне на одежду.

Стало легче. Не слишком, но хоть немного.

– Марина? – Семён постучал в дверь. – Марина, ты тут? Всё…

Он, видимо, хотел спросить: «Всё ли хорошо?» – но вовремя понял абсурдность вопроса.

– Сейчас выйду. – Голос показался незнакомым, совсем не моим.

Я посмотрела в зеркало – мокрые волосы, платье в тёмных пятнах от воды, размазанная тушь… да уж! Наскоро подтёрла под глазами и вышла.

Со стола исчезли помидоры с хлебом и появились два бумажных стаканчика с кофе и плюшки.

– Надо поесть, – Семён сидел на одном стуле и указал на другой, – давай.

– Не могу. – Мне было тошно смотреть на еду.

– Надо поесть, – повторил он, – нужно поддерживать силы. Тебе они сегодня понадобятся.

Я молчала стоя посреди комнаты, не зная, куда себя деть и что делать. Мне хотелось вернуться в больницу, но было ещё слишком рано. Нет, мне хотелось вернуться не в больницу, а в свою прежнюю жизнь. Всего год назад, в прошлое лето, когда все были здоровы, с целыми ногами и когда Димка только-только начал работать над новым «проектом» и был этим страшно воодушевлён. Данька плавал золотой рыбкой в своём бассейне, Егор не вылезал из художки, а я работала в маленьком бюро у Турчанского и не знала никакого Семёна Толбута. Сейчас я с удивлением вспоминала, что и ворчала тогда, и была чем-то недовольна. И ругалась на мальчишек из-за оценок. Смешно! Да кому нужны эти оценки, в самом деле.

– Почти разрядился телефон, – сказала я невпопад, – а мне нужно позвонить свекрови.

– Позже позвонишь, полседьмого, пусть поспит человек.

– И то правда, – я пожала плечами, – действительно, пара часов уже ничего не изменит.

– Марина, – он смотрел на меня с сочувствием, – если я хоть чем-то могу помочь – скажи.

– Купи мне билет в Петербург.

– Хорошо, – он немного оживился, – на какое число?

– На завтра, если будет, или послезавтра в крайнем случае. – Я скользила взглядом по отельной комнате и заметила, что, пока была в ванной, он успел застелить постель и немного прибраться.

«Нужно позвонить свекрови, нужно иди к Егору, нужно… чёрт… – боль накрыла внезапная и большая, – нужно было ему вчера позвонить. Просто позвонить и спросить, как дела. Сказать, что он мне дорог и нужен. И он бы ничего не сделал. Господи, какая же я гадина!»

Меня сложило пополам, вдох застрял в солнечном сплетении.

– Тих-тих-тихо… – подскочил ко мне Семён.

Его голос поплыл где-то вдалеке.

И другой голос орал внутри: «Сиди ровно, дрянь! И не выёживайся!»

Я медленно разогнулась, отводя руку Семёна, который встревоженно тряс меня за плечо.

– Н-не трогай меня. – Сил совершенно не было.

Он сделал шаг назад и снова сел на стул.

«Вставай! – рявкнул всё тот же требовательный внутренний голос. – Ну!»

Я встала на нетвёрдые ноги.

«А теперь жри всё, что он принёс, и иди!»

Было странное ощущение раздвоения личности, чего со мной раньше не случалось никогда. И я мельком подумала – может быть, я просто рехнулась и всё это галлюцинации?

– Марина?

Я нервно усмехнулась и стала жадно откусывать от свежей булки, наскоро запивая чуть остывшим кофе. Еда вываливалась у меня изо рта.

«Жри давай!»

Я пихала в рот куски пальцами, заливала коричневой жижей, несмотря на рвотные позывы, с трудом проглатывала и пихала снова.

– Ты что? – глядя во все глаза, Семён хотел привстать и дотронуться до меня, но я жестом остановила и проглотила последний кусок, практически не жуя.

Несмотря на то что булка была мягкая, горло саднило, и «завтрак» просился обратно. Я резко втянула носом воздух, чтобы подавить позыв, закашлялась и пошла к двери.

– Мне нужно к сыну в больницу.

Я надела босоножки и, не оборачиваясь, сказала:

– Пожалуйста, купи мне билет.

– Обязательно куплю, позвоню…

Кажется, он говорил что-то ещё, но я уже не слышала, легко дёрнула дверную ручку и вышла.

Что-то странное произошло со мной. Будто вместо этих проклятых булок я съела разъедающую кислоту, убивающую всё живое внутри.

Я с трудом соображала, куда идти, чтобы дойти до клиники, несколько раз петляла, заговаривала с прохожими на хорошем иврите (откуда что берётся?!) и минут через сорок дошла.

Было ещё слишком рано, но меня знали и впустили.

Перед дверью в палату я остановилась, оглядела себя – мятое платье с мокрыми подтёками, сумка и босоножки с пыльными ногами. Красавица!

Развернулась и быстро пошла к себе в каморку через дорогу. Там содрала с себя всё, сунула в мешок – на выброс, туда же отправились некогда любимые босоножки и кружевное бельё, и встала под душ. Воду рекомендовалось беречь, но не сегодня и не мне. Вымывшись до скрипа, я натянула простые трусы, спортивки, лифчик с растянутой футболкой и теннисные стёртые тапки. Ни макияжа, ни укладки. И внутри ничего не дрожало, не трепетало.

Глава 25

– Ранняя ты моя пташка, – когда я зашла в палату, Егор уже не спал, – ну что, как ты?

Я улыбалась ему открыто и искренне, чувствуя внутри обугленную пустоту. Мне даже на секунду показалось, что от меня пахнет гарью и пеплом. Но пахло от меня гелем для душа с алоэ вера.

– Пока так себе, – он слегка улыбнулся, – как всегда.

«Так себе» – это было почти хорошо, выворачивать его начнёт ближе к полудню.

Он заморгал глазами:

– Мам, что-то случилось?

– Чувствительный ты ж мой заяц, – я вздохнула, тронув его за плечо, – да. Мне нужно уехать на несколько дней в Петербург.

Он захлопал ресницами от удивления:

– Зачем?

– Ты только не пугайся и не волнуйся, – заговорила я предупредительно-быстро, – папа… понимаешь, он попал в аварию и сейчас в больнице. Дело серьёзное. Нужно ехать.

– В аварию, – он вылез из-под одеяла и сел, – серьёзное? Я ему позвоню. – И наклонился к тумбочке за телефоном.

– Нет, – вырвалось у меня, – не нужно звонить.

– Почему? – Его рука остановилась на полпути.

– Я не хотела тебе говорить, но… он в реанимации и без сознания.

– Мам… – растерянно выдохнул он и сел, – а-а-а… как же это он?

– Ничего не знаю, – скороговоркой продолжала я, – пока ничего не знаю. Если получится, то полечу завтра. А ты… Юду придётся попросить побыть с тобой.

– А Данька…

– Данька ещё не знает, – я продолжала врать, – мне из больницы позвонили. Ты его не дёргай пока, я сама ему скажу, ладно?

– Хорошо, – видно было, как он настороженно подобрался, – это очень серьёзно, если в реанимации, да?

– Не знаю, детёныш, не знаю, но думаю, что вполне.

Мне говорили врачи, что очень важен «позитивный настрой» самого пациента и тогда может быть полное выздоровление. А для этого самого «позитивного настроя» важны позитивные же, мать их за ногу, эмоции, которые будут продиктованы ну очень позитивными событиями! А не этой хренью треклятой!

Челюсти сжались – я неимоверно злилась на Диму, который отлично поучаствовал в создании чудесного «позитива» – больше некуда! Козёл!

– Послушай, – я внимательно посмотрела сыну в глаза, – не о чем беспокоиться, слышишь? НЕ о чем. Я слетаю на пару дней и вернусь. И всё будет хорошо. Самое главное, о чём тебе сейчас нужно думать, так это о том, чтобы выздороветь. И помнишь, мы с тобой читали – очень помогают положительные визуализации и вообще – держать настроение чуть выше ватерлинии, да? – Я улыбнулась. – Так что давай держи, старайся, что бы там ни случилось, понял?

– Угу, – вяло ответил он, и потянулся к пульту.

«Чтоб ты сдох, сволочь!» – ругнулась я про себя, желая смерти тому, кто уже был мёртв.

– Ты как пока? Я пойду бабушке позвоню, ладно?

Егор снова кивнул:

– Угу.

Я вышла, молясь, чтобы он не начал трезвонить Даньке. Посмотрела на часы – начало девятого. Мы с Данилой договаривались, что он позвонит, как проснётся. Может, позвонить самой?

Мне и будить его не хотелось, если спит, и в то же время я волновалась.

Через пять долгих гудков он снял трубку:

– Угу.

– Сыночек, это я, спишь ещё?

– Угу.

Я вспомнила, что ему вчера скорая дала успокоительное.

– Ты у Лидии Петровны?

– Угу. Я позвоню, как проснусь, мам.

– Ладно, хорошо. Я люблю тебя.

– И я. – Он отключился.

«Ну, во всяком случае, жив и относительно здоров». Щемящее тепло застучало болью внутри. «Маленький мой, мой родной детёныш».

Я вышла на балкон, на котором стоял и курил доктор Фельдман – Егоркин лечащий врач. Невысокий полноватый израильтянин, голубоглазый ашкенази. Мы перекинулись нескольким фразами на иврите, он говорил, что всё идёт хорошо и «по плану» и Егор отлично держится. И инъекции метотрексата будут проходить лучше, он в этом уверен. Пока я не стала говорить ему, что собираюсь уехать на несколько дней, внутренне сосредоточившись для разговора со свекровью.

Никогда я не любила эту женщину, но сейчас мне её было искренне жаль. Ни одна мать не должна хоронить своего ребёнка. Это слишком жестоко и беспощадно. Я откладывала этот звонок сколько могла. Как же не хочется быть тем, кто приносит дурные вести, ох как не хочется.

Она не верила, обвиняла меня во лжи, она думала, что я издеваюсь и шучу, бросала трубку. А потом орала. И снова отключалась, а когда я перезванивала, она выла по-бабьи и снова прерывала разговор. Я перезванивала опять и опять, опять… слышала бесконечный вой боли.

Звук этот сливался с мусульманской песней муэдзина, который размеренно завывал с ближайшего минарета. Ему вторили сигнальные гудки машин и резкие крики жителей Тель-Авива, спешащих на работу.

Перезвонив в очередной раз и услышав надсадный скулёж, я не выдержала.

– Прекратить! – гаркнула в трубку и не узнала свой голос. – Не-мед-лен-но прекратить!

Она замолчала.

– Не сейчас. Вы будете орать и выть, но не сейчас! Слышите! Вы мне нужны!

– Что-о-о?!

– Мне нужно, чтобы вы побыли с Даней.

– Ты что… ты… – она всхлипывала, – я должна быть с ним, я тоже должна быть со своим сыном, Ди-има, Ди-и-мочка мой… я… Г-Гос-с-споди помилуй, помилуй меня…

– Соберитесь! – Я была резкой. – Галина Ильинична, МНЕ НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ! Я не могу просить чужих людей присмотреть за Данькой, пока я тут, с Егором. Я прилечу на пару дней, чтобы похоронить мужа, но потом улечу снова, и Данила останется совсем один. Вы должны приехать.

– Я не могу, не могу… в этом доме, в котором… как же… сы-сыноче-ек, – опять начались рыдания.

Я себя не узнавала – я говорила хладнокровно и отстранённо.

«Похоронить, похоронить, похоронить», – отдавалось эхом в голове. В последний раз я хоронила родителей. Обоих сразу. Память. Два качающихся на плечах людей одинаковых гроба, плывущих среди январского холода. Подруги мамы, коллеги отца и бледные восковые лица родителей в гробах.

«Так, не думай ни о чём, не думай. Не сейчас».

– Вы можете забрать Даню к себе на какое-то время, если он согласится.

Она продолжала рыдать.

– Да прекратите вы, чёрт возьми! У вас остались внуки! ВАШИ ВНУКИ! И им обоим сейчас плохо, и с обоими я НЕ справлюсь! И если вы мне не поможете, то вы потеряете и их тоже!

Она замолчала. И я выдохнула и продолжила:

– Я ничего не сказала Егору. Пока. Сказала, что отец попал в аварию и в реанимации. Не вздумайте ему позвонить с утешениями! Даньку вчера скорая накачала транквилизаторами, он спит. Мне звонили из полиции – разбираются. Нашли предсмертную записку.

Послышались сдержанные рыдания. Она давилась слезами, но старалась держаться, за что я была ей крайне благодарна.

– Галина Ильинична, – я заговорила мягче, – мне кажется, сейчас самое время, чтобы пересмотреть наше отношение друг к другу. Я знаю, что не нравлюсь вам, но сейчас…

– Не о тебе речь, дорогая, не о тебе. – Она тяжело вздохнула.

– И то правда, – быстро согласилась я, – не обо мне. У вас есть внуки. Два классных парня. Подумайте о них. Я постараюсь прилететь завтра, если найдутся билеты. Или послезавтра в крайнем случае. Сейчас Данила у соседки.

– У этой грязной бабки с третьего этажа? – возмутилась Галина Ильинична.

«Значит, ей получше».

– Да. У неё. Если можете приехать – приезжайте. Только без драм. Если начнутся истерики – поедете обратно, слышите?

– Ты теперь мне ставишь условия…

– Галина Ильинична, я вас умоляю.

– Какой же этот год проклятый, какой проклятый… сначала мама, теперь вот… – всхлипывания, стон, вздох, – да, я поеду. Сейчас соберусь и поеду.

– Спасибо огромное, – слова были от всего сердца, – я очень вам благодарна.

– На кого ты оставишь Егора?

– На знакомую медсестру. Я скоро приеду. Держитесь. И позвоните мне, как доберётесь.

– Хорошо.

Она отключилась первой. Я мысленно поставила галочку, что это решено, и направилась обратно. И как только вышла в коридор, мне позвонил полицейский – я вернулась на балкон, потом позвонил Семён сказать, что он нашёл билет на завтра, и спросил – брать ли обратный из Петербурга в Израиль? Нет, пока не брать. Потом снова из полиции… а потом позвонил Даня, сообщил, что проснулся и что Лидия Степановна накормила его какой-то кашей, которую он сроду не ел.

Когда я пришла в палату, Егор сидел на полу уборной, склонившись над унитазом.

Я смотрела в салатовую стенку, пока его рвало, держала наготове влажное полотенце и думала о том, что до завтрашнего отлёта нужно успеть переделать кучу дел, из которых самое главное – договориться с медсестрой.

Голова слегка кружилась. Я словила себя на том, что не помню, когда в последний раз ела, но есть совершенно и не хотелось.

Равнодушное солнце жарило крышу тель-авивского аэропорта. Я уже прошла досмотр и паспортный контроль и сидела перед выходом. Ещё несколько часов – и я буду в Петербурге.

Аэропорт был огромный – чемоданы, сумки, люди всех расцветок, национальностей и религиозных предпочтений. Замотанные в чёрные бурки арабские женщины с тихими детьми, бойкие израильтянки с хохочущими младенцами, важные мусульманские мужчины, вальяжно прогуливающиеся вдоль огромных окон, и подростки в кипах с закрученными пейсами.

Напротив меня сидела семья – молодые мама с папой и двое детей – девочка лет восьми и мальчишка чуть постарше. Мужчина что-то забыл положить в чемодан, и они с женщиной вяло переругивались на иврите. Дети уткнулись в телефоны. Они очень напоминали нас, Клеверовых, какими мы были когда-то.

Я смотрела на них, и тоска подступала к горлу непролитыми слезами. «Так больше никогда не будет. Так больше не будет никогда. Никогда ТАК больше не будет!» Мне захотелось кричать и крушить всё, что попадёт под руку. Я на секунду зажмурилась и сжала кулаки что есть силы. «Дыши, просто дыши». Так говорил мне отец, когда я была совсем маленькая, усаживал на коленки со словами: «Маришка, если когда-нибудь совсем будет трудно, ты закрывай глазки и дыши. Считай, сколько вдохов и выдохов. Вот смотри как я… р-раз, д-ва… И станет легче». Папа, где ты сейчас, папа? В далёком и уютном раю? И тут же подумала про Диму: «Пусть черти тебя сожрут в аду, тварь!»

Мне хотелось приехать и надавать ему по тупой башке!

Два… всего два дня назад мир казался почти прекрасным, несмотря на болезнь Егора, к которой я как-то притерпелась. Два дня назад, собираясь встречать Семёна, я мучилась – что же надеть, чтобы было и не вульгарно, и не вычурно, но в то же время стильно, и надела единственное лёгкое платье, которое у меня было и которое теперь лежало в мусорном контейнере. Если бы вместо этого я написала мужу, позвонила ему… Господи…

Юда оказалась занята, и с Егором осталась русская медсестра Таня, пять лет назад вышедшая замуж за весёлого израильского парня. Я её знала не так хорошо, как Юду, но выбирать не пришлось. Егор клятвенно пообещал, что будет отписываться каждые два часа, хочет того или нет, и честно выполнял обещанное.

Объявили посадку. Чёрт, голова всё кружится. Я подошла к автомату со снедью, запакованной в разные цветные обёртки, и ещё с минуту соображала, что мне выбрать, – не хотелось ничего, но нужно было забросить в организм какие-то калории. Я ткнула в кнопки наугад, мне вывалились два одинаковых батончика, и я, не разбирая вкуса, быстро их съела.

Длинная людская очередь по трубе змеёй вползла в самолёт. Все расселись по местам. Выдохнули. Взлетели…

Глава 26

Через четыре часа Петербург встретил меня дождём.

И как только я подключила телефон, тут же посыпались сообщения. Егор писал, что у него всё хорошо, и слава богу. Данька писал, что бабушка рыдает, и я стиснула зубы. И я дважды поморгала, чтобы убедиться, что читаю правильно и отправитель – правильный. Это была бывшая подруга Светка: «Привет. Я всё знаю, Вероника рассказала. Соболезную твоей утрате. Нам надо поговорить. Как можно скорее. Это важно. Ты когда будешь в Питере?»

Брови поползли вверх. Я ещё раз посмотрела от кого – да, писала Света Петрова. Хм… О чём говорить? Она первая из посторонних, кто узнал о произошедшем и… «соболезнования». Это было так странно читать.

И пока мы выруливали к терминалу, я ответила: «Привет. Спасибо. Я в аэропорту, только прилетела. О чём разговор?»

«Только при встрече. Тебе этот разговор нужен больше, чем мне».

Вон оно как!

«Сегодня?» – настаивала она.

И кому, интересно, он нужнее?

«Света, я объективно не знаю, что будет через час. Я только прилетела. Увидимся или сегодня, или завтра, раз уж ты так хочешь. Я тебе позвоню, когда буду хоть что-то знать. Мне сейчас нужно сына успокоить и мужа похоронить – раз уж ты в курсе».

Я злилась, было совершенно не до неё сейчас.

«Нам нужно увидеться до того, как ты пойдёшь в полицию».

Что за странное сообщение? В полиции мне была назначена явка на завтра.

«Можем увидеться хоть ночью. Лучше сегодня». И приписка: «Это ненадолго».

«Ладно. – Мне стало уже интересно – что за важность и что за спешка? – Я напишу тебе, когда смогу. Это может быть поздно».

«Ок».

В пылу гнева я не заметила, как написала «похоронить мужа». Перечитала и удалила текст, чтобы самой его не видеть.

Я ехала в такси, вечер собирал над головой кисель туч, и они свешивали тяжёлые серые лапы до самой земли. Дождь шёл длинный и реденький – мокрая взвесь.

Дышалось легче. За пару месяцев я так устала от израильской солнечной пёстрости, что привычные петербуржские полутона радовали глаз. И воздух был влажный и сытный, его хотелось просто пить. Я соскучилась по дому. И по этому городу, в котором родилась и выросла.

– Уже в такси, – я позвонила Даньке, – буду через полчаса.

Знакомый двор с мокрыми потускневшими берёзами, старенькая парадная… Ключи легли в руку привычной уютной тяжестью. Верхний замок в два оборота, нижний не закрыт, если кто-то дома.

– Ма-ма!

Данька бросился мне на шею. Мой высокий маленький мальчик!

– Мам… – он уткнулся мне в волосы, обнимая чуть ли не до хруста, – м-м-мамочка…

В коридоре стояла Галина Ильинична.

– Всё хорошо, – я гладила его по волосам, – всё будет хорошо, родной. Обязательно. Я тебе обещаю.

Какая-то плотина прорвалась внутри, и он, не разжимая рук за моей спиной, начал рыдать как маленький, взахлёб, глотая воздух. Я просто стояла и гладила его по голове, пока не кончились слёзы и пока он не затих.

«Я тоже хочу такую маму для себя, – мельком подумалось мне, – сейчас бы подошла любая мама». Но у меня не было никакой.

Галина Ильинична вытирала рукавом слёзы, но молчала. И слава богу.

Спальня была опечатана. Широкая бумажная полоса шла от края до края дверного проёма. Тело увезли в морг, выдали Дане адрес.

Я слушала его, и казалось, что это всё говорит не он и не мне. Это какие-то другие незнакомые люди, про которых читаешь в новостях, но не мы. Не мы, не мы…

– Дань, я Егору пока ничего не говорила, – мы сидели втроём на кухне, – сказала, что папа… что он в аварию попал и в реанимации, ну… чтобы не сразу. Не смогла сразу. Так что и ты пока не говори ничего.

Свекровь раскладывала по тарелкам нехитрый ужин – котлеты с гречкой.

– П-понятно. – Он кивнул, глядя перед собой.

– Давай ешь. – Я вручила ему вилку.

– И ты тоже. – Галина Ильинична подтолкнула вилку мне.

Никому из нас не хотелось, да и еда была невкусная. А точнее – никакая. Я словила себя на странном ощущении, что почти не чувствую вкуса, – будто ем мыло или сено с лёгким привкусом котлет.

Наверное, нужно было поговорить, наверное, нужно было друг другу что-то сказать, наверное… но мы трое механически потребляли еду и молчали. Слова были слишком большими, громоздкими и застревали внутри, цепляясь острыми краями за прошлое каждого из нас, в котором остался Данин отец, мой муж и Галины Ильиничны сын.

– Ладно, – я встала из-за стола, собирая тарелки, – вы сидите, – кивнула свекрови, – я уберу.

– А, – она махнула рукой, дескать, всё равно, – спать ещё рано, а что делать – не знаю, надо чем-то руки занять. И голову.

– Я иг-г-грать пойду, – хмуро буркнул Данька.

– А я вязать научилась, – сказала я, – крючком. Только с собой не взяла – в ручную кладь нельзя.

Сын ушёл в детскую, я отписалась Егору, что в больницу поеду завтра, и пошла в гостиную.

Галина Ильинична сидела на диване перед пустым экраном телевизора.

– Чего не включаете?

– Да как-то… неправильно это.

– Бросьте, – я взяла со столика пульт, – вряд ли Дима расстроится, в смысле расстроился бы, если вы посмотрите пару фильмов, ну или, там, передач.

– Ты тут будешь спать? – Она повернула ко мне голову.

Я щёлкнула телик. На экране замелькали кадры из неизвестного леса, в котором бурый медведь рыл огромными когтями землю.

– В детской, на Егоркином месте. – Даже если бы спальня была открыта, мысль о том, что пришлось бы спать там, вызывала во мне внутренний протест.

– Ладно.

Она автоматически взяла пульт у меня из рук.

Часы со стены привычно бумкнули восемь вечера. Бабулины часы – старого тёмного дерева, шершавые, почти человек. Люди живут и умирают в этой квартире, а они всё идут. Идут и идут, отмеряя время живым. Я посмотрела на портреты родителей, стоящие на комоде, и отчего-то мне захотелось положить их лицом вниз. Я встала, убрала их в большую шкатулку, стоящую рядом, и пошла на кухню. Обернулась от дверей:

– Налить вам что-нибудь выпить?

Я вспомнила, что в нижнем ящике должна стоять бутылка пино, если Дима её не выпил. Впрочем, он всё больше пил виски.

Кажется, Галина Ильинична была удивлена таким вопросом.

– Нет, что ты.

– Да ладно, – я склонила голову, – от бокала вина ничего не будет. Ну, если по здоровью можно.

– А крепенького ничего нет? – неожиданно спросила она.

– Надеюсь, есть.

На кухне я сначала открыла верхний ящик, в котором хранилась стеклянная посуда. Мой любимый бокал стоял радом с Димкиным толстостенным стаканом для виски. И он пил из него ещё позавчера…

В глазах потемнело, я стиснула зубы. Схватила стакан и лязгнула его о металлическую раковину. Он пружинно стукнулся тяжёлым дном и не разбился.

– Это я случайно, всё хорошо, – быстро крикнула я вглубь квартиры.

Вспышка прошла. Я стояла, держась за стенку, опустив голову вниз, и ждала, когда реальность перестанет мельтешить цветными пятнами перед глазами и наконец успокоится.

Успокоилась. Тело налилось ватной тяжестью, я вяло взяла стакан, обернула его кухонным полотенцем и выбросила в урну. Снова заглянула в шкафчик – вино было на месте, рядом стояла початая бутылка дешёвого виски. Раньше Дима пил что подороже. Видимо, в последнее время прибухивать он стал существенно больше и чаще, вот и перешёл на дешёвку. Я достала гостевые рюмки и налила для Галины Ильиничны немного этого мерзкого пойла. Как говорится – яблонька от яблочка недалеко стояла. Себе щедро плеснула вина.

Стало устало и сонно. Видимо, вместе с не разбившимся стаканом из меня вылетел последний запал энергии.

Я отнесла алкоголь свекрови (она уже смотрела какую-то дурацкую передачу) и вернулась на кухню – место, где я могла выдохнуть и посидеть одна. Достала телефон, коротко поговорила с Егором, которого всё ещё мучила тошнота после инъекции, а потом и с медсестрой Таней. Всё было не замечательно, но «штатно». И на том спасибо.

Увидела сообщение от Семёна, который спрашивал, как я долетела, как я себя чувствую, как дела, как… как. Я понимала, что он ни в чём не виноват, ни при чём и даже молодец – билет мне купил, между прочим, не дешёвый, проводил в аэропорт (сам он летел на день позже) и сейчас был ласков, добр, но всё равно я злилась. И понятия не имела, за что. Может быть, за то, что спала с ним, когда… Ладно, всё. Я сделала глубокий вдох и написала:

«Всё в порядке, я дома. Извини, вряд ли в ближайшее время смогу выйти на связь – полностью погружусь в дела семьи».

Отложила телефон и уставилась в окно. Белые ночи уже закончились, небо за завесой туч потемнело, всё тот же реденький дождик размеренно сыпал с небес и противно стучало крупными каплями с крыши, попадая по водосточному желобу.

Пикнул СМС-кой мобильник – наверное, Семён. Я вздохнула, закатив глаза.

«??? Сегодня?»

Светка.

Какая же у меня, оказывается, настырная бывшая подруга. Раньше за ней такого не водилось.

«Хорошо. Приходи». Я не хотела её видеть и не понимала, что ей от меня нужно.

«Давай встретимся в детском саду».

«Где?!»

«Детский сад напротив твоего дома, в ближайшей веранде. Через час».

Сначала я ей написала «Бредятина» – стёрла, потом «Что за тайны мадридского двора?» – тоже стёрла, махнула рукой и отправила: «Ок».

За час реденький дождь превратился в добротный летний ливень.

«Чёрт бы её подрал с этой верандой!» Хорошо хоть, идти было недалеко. Я сначала хотела взять широкий Димкин зонт, посмотрела не него, висящего на вешалке, и достала свой складной маленький.

Во мне плескалось «Пино», но немного усмиряло злость и вынужденность делать то, что я не хочу.

Света стояла в плаще с большой сумкой на плече. И когда я подошла – обернулась.

Давно мы не виделись.

В первую секунду я удивилась, но потом вспомнила, что Данька как-то говорил о «тёть-Светиной» беременности.

Живот был приличный – месяцев семь.

– Хм… – она заметила моё удивление, – привет.

– Привет, – я кивнула на выдающееся пузо, – поздравляю!

Она прилично раздалась, округлились щёки, отекли лодыжки.

Мы молча смотрели друг на друга, будто заново узнавая, проверяя – тот ли это человек, которого каждая из нас когда-то знала.

– Что ты хотела?

– …даже не знаю, с чего начать.

Дождь грохотал по жестяной крыше большой детсадовской веранды, предназначенной для ясельной группы. Это был здоровый квадратный навес, под которым легко можно было укрыться.

– Не жарко. – Я поёжилась, одновременно давая понять, что неплохо бы уже как-то объясниться.

– Садись, – Света указала на скамейку, и села сама, – давай-давай.

Достала из сумки какую-то папку и белый пакет, положила рядом. Достала бутылку.

– Коньяк.

И две маленькие металлические рюмочки. Быстро разлила.

– Давай за упокой, что ли, – она криво усмехнулась, – кто бы мог подумать.

– Свет, – я посмотрела на неё с вызовом, – ты серьёзно? Ты позвала меня сюда, чтобы помянуть? – И встала.

– Сядь.

Я смотрела на неё сверху вниз:

– Если хочешь, приходи на похороны, не воспрещается. Но тут…

– Сядь, – почти прикрикнула она.

– Да пошла ты, – не выдержала я и развернулась, чтобы уйти.

– Я знаю, где работал твой муж, – в спину сказала она, – и знаю, что делал.

Я обернулась:

– В смысле?

– Это я его туда устроила.

– Куда? – Я стояла, глядя на неё в полной растерянности.

– Садись, Марина, – она похлопала по скамейке, – тут сухо. Я работаю няней на начальников Диминых начальников – главу строительной компании.

– Погоди, он… – слова путались, – что-то про знакомого…

– Этим знакомым и была я, – договорила она за меня, – тем самым, которого он когда-то встретил и который посоветовал новую работу.

Я опустилась рядом на зелёную скамейку, разрисованную в весёлые лисички.

– Я тебе не верю.

Она развела руками:

– Конечно, поверить в это сложно. Мы с Димкой однажды случайно столкнулись в городе. Он сидел на скамейке в Таврическом и хлебал пиво в гордом одиночестве, а я курсировала с коляской, пока вторая няня выгуливала старшую девочку по музеям, не суть. Мы разболтались, он стал ныть, что, мол, денег бы заработать, что вы на дачу откладываете и что везёт же мне – найти таких жирненьких и богатеньких. И в шутку спросил – не нужны ли моим хозяевам сотрудники по сходной цене? Сказал, что хоть шофёром пойдёт, лишь бы платили нормально, а то очень уж хочется домик в Курорте или хоть где-нибудь.

– Да, на него похоже, – подтвердила я.

Света кивнула:

– Вот я и спросила сначала у своей хозяйки, а потом уже меня спросил сам хозяин – что за человек Дмитрий, кто такой, кем работает, а когда узнал, что Дима архитектор, сказал, что им как раз сейчас и нужны архитекторы. В общем, я их познакомила. Я знала, что у них не очень гладкий бизнес, когда постоянно присутствуешь в доме – знаешь. Случайные фразы, разговоры за закрытыми дверями, всё было понятно. И, судя по деньгам, которыми они сорили, был примерно понятен и масштаб, но, конечно, я не знала всего, Димка меня потом посвятил, хотя наверняка всего не знал и он.

– Слушай, почему ты называешь моего мужа «Димкой»? – Она уже так сказала дважды и меня резануло это ласковое имечко.

– Случайно, – быстро ответила Света, – так вот, когда Дмитрий, – она подчеркнула, – пришёл работать к моим хозяевам, он был очень рад. Поначалу. Денег было действительно намного больше, чем на его предыдущей работе.

– Ближе к делу. – Я успела устать от её разглагольствований.

Она чуть прищёлкнула языком.

– Можно и ближе, – потом внезапно замерла, прислушалась к чему-то и положила руку на живот, – толкается.

– Нервничает, наверное, – мне хотелось перевести разговор, – мальчик?

– Ага, пацан.

– Костя небось пляшет от радости? – не удержалась я.

– Пляшет, – сказала она с грустью и тяжело вздохнула, – так вот, – пауза, – Дмитрий своей смертью закрыл некоторые важные моменты. А если короче – на него, мёртвого, можно списать все косяки. Я, конечно, просто нянька и меня в подробности не посвящают, но я всё равно знаю. У нянек тоже есть уши.

– И? – Я нахмурилась. Мне не понравилась циничность, с которой она говорила о выгоде Диминой смерти.

– Хозяева знают, что ты знаешь.

– Хм… надеюсь, меня за это не собираются отправить на тот свет? – Я хотела пошутить, но почувствовала её тяжёлый взгляд, и стало как-то не по себе.

– Если будешь держать язык за зубами, то всё будет хорошо, это меня и просили до тебя донести, – она и не думала веселиться, – у тебя же дети есть, – весомо добавила она.

– Боже… – Я почувствовала, как лоб покрывается испариной.

Она взяла пакет, который лежал рядом.

– Вот деньги.

– Деньги? – не очень поняла я.

– Можешь считать, что это разовая выплата по потере кормильца.

– Что?!

Дождь усиливался, и мы разговаривали громче, чем в полный голос. Частокол водяных спиц отделял нас от остального мира.

– Успокойся. Просто забери деньги, можешь сказать «спасибо», а можешь и не говорить. Я здесь для того, чтобы решить вопросы.

Я открыла рот, закрыла и уставилась на неё. Такой я её никогда не видела. И никогда не знала. Да такой она и не была – серьёзной и деловой. Она всегда мне казалась легкомысленной простушкой, которую интересовали передачи «Давай поженимся» и цвет губной помады.

– Какие вопросы? – Я инстинктивно отодвинулась.

– Да не бойся ты, – Света сморщилась, – Егору на операцию хватит. И квартиру продавать не придётся. И ещё – вот, – она открыла папку и вытащила маленькую книжицу, – Димина трудовая. Отнеси ментам, скажешь, что нашла дома.

– А если они…

– Что за наказанье – бабы! – Она раздражённо всплеснула руками, будто сама не была такой же «бабой», потом медленно выдохнула. – Не думай ни о чём, просто отнеси, ты же завтра идёшь? – Я покивала. – И говори, что работал он в конструкторском бюро, отношения с коллегами были хорошие, с начальницей – хорошие, с младшей помощницей старшей уборщицы – тоже хорошие. И больше ты ничего не знаешь.

Холодно. Господи, как холодно… Крупные капли, падая на стенку, отскакивали и летели мелкими брызгами мне в шею и подбородок. Шумел ветер, клоня тонкие ветки к земле.

Она посмотрела на меня не мигая:

– Надо, чтобы всё прошло гладко и без ерунды. Постарайся.

Я никогда не имела дел с подобными структурами и понятия не имела, как там всё устроено.

– Меня что, могут шантажировать? Угрожать детям?

Сердце зачастило в такт дождю. И я не очень понимала, что она имеет в виду.

– Не мели чепухи. Кто ты, господи, есть – мелкая сошка. Просто сделай всё правильно и не выпендривайся.

– Хорошо, – я согласно покивала. – Я всё сделаю.

Страх кружился над головой, ложился колючим холодом на плечи и, казалось, был осязаем.

«У тебя дети. У тебя дети… Какая же ты мерзейшая тварь, Дима!»

Тишина, наполненная тяжёлыми дождевыми каплями, повисла между нами. Плотная и густая.

– Тебе помогут, – она не смотрела в глаза, – Дима об этом позаботился, так что не удивляйся, если тебя найдут его, гм… скажем так, коллеги. И не бойся. Если будешь держать язык за зубами, всё будет хорошо.

– Да? – Я смутно вспомнила его предсмертную записку.

Она ничего не ответила, молча глядя сквозь узкий промежуток между крышей и стеной на полосу серого дождливого неба. Потом глянула на меня, выдохнула и процедила сквозь зубы:

– Я беременна от него.

– От кого? – не поняла я.

Света твёрдо с расстановкой сказала:

– Ребёнок, которого я ношу, – это ребёнок твоего мужа, Дмитрия Клеверова.

Я пыталась несколько раз повторить внутри то, что она сказала снаружи. Её ребёнок – это сын Димы? СЫН ДИМЫ?

– Погоди… – я вдруг глупо хихикнула, – п-п-погоди… Ты хочешь сказать? – И указала на её живот.

– Да. – Она не обращала внимания на мои смешки.

– Ну, брось, – я снова хохотнула – новость мне показалась уж слишком сюрреалистичной, – Дима и ты? Серьёзно?

Я смеялась, глядя в ливень, бушующий за детской верандой. Совсем стемнело, серые тучи жемчужно подсвечивали небо, но освещение всё равно было очень слабым, чтобы чётко различать черты друг друга.

Смутно всплыл в памяти эпизод, показавшийся мне тогда странным, – их странное переглядывание и бегство семьи Петровых под нелепым предлогом, когда они в последний раз были в гостях. Так, может, поэтому она и стремилась побыстрее уйти?

– Ага, – она пожала плечами, – представляешь? Я вот так же веселилась, когда наблюдала из окна съёмной квартиры, как ты ходишь вокруг его «тойоты».

– Что?

– Карандаш-новостройка в районе Дыбенко, Марин, куда ты каким-то образом забрела с непонятным мужиком и наткнулась на Димину машину, припаркованную во дворе. Кто бы мог подумать? Он тогда был в ванной, и я ему не сказала.

Она видела, как я меняюсь в лице, проясняя воспоминания, понимая, о чём речь. Веселье мгновенно закончилось, и улыбка съехала с моего лица.

– Это был инструктор по вождению, – автоматически сказала я, мысленно повторив смешную фамилию «Сероватый».

– Ну вот, память у тебя хорошая.

Погоди… Так это всё правда?! Настоящая правда?! Нет, не может быть!

– Звездец какой-то! – В висках жарко застучало. – Лютый и нереальный.

Меня вдруг осенило страшной догадкой:

– Послушай… так это, что из-за тебя? Из-за… – я показала рукой на живот, – тебя и ребёнка он повесился?

– Господи, что ты, – она даже отстранилась, инстинктивно защищаясь, – нет, конечно. У нас с ним было давно, случайно и недолго, он даже не знал, что это его ребёнок. Может, и догадывался, но, когда спросил, я сказала, что нет.

Я окинула её фигуру внимательным взглядом, пытаясь приглядеться в сумерках и прикинуть срок.

– Тридцать две недели, – Света легко погладила живот, – ни я, ни ребёнок тут ни при чём, просто Димка знал, что Егору на операцию нужны деньги, и сам пошёл на это, понимая, что закроет определённые вопросы и будет хорошая компенсация. Может быть, шеф и знал, может, они с ним договорились – я понятия не имею.

– Так, значит, он герой? – Я даже хмыкнула от злости. – Ге-рой! Только он не подумал, что справляться со всем мне придётся теперь в одиночку. Бандит хренов!

– Успокойся.

Я зажмурилась, пытаясь уложить это всё внутри себя.

– Марин, куда мне ребёнок? Если я рожу, то работу точно потеряю, а это почти все наши деньги. Костик зарабатывает в разы меньше по сравнению со мной.

Я почти не слушала её, думая: зачем я пошла на эту встречу? Зачем пошла на эту чёртову, мать его, встречу! Это была уже и не злость, мне вдруг стало гадливо. Услужливое воображение вмиг нарисовало постельную сцену между умершим мужем и бывшей подругой, и я с трудом подавила рвотный рефлекс.

– Ну, знаешь, ты тоже не святая, – похоже, Света это заметила, – нечего из себя разыгрывать оскорблённую невинность.

Я вспомнила Тель-Авив, Семёна и опустила глаза.

«Да уж, не святая. Но она-то откуда знает?» Мне было не страшно и не смешно. Внутри поселились усталость и пустота, ощущение, что между мной и реальностью выстроилась тонкая, но прочная преграда – эдакая стеночка мутного стекла, за которой все предметы и события вдруг стали размазанными и размытыми. Немного «нездешними» и не слишком настоящими:

– Ты для чего мне это всё рассказываешь?

Света поправила белокурые локоны:

– Я оставлю ребёнка.

– В смысле?

– Я долго вообще не знала, что беременна. У меня была дисфункция яичников, даже когда живот пополз, подумала, что просто жрать меньше нужно, а когда всё выяснилось, делать что-то стало уже совсем поздно. Костя думает, что это его, – она раздражённо шмыгнула носом, – так думает и Вероника. Пусть они оба продолжают так думать, но я собираюсь отдать ребёнка на усыновление.

– Как же так? – Я смотрела на неё и не могла поверить.

– Вот так, Марина, – сказала Света с ударением, – ВОТ так.

Так странно. Нелепо и странно. Передо мной на скамейке, раскрашенной в едва различимые задорные грибочки-лисички, сидела серьёзная и жёсткая тётка, никак не похожая на ту Свету. Знала ли я её вообще когда-нибудь?

На миг мне показалось, что сумерки, окружившие нас, наливаются чернотой, и она становится плотнее, живее, ненасытнее. Ещё немного – и сожрёт с потрохами, не оставив ни пепла, ни воспоминаний.

– Господи, Свет… – Я безотчётно обхватила себя за плечи.

– Поэтому я тебе это говорю, – её голос стал тише и мягче, – может быть, ты захочешь взять ребёнка.

– Я?!

– Я заплачу.

– Слушай…

– Ты подумай, Марин. Это Димин сын, можешь сделать ДНК-тест. Я понимаю, сейчас не до младенца, но у тебя есть свекровь. Можешь сказать, что ребёнок от любовницы, не говори только, что от меня. Возможно, она будет рада взять его ребёнка. Она не старая ещё, сможет помочь вырастить.

– Но а как же с тобой? – Я растерялась.

Это было совершенно неожиданное предложение. Я точно не собиралась иметь ещё детей.

– Я ни на что не буду претендовать, мне достаточно знать, что ребёнок в хороших руках. Напишу в этом расписку, если захочешь, всё что угодно. И… – она опустила руку в сумку и достала небольшую бумажку, – вот.

Я развернула. В ней была написана цифра с четырьмя нулями и приписан значок доллара.

– Часть сейчас, часть после родов и оформления документов.

– Охренеть! – Я не знала, что сказать.

– Можно и так, конечно, – Света усмехнулась, – но ты всё-таки подумай, это хорошие деньги, если учесть ещё и Димино выходное пособие – тебе на многое хватит. Реши за неделю. А дальше я буду действовать.

– А твои разве… – я пыталась облечь мысль в слова, – если у тебя вдруг ребёнок исчезнет, а у меня появится – это же так очевидно.

– За это не нужно волноваться, – она махнула рукой, – всё устроится.

– А сыновьям я что скажу? – Я и сама не заметила, как стала всерьёз об этом размышлять.

Света медленно встала:

– Спина затекает. Скажи, что их отец помог забеременеть одной женщине, сдав сперму, а она умерла в родах, ну или отказалась от ребёнка, всё равно.

Она расхаживала по веранде в несколько шагов туда и обратно, мельтеша в дождевой ряби.

Я сидела молча, смутно понимая, что не чувствую ног от холода, замёрзли и руки, и спина, и я усилием воли пытаюсь сдержать дрожь.

– Не знаю, – наконец сказала я, – куда мне сейчас? Когда с Егором, ты же понимаешь. Да и Данька вон, – я стиснула пальцы, – это же он его нашёл. Заикается. Не сильно, но…

– Да, Ника говорила, – в Светином голосе слышалось сочувствие, – если что-то нужно будет – говори. Лечение, психолог, лекарства, всё что нужно.

– Спасибо.

– Пока не за что, – она остановилась, – ладно. Я всё сказала. Если хочешь что-то спросить, узнать или… в общем, лучше сейчас.

Спросить? О чём?

– А у вас это долго?

– Да пару раз всего, ничего серьёзного. Просто случайно оказались в одной лодке, а рядом никого не было, – Света оглядела меня с ног до головы, – пойдём, холодно. Вернёшься домой – выпей чего-нибудь. Лучше коньяк.

– Да уж…

Я с трудом поднялась на затёкшие и замёрзшие ноги. В голову будто чёрного чугуна налили, и хотелось спать.

– Всё как-нибудь наладится. – Она пыталась меня подбодрить.

«Вот же мерзавка! – мысленно ругнулась я. – Спала с моим мужем и – „всё наладится”?»

– Угу, – виновато кивнула она, – мерзавка и есть. Я не умею читать мысли, Марин, у тебя на лице всё написано.

Челюсти непроизвольно сжались, и я отвернулась.

– Пошли, – Света чуть подтолкнула меня под локоть, – и не тяни с решением.

Я раскрыла бесполезный зонт – косой дождь хлестал мокрыми плетьми и лил за шиворот. Мы вышли из калитки. Я направилась домой и краем глаза увидела, что моя бывшая подруга и бывшая любовница моего покойного мужа садится в приличную «ауди», всё это время смирно стоявшую возле детсадовских ворот.

Я тряхнула головой, словно отгоняя морок.

Глава 27

Дотащившись на последний этаж старой хрущёвки, я сбросила обувь и быстро прошла на кухню. Схватила бутылку вина и, не наливая в бокал, приложилась прямо к горлышку. Глоток, два, три, четыре… Остановилась я только тогда, когда внезапно вспомнила, что спать мне придётся в одной комнате с сыном. Спальня-то была опечатана. И ещё раз мысленно пожелала своему мёртвому мужу сдохнуть.

Не чувствуя опьянения, позвонила Егорке и сообщила, что папа в критическом состоянии. И ругала себя за собственное враньё. Завтра утром я скажу, что его отец умер. Потом поговорила с Данькой и рассказала всё, что наврала младшему. Он быстро покивал и сказал, что понял и «подыграет». Запинался он чуть меньше, но совсем это не прошло.

– Даня… – я смотрела, как он сидит за компьютером и яростно расправляется с экранными монстрами, – я хочу записать тебя к психологу.

– Эт-то ещё з-зачем? – встрепенулся он.

– Затем. – Я старалась говорить мягко, но видела, как он ощетинился.

– Н-не надо меня н-никуда запи-писывать.

– Ты заикаешься, – мне хотелось, чтобы он отвлёкся, – и, похоже, у тебя компьютерная зависимость.

– Я н-никуда не пойду. – Он не отрывался от игры.

Я подошла и закрыла крышку ноутбука.

– Мам! – вскричал он. – Ну ты чт-то, блин, в-вообще?!

– Ничего! – Я смутно чувствовала, что меня несёт не туда. – Да-ни-ла! У те-бя проблемы! У нас проблемы!

Страх затягивал меня чёрной воронкой, и я мало понимала, что говорю:

– Да-ня, ты за-и-ка-ешь-ся!

– Д-да, мать твою, и ч-что?! – Он кричал. – Ч-что ты хочешь от меня? Ч-что т-тебе н-надо? Ч-т-то в-вам всем от м-м-меня н-надо? Я т-тоже хочу сдохнуть, сд-дохнуть, как от-тец, с-сдохнуть! С-с-сд-дохнуть!!

На крики прибежала Галина Ильинична.

– Что случилось? – смотрела то на меня, то на сына перепуганными глазами.

– Д-да н-н-ничего!! – продолжал кричать он. – Н-н-ничего! Отвали-и-те вы!

Он оттолкнул меня и вышел в коридор.

– От-ва-ли-те все от ме-ня! – Схватил кроссовки и стал обуваться.

– Ты никуда не пойдёшь! – перепугалась я, – Даня, ты слышишь?

Я подошла и встала спиной к двери.

Данила схватил куртку:

– От-тойди!

– Нет! – Я смотрела на него внимательно.

– От-т-т… – он хватал ртом воздух, пытаясь сказать слово, – от-т-т-т-т…

Опёрся рукой о стенку, сгибаясь:

– Отттт… М-мам!

– Нет!!

– Отт-т-т!!! – Он с размаху ударил кулаком в стену.

– А! – Я вскрикнула и подскочила к нему, повисла на руке, второй схватила его за шею.

– Даня, Даня, Данечка, Даня! – за спиной у меня заверещала писклявым голосом свекровь.

– М-м-м-м… – взвыл он, отпихнув меня, и снова впечатал в стену окровавленным уже кулаком. И ещё…

– Вызывайте скорую, – гаркнула я, глядя на Галину Ильиничну, – быстро!

Я снова повисла на нём, пытаясь сдержать.

– Ой! Ой-ой-ой-ой… – причитала свекровь.

Через час я сидела и тупо смотрела в стену, моргая, как сова.

– А что же вы хотели?! – Пожилая врач, приехавшая на вызов, мотала головой. – Такие травматичные события не проходят бесследно.

– Да-да. Да, – я повернулась к ней, – конечно.

– И всё-таки я бы вам рекомендовала стационар, – она чуть дотронулась до моей руки, – полежит немного ваш парнишка, подлечится.

– Мы справимся. – Я старалась говорить убедительно, но на самом деле совершенно не была уверена в своей правоте.

Доктор настаивала не только на психоневрологическом стационаре, но и говорила о том, чтобы съездить в травмпункт – Данькина рука, едва не размолотившая стену, выглядела весьма плачевно.

Сам Даня признал, что «на него нашло» и что он был «сильно не прав», и, похоже, изрядно испугался сам.

Ему укололи успокоительное, а Галине Ильиничне накапали внушительную дозу корвалола. Мне тоже предлагали – я отказалась.

Когда «Скорая» уехала, я сидела рядом с ним и гладила по голове, пока он засыпал на нижнем ярусе кровати.

– Я н-не хотел мам, я н-н-е хотел, – бормотал он, и слёзы текли по щекам, – н-н-е хотел. Прости меня. Я…

– Ш-ш-ш-ш, – я легонько проводила по вихрастым волосам, – тихо-тихо, мой маленький, ш-ш-ш-ш… засыпай. Всё будет хорошо. Я с тобой. С тобой. Всё будет хорошо.

Когда он уснул, я не раздеваясь забралась на верхний ярус.

«Сейчас выдохну немного и пойду помоюсь».

А через пару минут меня расталкивала свекровь:

– Марин, Ма-рина… вставай, тебе нужно в милицию идти.

– Что? – не поняла я спросонья.

– В милицию, – её лицо оказалось передо мной, – ну в полицию.

– Куда? – Я села, чувствуя, как к голове приливает кровь.

– Ты всё спишь и спишь. Я уж волноваться начала, – она отступила на шаг и наклонилась над Данькиной постелью, – и ты, дружок, просыпайся, будем завтракать.

– Пусть спит, – шикнула на неё я, – не трогайте его.

– Ладно-ладно, – неожиданно легко согласилась она.

– Встаю. – Я тёрла глаза, не веря в то, что утро могло наступить так быстро.

За окном было светло. Промокшие до кончиков веток деревья посверкивали искристыми каплями, провозглашая новый день.

Мне хотелось зарыться в кровать и проспать ещё как минимум столько же, а лучше – больше.

В полиции мне сказали, что дело они вскорости закроют, из-за «отсутствия состава…» и исходя из заключения криминалиста, плюс предсмертная записка, следовательно – «самоубийство налицо». Все были вежливы и проявляли сочувствие. Честно говоря, я ожидала более циничного отношения, но все были сочувственно-вежливы и спокойно делали свою работу – выдали справку, по которой я могу в морге забрать тело и похоронить мужа.

«Забрать тело», «суицид». Странные фразы, непривычные. В моём лексиконе их раньше никогда не было.

От Восстания я шла пешком по весёлому умытому городу, прозрачный воздух струился между старыми домами, миру было всё равно. Он жил и шлёпал отрывистыми минутами дальше, вперёд в необозримое светлое «завтра».

Мобильник оповестил о приходе сообщения. Писал Семён.

«Привет. Я помню, что мы договорились о радиомолчании, но я волнуюсь за тебя. Как ты, Марина?»

Я швырнула телефон в сумку и зашагала быстрее. Воспоминания стучались в лопатки – эти невозможные его карие глаза, которые смотрели на меня с любовью и восхищением, его гладкие сухие ладони, аккуратные пальцы, дотрагивающиеся до моего живота легко-легко… Тьфу! Успокойся! Слышишь, у-с-по-кой-ся! Он ни в чём не виноват. Абсолютно ни в чём.

Незаметно я почти дошла до Александра Невского, вынула мобильник и быстро ответила: «Всё в порядке. Насколько это может быть. Не волнуйся. Я как-нибудь позвоню».

По проспекту грохотали машины, я свернула к Лавре, где потише. Прислонившись к стене храма и подышав, я мысленно помолилась богу, в которого не верила никогда. Потом набрала Егора и сказала, что его папа умер.

Откровенно говоря, мне было страшно. После вчерашней истории с Даней разговаривать с младшим, который в больнице, мне было очень волнительно.

– Я знал.

– В смысле? – Я опешила.

– Ну, мам, такие вещи как-то знаешь, что ли, – он говорил тихо.

– Как ты это можешь знать? – Необъяснимая и неприятная дрожь поселилась внутри от его слов.

Он подыскивал слова:

– Тебе было очень плохо, я видел.

– Наблюдательный ты мой. – Я даже не знала, что на это ответить.

– Я же художник, – просто сказал он, – привык вглядываться. И замечать.

Помолчали.

– Как вы там?

– Как ты там?

Мы спросили друг друга одновременно. И коротко рассмеялись.

– Держимся, – ответила я, – Данька тоже старается. – Незачем ему знать всё.

– Держусь, – ответил он, – Таня хорошая. И симпатичная. Я скучаю по папе. Уже скучаю.

– Я… тоже, – слова дались трудно.

Впервые за эти сумасшедшие пару дней злость отступила и пришла тоска. Необъятная и огромная. И мне захотелось отодвинуть её подальше. Не сейчас, пожалуйста, не сейчас. Пусть лучше злость.

– Мам, я тебя люблю, – теплились в трубке его слова. Далёкие, родные.

– И я тебя очень люблю, – я не замечала, как слёзы резанули глаза и закапали по щекам, – и я тебя, сыночек. И поэтому ты должен выздороветь как можно скорее, слышишь?

– Я стараюсь.

– Тошнит тебя?

– Угу.

– Скоро будет легче, легче.

– Да, я помню.

Поговорив ещё пару минут о Тане, лекарствах и больнице, мы разъединились.

Выйдя из закоулков Лавры, я пошла дальше пешком. Ноги гудели, но садиться в транспорт совершенно не хотелось. Идя по мосту над Невой, я смотрела в тёмную воду – широкая река. Остановилась где-то посередине, взялась за перила и зажмурилась.

«Почему это всё со мной? За что? Что я такого сделала? Неужели несчастный адюльтер тянет на такие наказания?» Открыла глаза, посмотрела вдаль – где через лёгкую дымку вырисовывался железнодорожный мост, а за ним, я знала, отсюда не видный Володарский, будничный и простоватый.

Дорога под ногами подрагивала, вынося на себе многотонную тяжесть бегущих машин и трамваев. А внизу чернела Нева.

«Как же легко ты умер, Дима, как легко! Теперь ничего тебе не нужно ни решать, ни делать. Вот какой молодец!» Я снова старалась разозлить себя, потому что боль потери была неизбывнее и тяжелее.

«Потом, всё потом. Когда-нибудь потом».

Когда я дошла домой, день уже перевалил за середину, мне хотелось упасть в кровать и дрыхнуть без перерыва сутки кряду, но это было совершенно невозможно.

«Собраться. Собраться! Нужно собраться!»

Сейчас я уже пожалела, что шаталась по городу два с лишним часа вместо того, чтобы дома решать вопросы. Нужно организовать похороны, гроб, поминки, оповестить немногочисленных друзей и знакомых.

– М-мам, п-п-рости меня.

Как только я зашла на кухню, туда пришёл Данила.

– Ничего, ты как себя… – я заметила повязку у него на руке, – это что?

– Эт-то мы с бабушкой всё-т-таки съездили в т-травму.

– Супер! – вяло сказала я. – И что?

– Н-н-ничего такого, – затараторил сын, – т-так, фигня, т-т-трещина, сказали, ч-ч-через пару н-н-недель п-п-ройдёт, надо было э-э-э… з-з-зафиксировать.

– Зафиксировали?

– Н-ну да, – он указал на руку, – эт-т-о вот ланг-г-ета н-н-азывается, н-не гипс, её мм-можно снять.

– И хорошо, – я погладила его по волосам, – совсем оброс, лохматый такой. А бабушка где?

– В м-м-магазин п-пошла. М-м-мам…

– Ладно, ладно, детёныш. – Я чувствовала, что силы на исходе, но при этом понимала, что нужно их каким-то образом добыть из неведомых резервов, иначе швах.

– Я т-тут думал… – он чуть отошёл и сел на стул, глядя в окно, – м-м-может, мне уехать к-куда-нибудь?

– Хм… Странная мысль. И куда же?

– Н-не знаю. Н-ну в д-другой г-город. М-может, в М-москву? – Он подтянул колени к подбородку.

– И что ты там будешь делать один? – Я сложила руки на груди. – Там же нет никого близкого, ну так, у меня только какие-то институтские знакомые.

– Я… – он потёр переносицу, выдохнул, – я н-н-не могу тут. Н-ну понимаешь, н-н-не могу. Вс-сё время думаю. Д-да нет, оно с-с-само к-к-ак-то думается. Н-не могу уже. Н-не могу.

– Хороший мой, хороший, – я подошла к нему, обняла, – ну всего же пару дней прошло, Данька, всего пару дней, что же ты хочешь от себя.

– Н-не знаю… – Слёзы блеснули в его глазах, он задержал дыхание.

– Ничего, ничего. – Я снова гладила его по голове.

– М-мам, – отдёрнулся он, – я же нн-н-е маленький. П-просто так не-е п-пройдёт.

– Дань, – я аккуратно стёрла с его лица слёзы, – дай себе время. Какое-то время.

– Я т-там работать п-пойду, к-комнату сниму, – кажется он загорелся этой идеей всерьёз, – чт-тобы п-просто не т-тут. М-м-не в-в-всё в-в-время мерещится от-тец в пп-петле. Н-не могу я!

Я внутренне передёрнулась от последних его слов.

– Дань… ну подумай. Работать? Куда работать? Тебе учиться нужно, школу заканчивать, ты вон скатился как, – мой голос звучал уже не так убедительно.

– А я эк-стерном. Я уж-же посмотрел, м-н-не так можно и д-денег хватит, ес-сли н-не шиковать.

– Дань…

– М-м-мам, – он ощетинился, – н-ну ч-что я т-тут буду д-делать? Т-ты же в Израиль в-вернёшься?

– Вернусь. – Я согласно кивнула.

– Ну в-вот. А я ч-что? Б-бабушка к нам переедет?

Я задумалась. А ведь и правда – что?

– Я с н-ней с ума с-с-сойду, – он понуро опустил голову, – в-вот точно. Ес-сли ты п-про деньги, то м-н-не только н-нужно будет на перв-вое в-время, а п-п-потом… Я уже п-п-осчитал.

– Господи, – вырвалось у меня.

– Д-да, и в-вот же. П-пошли. – Он встал, и мы направились в детскую.

Данила шагнул к Егоркиному мольберту, запустил руку в ящик и достал шкатулку, про которую я уже успела забыть.

– Эт-то папино, – потупился он, – т-ты т-тогда просила уб-брать.

– О! Спасибо. – Мне не хотелось сейчас открывать и смотреть, сколько там, хотя я была уверена, что он наверняка успел полюбопытствовать.

– Бабушка знает?

– Н-нет.

– Пусть и не знает.

Он потоптался на месте:

– М-м-мам… Я э-т-то, про М-москву серьёзно.

– Хм… – Что я могла ответить?

– М-м-мам… – Он не отставал.

– Дань, ты хочешь, чтобы мы решили прямо сейчас? – Я посмотрела на него с тревогой.

– Да.

– Умеешь ты настоять на своём, – я улыбнулась, – но скажу прямо – сейчас мы ничего решать не будем. Сначала нужно…

– Д-да, я п-п-онял.

Мы оба знали, что нужно сначала.

Дзынькнул дверной звонок – это Галина Ильинична пришла из магазина. И я быстро сунула шкатулку Даньке, чтобы забрать её позже.

– Ну что? – с порога спросила она.

– Всё в порядке, дело закроют. Нужно теперь всё делать для… – Мне никак не давалось это слово. И в разговоре с Данилой и сейчас.

– Для похорон, – спокойно сказала свекровь.

– Ага, – я была ей благодарна, – только я не знаю что.

Серая усталость вдруг навалилась на плечи неподъёмной тяжестью, колени неожиданно подкосились, я едва не потеряла равновесие, ухватившись за стенку.

Галина Ильинична подставила мне руку:

– Тихо-тихо, иди давай на кухню.

Я доплелась и села за стол.

Было перед ней неловко:

– Сейчас, немного переведу дух…

Свекровь села рядом:

– Никогда я не думала, что придётся сына хоронить. Господи боже, господи…

«Если начнутся рыдания и стенания, я не выдержу и просто тресну её чем-нибудь по башке!»

– Пожалуйста, – я повернулась к ней, – я вас умоляю. По-жа-луй-ста.

– Это мой сын, мой сын, Марина! – В её голосе чувствовался надрыв.

– Я знаю, знаю. НО ПОЖАЛУЙСТА! – Я сжала кулаки и встала. – Сейчас я этого не вынесу. Я тоже живая. И это мой муж, отец ваших внуков.

Она окинула меня взглядом.

– Да-да. Да. Хорошо. Я помогу. Мама же недавно умерла, я знаю, что делать. Деньги? Сколько есть денег? Я тут привезла, сейчас, – она сходила в комнату и вернулась, – Димка-то их и оставил, – порывисто всхлипнула, – гроб нужно заказать, в морг съездить, договориться, чтобы убирали его.

– Убирали?

– Ну так называется. Чтобы мыли, и всё остальное. Одёжку нужно взять для него. В чём хоронить-то? Костюм есть?

Я задумалась:

– Свадебный есть, помните, тёмно-серый такой.

– Сгодится. Возьми и бельё, и туфли, – она поднялась, закрутившись, подошла к спальне, посмотрела на приклеенную бумажку, – ой, так не войти же.

– Сказали, что сегодня кто-то придёт отклеить, – я вспомнила разговор в полиции, – или завтра.

– Ясно. Так денег сколько? И друзей обзвонить нужно. – Она рада была заняться делами, это отвлекало от тяжёлых мыслей.

– О деньгах не беспокойтесь, и свои заберите, Дима… – мне странно было произносить его имя, – он и нам оставил.

– Сыночек мой родной, – Галина Ильинична закусила губу, – готовился, что ли? Что произошло-то, Марин? Как же он так?

Я знала, что она рано или поздно спросит, и была готова:

– Ничего. У нас всё было хорошо. За исключением здоровья Егора. Может, это его и подкосило.

– Может, – свекровь задумчиво посмотрела в окно, – ну да нечего рассиживаться. Гроб выбирать вместе будем?

От этой мысли мне стало не по себе:

– Любой. Выберите любой. И… – я вспомнила, что однажды, года три назад мы, смеясь, заговорили о смерти и обсуждали похороны. Он тогда сказал, чтобы его ни в коем случае не опускали в землю. «Да ну, будут меня черви жрать. Сожги к чертям, а пепел на помойку выбрось», – будем кремировать. Он так хотел.

– Кремировать? – Галина Ильинична о чём-то размышляла. – Так, может, тогда к маме и подхороним потом? Будут они вместе. Всё лучше.

Я вспомнила, как муж любил свою бабушку, и эта неожиданная мысль мне понравилась.

– Хорошо. Давайте так и сделаем.

Она улыбнулась, шагнула ко мне и похлопала легонько по плечу:

– Спасибо, Мариночка.

«За что?»

В эту ночь я уснуть не могла. Крутилась, вертелась ужом на втором ярусе детской кровати, боясь разбудить Даньку, спящего внизу.

Сон приполз за мной уже под утро – тревожный и гадкий, сыплющийся клочками полувоспоминаний, полувидений с Диминой улыбкой и нежными руками Семёна.

Разбудил меня звонок в дверь – на часах было начало девятого.

– Кто в такую рань-то?

Разумеется, подскочил и Данька, и Галина Ильинична.

Это пришли из полиции – распечатывать спальню. Сорвали бумажку, пару минут повозились и вышли:

– Можно пользоваться.

– Спасибо.

– Вы можете вызвать специальную службу, – молоденький лейтенант скосил глаза на дверь, – которая убирает… ну после таких случаев, вот, – он порылся в кармане и достал визитку, – возьмите.

– Спасибо. – Я автоматически её приняла.

– До свидания, всего хорошо, – лейтенант, потупившись, протиснулся в прихожую, – и держитесь.

– Да-да, до свидания.

Я посмотрела на открытую дверь спальни – мне даже заходить туда не хотелось, не то что «пользоваться».

Данила закрылся в детской, пытаясь сделать вид, что этой комнаты вообще не существует.

Но зайти туда всё равно пришлось, и первой была свекровь.

– Ага, открыли уже, – она шагнула за порог, и сразу к шкафу, не глядя на беспорядок и разобранную кровать, – где костюм-то его? А белой рубашки нет?

Глава 28

В морг я ехала на своей синенькой машинке, вспомнив, как оно – за рулём. Оказалось, что отлично. И мельком подумала: „Тойоту” нужно продать».

С удивлением всё чаще и чаще я обнаруживала, что мысленно перестраиваю жизнь, будто перекладываю кирпичи, безжалостно вычёркивая отовсюду Диму.

Боль накатывала волнами, когда я, неожиданно цепляясь за какую-нибудь мелочь, вспоминала нашу жизнь «до», и толком не могла определить, до чего именно, просто «до». Когда мальчишки были маленькими и все здоровы, когда мы вместе хоронили моих родителей и он был опорой и поддержкой, до его идиотской новой работы, после которой всё посыпалось к чертям.

Последний год будто бы разметал нашу жизнь в пыль – ничего не осталось.

Разве что беременная его ребёнком Светка.

Несколько раз я спрашивала себя – действительно ли был разговор с ней или мне примерещилось? Единственное, что было свидетельством, – деньги в белом непрозрачном пакете, которые она мне всучила. Много денег.

Егору хватит и на операцию, и на химию после.

– Возьмите, – человек в тёмно-синей больничной форме вручил мне едко пахнущую ватку, – нашатырь.

– Да я… мне нормально. – Я попыталась слабо отстраниться.

– На всякий случай. – Он настойчиво протянул мне белый клочок.

Молодой, лет до тридцати, но уже лысый, с бледными, словно обесцвеченными, но серьёзными и внимательными глазами.

Никогда не боялась покойников и относилась к мёртвым телам совершенно хладнокровно, но сейчас… хорошо, что мне всучили нашатырь.

– Сначала опознание, – работник морга подвёл меня к металлическому столу, на котором лежало тело, укрытое голубоватой простынёй, – я открою лицо, и вы убедитесь, что это ваш муж.

– Понятно. – Я поднесла ватку к носу. Мне не было плохо, так, на всякий случай.

Как всё-таки смерть искажает черты лица. Даже спящий человек, расслабленный и спокойный, выглядит совсем иначе. Мёртвый – это не человек, это тело. Человеческое тело. Предмет.

Но это был он, Дмитрий Клеверов, мой муж.

– Да, эт-то он. – Я запнулась.

– Хорошо, – кивнул парень и закрыл лицо обратно.

– Погодите, – я посмотрела в светлые глаза, – пожалуйста. Можно я побуду немного с ним?

– Конечно, – он отступил на шаг, – только если будете открывать тело дальше, не пугайтесь, на шее будет странгуляционная борозда, след от удушения. Это выглядит неприятно. Вы как?

– Ясно. Да, всё хорошо. – Я показала ватку.

Он вышел. А я осталась с Димой наедине. С его трупом. Внимательно вглядывалась в лицо, пытаясь разглядеть знакомые черты, которые когда-то умели смеяться, хмуриться, сердиться, любить. Холодная кожа была резиновой на ощупь, волосы остались гладкими. Оброс без меня. Нос и подбородок будто бы заострились.

Я аккуратно сдвинула простыню – на шее была серо-синяя полоска, вдавленная в кожу.

У меня вдруг перехватило дыхание. Голова закружилась, и я ухватилась руками за скользкий стол. Перед глазами возникла картинка:

Дима в нашей спальне, снимает лампу с крюка, кладёт на кровать, вешает верёвку, вяжет петлю, проверяет, выдержит ли верёвка его крупное тело… О чём он тогда думал? Что чувствовал?

…и всё это пока его сын в соседней комнате играет в компьютерную игрушку, сидя в наушниках.

А потом Даня, видя, что в спальне горит свет, заходит посмотреть, всё ли в порядке…

Злость кипятком обожгла изнутри.

– Скотина! Мерзкий подонок!

Сердце сжалось – стало безумно жаль сына. Он-то здесь при чём? Разве он заслужил такое увидеть? Разве хоть кто-нибудь заслуживает такого?

Да, теперь у нас были деньги, но стоили ли они той цены?

Я закрыла его лицо простынёй и, не оборачиваясь, вышла к служителю, чтобы отдать вещи.

Обратная дорога показалась длиннее. Или просто удлинилось само время?

Я всё думала о том, что, может, это и неплохая идея – отправить Даньку куда подальше? Во всяком случае, на первое время. Впереди у него последний выпускной класс. Нам с Егором ещё лечиться и лечиться, с кем он будет? Один в этой квартире? С бабушкой?

Остаток дня был забит до предела – мы с Галиной Ильиничной занимались подготовкой к похоронам, Данила безостановочно крушил виртуальных монстров, и я его не дёргала.

На следующий день в зале крематория нас стояло совсем немного – я с сыном, Димина мать, двое школьных приятелей, один институтский, Светкин муж – Костик. Сама она не пришла, ссылаясь на плохое самочувствие. И ещё один странный мужик, который появился в зале прощания и представился «коллегой Дмитрия». (Я вспомнила, что мне говорила Света.) Он, очень высокий, статный, весь в черном, лет пятидесяти, был предупредительно-вежлив, отвёл в сторонку и вручил мне увесистый конверт:

– Вот, поддержка для вас и его сыновей. Дмитрий оказал неоценимую услугу руководителю лично, и… – он легонько сжал моё плечо, называя меня по имени-отчеству, – держитесь, Марина Владимировна, это нужно просто пережить. И не стесняйтесь просить о помощи. – Он достал визитку, на которой был только номер телефона и имя «Геннадий», снова весомо посмотрел, кивнул и отошёл в дальний угол, ни с кем не общаясь. А потом ушёл сразу после церемонии, просто кивнув на прощанье.

Какой же был невыносимо долгий и тяжёлый этот день. Я напоила Галину Ильиничну валерьянкой, корвалолом и уложила спать. А мы с Даней, обессиленные, сидели на кухне. Он почти в углу возле окна, я – напротив. Сложно ему, длиннющему, помещаться на крохотной хрущёвской кухоньке. Я заметила, что никто из нас не садится на «Димино» место – возле стенки.

Нам я тоже накапала валерьянки и налила пино.

– Давай, запей.

– В-вином? – Он удивлённо на меня посмотрел.

– Ну, если хочешь, возьми себе молока, – я подняла бокал, гладя в окно, – за тебя, Дим.

И выпила не отрываясь.

Данила не повёлся на «молоко» и последовал моему примеру.

– Так вот, – я повернулась к нему, – через день или два я улечу обратно в Израиль.

Он нахмурился и скрестил руки на груди.

– Погоди, – я приподняла его за подбородок, – ты же не знаешь, что я хочу сказать. Я подумала над твоим предложением и решила, что оно отличное!

– Да?! – Он удивлённо поднял брови.

– Угу, – я налила нам ещё по бокалу, – будешь?

Данька кивнул, и я продолжила:

– Только есть пара условий. – Я выпила ещё бокал, так же, как предыдущий – неотрывно. – Первое – ты пойдёшь к психологу.

– Н-ну м-м-мам… – разочарованно протянул он.

– Не мамкай, – отрезала я, – хочешь быть взрослым, веди себя как взрослый. У тебя проблема, её надо решать. И условия не обсуждаются. Хочешь – бери, не хочешь – оставайся дома, но торга не будет.

Даня вздохнул:

– Л-ладно. А вт-т-торое?

– И третье. – Я налила себе ещё вина.

– Мам, м-м-мам… – он посмотрел на бутылку, пытаясь жестом остановить меня, – ты этт-то…

– Ладно тебе, – я не чувствовала опьянения, – я же не алкаш, сегодня можно. Итак, второе: ты учишься хорошо. Поясняю: хорошо – это значит четвёрки и пятёрки. Тройки – это не хорошо, понял?

– П-понял.

– И третье: я пока не знаю, что за город это будет, наверное, Москва. У твоего отца на работе есть коллеги, которые могли бы помочь, для начала я посоветуюсь. Если тебе всё равно, то любое место сгодится, но это место выберу я и за тобой будут присматривать. Если тебе такие условия подходят, то…

– П-подходят, – быстро согласился он, – в-в-всё подходит, т-т-олько бы н-н-е тут. А к-к-когда?

– В ближайшее время. Дань, не завтра, такие вещи всё-таки нужно подготавливать, но максимально быстро, я тебе обещаю. Договариваться с бабушкой, чтобы она тут побыла пока?

– Д-да, – он потупил взгляд, – я дома од-дин не м-м-огу.

– Слушай, – я вспомнила, – как у вас с Вероникой-то? Как же ты поедешь? Что-то я давно её не видела и не слышала.

– А, н-никак. Она сс-с-казала, что тт-т-еперь не зна-а-а-ет, – он карикатурно потянул слова, – что ей нн-н-ужно поду-у-у-мать…

– Это почему?

– Да з-заикаюсь я, – он нахмурился, – ну её.

– Вон как! – Я больше удивилась не тому, что сказала Ника, а тому, как на это отреагировал он.

– Д-да я устал, – Данька вздохнул, – с-с-стараешься вс-с-ё время ч-ч-его-то, к-к-ак д-дурак. А он-на то тт-тем нед-дововльна, то эт-тим. Уст-тал.

– Значит, и ладно. Похоже, это ещё один повод уехать подальше?

– Угу.

– Хорошо, – я налила себе ещё, – значит решили, иди спать. Завтра будет другой день.

– Сп-п-покойной н-ночи, м-м-ам. Я тебя л-люблю. Сп-п-асибо.

– И я тебя, детёныш, – мы коротко обнялись, – и я. Всё будет хорошо.

Так необычно было наблюдать эту контрастность – его взрослости и совсем детскости одновременно.

Мне чуть полегчало, как бывает всегда от принятого решения. Я видела, что сыну тут действительно тяжело. Может быть, где-то там, в далёких краях, ему станет легче. Только вот что, Москва? Из моих бывших одногруппников по институту кто-то живёт. Ритка Шевелёва, что ли?

«Чёрт, не хмелею совсем. Как так-то?»

Я опасалась пить больше, мне нужно было сохранить себя для завтрашнего дня в функциональном состоянии. Но как компот, ей-богу!

Подошла к дверям спальни, открыла – пока мы хоронили Диму, специальные люди убирали в квартире, спасибо тому лейтенантику. Они вынесли кровать вместе с матрасом и постельным бельём и лампу. Купили и повесили другую. Я сказала, что всё равно какую – самая простая сгодится. Вот самая простая и висела. Осталось моё любимое кресло и плед.

Я подошла, осторожно в него села, оглядываясь, будто в незнакомом пространстве. Укуталась.

Передо мной вычищенным старым паркетом зияло пустое место от кровати и две тумбочки по бокам. На Диминой стояла недопитая бутылка воды и лежали наручные часы, которые он обычно снимал на ночь.

Горло вдруг сдавило кольцом слёз, и, горячие, они неожиданно покатились по щекам. Я плакала навзрыд и кричала, заткнув рот пледом, чтобы не было слышно, рыдала, скрутившись узлом в своём кресле, и не могла остановиться.

Нарыдавшись, я встала, чтобы пойти умыться, и заметила, что всё ещё хожу в чёрных брюках, в каких была на поминках. Подошла к шкафу, открыла – как хорошо иметь доступ к своим вещам. Снимая брюки, я обнаружила в кармане белую прямоугольную карточку: «Геннадий» и номер.

– Отлично! – Меня посетила мысль, я приободрилась, снова села в кресло и набрала заветные цифры.

Подняли после первого же гудка:

– Да, Марина Владимировна, слушаю.

Я узнала его голос.

– Здравствуйте, Геннадий, – я робела, – вы… говорили, что можно позвонить, если нужна будет помощь.

– Не просто можно, а нужно. – Он был внимателен на той стороне.

– Понимаете, у Данилы… – я запнулась, не зная, как обрисовать ситуацию, – это старший сын Димы… Так вот, Даня, он… как раз и нашёл Диму повешенным. Это очень тяжело ему даётся. Стал заикаться и не может находиться в этой квартире. Мы с ним разговаривали, и я подумала, что, может, если ему уехать куда-нибудь, уже не важно куда, понимаете?

– Понимаю. – Геннадий продолжал внимательно слушать.

– У меня есть какие-то бывшие однокурсники в Москве, но это так, даже не седьмая, а десятая вода на киселе, – я говорила, ничего не скрывая, – благодаря вам деньги есть, но вот… И Данила собирался пойти работать, чтобы хотя бы частично оплачивать жильё, но ему школу нужно оканчивать – последний же год. Он пловец неплохой, уже почти восстановился после травмы, сейчас вот, правда, с рукой…

– Я понял, – неожиданно сказал Геннадий, – есть одно решение, но не знаю, понравится ли вам оно.

– Какое? – Я была озадачена.

– Минск.

– Минск? – переспросила я.

– Да, прекрасный уютный город. Чистый, красивый, недорогой и недалеко. У нас там учатся дети, гм… – он подыскивал фразу, – дети некоторых сотрудников, так что если вашему сыну эта идея придётся по душе, то устроить переезд в Минск по крайней мере на год будет и несложно, и недорого. И там за ним будет кому присмотреть.

– Минск? – О Беларуси я, конечно, никогда не думала.

– Да. Можно придумать что-то ещё, но поверьте, это самый оптимальный вариант в вашем положении, когда деньги остро нужны на другие цели.

Внутри стало холодно: «Всё-то ты знаешь про меня и про „другие цели“, улыбчивый Геннадий».

– Хорошо, – я подтянула плед на плечи, что-то стала замерзать, – я посоветуюсь с Данилой и напишу вам в ближайшее время.

– Отлично! – Голос у него был приподнятый, будто он говорил о чём-то уже решённом. – Поверьте, это прекрасный вариант – зелено, уютно, школы отличные и люди дружелюбные! Да, и устроить всё можно будет за неделю.

– Так быстро? – Я удивилась.

– С Беларусью – да, – подчеркнул он.

– Я поняла, поговорю с сыном и отпишусь вам.

– Держитесь, Марина Владимировна, – вежливо сказала он, – до свидания.

И первым отключился.

Я сидела в раздумьях… Беларусь, Минск… Я даже когда-то там была, правда, очень давно, мне было лет десять, и мы с классом ездили на экскурсию в Брестскую крепость и Хатынь.

«Он уедет туда, – внезапно поняла я, – уедет». Я чувствовала, понимала, что он ухватится за эту возможность как за спасательный круг и сбежит. Близкая безопасная страна, не край географии и тем более, если там есть хоть какая-то поддержка. И он не вернётся. Незачем и некуда будет.

Останемся мы вдвоём с Егоркой.

Сердце сжалось в тёмный клочок тумана.

«Конечно! – внезапное знание легло внутрь теплом и светом. – Ну конечно же, господи!»

Я взяла телефон и нажала кнопку вызова:

– Привет. Это я. Давай встретимся. Как можно скорее, где угодно, хоть в том же детском саду.

Глава 29

Встретились мы через два часа, и первое, что я ей сказала:

– Я возьму его.

– Что? – не поняла она, отступив на шаг.

– Я возьму ребёнка. – Впервые за долгое время я улыбалась до ушей.

– Погоди… – опешила Света.

А я не могла сдержать радость.

Димки больше нет, Данька уедет, я знала, чувствовала это пустым сердцем. И этот ещё никому не нужный детёныш у неё в животе… Этот случайный малыш – мой сын.

Это было даже не решение, а… знание. Понимание, что так нужно, так до́лжно и правильно. Что это единственный путь. И я как-нибудь справлюсь, попрошу Галину Ильиничну помочь, а если не согласится, то найму няню, придумаю что-нибудь, деньги есть, как-нибудь устроится.

– Свет, я принимаю твоё предложение, если оно всё ещё в силе, я хочу этого младенца. Хочу всей душой.

Видя, как я радуюсь, она тоже улыбнулась:

– Правда?

– Да! – Я сделала к ней шаг. – Правда! Можно? – Я с жадностью смотрела на её руку, лежащую на животе.

– Можно. – Она кивнула, убрала свою ладонь, и вместо неё легла моя.

Тепло. Даже через ткань свитера – тепло. Кругло. Жизнь. Радость.

Детёныш внутри молчал, прислушиваясь к чему-то новому. И я пыталась вчувствоваться в это новое тоже.

Я посмотрела на неё:

– Он же шевелится? Всё нормально?

– Да, – Света кивнула, – ещё как шевелится, просто сейчас спит, наверное. И всё нормально, делали УЗИ – здоровая беременность, здоровый плод. Марин… ты уверена?

– Абсолютно! – Внутри копошились сомнения, шепчущие: «Да ты с ума сошла, какой младенец, в самом деле!» но мне было всё равно, я знала, что это правильное решение. Единственно возможное.

– И ты подпишешь все документы? Я имею в виду настоящее усыновление, не опекунство.

Я и не знала, что бывает какая-то разница.

– Подпишу. А ты не передумаешь? – Я вдруг засомневалась.

– Нет, – она отрицательно помотала головой, – если я хочу для ребёнка чего-то хорошего, то это лучшее, что может с ним случиться. Если ты серьёзно, то мы можем оформить всё до рождения. И за дополнительные гарантии ты получишь дополнительную сумму, – она отступила на шаг, – может, присядем?

Домой я шла пьяной. Пино достало меня, но это было опьянение хорошее. Я и не заметила, вся чернота вытряхнулась из меня вместе со слезами, стекла по креслу в тёплый бабушкин паркет и замуровалась там навсегда.

Вспомнилось вдруг, как я привела Димку сюда, к бабуле в квартиру – знакомиться. И как она была рада нам, юным влюблённым стесняющимся дуракам. И был тот же паркет, и те же часы, покряхтывая, отмеряли четверти и половины, а в шкафу, из которого я недавно доставала свадебный костюм для того, чтобы обрядить мужа в гроб, пахло нафталином и лимонными корками.

«Теперь это будет не спальня, а детская, – подумалось мне. – Когда мы с Егором приедем, то всё переставим-передвинем. Может, Даньке полегчает, и он вернётся тоже. Хм… Минск?»

В памяти завертелся близкий-близкий и уже совсем далёкий Израиль, выброшенное платье, купленные помидоры и свежий хлеб. Я подумала о Семёне. «Никогда, никогда больше…» – Мне было не жаль. Нет, мне было жаль, чудовищно жаль. Он ни в чём не виноват. И я ни в чём не виновата. Никто. Но никогда больше. Я с ним не смогу, я просто не смогу.

Мысли путались, перескакивали с одной на другую снова и снова. Я то и дело потрагивала ладонь, которая десять минут назад лежала у Светки на животе, пытаясь снова ощутить тепло под ней. Настоящее, живое, близкое.

«Мальчик. Тридцать одна неделя».

Звякнул мобильник. «Господи, кто там ещё?» Никого не хотелось слышать и ничего ни о ком знать.

Семён. Я подняла глаза к тёмному небу. Он что, читает мысли?

«Привет, Марина, я помню, что мы договаривались о „радиомолчании” на какое-то время, но это важно – когда мы можем созвониться по работе?»

Я удивилась – по работе?

Не давая себе время на размышления и сомнения, я набрала его номер. Всё-таки официально он продолжал быть моим руководителем.

– Привет.

– Привет, – его голос был удивлённым, – рад, что позвонила. Как ты?

– Справляюсь. – Мне не хотелось вдаваться в подробности. И странно было его слышать.

После Израиля мы только переписывались, и сейчас его голос казался другим. Чужим.

Я ходила вдоль дорожки между домом и детским садом, мельком разглядывая ближайшие кусты.

После моего короткого «справляюсь» он тоже чуть отстранился и перешёл на деловой тон:

– Марина, я всё понимаю, но всё равно вынужден спросить – когда ты сможешь приступить к работе? Сроки ещё не поджимают, но…

– Погоди, – я опешила, – в смысле – «к работе»?

– Японский проект. Мы же…

Опьянение прошло – как не бывало.

– Семён, ты что, о каком проекте может идти речь? Если нужно уволиться – я уволюсь. Но сейчас заниматься анализом я не могу.

– Марина, – он длинно выдохнул, – я понимаю твою ситуацию, правда понимаю, но ты подписала контракт на работу над новым проектом.

– Контракт? – машинально повторила я, обрывая листочки с куста.

– Да, – он был спокоен. – Вспомни пожалуйста – в Тель-Авиве, когда мы приехали ко мне в номер, я отдал тебе контракт, ты его прочла и подписала.

– А-а-а-а…

Я заткнулась. Точно. Я ведь совсем об этом забыла. Совершенно.

Всё ещё тёплый хлеб на столе, бутылка вина, помидоры. Он, смеясь, достаёт из папки листочки. И мне тоже было легко и весело. Я и не читала ничего. Так, пробежала глазами.

– У тебя есть второй экземпляр, – Семён выждал небольшую паузу, – просмотри, пожалуйста, внимательно.

Я не знала, что сказать.

– Может быть, ты мне поведаешь, что там, потому что я не помню?

– Ты прочти сама, – он старался сохранять вежливо-доброжелательный тон, – но, помимо этого, Марина, у тебя кредит на автомобиль, а это тоже определённые обязательства. Ты не можешь просто так уволиться.

– Чёрт! – И об этом я, разумеется, тоже совершенно забыла.

– И экземпляр договора на кредит у тебя тоже есть.

Я молчала, пыталась сообразить, где он лежит.

– Если нужно, я могу переслать.

– Я в капкане, да, Семён? – Оборвав мелкие листки, я начала обламывать тонкие веточки.

– Я бы не стал это так называть, – бархатный голос был тягучим, словно мягкая резина, – выход есть всегда. Никто не собирается тебя заставлять делать что бы то ни было под дулом пистолета. И можно войти в положение, и, скажем, ненамного, – он подчеркнул, – сдвинуть сроки, но всё-таки контракт есть контракт, и не только у тебя – у всех свои обстоятельства и своя жизнь.

– Гм… да. У всех своя жизнь, – хрусткие веточки ломались в моих пальцах, как тонкие спички, – своя жизнь.

Он прав. У него своя жизнь. У меня своя. О чём я вообще думала? На что рассчитывала?

– Марина, – снова этот уютный голос, – я помог тебе настолько, насколько мог, – он будто бы меня уговаривал, – но большего я сделать не могу. Когда тебе нужны были деньги – консалтинговая группа выделила тебе кредит на очень хороших условиях. Но мы же не благотворительная организация. Ты пойми. И этот проект нужен не только мне. Скажем, не столько мне. Я решаю не всё, или не всё решаю именно я. Тебе же уже выдали аванс, помнишь?

Это была правда.

– Я поняла, – ветки куста, ломаясь, острыми зазубринами царапали ладони и пальцы, – я по-ня-ла. Хорошо, Семён… – чёрт, как же его отчество? – Григорьевич, я посмотрю все документы и отвечу вам в ближайшее время.

Они не благотворительная организация. Конечно, разумеется…

– Марина, – он тяжко вздохнул, – имя-отчество – это перебор. Ты же не ребёнок, в самом деле.

Теперь вздохнула я.

– Это точно, – отступила от куста на шаг, подняла голову и посмотрела на свои окна. В детской горел свет. Данька играл в комп, – ладно, я вас поняла, Семён, подниму все бумаги, изучу, что я там наподписывала, и отвечу.

– Хорошо. Все документы я сейчас перешлю, чтобы вы не искали. Просмотрите, пожалуйста, и сориентируйте по срокам. – Он тоже перешёл на «вы» и был совершенно чужой человек. Коммерческий директор, штатная единица.

– Сделаю завтра. Спасибо за звонок. Всего доброго. – Я и не думала ёрничать.

– До свидания. – Он отключился.

Я ещё постояла несколько минут с телефоном в руках, глядя на безобразно изуродованный куст. Домой идти не хотелось.

Но, конечно, я пошла. И обнаружила в электронной почте заботливо присланные контракты. А прочитав – ужаснулась.

При невыполнении обязательств я не только должна была вернуть аванс гонорара, но и уплатить неустойку, равную авансу. И всё вместе это была внушительная сумма. А если я не верну деньги добровольно, сумма будет взыскана в судебном порядке с уплатой штрафа.

Отличные юристы работают на нашу консалтинговую группу! Просто замечательные!

Вместе с контрактами мой дорогой коммерческий директор прислал и финансовые таблицы японской стороны. Кто бы сомневался!

Я сидела на кухонной скамейке возле окна – в спальне находиться не хотелось, а в гостиной Галина Ильинична смотрела какую-то дурацкую передачу. У нас телик использовался в основном для просмотра фильмов, иногда чего-то научно-популярного, но ток-шоу? Как человек может смотреть эту бессмысленную говорильню целыми днями? Впрочем, каждый выживает как может.

Я встала, открыла нижний ящик, чтобы достать новую бутылку вина, и снова наткнулась на Димкину бутылку. Злость прокатилась горячими камнями по спине. Я схватила мусорный пакет и начала сбрасывать туда всё, что только находила его – бутылку, любимую тарелку, чашку, какую-то стародавнюю глиняную миску и чеканный портсигар с незапамятных курительных времён. Мне хотелось выбросить всё – посуду, кастрюли, скатерти и саму кухню в придачу, всё, что когда-то было нашей совместной жизнью и всё, что он предал, повесившись в спальне, в которой мы зачали обоих наших детей.

Было уже поздно, но я не поленилась оттащить два мусорных пакета на помойку.

– Марин, что случилось? – Когда я вернулась обратно, в прихожей стояла Галина Ильинична. – Ты куда?

– Да так… – я немного смутилась, – нужно было кое-что выбросить.

– Не Димкино хоть? – Она посмотрела на меня подозрительно. – До девяти дней нельзя. Да и вообще…

– Ну что вы, – с улыбкой сказала я, – как можно. Не волнуйтесь, всё хорошо. Я вот думаю, может яблочный пирог испечь? Тот, цветаевский, который вам очень нравится?

Свекровь сразу переключилась и заулыбалась:

– Пирог – это можно. Тебе помочь?

– Нет-нет, отдыхайте, – я с содроганием представила Галину Ильиничну в качестве помощника, – я сейчас бумаги немного разгребу, по работе накопилось, и будет пирог.

– Вот и хорошо, – она погладила себя руками за плечи, – а не поздно сегодня-то пироги затевать?

– Ну посмотрим, – я пожала плечами, – если поздно будет, так завтра утром.

– Ладно. – Свекровь развернулась и потопала в гостиную.

Пить вино я передумала. Не то чтобы мне не хотелось, а как раз наоборот – очень хотелось. Назюзюкаться до икоты, до чертей, до тошнотворного головокружения, просто я поняла, что завтрашнее похмелье ни к чему – слишком много всего нужно сделать.

Я ещё раз открыла письмо от Семёна, скачала таблицу японцев, чтобы хоть немного ознакомиться. И внезапно подумала о том, что, может быть, и хорошо сейчас не оставлять себе свободного времени, а полностью погрузиться в работу? Вернусь в Израиль и буду сидеть за аналитикой вместо вязанья.

С местом повезло – оказалось у окна, в которое я смотрела на серебристое самолётное крыло. Оно чуть подрагивало в ожидании взлёта.

Моросил мелкий дождик, дни становились короче, печали – длиннее. Уткнувшись в маленькое стекло иллюминатора, я закрыла глаза – хотелось спать. Рейс был ранний, но Данька всё равно поехал провожать в аэропорт, и мы недавно обнимались на прощанье. Совсем скоро я так же обниму младшего сына, по которому успела соскучиться. Когда в следующий раз увидимся втроём? Я не знаю. Вчетвером уже никогда.

Наступило то самое время, которого я боялась, когда злость на Диму закончилась, и теперь боль вычерпывала меня по ложке. Я то и дело вспоминала, что нужно позвонить мужу и обсудить с ним то одно, то другое, но звонить было некому. Я не знала, что делать с горой его сообщений, а с номером телефона? С его вещами? С документами? Фотками в телефоне? Его наручные часы я везла Егору. Данила и смотреть на них не хотел. И я его понимала. Егор-то думал, что отец умер в больнице после автоаварии.

Снова и снова я пыталась вызвать спасительную злость, обзывая его по-всякому, но она уже исчезла.

Как только будет всё готово, Данька улетит в Минск, учиться в хорошей школе и жить неподалёку в съёмной квартире под присмотром так называемой няни, которая будет заглядывать к нему три раза в неделю, при необходимости убирать и готовить, но больше – учить его самого готовить, убирать и полностью себя обслуживать. Такому повороту событий сын был очень рад и согласился на всё с закрытыми глазами, видимо, в Петербурге ему совсем плохо, и даже засел учить белорусский язык, хотя я объяснила ему, что в Минске все говорят и по-русски.

С Галиной Ильиничной было сложнее. Когда я рассказала о ребёнке, она всё допытывалась, кто же эта стерва, что соблазнила её дорогого Диму, и как так вообще вышло, и куда я смотрела, и так далее… Но малышу была рада. Очень рада, приплетая сюда всякие метафизические объяснения, в которые я не верила.

Главное, что я заручилась её поддержкой на первое время, а на остальное можно было не обращать внимания.

Она была благодарна мне за то, что я разрешила ей взять любые Димины вещи и подхоронить его прах на могилу бабушки.

Раньше она относилась ко мне, мягко говоря, с прохладцей, да и сейчас особой любви между нами не наблюдалось, но как-то само собой стало понятно, что у неё, кроме меня и внуков, никого нет. Была ещё старшая сестра, то ли во Владивостоке, то ли на Камчатке, с которой они общались пару раз в год, и какие-то ещё троюродные, но это так, сугубо номинально. Примерно так же, как и у меня, только без сестры и троюродных.

Нас объединила потеря. И мы обе старались быть друг к другу мягче. Получалось, правда, не всегда, от привычки избавиться не так просто, но обоюдные усилия давали результаты, и становилось теплее. Она осталась с Данькой до его отъезда, пообещав звонить.

И… деньги. Я положила большую часть в банк и часть везла наличными. Хватало и на операцию, и на последующую химию с лихвой. Ещё и осталось прилично.

«Где бы ты ни был сейчас, Димка, спасибо!»

Иногда мне казалось, что это не по-настоящему. Что в какой-то момент я уснула и всё это очень реалистичный, занудный, отвратительный, но сон. И что вот-вот наступит наконец долгожданное пробуждение. Но сон не заканчивался. Он всё длился и длился. И приходилось в нём жить.

Что-то странное произошло внутри. Слёзы закончились, и будто бы боли стало меньше, но меньше стало и жизни. Я словила себя на том, что иду вперёд, сквозь время, словно робот.

Я подписала документы и теперь официально являлась приёмной матерью ребёнка, которого для меня вынашивала другая женщина. Мы со Светой договорились, что я приеду примерно к дате родов, чтобы присутствовать, и потом останусь на неделю. Это если всё будет хорошо и пойдёт по плану. А если малыш родится раньше – она сообщит, и тогда я прилечу, как только смогу. А дальше эстафету подхватит Галина Ильинична и няня, которую я выберу заранее.

Самолёт косо лёг на крыло, делая круг над аэропортом, набирая и набирая высоту. Всё будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо. Когда самое страшное уже случилось, остаётся только одно – верить в будущее. Чёрная полоса вполне может стать взлётной.

Часть четвертая

Глава 30

– С днём рожденья тебя, с днём рожденья тебя, с днём рожденья, дорогой Его-о-ор… С днём рожденья те-е-ебя!

Мы нестройно пели на три голоса. Точнее, на четыре, если считать, что Мишка улюлюкал и подвизгивал в тон.

На той стороне экрана Данька тоже пел и улыбался.

– Спасибо, с-с-пасибо! Эх, жаль, брат, что ты не можешь телепортироваться, – сетовал именинник.

– Да-а-а… – протянул Даня, – я бы сейчас с радостью к вам присоединился.

– Мы бы совсем не возражали, да, заинька? – спросила я у Миши, которого держала на руках. – Братцы твои смотри какие большууущие выросли. И ты таким непременно будешь!

– К-к-ажется, он совсем становится на Егора п-похож, – через экран заметил Данила.

– Ну-у не знаю. – Егор засмущался.

Данька поддакнул:

– Ага, вылитый ты в детстве, такой же лопоухий и смешной.

Егор притворно рассердился:

– Пааа-прашу! Не был я лопоухим, скажи, Мишка?

Малыш весело заулюлюкал, откликаясь голосу брата.

Но Данила говорил правду – Мишка являлся практически точной копией младшего, детские фотографии были совершенно неотличимы: заострённый подбородок, светлый чуб, серые смышлёные глаза и даже странная созерцательность – всё от младшего брата. И, конечно, от отца. Впрочем, на Даньку он был тоже похож – сразу было видно, что одна порода.

– Ребята, – встряла Галина Ильинична, принимая их перепалку за чистую монету, – ну что вы ссоритесь в праздник.

– Да ну, бабушка, эт-то мы так. – Данька махнул рукой.

– Правда-правда, – подхватил брат.

– Это они просто соскучились друг по другу, – констатировала я.

Мы сидели в гостиной, которая с осени прошлого года претерпела существенные изменения. Со стен сползли линялые обои, и вместо них оказался светло-салатовый ровный цвет, место старого продавленного дивана заняла широкая софа, на которой все располагались, не стесняя друг друга. Ушли расставленные по углам случайные стулья и громоздкий журнальный столик. Появилось раскладное кресло для нечастых ночёвок Галины Ильиничны и широкая лёгкая ширма к нему. Остались бабушкина горка, комод и старые часы – куда ж без них. Они, почти вечные, – свидетели многих поколений.

Паркет отциклевали, он посветлел, и поверх лёг новый пёстрый ковер, уже то там, то сям заляпанный детским яблочным пюре и молочной смесью.

Я смотрела на всклоченного брата именинника, заикался он существенно меньше, и это уже было очень хорошо, ведь прошло не так много времени, но ходил он к психологу исправно.

Апрель в этом году оказался не слишком весенним. Семь месяцев, как мы похоронили Диму, и Данька вскорости умотал в уютный Минск. Без малого пять, как родился Мишка, и почти три, как мы с Егором вернулись в Петербург.

И вот – день рождения младшего. Шестнадцать. Мы старались веселиться и не замечать, что Данька не смог приехать, что не слышно Диминого низковатого голоса и весёлого смеха, что есть скромные подарки, но нет гостей и большого застолья. Мы, конечно, сейчас положим малыша в люльку от коляски на кухне, сядем за стол, поужинаем, дружно задуем свечи и съедим праздничный торт, но каждый из нас так или иначе вспоминал другие дни рождения. Когда все были живы, здоровы и у нас были друзья.

– Как твои дела, братишка? – Данька подмигнул Егору.

Тот хмыкнул:

– Не жалуюсь. Кажется, мы эту хрень победили. На последнем скане – чист как новый лист.

– Классно! – Данила расплылся в улыбке. – Эт-то круть!

– Но расслабляться на стоит, – вставила я.

– Ты там эт-тоо, мать не расст-траивай, – сказал Даня назидательно, – смотри у меня, не вздумай повт-торить!

– Не-не-не, – Егор отчаянно замотал головой, – одного раза вполне достаточно, больше я не переживу.

– Ладно вам. Всё будет хорошо, – я кивнула на экран, – как у тебя-то дела?

– А-а-а, – он зевнул, – спал сегодня мало, готовлюсь к контрольной, здесь всё меряется десятками, а не пятёрками, г-грызу гран-нит белорусской науки. Математика тут сильнее, а русский слабее. Английский, кстати, тоже довольно сильный.

– Я слышу. У тебя уже акцент.

– Д-да ладно, – удивился Данька, – что я как белорус г-каю?

– Ага, немножко. – Я действительно это слышала.

– А как там ребята? Не обижают тебя? – спросила Галина Ильинична.

– Что ты, бабушка, – Даня даже испугался, – тут все такие правильные, что даже тошно, кто меня тут обидит.

Мишка заёрзал у меня на руках, и Данила скосил взгляд вправо-вниз, где в углу экрана были часы.

– Тебе пора? – Я тоже посмотрела на время.

– Угу, скоро вечерний факультатив по белорусскому языку, хочу всё-таки его сдать. И оп-п-паздывать крайне не реком-мендуется. Так что, брательник, ещё раз с дн-нём рождения тебя! Будь молодцом! И поц-целуйте от меня м-мелкого.

Я посмотрела на малыша, которому становилось скучно, и он начинал кукситься, и повернула к себе:

– Что, мелкий, вот тебе от самого старшего брата!

И расцеловала в обе щёки и нос.

Мишка радостно засмеялся.

– Ты тоже там не болей и учись хорошо! – Егор махнул брату рукой. – Скоро увидимся.

– Ну да.

Планировалось, что в июле-августе Данька прилетит на каникулы.

– Будем ждать тебя, – вздохнула Галина Ильинична и смахнула несуществующую слезу.

– Ладно, всё пока. – Данила улыбнулся и отключился.

Мы посидели ещё с полминуты перед погасшим экраном.

– Пойдём праздновать? – осторожно спросила свекровь.

– Конечно! – Я старалась отвечать весело и бодро.

Мобильный оповестил об СМС-ке.

«Мам, набери меня как будет возможность». Данила. Странно. Мы же только что разговаривали. Значит, ему нужно мне сказать что-то, что при всех не скажешь. Я встревожилась.

– Вы садитесь, я сейчас подойду, мне по работе нужно срочно ответить. Буквально пару минут.

Я ушла в нашу с Мишкой комнату, бывшую спальню.

Она претерпела самые кардинальные изменения из всей квартиры, старым остался только паркет, и то его почистили и отциклевали. Даже старый бабушкин шкаф, который мне всегда нравился, продался на «Авито» за копейки. Слишком было живо воспоминание, как я доставала из него мужнин свадебный костюм, ставший ему похоронным. Вместо шкафа был светлый гардероб, никакой кровати не было вовсе – я спала на новом раскладном диване, и рядом стояла детская Мишкина кроватка и рабочий стол. Громоздкое уютное кресло тоже ушло в небытие, появилось кресло-качалка. И она нам с малышом очень нравилось. Стены были бело-кремового оттенка, на полу – коротковорсный бежевый ковёр. Минимально, функционально и вполне уютно. Изменились занавески и шторы. Я даже убрала с подоконника цветы в горшках – мне хотелось, чтобы эта комната стала совершенно другой. И это получилось.

Сев в кресло-качалку, я набрала Даньку:

– Что случилось?

– Мам, чт-то ты всё время т-так волнуешься?

Я хотела ему ответить, что как-то раз я имела с ним ночную беседу, после которой наша жизнь изменилась на сто восемьдесят градусов, но не стала, а просто молчала, ожидая что он скажет.

– М-мне Ника звонила, – без околичностей начал он.

– Вот же с-с… – Да блин! – И что ей надо? – Я едва не ругнулась.

– С-скоро приедет.

– В смысле? – опешила я.

– В п-п-рямом. Говорит, тёть Свет-та её тоже отправит уч-читься сюда, в Минск. Мол, х-хорошая школа и всё такое. Говорит, ч-т-то после того, как они переехали, т-тёть Свете совсем не до неё. Н-ну, ты п-помнишь, она же ребёнка потеряла. И вроде как они с дядь К-костей снова п-пытаются завести.

– Супер! – Меня обуревала злость, потому что я знала, как на самом деле обстоят дела.

И понимала, что Веронику она отправляет «учиться», потому что в Новосибирске, куда они умотали ещё до рождения Мишки, скорее всего, «запахло жареным». Только неужели в мире (и в Минске в частности) нет других школ?

Сыновьям я рассказала, что их отец помог одинокой отчаявшейся женщине, его бывшей однокласснице, живущей в Москве, забеременеть, не вступая в половую связь, а просто предоставляя свой, так сказать, «биоматериал», но сама женщина неожиданно встретила «принца своей мечты» и уже не захотела иметь ребёнка от чужого, умершего человека, а прерывать беременность было поздно – большой срок. Поэтому она связалась со мной и спросила – могу ли я этого ребёнка взять? Если нет, то она отдала бы его на усыновление. Я подумала и решила, что и хочу, и могу, но, разумеется, мне важно мнение моих взрослых детей.

Сыновья были очень рады такой постановке вопроса – что их мнение спрашивают и с ними советуются. Оба были взбудоражены, заинтригованы, но малышу – рады.

Примерно недели за три до родов Петровы всем семейством переехали в Новосибирск, потому что Светины хозяева перебрались в этот город.

По дошедшей до мальчишек информации, сначала появился на свет в Москве Мишка и пролежал пару дней в больнице, куда я уехала, а уже потом у «тёть Светы в Новосибирске родился мёртвый малыш». Никому и в голову не пришло связать два этих события, как я боялась. И слава богу. Каждый был занят своими делами – Петровы переживали потерю, а мы удивлялись и радовались новому члену семьи.

Света ребёнка никогда не держала на руках и не видела, даже фотографий не захотела. Знала, что назвали Михаилом и что всё хорошо. Время от времени спрашивала, как дела, и всегда говорила, что в случае необходимости готова помочь. Но исключительно финансово.

То, что Димка отец этого младенца, не было сомнений с первой же минуты – и ДНК-тест не нужен был. Миша настолько был похож на Егора, что порой мне казалось, время повернулось вспять и я качаю на руках своего крохотного второго сына. Но нет, это был совсем другой человечек. Со своим характером – иногда упрямый, но весёлый и любопытный.

Данька в Беларуси стал заметно спокойнее. Кажется, ему действительно нужна была полная смена обстановки. Вроде как он уже и думать забыл о Веронике и даже познакомился с какой-то местной девочкой, и тут опять… Сколько можно-то?! Я была возмущена.

– Дань, – первая вспышка злости прошла, – ну а ты-то сам как? Что думаешь по этому поводу?

– Да н-ничего, – кажется он всё-таки немного волновался, – она вряд ли п-попадёт со мной в класс, хот-тя… К-кароч, я всё равно буду стараться на следующий год в универ. Мне здесь нравится. Это если можно будет квартиру продлить.

– Можно-можно. – Я пообещала себе поговорить об этом с загадочным Геннадием.

– Ты переживаешь из-за того, что она приезжает? – спросила я напрямую.

– Угу, – честно ответил сын, – п-прям к-к-арма какая-т-то, – и стал чуть сильнее заикаться, как всегда, когда волновался.

– Да никакая не карма, – мне хотелось его успокоить, – не дотягивает Ника до «кармы». Может, ещё и не сложится.

– Я т-т-оже так д-думал, но она п-риедет на след-дующей н-неделе.

– Вот блин! А что ты раньше мне ничего не говорил? – теперь я рассердилась уже на него.

– Т-так д-думал, что н-ничего н-не будет. – Он удручённо выдохнул.

– Ладно. Разберёмся как-нибудь. – Мне хотелось позвонить своей бывшей подруге прямо сейчас и спросить, какого чёрта. – Главное, помни – ты ничего ей не должен, слышишь? Ни-че-го! Понял?

– Понял.

– Я серьёзно, Дань. Сейчас нужно беречь себя и восстанавливаться по возможности, а не приобретать новые стрессы. Ты к психологу ходишь, лекарства пьёшь?

– И хожу, и пью, разве у м-м-еня есть в-в-арианты? – кисло спросил он.

– А что, тебе очень не нравится? – парировала я.

– Вообще-то, т-ты знаешь, – он чуть оживился, – поначалу я не хотел к п-психологу, д-думал, что фигня, а п-потом как-то вт-тянулся. И врод-де не фигня. И т-тётка, знаешь, т-такая классная ок-казалась. К-кстати, она т-то же самое г-говорит, ч-т-то я н-ничего не д-должен.

– Отличная тётка! Вот и слушайся своего мудрого психолога. И таблетки не смей прекращать принимать!

– Н-не буду.

– И звони мне, не тихушничай. Ладно, нужно идти, я уже слышу, как Мишка орёт.

– К-классный он, да? – Даня чуть успокоился.

Малыш родился, когда Данила уже уехал, и «живьём» он его никогда не видел.

– Классный! – подтвердила я.

– И что, п-правда на Егорку очень похож?

– Вылитый! – Я улыбалась. – Береги себя, заяц, хорошо? И никому не позволяй зацепить, Веронике в том числе, слышишь?

– Угу.

– И ты всегда можешь вернуться домой, мы будем очень рады, помни об этом. – Я встала с кресла.

– П-помню, но домой я как раз возвращаться очень не хочу. Мне тут хорошо. Ладно, мам, я пошёл учиться. Пока.

– Пока.

Я хотела набрать Свету прямо сейчас и высказать всё, что думаю по поводу переезда её дочери в Минск, но вспомнила, что на маленькой кухоньке меня ждут двое сыновей и их бабушка, чтобы отмечать день рождения. Поэтому медленно досчитала до десяти, напялила на лицо улыбку и пошла за стол. Завтра, всё завтра, а сегодня – праздновать!

Все эти месяцы я пыталась собрать то, что собрать было уже невозможно, и склеить разрозненные части некогда целого. Между нами вставала неправда. И вроде не глобальная, и не такая уж страшная, но всё-таки. Егор так и не знал, как на самом деле погиб его отец и почему брат так спешно отправился в соседнюю страну. Я, Даня и Галина Ильинична знали, как погиб, но не знали, из-за чего. О том, кто мать Диминого сына, которого мы приняли в семью и нежно любим, не знал никто. Это нагромождение «нестрашных» неправд, от которых в общем-то не менялась суть, так или иначе, но разъединяло.

Численно состав семьи очень быстро сравнялся, став прежним, даже прибавилось, если учитывать, что Галина Ильинична сейчас проводила с нами много времени и периодически оставалась ночевать. В гостиной для неё стояло раскладное кресло и ширма, с помощью которой можно было отгородиться и получить почти полноценную комнату.

Сначала она жила у нас, когда только появился Мишка, ей помогала приходящая няня. Молоденькая, но на редкость добросовестная и смышлёная девушка Настя. Потом, когда мы с Егором вернулись, очень быстро стало понятно, что вместе мы не уживёмся – я не выдержу ни вечно работающего телика, ни бесконечных ценных указаний «для моего же блага» – только хуже будет. Всем.

Поэтому Галина Ильинична уехала обратно в Новгород, а няня Настя осталась и меня полностью устраивала. Свекровь, конечно, пробовала обидеться и разыграть драму, но ничего из этого не получилось, я коротко и твёрдо объяснила ей, что либо мы общаемся на моих условиях и она продолжает видеться с внуками, либо не будет никак. И драмы в одночасье закончились.

– Жёсткая ты стала, Маришка, – сказала она тогда мне, поджав губы, – колючая, холодная.

– Жизнь такая, – я пожала плечами, – и не называйте меня, пожалуйста, Маришкой, я Марина.

Я знала, что она права, но по большому счёту мне было наплевать. Я перестала стремиться понравиться всем и каждому. Подруг у меня не осталось, коллеги и приятели – не в счёт. Из близких – только мальчишки. Теперь уже трое. И каждого мне хотелось обнимать и беречь. Со смертью Димы я поняла, что эта дама с косой приходит легко и отбирает безжалостно.

«Какой же батюшка у тебя непутёвый, – шептала я крохотному Мишеньке, качая его на руках, – не увидел тебя, не подержал в руках и не увидит уже никогда».

Света говорила, что Димка о сыне не знал. А жаль. Может, это бы его остановило. Я продолжала скучать по нему. По нашему весёлому семейству Клеверовых, по его смеху, хорошему юмору, большим ладоням и влюблённым глазам. Я скучала. Иногда до чёрной боли, скручивающей меня в холодной постели в тугой узел. Но чем дальше катилось колесо времени, тем боль становилась чуть глуше. Почти незаметно, но меньше-меньше-меньше. Зарубцовывалось и зарастало.

Да и, в общем-то, некогда было. Егор восстанавливался довольно быстро, благо организм молодой. Операция, эндопротез, удаление лимфоузла и снова химия. Всё это заняло немало времени и сил, но сейчас было позади. Мы всё сделали в Тель-Авиве, и сейчас осталось только наблюдение, физиотерапия и специальная гимнастика с реабилитологом. Егор всё ещё довольно быстро уставал, но было уже существенно легче.

Мы зашли в гости к доктору Овербаху, который очень нам обрадовался, а потом к его коллеге, с забавной фамилией Снегирь. У неё мы теперь и наблюдались, делая обязательные регулярные сканы.

Каждый раз мы с Егором нервничали и маскировали волнение под нарочитой бодростью, надеясь на «чистый» результат. И каждый раз вздыхали с облегчением.

Чем дальше в темноту прошлого отступала остеосаркома, тем свободнее дышалось. Я читала и перечитывала истории людей с вечной ремиссией и говорила себе, что наша история будет именно такой. И мы уже осторожно думали о том, что, может быть, летом съездим на море отдохнуть все вместе, прихватив Мишку, бабушку и Данилу.

Жизнь утрясалась и выравнивалась, постепенно затягивая место рваной воронки. Весна стучалась в окна, люди снимали тяжёлые пуховики, словно кольчуги и латы, всё чаще выглядывало солнце. Лёд на Неве потрескался и поплыл неровными льдинами с подтаявшими острыми краями.

Замаячило впереди лето. Денег хватит на то, чтобы поехать вместе в Турцию или крымский санаторий – что, может, даже лучше? Данька даже уговаривал отдыхать в Беларуси – так ему там понравилось. Говорил, что Браславские озёра ничуть не хуже забугорной Турции, а по стоимости точно дешевле.

Я сидела за столом на кухне, которую мы также переделали, и улыбалась «своим». Егору шестнадцать! Подумать только! И теперь он не самый младший сын!

Казалось, что с его пятнадцатилетия прошло не каких-то двенадцать месяцев, а минимум лет пять. Уж слишком этот год был насыщенным и богатым на потрясения. Я согласна на то, чтобы следующий был до неприличия скучным. Спокойным и ровным – как озёрная гладь.

Бабулины часы били негромким боем, отзываясь на наш смех.

– С твоим новым годом, дорогой мой детёныш! – Я подняла бокал с шампанским. – Пусть он будет уютным, счастливым, а самое главное – здоровым!

– Я не возражаю, – отозвался сын.

– С днём рождения, внучек, – Галина Ильинична чокнулась с нами, – чтобы в следующем году никакая поганая хворь тебя не коснулась!

Несмотря на наши звонкие чоканья, Мишка сладко посапывал в колясочной люльке и улыбался во сне.

Глава 31

Я откинулась в смятые простыни, жарко выдыхая:

– А-а-а… класс!

Он рухнул рядом, разгорячённый, с капельками пота на висках:

– Ого!

Я немного полежала, потом сладко потянулась и посмотрела на него невинными глазами.

– Ещё разочек?

Покачав головой, он усмехнулся:

– Ненасытная! Дай мне минут двадцать-тридцать, и потом…

Я дотянулась до часов, лежащих на прикроватной тумбочке.

– Эх, до-ро-гой, нет у меня тридцати лишних минут, как-нибудь в другой раз.

Совершенно не стесняясь наготы, я встала и пошла собирать разбросанные по комнате вещи. Потом быстро оделась и обернулась к лежащему на кровати:

– Ну, пока. Дай мне знать, когда снова будешь свободен.

– Марина, – он разглядывал меня, – погоди. Хоть один раз не сбегай как с тонущего корабля.

– Ещё скажи «как крыса», – съехидничала я, – тебе не нравится?

Он вылез из-под одеяла и натянул бельё.

– Может, мы встретимся… – он задумался, – поужинать сходим или погуляем?

Я смотрела на него как инопланетянина – неужели он всерьёз? И сначала хотела что-то возразить, но потом просто махнула рукой:

– Или так, или никак – решение за тобой. Я тебя не обманывала и ничего не обещала, а сразу сказала как есть – или у нас приятельский секс, или ничего. Ты согласился на первое, я ничего не перепутала?

– Ты всё верно помнишь, но… – Семён глазами искал рубашку.

– Ничего не изменилось. И не изменится, – отрезала я, мельком глянув на часы, – мне правда пора.

– Я помню, – выдохнул он, опустив глаза, – совсем с Егором плохо?

– Да, – жёстко сказала я без малейших эмоций, – и это было ещё одним условием, мы не говорим обо мне, помнишь?

– Я могу помочь, – сказал он не в первый раз.

– Нет, не можешь, – мне хотелось быстрее уйти, – и давай не будем нарушать договорённости. У нас отличный секс. Пусть всё так и остаётся. Если тебя что-то перестанет устраивать – скажи, мы прекратим.

– И ты найдёшь мне замену? – Он вопросительно поднял бровь, монгольские скулы напряглись.

– Да, – я вышла в коридор, – пока.

Дверь гулко хлопнула, закрываясь за мной.

Я возвращалась в больницу, где меня подменяла медсестра. Ещё зимний промозглый ветер лупил в спину, я не всегда любила Петербург, хоть и привыкла к этой погоде с детства. Март – тяжкое время, когда уже очень хочется весны, а её всё нет и нет. В это время холод ненавидишь всей душой. Снег почти сошёл, оставляя грязно-серые проталины, но листьев ещё нет, и всё вокруг уныло-одноцветное, почти как в ноябре. Только небо становится синее и выше. Неделю назад Даньке исполнилось восемнадцать. И скоро снова день рождения Егора.

Завтра ещё один скан. Я даже думать об этом не хотела. Небо крошилось мне на голову острыми осколками, и я ничего не могла с этим сделать. Ровным счётом ничего.

– Как?! Объясните мне КАК может быть такое? – орала я на доктора Снегирь. – КАК?

– Так бывает, – она смотрела на меня печальными глазами из-за очков, – Марина Владимировна, поймите…

Егор ждал за дверью.

Впервые техник, который делал скан, не улыбнулся, как обычно, а, понурив голову, сказал, что результаты будут у врача.

Тогда декабрь празднично расцвечивал улицы огнями и всюду ходили весёлые люди. Возле Казанского продавали горячую кукурузу и глинтвейн, под ногами чвакала петербуржская зимняя слякоть. На скане Егор светился очагами, словно новогодняя ёлка, почти так же празднично.

Перепуганный до смерти, он сидел в коридоре, пока я общалась с Анной Алексеевной, и наверняка слышал мои крики.

Как и полтора года назад, у Овербаха, я не верила в то, что это наш скан, не могла поверить. И требовала подтверждения, давая судьбе возможность «переиграть», ведь пока не знаешь наверняка, всегда можно сделать вид, что это «ошибка». Но, как и в прошлый раз, судьба оказалась не на нашей стороне.

– Не говорите ему, – я посмотрела на врача, когда она перепроверила данные, – не говорите.

– Марина… – Она протянула вперёд руку, пытаясь до меня дотронуться.

– Не надо, – я отдёрнулась, – ничего не надо. И утешений не надо. Всё будет хорошо, слышите? ВСЁ, МАТЬ ЕГО, БУДЕТ ХОРОШО! – почти крикнула я, не стесняясь в выражениях. – Потому что по-другому, НА ХРЕН, И БЫТЬ НЕ МОЖЕТ!

– Я понимаю, понимаю, – доктор Снегирь кивала мне, как наверняка кивала многим и многим родителям.

– У вас дети есть?

– Две дочери. Четырнадцать и десять. Я правда понимаю, – она чуть отъехала назад вместе со стулом, – никто не виноват. Это рецидив.

– Не говорите Егору, – я смотрела на неё испуганно, не представляя, КАК ему об этом сказать, – пусть поживёт спокойно. А мы… что-нибудь придумаем.

– Марина Владимировна, он же умный парень и, конечно, сам всё понял, разве можно тут не догадаться?

По стенам кабинета летали нарисованные снегири, видимо, призванные поднимать настроение посетителям, но сейчас они вызывали только гнев. Как и всё, что было о радости и веселье.

– Почему опять? По-че-му? Я не смогу, нет, НЕ смогу пройти это снова! А Егор? Я даже не представляю, – я действительно не представляла, – что делать-то? Опять лететь в Тель-Авив? У нас денег не хватит. Это они напортачили с лечением? Это из-за израильских докторов?

– Погодите, – она искренне пыталась меня успокоить, – врачи тут ни при чём, всё сделано отлично, просто так бывает. Мы же врачи, а не боги.

– Жаль! Лучше бы были боги!

– Да, лучше, – легко согласилась она, – но это, к сожалению, не так. Я назначу консилиум и посоветуюсь с коллегами. Можно и в Израиль, но у нас будет не хуже, я вам обещаю. У нас хорошая база и современное лечение. И платить ничего не придётся, ну почти. Во всяком случае, точно существенно меньше, чем за рубежом.

– Господи, – я уткнулась локтями в её стол, положив на руки голову, – гос-по-ди…

Мозг отказывался переваривать реальность.

Когда я вышла из кабинета, увидев Егора, поняла, что он знает. Конечно, доктор Снегирь права – не дурак же он, в самом деле.

– Насколько всё плохо?

Он сидел съёжившись, втянув голову в плечи.

– Детёныш… – Я стиснула зубы, пытаясь улыбнуться.

– Мам?

– Всё не так страшно, – я стояла возле двери кабинета, – просто кажется…

– Я тоже хочу поговорить с Анной Алексеевной, – он встал, – и хочу услышать правду.

Я посторонилась, пропуская его в кабинет.

– Здравствуйте. – Он посмотрел на врача прямо. Высокий, светловолосый, худой и бледный. И красивый, хоть картины с него пиши.

Метастазы в левом лёгком и позвоночнике. Крупицы клеток, но они есть. И новый очаг в другом коленном суставе.

«Предрасположенность», «так бывает» – эти фразы кругло лопались, оставляя после себя пустоту.

Химия, возможно, ампутация, снова химия, если не поможет – резекция лёгкого.

«Надо бороться, надо бороться, надо настроиться на позитив и бороться».

Домой мы пришли оглушённые и тихие. Оба. Я отпустила няню Настю и взяла Мишку на руки. Егор пошёл к себе… а через пару минут я услышала грохот, посадила малыша в манеж и рванула в детскую.

Всегда спокойный Егор крушил всё, что попадалось под руку, доставал и рвал картины, оторванной от мольберта ножкой лупил по столу, компьютеру, полкам.

– Егор… – голоса не было, остался только шёпот со слезами, – с-сыночек…

– А-а-а! – кричал он, не замечая меня. – Чтоб вы сдохли! Чтоб вы все сдох-ли!!

Ярость захлёстывала его, я видела, как он выдыхается, устаёт, но продолжает молотить по всей комнате. И слышала, как орёт перепуганный младенец.

Наконец, обессилев, он стёк на пол, задыхаясь рыданиями.

Два шага – и я рядом с ним на полу, пытаюсь обнять, он отталкивает, но слабо, слабо. Обнимаю, прижимаю к себе, как маленького. Длиннорукого и длинноногого жеребёнка.

– Ш-ш-ш-ш… Шшшш… я с тобой, с тобой.

Не замечаю, как тоже плачу.

Боли и страха столько, что мы захлёбываемся в этой чёрной жиже, тонем, тонем…

– М-м-мам…

– Ш-ш-ш-ш… – баюкаю его, как крошечного Мишку, – хороший, родной…

Мои тёплые слёзы падают ему на лицо.

– Мм-м-мам… – Он вцепляется в меня крепко, будто я пристань, спасательный круг, но я такая же лодчонка в огромном неспокойном океане, плывущая рядом, я не могу его защитить, спасти.

– М-м-мам… – рыдает он и не может остановиться.

Я слышу, как кричит из другой комнаты малыш, и мне кажется, что они оба – это один человек, только разных возрастов. Чувствую, как лютый ужас невероятной силы поднимает надо мной волну в десять этажей, которая вот-вот рухнет и разметёт нас в щепки, в песок. Ничего не останется. Только безумие.

«Заткнись! – рявкнул голос внутри меня. – Просто закрой свою пасть!»

– Егор. – Я чуть отодвинула его и слегка тряхнула.

Он поднял голову:

– Что?

Я смотрела ему в глаза, внимательно, долго.

– Что?! – рассердился он.

– Вот! – Я подняла палец вверх. – Ты должен злиться, а не слёзы лить. Плакать, конечно, тоже можно, но без толку. Как сказала наша птичья врач, будем бороться.

– Мам, – он скривился, – ты серьёзно?

– Да, – я сжала кулаки, – ДА, я, блин, серьёзно! Потому что я не собираюсь тебя хоронить! Поэтому ты даже не представляешь, насколько я серьёзно! И стоит поговорить с кем-нибудь ещё, уточнить, есть ли смысл ехать в Израиль или всё делать тут.

Он замолчал, удивлённый моей вспышкой. Мы оба слышали крик ребёнка.

– Мишка. – Егор мотнул головой в сторону спальни.

– Угу, – я медленно встала и подала руку, – пойдём к нему, а то парень уже минут пятнадцать надрывается. Давай-давай, поднимайся. Заберём его и приготовим вместе ужин.

– Ужин?!

– Разумеется, – я хмыкнула, – а что, ты уже умирать собрался? Нужно же нам есть. И киношку посмотрим, давай выбери какую-нибудь глупейшую, но весёлую комедию.

– Сегодняшний день скорее на ужастик тянет.

Мы дошли до комнаты, я взяла на руки малыша, и он мгновенно успокоился.

– Ну уж нет, с ужастиками мы погодим, да? – обернулась к Егору. – Не время для ужастиков. Мы будем жить, как жили, и делать всё, что можем. Слышишь?

Егор молчал.

– Слышишь?! – я повысила голос.

– Да.

Внутренняя волна ужаса не то чтобы улеглась, но стала тише – не такой огромной и свирепой. И мне казалось, что я могу отодвинуть её чуть дальше, заслонившись обычными повседневными делами.

Мы доставали продукты из холодильника, кастрюли, тёрки, доски и ножи, пытаясь просто жить, продираясь сквозь тёмную чащу новых минут – неловко и трудно.

Мишка переместился в детский стульчик и пялился в мультики.

– Мам, – Егор посматривал на него, нарезая овощи, которые я ему помыла, – это сын папы и тёть Светы?

Моя рука с ножом замерла над картофелиной. На лбу выступила испарина, и сердце зачастило.

Откуда он может знать? Он же вообще был в Израиле, когда мы со Светкой разговаривали, а больше я это ни с кем не обсуждала. Даня тоже не знал. И Галина Ильинична.

– Хм… странное предположение, – почти весело сказала я, – и откуда взялось? Я же говорила, что папа…

– Мам, не ври мне! – сказал он очень по-взрослому и мягче добавил: – Пожалуйста, не хочу больше тратить время на ложь, я не ребёнок. Я поверю, если ты мне скажешь, что это не так.

Я задумалась, глядя невидящими глазами в цветные мультяшные картинки. Он не ребёнок? Да, уже не ребёнок. Иногда, глядя на него, мне кажется, что он взрослее Данилы. И меня.

– Мам?

– Да.

– Так Мишка…

– Да, он сын папы и тёти Светы, – отложила нож, – откуда ты знаешь?

– Давно знаю, – сын благодарно улыбнулся, – точнее, догадался. Я их видел.

– В смысле? Кого? – Я не поняла.

– Папу и тёть Свету. Видел, как они целовались. – Он опустил глаза.

Мне захотелось воткнуть нож в ни в чём не повинный картофель. «Дима, мать твою, ты серьёзно?!»

– Помнишь, после художки я заходил за мышкой Даньке на день рождения. Ему шестнадцать исполнялось. – Егор исправно резал морковь.

– Гм… да, – я вспомнила, – вы ещё с отцом вместе вернулись. И ты был какой-то понурый.

– Угу, – он кивнул, подтверждая, – я увидел тогда папу, который стоял у своей машины, обнимал и целовал тёть Свету.

– Прямо на улице? – не удержалась я.

– Ну не то, чтобы они всерьёз целовались, но, в общем… – Похоже, он не хотел сообщать мне подробности.

– Понятно.

Мгновенно ясно и чётко я вспомнила тот день, Дима, по идее, должен был ещё работать, но они пришли вместе – и муж мне рассказывал про повышение и премию. Я вспомнила чувство пристыженной неловкости, которое увидела на лице у сына и не понимала, откуда оно взялось. Но дальше – заботы, хлопоты – быстро замялось и отошло.

– Он мне тогда сказал, – продолжил сын, – что они с тётей Светой встречались, чтобы договориться и сделать тебе какой-то сюрприз, поэтому лучше, если об их встрече ты ничего не узнаешь. Но мне было пятнадцать, а не пять. Я же не дурак всё-таки, – он сбросил морковь в общую миску, посмотрел на меня, – лук кольцами?

– Нет, мельче, – автоматически ответила я, – а почему ты ничего не рассказал мне?

Сын пожал плечами:

– Наверное, испугался и начал сомневаться, правильно ли увидел? Так ли понял? В общем, мало ли что.

– Ясно, и что ты думаешь сейчас?

Егор поджал губы:

– Что отец, конечно, облажался по-крупному. А Мишка классный. И на меня правда похож. А почему тётя Света его себе не оставила?

Я пересказала сыну укороченную версию, как это получилось – свелось к тому, что у неё новая хорошая работа и совсем не до ребёнка.

– Только никому, пожалуйста, не говори, ладно? Ни твой брат, ни бабушка не знают. – Я достала из холодильника пакет с картофелем. – Половину почищу. Слышишь, Егор?

– Слышу-слышу, – он быстро согласился, – да кому мне говорить и зачем? Папы нет. И это же ничего не изменит, да?

– Ничего, – подтвердила я.

– Ладно.

Мы готовили ужин и делали вид, что жизнь бежит дальше, под бой старых бабушкиных часов. Но я знала, как ни крути, а ночь наступит, и придётся ложиться спать, а значит, войти в разгромлённую комнату. Можно, конечно, одну ночь пережить-переждать в гостиной, но что это изменит?

Радио, стоящее на холодильнике, настроенное на «Эрмитаж», негромко мурлыкало джаз. Мультики были выключены – Мишка уснул, и я принесла лёгкое одеялко из комнаты.

– Мам, я умру? – Егор бросил лук в сотейник и посмотрел на меня.

Вопрос был простым и сухим, словно он спрашивал о том, что купить в магазине по дороге из художки. Перепуганный ребёнок. Бледный с покрасневшими глазами, огромными как блюдца.

На мгновение я застыла с одеялом в руках, рефлекторно стиснула челюсти, а потом заставила себя улыбнуться и аккуратно положила одеяло на спящего ребёнка и стала неспешно расправлять, легко кивая старшему:

– Конечно, куда ж ты денешься! Теперь давай грибы. Лет через восемьдесят. Лучше через девяносто. Через сто – это, конечно, перебор, а вот через девяносто – в самый раз.

– Через девяносто мне будет сто шесть, – он тоже невольно улыбнулся, – почти сто семь.

– Отлично! – я села за стол и снова взялась за маленький картофельный нож. – Согласись, почти сто семь – прекрасный возраст, чтобы умереть!

– Мам, – Егор замялся, – слушай, а ты можешь сама сказать и Даньке, и бабушке про рецидив, ладно? А то я этих охов-вздохов совсем не хочу.

– Скажу, конечно, – легко согласилась я, предвкушая два тяжёлых разговора.

Больше говорить было некому.

– А ты… не хочешь с Гулей повидаться? Или написать…

– Нет, – резко ответил он.

– Егор, – я стругала грибы и остановилась, – я видела, как ты рисуешь её.

– А мне казалось, это не слишком заметно. – Он потупился.

– Ещё как заметно, – парировала я, – ты, конечно, не ребёнок, так и я уже давно взрослая. Это же просто невозможно.

Ещё с того момента, как мы вернулись из Израиля, я видела, как он понемногу снова берётся то за карандаш, то за кисть.

Он рисовал наброски, эпизоды – мочку уха с серёжкой, локоны волос, руки, пальцы с наивным колечком в виде цветочка, плечи, ключицы.

Как-то раз я ему намекнула, что, может быть, неплохо снова увидеться с Гульбахор, объяснить всё, она человек широкой тёплой души и наверняка поймёт его, но он сделал вид, что не понял, о чём речь, и быстро перевёл разговор на другую тему. Потом я намекнула ещё раз, когда увидела все эти нарисованные локоны-ключицы-запястья, он огрызнулся и сказал, что сам знает. Больше я не лезла.

И вот теперь спросила снова, раз у нас всё начистоту.

– Я думал об этом, но каждый раз боялся, мало ли что, – сын горько усмехнулся, – вот и добоялся. Сейчас-то уж точно ничего говорить не буду. Да и она, скорее всего, уже забыла меня.

– А если нет? – Я поставила на огонь большой сотейник с овощами и грибами.

– Ну допустим, – с силой выдохнул он, – позвоню я ей сейчас. И что скажу? «Привет, Гульбахор, давно не виделись, я тебе наврал, что еду учиться в художественную академию, на самом деле у меня был рак. А сейчас чёртов рецидив». Да?!

– Егор…

– Ну что «Егор»? Думаешь, это то, что мечтает услышать каждая девушка? – Все овощи были уже порезаны, и он, сидя на стуле, комкал в руках бумажную салфетку.

– Нет, – спокойно ответила я.

Он понуро опустил голову, а потом отвернулся в окно, скрывая слёзы.

Молчали. Из радио Этта Джеймс обречённо пела о невозможной любви. Я снимала с картошки кожуру быстро, в три приёма, р-раз, два… и снова. И снова.

– Мам, – Егор обернулся, хотел что-то сказать, но посмотрел в миску, – ты почистила весь пакет, мы столько не съедим.

– Да? – Я и не заметила. – И правда. Ладно, придумаем что-нибудь. Что ты хотел сказать?

– Да, – он махнул рукой, – может, я сегодня в гостиной посплю? На бабушкином раскладном кресле. А уборка завтра?

– Запросто.

Часы прохрипели половину второго, я не спала. Просто лежала, тупо уставившись в потолок. Мне хотелось кричать, крушить мебель, как Егору. Отчаянно и нестерпимо. Но рядом в кроватке спал Мишка, а в соседней комнате – его брат.

Я не могла напиться, не могла разнести полквартиры, не могла даже кричать или плакать. Я – единственное, что у них осталось. Последний оплот. И если я начну истерить, то лучше не будет никому, только хуже.

Потолок был белый и ровный, точнее, в свете ночника – серый. Слёзы скатывались по вискам к ушам, тонко и влажно щекоча.

Не могу, не могу, не могу… Я съехала вниз, накрывшись с головой, запихнула в рот угол одеяла, уткнулась в подушку и завыла. Казалось, кто-то огромный и кошачий когтями раздирает грудную клетку изнутри, силясь выбраться, рвёт жилы и проламывает рёбра. Боль была сильной, такой невероятно сильной… «Тихо, тихо, – я кусала край наволочки, стискивая зубы, не замечая, как прокусываю губу, – пожалуйста, тихо». Я старалась не разбудить сыновей, завязывая свою боль змеиными узлами, которые душили меня. «Сейчас пройдёт, сейчас… Только переждать. Немного переждать».

Я смогла переждать, и они не проснулись.

Глава 32

– Марина?!

– А?! – Я обернулась на своё имя, ища глазами того, кто меня окликнул. Нашла. – Семён? Что ты тут делаешь?

– Жду тебя, – он развёл руками, – хотел узнать, как дела. Ты не отвечаешь на сообщения.

Над нами синело вечернее майское небо, позади возвышалась громада больницы. Я шла по тропинке к стоянке, где была припаркована моя маленькая синяя машинка, когда он меня окликнул.

Семён по-прежнему был хорош собой. Скорее не столько хорош, сколько харизматичен.

Сейчас я весила сорок восемь килограммов при росте в сто шестьдесят четыре, но меня такое похудание совершенно не радовало. Точнее – мне было всё равно. И продолжала коротко стричься только потому, что это было чертовски удобно – ни сушки, ни укладки. Никакого макияжа – дежурные джинсы, теннисные тапки и рубаха без ворота – я купила таких сразу пять штук на распродаже, чтобы не думать о том, что надеть. Я совершенно не старалась быть привлекательной и совершенно не понимала, откуда у противоположного пола ко мне вдруг проснулся интерес. И это касалось не только Семёна – на меня заглядывались и врачи в больнице, и мужики на заправке. А говорят, у женщин странная логика. Мужской я не понимала совсем.

Мы с Семёном не виделись, наверное, с месяц.

После очередного быстрого постельного свидания, трудно выговаривая слова, он сообщил, что хочет от меня большего, нежели очень классный и качественный секс. И, кажется, не думал, что я всерьёз скажу ему «до свиданья». А именно это я и сделала – незамедлительно и буквально – встала, оделась, попрощалась и заверила, что больше не побеспокою. Благо он мне давно не начальник. И заблокировала его во всех мессенджерах, не из злости или мести, а просто чтобы он меня не доставал – нет на это времени.

– Марина, – он оглядывал меня, замечая усугубившуюся худобу, – ты хорошо себя чувствуешь?

Что за дурацкий вопрос?

– Плохо. – Что ж, парень, если ты хочешь честных ответов – на, держи! – Егор в реанимации после ампутации, как я могу себя чувствовать? Да, плохо ем и плохо сплю. Всё штатно.

– Я хочу тебе помочь, – выглядел он потерянно, – хоть чем-то, чем смогу.

Я усмехнулась:

– Поверь, если бы ты мог, я бы не стала стесняться.

И как только я закончила последний проект, выплатила кредит за машину – сразу уволилась.

Вернулась к Турчанскому на свободный график, объяснив ситуацию. Он взял меня без лишних расспросов на полную ставку, хотя работала я дай бог половину. Ничего не обещал, не спрашивал «как дела» или «чем помочь», а просто платил деньги и сказал, что в любой момент я могу не выйти на работу.

Я видела, как Семён смущается, как розовеют монгольские скулы, а карие глаза-вишни смотрят растерянно, как он потирает пальцами одной руки запястье другой, и чувствовала, что внизу живота становится горячо, а сердце начинает биться чаще. Секс всё-таки с ним был потрясающий!

«Предложи сама, ты же взрослая женщина. Он не откажется, он тоже по тебе скучает».

Я облизнула пересохшие губы – я не скучала. Я хотела.

– Семён. – Я опустила глаза, закусывая нижнюю губу до боли, чтобы не сказать ничего, не потащить его в постель. В какую и где – не важно.

– Чёрт, Марина, – он понял без слов, – я пришёл не за этим, – он разочарованно поднял глаза в небо, – я действительно хочу… быть с тобой, – он длинно выдохнул, – если я разведусь – ты выйдешь за меня?

– Что-о-о?! – Я забыла о желании.

– Разведусь.

– Погоди… – Это было настолько неожиданно.

Когда-то он говорил, что не может оставить жену то ли по соображениям безопасности, то ли что-то ещё, я забыла.

– Марина, – он сделал ко мне шаг, – выходи за меня. Я не бог весть какой красавец, и характер у меня сложный, но я точно лучше, чем многие. И деньги у меня есть.

– Угу, – я смерила его взглядом, – и секс отличный.

– Кстати, и это тоже.

Вокруг нас бушевало море молодой развесёлой листвы, обозначая полноправный приход весны в наши северные широты. И всё в этой поздней весне было красиво, юно и живо. Смотреть бы да радоваться и любоваться.

Только от сына моего отрезали едва ли не половину. Пока он лежал после операции, отходя от наркоза, я растерянно смотрела на пустое место, где раньше была его нога. Теперь у основания остались плотные повязки, и больше ничего. Совсем ничего. Раковые клетки распространялись с невероятной скоростью и на химию реагировали плохо. Даже врачи, видавшие всякое, сочувственно кивали головами и говорили, что такое бывает редко. Ни мне, ни Егору от этого легче не становилось. На горизонте замаячила ещё одна операция – резекция лёгкого.

Мне казалось, что я цепляюсь за обугленные края, сваливаясь в чёрное болото всё глубже и глубже, и что вот-вот – и оно сомкнётся надо мной без шва.

Мишка переехал к бабушке в Новгород на неопределённый срок, а я жила в больнице, спя на раскладушке и питаясь чем попало.

И тут Семён со своей ерундой. Замуж?! Сейчас?!

Я пробовала, я искренне пробовала… думала о нём, но каждый раз между нами вставал призрак – мой муж повесился в ту ночь. Именно в ту ночь, когда у нас всё впервые случилось. И, думая о Семёне, я видела лицо Димы. И не могла. Только секс без обязательств, и всё.

Я посмотрела на него:

– Прости, Семён, мне жаль. Мне правда жаль. Ты даже не представляешь насколько, но ничего не получится. Я не могу, просто не могу, правда. Это больше меня.

– Я и не надеялся на положительный ответ сейчас. – Он чуть дёрнул подбородком, и я на миг зажмурилась, потому что сделал он это совсем как покойный Дима.

– Тогда что ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы ты сказала, что подумаешь, что это в принципе возможно, что, может быть…

– Нет, – я покачала головой, – не может быть, прости.

– Куда ты идёшь? – с вызовом спросил он, чуть громче, чем следовало. – К… – И замялся, понимая, что вопрос лишний.

– Да, – я обернулась, – к мужику. Я же говорила, что быстро найду тебе замену.

И пошла к стоянке, больше не оборачиваясь.

Никакой замены я не нашла.

– Мам, я не хочу. – Егор повернул ко мне голову.

– Что? – Я оторвалась от вязания, посмотрела на сына, а потом мимо него сквозь открытое окно на верхушки деревьев.

Парит. И птицы летают низко – быть дождю. Пора бы уже. В Петербурге небывалая для июня жара, при нашей влажности плюс тридцать – это перебор. Вторую неделю обещают похолодание, но оно что-то запаздывает.

– Мам…

– Да, мой хороший, – я перевела взгляд на него, заметила опустевший стакан на тумбочке, – попить налить?

Встала, наполнила водой. Последняя химия вызывала постоянную жажду.

– Да, спасибо, – он ухватился губами за соломинку, отпил половину и поставил на тумбочку, – но я не об этом. Я больше не хочу, мам.

– Чего? – сердце неприятно захолодело.

– Всего. Я устал. Честно, очень устал. – Он снова взялся за стакан.

– Я знаю, милый, знаю, – я пересела к нему на кровать, – скоро закончится курс химии, скоро станет лучше, легче.

– Не станет! – почти крикнул он и закашлялся. – Н-ну о ч-чём ты говоришь?

Я молчала.

Мы с ним оба заметно похудели, но он больше – одноногий скелет, обтянутый кожей. Ни волос, ни бровей. Остались редкие ресницы. Глаза мутно-серые, больные, неулыбчивые, совсем не похожие на глаза подростка.

– Я хочу домой.

– Нет, – жёстко ответила я, – нужно лечиться, бороться, не сдаваться.

Злость прорывалась наружу тёмной гадкой жижей. Зачем тогда всё это? Зачем? Зачем Израиль? Бессонные ночи, вечная тошнота, эти безумные деньги? Ненужные японские проекты? Зачем Димкина смерть и Данька в Беларуси? Мишка в Новгороде? Этот проклятый рак разъедает не только его, он сжирает живьём нас всех.

– Ма-ма! – Егор швырнул стакан, пластик пружинно отскочил от пола, не разбившись, крышка отлетела и треснула, вода разлилась.

– Прекрати, – рявкнула я, – перестань сейчас же! Ты думаешь, что если у тебя остеосаркома, то всё можно?

Я впервые кричала на него больного.

– Можно!

– Нет, не «можно», – передразнила я, – не одному тебе плохо. НЕ ОДНОМУ ТЕБЕ, ЕГОР!

Он ехидно хмыкнул:

– Ага, давай ещё в этом посоревнуемся. Посмотри на меня, мам, просто пос-мот-ри! Я уже даже не ходячее чудовище! Я не поправлюсь. Пора это признать. Я хочу паллиатив и домой. Хоть как-то пожить то время, что осталось. Порисовать, что-нибудь сделать. Не чувствовать себя таким немощным и слабым.

Я сцепила пальцы в замок, держа себя изо всех сил! Мне хотелось орать, что именно из-за него Данька стал заикаться так, что почти перестал говорить в не слишком далёком, но каком-то недосягаемом Минске, что Мишка живёт у бабушки, что я круглосуточно тут, ем и сплю в больничной палате, что насквозь пропахла лекарствами и его рвотой. И единственное, что меня хоть как-то держит на плаву – это призрачная надежда на то, что всё не зря. Что он когда-то поправится. Ещё немного, ещё чуть-чуть, и станет лучше. И поэтому он должен выздороветь, постараться и выздороветь!

И мне было наплевать, что это несправедливо и нечестно по отношению к нему. Это было несправедливо и нечестно по отношению ко всем, даже к маленькому Мишке.

Я уже открыла было рот, но внутри меня гаркнул голос: «Встань и выйди! Быстро! Встала и пошла вон!»

– С-сейчас приду, – я словно робот направилась к двери, – прости заяц, мне… нужно ненадолго.

Он ничего не ответил.

Паллиатив? Сдаться? Дать ему умереть? Вот так? Дрянной мальчишка! Как он может так? Со мной? С нами? С собой, наконец! Чёрта с два! Ты будешь жить! Ты обязан жить!

Меня трясло. Нужно было как-то успокоиться. Мне хотелось ворваться в палату и надавать своему сыну по башке, протрясти как следует и вернуть в него здоровье. Хватит! Хва-тит уже! Всё!

Я подняла голову к мутному коридорному потолку: «Хва-тит, мать твою! Довольно! Ты же видишь мы не справляемся, видишь?»

На часах было без четверти шесть, его лечащий врач уже ушёл домой, а с дежурным говорить было без толку.

Поднявшись с коридорной скамьи, я вышла через приёмный покой на улицу.

Я написала доктору Снегирь, которая была в курсе всех наших дел:

«Здравствуйте, могу я с Вами поговорить? Относительно Егора, ненадолго?»

И она тут же перезвонила.

– Да, Марина, что вы хотели?

– Егор выживет? – Вопрос стрелой влетел в предвечернюю хмарь.

– Гм… – Она задумалась – разве можно на это ответить определённо. – Да, ситуация сложная, очень сложная, но это не значит, что надежда потеряна, резистентность невысокая, но…

– Анна Алексеевна, – мои слова звучали, железным стаккато, – я вас прошу, я вас ОЧЕНЬ прошу, мне не нужны пространные рассуждения, меня не нужно уверять или убеждать, я хочу видеть ситуацию такой, какая она есть, скажите прямо – ЕГОР ВЫЖИВЕТ?

В тишине, провисшей между нами бельевыми верёвками, вдруг стал слышен негромкий смех с дальней скамейки, сиплый лай собаки и шум ветвей.

Я ждала.

– Конечно. – Это прозвучало неожиданно.

– Что? Погодите… – я замерла в недоумении, – вы уверены?

– Конечно, выживет. Не сто процентов, разумеется, но шансы очень хорошие. Молодой крепкий организм и оптимистичный настрой творят чудеса. Так что нужно настроиться и бороться. – Её голос звучал бодро.

Я немного опешила – было неожиданно, радостно и… тяжело. Ведь потерять надежду, отказаться от борьбы – это так упоительно сладко, так успокаивающе. Новая надежда легла камнем в сердце. Монолитным и тяжким.

– Спасибо вам, – я была ей искренне благодарна, – спасибо.

– Всегда пожалуйста, – по голосу было слышно, что она улыбается, – если что-то понадобится, всегда звоните.

– Хорошо. До свидания.

– До свидания.

Отключившись, я ещё немного посидела на скамейке, собираясь с мыслями. Она умная тётка, подробно знает нашу ситуацию, а значит, и знает, что говорит.

А Егор… Он устал и бесится. А кто бы не бесился? Ничего, выдохнет, успокоится. Да и я выдохну, успокоюсь и смогу его переубедить.

Я встала со скамьи и направилась обратно в палату, смутно чувствуя странную неправильность в этом вечере. Что? Что не так? То ли криво висящий в небе ранний месяц? То ли сиплый далёкий лай неизвестного пса, то ли невнятная тяжесть зыбкой надежды, непрошено поселившаяся внутри.

Глава 33

– Мам, а Данька завтра приедет?

– Да, должен завтра.

– Сто лет его не видел, – Егор подтягивает единственное колено к подбородку, – как он вообще? А то мы с ним только переписываемся.

– Ничего, – я киваю, – со мной он тоже в основном переписывается, лекарства работают, справимся как-нибудь.

После того как я сообщила Дане, что у брата рецидив, он сразу стал заикаться в разы сильнее, и учёба резко ухудшилась – он просто не мог сосредоточиться, будто бы и не было года психотерапии. Порекомендовали сходить к психиатру и назначить медикаментозное лечение. Сходили, назначили. И теперь Данька плотно сидел на антидепрессантах. Но и это не особо помогло, как только Егору ампутировали ногу, заикание дошло до того, что он почти перестал говорить. Лекарства поменяли, и вроде наметилось улучшение.

Всё это совпало с экзаменами, которые он худо-бедно сдал и подал документы в Минский медицинский институт.

Я уговаривала его возвращаться в Петербург, но он отказался наотрез, сказав, что тут у него уже друзья, приятели и вся жизнь. И остаться он хочет в уютной Беларуси с вкусной едой и красивыми девушками.

Он не знал, что я звонила загадочному Геннадию, на всякий случай – чтобы его просто подстраховали по возможности.

«Не переживайте, он поступит», – коротко ответил «бывший коллега Дмитрия». И я ему поверила.

Данька перестал отвечать на видеозвонки, сначала под разными предлогами, то камера сломалась, то ещё что-нибудь, а когда я спросила напрямую, он нехотя ответил, что помимо заикания появился тик – он стал дёргать подбородком, шеей и иногда непроизвольно резко открывать рот.

«М-м-мам, я ч-ч-ч-у-в-вствввую себя д-д-дебилом, – выговорил он тогда мне в трубку, – и г-г-г-г-оворить н-н-н-н м-м-могу, буду п-п-п-пи-с-с-ать».

Он не говорил и не показывался, но исправно писал – лекарства, терапия уже с другим терапевтом и отдельно – занятия речью.

«Врач сказал, что это результат повторной травматизации».

Я и не сомневалась.

«Детёныш, один раз стало лучше, значит, и второй раз так будет».

И вот, кажется, Даниле стало лучше, во всяком случае, речь немного прояснилась, но теперь стало хуже Егору. И мы из дома перебрались в хоспис, который присоветовал доктор Овербах.

С доктором Снегирь мы общаться перестали. Совсем.

– Он надолго? – спрашивает Егор, провожая взглядом телефон.

Я неопределённо развожу руками – что сказать? Что старший брат приедет дожидаться смерти младшего?

– Понятно, – Егор растягивает губы в улыбке, – в общем, останется до похорон, да?

– Да, – я откладываю крючок и нитки, – да, мой хороший.

Мы пообещали не врать друг другу. Но ежедневно нарушаем это обещание.

– Мам, ты же помнишь, мне не нужно какого-то специального прощания, отпеваний и речей.

– Помню, – мы с ним это уже обговаривали, – крематорий, и прах развеять у моря. Кстати, Егор, а почему у моря-то? Вроде ты никогда его особо не любил.

Он чешет лысину:

– Звучит красиво, а я не знаю, что ещё придумать. На самом деле можете хоть в помойку выбросить, мне будет уже всё равно. Мне и сейчас всё равно.

– Ладно тебе, – я улыбаюсь, – море так море. Помойка – это слишком. Как ты?

Я вижу, как по его лицу бежит судорога боли.

Он нажимает на дозатор, и в вену по тонкой трубке катетера льётся очередная порция морфина.

– Сейчас будет лучше. – Он нажимает ещё раз и ещё, но ничего не происходит – аппарат настроен так, что за раз можно получить только одну дозу. – Всё равно больно. Всё время больно. С лекарством меньше, но после морфина я сонный и тупой. А без морфина я не могу думать ни о чём другом – только бы это быстрее закончилось. – Он играет с дозатором, выстукивая причудливый ритм по кнопке, но внезапно останавливается и переводит на меня взгляд. – Будет только хуже, мам. Я не смогу долго.

– Егор… – я знаю, что он хочет сказать, и заранее делаю предупредительный жест, – я тебя умоляю.

Он не слушает, обхватывает себя руками, обнимая костлявое тело. Его плечи чуть подёргиваются, но он не замечает и говорит нараспев:

– Ма-а-ма, с Гулей я уже поговорил и попрощался, Мишка… бабушка его привезёт через день. Даня завтра приедет. И больше никого нет.

Мне хочется выйти, выбежать, вылететь отсюда пулей, чтобы не слушать, не слышать, не знать…

– Маа-а-ма, – он снова растягивает слова, – пожа-а-луйста, – будто просит конфету, – я слышал от других раковых, что последние пара недель – это ад кромешный. Я хочу раньше. Я же могу уйти раньше, мам? Могу? Могу?!

В его словах не просьба – требование, попытка отстоять своё право на лёгкую смерть. Но я не могу это слушать. Непроизвольно я сжимаю и разжимаю кулаки, чувствуя, как задыхаюсь в маленькой палате. Как тут тесно и убого.

– Что ты хочешь, Егор? О чём ты вообще? – Я злюсь.

– Помоги мне умереть, – спокойно говорит он, – это же может быть не сложно, чуть больше морфина, и всё. Я всё равно умру, я же ВСЁ РАВНО скоро умру.

– Господи! – Я вскакиваю. – Даже не думай. Даже НЕ ДУМАЙ!

– Я устал, мам, очень устал, и уже готов. Всё равно этим закончится – чуть раньше или чуть позже, но уже скоро. Осталось с Данькой повидаться.

Смотрю на него – ни капли выпендрёжа и рисовки. Он говорит как есть – повидаться с братом, попрощаться с братом…

Мелкая противная дрожь поднимается от ступней, становится навязчивее, крупнее, я пытаюсь её перебороть, скрыть, но не могу и невольно подношу руки к вискам, тру, тру, тру…

Я не смогу сделать то, о чём он просит, как бы он этого ни хотел.

– Ты не отвечаешь ни на звонки, ни на сообщения. – Он предупредительно поднял руки, оправдывая своё появление возле больницы.

Убедившись, что Егор спит, я решила пройтись перед сном – пару кругов вокруг больницы – почти ежевечерний ритуал. И на повороте, где машины скорой подъезжают к приёмному покою, столкнулась с Семёном.

– По-моему, это говорит о том, что я НЕ хочу ни разговаривать, ни переписываться, тебе так не кажется?

Вообще-то чего-то подобного я ожидала, не веря в то, что можно просто послать к чёрту такого парня, как Семён Толбут.

– Я это понял, – смотрел он упрямо.

– И? – Я хотела на него разозлиться, но злости не было – одна пыльная тупая усталость.

– Я всё понимаю, Марин, – он сделал шаг ко мне, – давай сядем и поговорим. – Он указал в сторону недалеко стоящей скамейки.

– Послушай… – начала я, оставаясь стоять.

– Погоди… – он меня перебил, – тебе нужен кто-то, кто поможет тебе через это пройти. И этим человеком могу быть я.

Я вздохнула – настойчивый оказался.

– Семён, нет у меня сейчас ресурсов на ещё одного человека. На любого, хоть на какого – на далёкого или близкого. Сейчас вот Даня приезжает – меня бы на него хватило… Пойми.

– Понимаю, – он кивнул, – может, всё-таки присядем?

– Да я и так целыми днями только и делаю что сижу.

– Ясно. Марин, я так понимаю, шансов у Егора нет? – спросил он в лоб.

– Нет, – просто ответила я.

– Кто же будет с тобой, если… точнее, когда… – Он замялся.

– Я. – Неожиданно эта мысль стала для меня совершенно очевидной.

– Что? – не поняла он.

– Я… – я улыбнулась, – со мной буду я, понимаешь?

– Не совсем. – Кажется, он действительно не понимал.

– У меня есть я, – от того, что я это говорила вслух, становилось легче, – и… Семён, кажется, мы оба знаем, что «быть со мной, когда…» – это хороший предлог для того, чтобы быть со мной и потом.

– Да, – он, похоже, немного удивился, – я и хочу и быть сейчас, и быть потом. Я не верю в то, что ты ко мне совершенно равнодушна. Я видел твои горящие глаза, смотрящие на меня.

«Горящие глаза…»

– Я и не отрицаю. Конечно, я была в тебя влюблена по уши…

– Вот же! – воскликнул он радостно.

– Была… – я посмотрела на него спокойно, – ключевое слово бы-ла. Сейчас нет ничего. Правда ничего, прости.

– Погоди… – он опешил, – но ведь совсем недавно у нас был отличный секс…

– А, – я махнула рукой, – я тебя умоляю, это не про любовь. Мне просто нужно было почувствовать себя живой. Это как наркотик, аддикция…

– Только и всего? – разочарованно протянул он, кривовато улыбнулся – Неужели?

– Да, – я не улыбалась, – на самом деле всё закончилось ещё там, в Израиле. Когда Дима повесился. Будто свечу задули. И сейчас мне кажется, что я вообще ничего не могу почувствовать. Ни к кому. К тебе – точно не смогу, прости, Семён.

Он молчал. Потом взял меня за руку:

– Я не могу просто так взять тебя и отпустить. Не мо-гу. Я слишком много всего терял.

– Можешь, – я высвободила руку мягко, – если ты действительно хоть что-то ко мне чувствуешь и желаешь добра, лучшее, что ты можешь сделать – это уйти. И как можно быстрее меня забыть. Я просто не смогу начать с тобой с чистого листа. Не получится. Как бы я этого ни хотела. Да я и не хочу.

Семён хмыкнул:

– Забыть… Таких, как ты, не забывают.

– Прости, – я посмотрела на часы, – мне нужно возвращаться к сыну. Не приходи больше. Пожалуйста. Это тяжело, да и ни к чему – давай отпустим уже друг друга и будем строить свои жизни дальше, не тратя попусту время.

Он снова замолчал, но не двигался с места. В тёплом августовском вечере резные тени от листвы обозначились резче, пряча в ломаных складках безысходность и печаль.

Его глаза блестели чёрными вишнями. И я отдалённо почувствовал странное узнавание того любования, которое когда-то рождалось во мне, когда я видела его лицо. Сейчас мне казалось, что это было так давно и не со мной.

Семён сделал шаг ко мне – и легко обнял за плечи.

– Ты удивительная, Марин. Я искренне желаю, чтобы жизнь была к тебе милосердна. Спасибо за это время вместе. Если нужна будет помощь или что угодно – звони не колеблясь, всё, что я могу для тебя сделать, всегда сделаю. Слышишь?

– Да.

– Обещаешь?

– Обещаю, – твёрдо сказала я, зная, что никогда не позвоню.

Он легко поцеловал меня в щёку, в лоб.

– Ну, пока.

– Пока, – эхом откликнулась я.

Семён развернулся и тихо пошёл в сторону выхода из больничного двора. Не оглядываясь.

Я знала, что он больше не придёт. Не позвонит. И не напишет.

Данька, Данечка, мой старший сын, который перерастёт Егора на много-много лет.

Я топчусь в аэропорту у выхода прилёта, выглядывая светловолосую голову.

И радостно улыбаюсь, узнавая.

Волосы длинные, оброс совсем, незнакомая одёжка, здоровенный чемодан.

– Детёныш! – Я обхватываю его крепко.

Этот «детёныш» на полторы головы выше меня и прилично раздался в плечах.

Молчит.

– Ну и здоровый же ты!

– Угу, – кивает.

– Плаваешь?

– Угу.

– Всё ещё сильно заикаешься и стесняешься говорить? – Я делаю попытку подхватить его чемодан, но он мотает головой и отталкивает руку.

– Угу.

Мы идём мимо ловких таксистов, наперебой предлагающих свои услуги:

– Нет, спасибо, – оборачиваюсь к Даньке, – к Егору уже завтра, я тебе дам адрес и встречу в вестибюле, а сегодня отдыхай, силы тебе понадобятся.

– Угу.

– Дань, – мы доходим до машины, – ты всё-таки по возможности хоть что-то говори, а то на одном «угу» далеко-то не уедешь.

– Х-х-х-хорош-ш-о, – он закидывает чемодан в багажник, – эттто п-п-просто д-д-д-долго оч-ч-ч-чень.

Я вздохнула. Да, заикался он сильно.

– К-к-к-как Ег-г-г-гор?

Мы выезжаем с территории аэропорта.

– Даже не знаю, что ответить. Ты, главное, не пугайся, когда его увидишь.

– С-с-с-ск-к-к-олько? – Он едва выговаривает это слово.

– Н-не знаю, – я с удивлением обнаруживаю, что сама начинаю немного запинаться, – пара недель. Не долго.

– Угу.

Мы едем по широкой удобной дороге. Петербург летит навстречу современным Вантовым мостом и дальше-дальше, по набережной, оставляя слева Володарский, потом Железнодорожный, доезжая до моста Александра Невского и не доезжая Охтинского.

– Если захочешь, можешь дома остановиться, там всё ещё больше изменилось, не узнаешь совсем. – Мы тормозим на светофоре.

– Н-н-нет, – быстро говорит он, – я с-с-с-нял к-к-кварт-т-т-тиру б-б-б-лизко.

В прошлый раз, когда он приезжал год назад, чтобы всем вместе поехать в отпуск, я снимала для него квартиру посуточно. Тогда был аргумент, притянутый за уши, мол, чего всем вместе ютиться. Галина Ильинична, которая тогда в основном жила у нас, помогая с Мишкой, и Егор на это повелись, испытывая лёгкое чувство вины. Но я знала, в чём дело.

В тот приезд домой он зашёл один раз, когда не зайти было невозможно – мы устраивали обед в честь его приезда, и видно было, что заметно нервничал, постоянно оглядываясь на незнакомые стены.

Сейчас квартира, которую он снял (сам, на свои деньги), находилась буквально через пару домов – пешком пять минут.

Поднимаемся на третий этаж, он втаскивает чемодан, параллельно обсуждаем простые вещи – как поменять деньги, купить продукты и заказать еду на вечер, проверяем работает ли душ.

– М-м-м-ам, – наконец говорит он, – я н-н-н-е знн-н-наю, чт-т-то д-д-делать.

– В каком смысле?

– В – в-во вв-в-всех. Т-т-ты же бб-б-будешь т-т-т-там, с Ег-г-г-гором, а я ч-ч-ч-что т-т-тут? Н-н-ну и к-к-к-ак э-т-т-т-о в-всё б-будд-д-д… – д-д-д…

Он краснеет, кашляет, пытаясь произнести это проклятое «Д» потом замолкает, сжав зубы, достаёт крошечный ноутбук и начинает строчить с невероятной скоростью.

Я параллельно отвечаю:

– Дань, Да-ня, погоди… ты не просто приехал ждать его смерти. Ну а как ещё это назвать? Да никак! Ты приехал увидеться с больным братом и да, проститься с ним. Дурацкая, я согласна. Ну что делать? Жизнь дурацкая. И смерть не менее дурацкая. И никуда не денешься. Ему плохо. Боли. Часто болит. И сильно. На морфине. Худой, да, очень худой. И лысый. Но он по-прежнему твой брат и тебя обожает, как и в детстве. Он не знает, – я поправилась, – про заикание твоё знает, конечно, он не знает о смерти отца всё. И не надо. Мишка с бабушкой приедут тоже завтра, думаю, придётся пару раз прийти в гости. Там ничего старого не осталось, будет легче. И Мишка совсем вырос, в ноябре два будет, болтает уже понемногу. Хорошо, хорошо.

Я вечером забегу, принесу еды. Почему не надо? Да, погоди, вот деньги и твоя российская симка. Ну ладно, я ведь и твоя мама тоже, помнишь? Сходи в магазин или закажи доставку и спать ложись. Всё, располагайся, и постарайся совсем уж не нервничать. Возможно, Дань, возможно. Я же могу. Ну… как-то могу, значит, и ты сможешь.

– М-м-м-мам, – наконец, останавливается он, – к-к-как? К-к-к-ак эттто буд-д-дет?

«Как это будет?» Что я могу ему ответить? Откуда я знаю?

– Тяжело. Больно. Наверное, страшно. И нам придётся через это проходить и справляться.

– Угу, – кивает.

– Мне нужно возвращаться в больницу. Отсыпайся сегодня, – я уже делаю шаг к двери и оборачиваюсь, – да, слушай, как Вероника-то?

– Гм… – Он снова берётся за ноутбук.

– У тебя появилась новая девушка?

– Угу. – Данька щёлкает по экрану, и на нём появляется знакомое лицо со смешными вьющимися волосами, только глаза другого цвета.

– Даааань… – Я перевожу взгляд с него, на изображение и обратно.

– Я сс-с-сам х-х-х-х-хот-т-т-ел т-т-т-т-тебе с-с-с-ск-к-к-азззать.

– И что, теперь её не беспокоит, что ты заикаешься? Причём ещё сильнее?

Наверное, не нужно было так спрашивать, но я не удержалась.

Он снова набирает текст.

«Она очень изменилась. Её не волнует моё заикание, говорит, что пройдёт. Она хорошая. Мы живём вместе».

– Офигеть! – трясу головой. – Ты серьёзно?

– Угу. – Даня смотрит на меня исподлобья.

«Вообще-то я надеялся, что ты обрадуешься. Мне с ней хорошо. И ей со мной тоже. И детей мы пока не планируем. И жениться не планируем».

Я развожу руками:

– Слушай, я… не то чтобы против, просто я помню историю ваших отношений, которая прямо скажем, не простая. И помню, как тебе было больно.

«Ей тоже, – он продолжает писать, – не только мне, и мы кое-чему научились. Мам, Вероника – моя девушка, и, если тебе не нравится, мне жаль, но…»

– Дань, – глажу его по плечу (ну что я за судья-то в самом деле!), – главное, чтобы нравилось тебе! А я привыкну. Любишь её?

– Угу.

– А она тебя?

– Угу.

– Веришь ей?

– Вв-в-в-верю.

– Больше ничего и не нужно, время покажет, так что передай своей девушке, что «знакомство с родителями прошло успешно», кстати, а что у неё с глазами? Какие-то они очень зелёные.

«Это линзы».

– Ясно. Мне нужно возвращаться, но я приеду вечером, и мы обо всём поговорим. Не волнуйся, с Егором останется сиделка, для этого её и нанимали. Всё, пока, не скучай.

Мы наскоро обнимаемся.

На часах почти четыре. Я забегаю в магазин за мороженым – любимое Егоркино лакомство, хоть и из числа «запрещённых», но от него ему не становится очень плохо. Особенно если это простой молочный стаканчик и если не злоупотреблять.

В голове всё крутится и крутится наш с Егором утренний разговор: «Последние недели онкобольных – это ад».

Не думай! Не думай!

Закидываю пакет с двумя морожеными на переднее пассажирское и сажусь за руль. Завожусь и… останавливаюсь.

Достаю телефон и сразу ставлю на громкую связь:

– Алло? Здравствуйте, можете говорить?

– Марина? – Басовитый голос доктора Овербаха звучит удивлённо. Пауза. – Егор?

– Пока всё хорошо, – быстро говорю я, понимая, что он имеет в виду, – ну как хорошо… Он жив. Иван, у меня к вам один и действительно важный вопрос.

Когда-то мы с ним договорились обходиться без отчеств.

– Слушаю.

– Мне нужна правда, – предупреждаю я, помня не слишком давний разговор с мягкотелой докторшей Снегирь, которая неосторожно обнадёжила меня, а я, в свою очередь, Егора, хотя следовало сказать как есть.

– Да, спрашивайте, – звучит сосредоточенно и внимательно.

Что и как спросить?

Умирающее лето застучало каплями по капоту, день буквально на глазах линяло ветшал и серел, отдавая краски осеннему дождю.

– Насколько сильные боли в последние дни? Недели? Я не знаю… Фёдоров сказал, что перед концом возможно светлое окно. Что это за «окно»? Как надолго? И, в общем, Иван, мне нужно знать, к чему готовиться.

– Я понял, – вздыхает он, – не буду врать, Марина, я не онколог, но те пациенты, которых я наблюдал, умоляли дать им умереть.

– Господи. – Меня прошибает холодный пот.

– Как вы понимаете, эвтаназия у нас не разрешена. – Его голос продолжает ровно литься из динамика.

Молчу.

– Марина, вы в порядке?

– Но что-то же можно сделать? – говорю с нажимом, держась одной рукой за запястье другой.

– Морфин и фентонил по мере необходимости, но, чтобы не было угнетения дыхания, и… – он запинается, – ждём, пока природа сделает остальное.

– И сколько времен может понадобиться до естественного исхода?

Легче… немного легче, заставляю себя дышать медленно, расслабляясь, смотрю на промокающие берёзы, подрагивающие листья кустов – они тут были давно и останутся после…

– Всегда по-разному, – наконец отвечает доктор Овербах, – может, неделя, может, месяц.

– Месяц?! – едва не вскрикиваю я. – Целый месяц?

– Марин, что вы хотите, – говорит он после паузы, – врачи – обычные люди, а не боги – мы можем строить предположения и прогнозы, но решает судьба.

Я всё смотрю на деревья и кусты, дождь усиливается, надо ехать к Егору. Надо ехать, надо ехать, надо ехать…

– Марина?

Вздрагиваю – я и забыла, что Овербах ещё тут, желание прошло, и я будто бы обмякла.

– Да, простите.

– Марина, – медленно говорит он, – Фёдоров – лучший, поверьте. Я давно его знаю, и он постарается сделать всё возможное и даже маловозможное.

– Понимаю, понимаю, – говорю дежурные фразы, – спасибо.

– Да, и доктор Снегирь просила передать, что приносит свои искренние извинения, она бы хотела…

– Господи боже, – меня взрывает злостью, – передайте ей, чтобы она засунула свои извинения… Сейчас не до запоздалых извинений. И вообще не до неё совершенно!

Овербах молчит.

– Извините, Иван, мне пора ехать.

– Вы мне позвоните в случае… – Он замолкает.

– Позвоню.

Отключаюсь и кладу голову на руль.

Не могу. Я так больше не могу. Сколько? Сколько ещё? Сколько судьба будет мотать из меня километры боли? Иногда мне кажется, что внутри настолько всё стало железным и атрофировалось, но… нет, смерть находит крохотный игольчатый лаз и проникает внутрь, протыкая ржавыми иглами насквозь, будто и нет этой наращённой брони.

Всё крутится вокруг его смерти. «Сообщите, когда», «дайте знать, как случится». Она висит в воздухе тяжёлым будущим и всё никак не может облечься в настоящее.

А настоящее живёт только любовью и болью. Оно огромным космосом пытается вместиться в отведённые минуты, часы, дни, которых так мало. Катастрофически мало. И боли в этих минутах становится всё больше, больше, больше… она сжирает любовь, она не оставляет ничего, уничтожая всё подчистую. Из этого и состоит ад – из боли и беспомощности.

Я сжимаю руль изо всех сил и поднимаю голову, я всё ещё возле магазина на парковке, смотрю на часы – я уже давно должна быть в больнице.

Сейчас, сейчас, мой хороший, сейчас. Беру телефон с соседнего сидения и быстро пишу сообщение, что буду чуть позже.

Завожусь, трогаюсь… и давлю на тормоз.

Надо это сделать. Надо. Надо.

«Твою ж мать!»

Не думай, просто делай!

Беру телефон, выбираю из списка ещё одно имя – долгие скучные гудки монотонно ложатся в замкнутое пространство машинного салона. Раз… два… три… четыре… «Абонент временно…»

Отбой. И ладно, и бог с тобой, значит, не судьба. Выдыхаю, становится легче, откладываю мобильник в сторону.

Но через полминуты он перезванивает сам:

– Марина Владимировна? Добрый день.

– Здравствуйте, Геннадий. У меня к вам просьба, которая может показаться странной. Ваше предложение о помощи ещё в силе?

– Разумеется, – у него спокойный и размеренный голос, будто говорит робот, – я вас слушаю…

Глава 34

Добравшись до больницы, я обнаруживаю вместо двух стаканчиков мороженого липкую белую жижу и вафельную тряпочку – всё выбрасываю в ближайшую урну и иду в палату.

Егору укололи дополнительную дозу обезболивающего, он спит.

– Сегодня не лучший день, – сообщает Марта.

– Дальше будет хуже, да? Плохих дней станет больше?

– Гм… – Она закусывает губу.

Никому не нравятся такие вопросы. Как на них ответить?

– Вы не волнуйтесь, я спокойна, просто лучше знать, как есть. Один раз нас уже неоправданно обнадёжили, и ничего хорошего из этого не вышло.

– Марина Владимировна, – она опускает глаза, – вам лучше поговорить с доктором. Валентин Николаевич прекрасный врач, он…

– Конечно, – делаю к ней шаг, – я спрошу у Фёдорова.

Она медленно идёт к двери, оборачивается и шепчет, чтобы не разбудить Егора:

– Обычно ухудшение резкое, и дальше уже постоянно на морфине с фентонилом. Может, на неделю, может, на две, иногда бывает месяц.

Я киваю с благодарностью:

– Спасибо.

А когда она уходит, я смотрю на спящего сына. Даже во сне по его бледному лицу пробегает судорога боли, он так давно к ней привык, что уже не знает, как быть БЕЗ. Просто иногда она чуть меньше и переносимей.

Бедный мой детёныш. Я вспоминаю, каким он был маленьким. Весёлый и любопытный, тихий и созерцательный – всё месте. Тогда мне казалось, что порой он немного «не здесь» – он мог долго во что-то вглядываться, сидя неподвижно, или увлечённо лепить пластилин или тесто – быть полностью поглощённым процессом, в отличие от Даньки, которому трудно было долго на чём-то сосредоточиться.

Как я буду без него?! Мне казалось, что его боль перетекла в меня и навалилась холодным чугуном на грудь.

А потом? Что будет потом?

Стараюсь переключиться, снова возвращаясь к одной мысли и снова гоня её от себя.

«У тебя есть Данька, которому нужна помощь, у тебя есть маленький Мишка и пожилая Галина Ильинична. У тебя есть для чего и зачем жить. У тебя есть, ЕСТЬ, всё есть… Даже не думай об этом, не думай! Тебе нельзя. Ты просто не сможешь это сделать. Не имеешь права».

Сажусь на кресло рядом с кроватью Егора и достаю вязанье, пытаясь дышать ровно, унять возбуждение. Из одной петельки вывязываю другую, и снова, и снова – вяжу это время для нас с ним вместе. Мне не хочется оставаться здесь, когда его не станет.

– Мам…

Вздрагиваю от его голоса.

Егор тянется к стакану с трубочкой, жадно пьёт и ставит обратно пустой, пытается отдышаться.

– К-как там Данька?

– Завтра увидитесь, – я улыбаюсь, наливая воду, – здоровенный такой стал, как лось, плавает много и патлы отрастил по плечи.

– Прикольно. Сильно заикается?

– Угу, – дотягиваюсь и включаю лампу над кроватью, – но он приспособился, завёл себе маленький ноутбук и печатает в нём, когда становится совсем трудно.

– Он, наверное, испугается, когда меня увидит, страшилище такое, – Егор раскрывается, – жарко.

– Ничего, – помогаю стащить одеяло.

Днём следующего дня я встречаю Данилу в вестибюле. Никак не могу привыкнуть – новая одёжка, длинные волосы.

– Ты давно его не видел, – предупреждаю я, – у него ещё и кислород, ну такая тоненькая трубка рядом с носом.

– Угу.

Мы поднимаемся по лестнице, останавливаемся перед белой дверью с цифрой девять.

– Готов? – смотрю на Даньку.

– Угу.

К такому нельзя подготовиться. Никак. За дверями палаты начинается другой мир.

Я вижу, как Данила старается держаться изо всех сил и как на его лбу появляется мелкий бисер пота.

– Да ладно, – Егор садится выше в кровати. Видно, что он тоже волнуется.

– Н-н-н-н-у п-п-п-п-пр-р-риввет, б-б-б-б-рат-т-тиш-шка, – Даня подходит ближе, – об-б-бним-м-аться с т-т-т-т-тобой м-м-можннно?

– Можно-можно, – щёки Егора чуть розовеют, – не бойся.

С самого утра его накачали обезболивающим, добавили фентонила, чтобы уж наверняка, действует отлично, хоть и коротко, так что Егор чувствует себя не то чтобы нормально, но относительно других дней явно неплохо.

Данила раскрывает свои большие сильные руки, и младший тонет в них, будто щепка, прячась почти целиком.

А потом, когда они расцепляют осторожные объятия, старший вопросительно указывает на кровать, дескать, можно присесть?

Егор кивает.

– Ну что? Как там Белоруссия?

– Б-Б-Б-Б-Беларусь.

– Ну да, – кивает младший, не видя разницы.

– Щ-щ-щасс, – Даня достаёт ноутбук и начинает набирать текст: «Правильно – Беларусь».

Я чувствую оживление их обоих и встаю.

– Ладно, вы тут поболтайте, пойду поищу Фёдорова.

– Ага.

– Угу.

Они даже не особо обратили внимание. Соскучившиеся братья.

Сначала я сижу в местной оранжерее, которой неустанно занимается мама одной из пациенток – каждый выживает как может, я вяжу, она цветы сажает. Потом иду в ординаторскую.

Валентина Николаевича я застаю задумчиво уставившимся в монитор.

– Здравствуйте, – тихо постукиваю по приоткрытой двери.

– Да? А, это вы, здравствуйте. – Он поворачивается и рассеянно смотрит поверх меня в дверной проём.

– Вы не заняты? Что-то случилось? – Я внутренне напрягаюсь.

– А? Да? Пишу заключение. Вы что-то хотели?

– Заключение… – Я непроизвольно чуть морщусь.

– Вчера умерла Даша Исаева, ваша соседка, – сообщает он.

Я смутно вспоминаю лысую маму Даши, которая побрилась в знак солидарности. Женщина моих лет, немного оттопыренные уши, серьги-гвоздики и браслеты на обеих руках. Даше было лет тринадцать кажется.

– Ох… – Отступаю на шаг, прикладывая руку к груди.

– Извините, – спохватывается доктор.

– Ничего-ничего, я понимаю.

И вспоминаю маленького мальчика из израильского госпиталя и его бабушку. Самого парнишку я уже почти и не помню – только его смешной гриффиндорский шарф.

Сердце выстукивает: «твой следующий, твой следующий».

– Вы хотели обсудить лечение Егора?

– Да. Скажите, имеет ли смысл перевести его на поддерживающий паллиатив и отправить домой? – говорю и удивляюсь тому, что говорю. Я не планировала это спрашивать.

На круглых щеках доктора обозначились ямочки:

– Прекратить химию имеет смысл, я и сам хотел это обсудить, мы пробовали разные препараты, рост раковых клеток замедляется очень незначительно, а тяжёлых побочек много, с этим я согласен, а вот домой я бы вас не отпускал, тут всё-таки…

– Дольше?

– Да. – Карие глаза врача смотрят серьёзно и тепло.

– Скажите, все раковые дети такие взрослые?

– Даже самые маленькие, – он переводит взгляд в стену, – мне иногда кажется, что их длинная жизнь просто уложена в укороченное время.

– Наверное, так и есть. – Я стою в дверях. – Валентин Николаевич, я хочу услышать от вас только правду – если сейчас отменить химию, а Егор наверняка захочет её отменить, сколько? И как?

– Месяц максимум, – говорит он и задумывается, – и это при самом благоприятном стечении обстоятельств, а скорее – недели две-три. Без химии всё будет быстро. И боли будут значительные, морфин, фентонил, но, к сожалению…

– Я понимаю. Понимаю.

– Мне нужно закончить, – доктор показывает на монитор, – сообщите мне о своём решении сегодня-завтра.

– Да я, в общем, вам сразу скажу, потому что с Егором мы уже говорили – отменяйте химию, можете спросить у него завтра на обходе.

– Обязательно.

Я стою в дверях, и он вопросительно на меня смотрит.

– Как вы можете это выносить? – наконец спрашиваю я.

– Понятия не имею, – он пожимает плечами и повторяет, – не имею понятия, Марина.

Я киваю одними глазами и тихо закрываю дверь.

Возвращаюсь в палату – Данька сидит у Егора на кровати и что-то оголтело рисует на ноутбуке, а брат поглядывает и смеётся.

Я замираю в дверях – давно я не слышала его смеха. Данила тоже подхихикивает.

– Что, правда? Так и сказала?

– Угу, – кивает Даня и снова что-то пишет.

Я так рада видеть их вместе, пусть это продлится подольше. Пожалуйста. Я возвожу глаза к белёному потолку.

– О, мам! – весело говорит Егор, замечая меня. – А ты знаешь? Знаешь? Данька опять сошёлся с Вероникой, я ему говорю, что про них нужно сериал снимать.

– Нн-н-н-н-у… Н-н-не н-надо пп-п-п-ро нас с-с-с-сериал.

– Ладно, ладно, – быстро соглашается Егор, – но фильм – точно!

– Ф-ф-ф-ф-ильм м-м-м-мож-ж-жно.

Про отказ от химии я с ним потом поговорю, без Данилы.

– Мам, мы сыграем с Данькой партейку в шахматы. – Егор то ли утверждает, то ли спрашивает.

Я вижу, что он устал, а сказать стесняется.

– Может, уже завтра с утра, а?

– Ладно. – Егор снова рефлекторно нажимает кнопку, но систему не обмануть, она выдаст очередную порцию морфина только через определённое время.

– Ты там это, ложись на нижнем ярусе, а то ты такой здоровый стал, верхний под тобой проломается, и мне потом будет не на чем спать, когда вернусь.

– Угу.

– Данила снял квартиру на время приезда, – опрометчиво говорю я, – очень близко, через два дома от нашего, так что за кровать можешь не волноваться.

– Почему? – неожиданно говорит Егор.

– В смысле? – Я делаю вид, что не поняла.

– Дань, – Егор смотрит на брата, – почему ты не остановился дома? Места-то полно.

– Д-д-д-да м-м-м-мн-н-е тт-т-так удд-д-д-обнн-н-ее.

Егор машет рукой:

– А чего дома-то неудобно?

– Д-д-да п-п-п-п-россссто…

– Мам? – Егор переводит взгляд на меня.

– Детёныш, у каждого свои причуды, – улыбаясь, говорю я, – какая разница, в самом деле.

– Мы же договаривались, – с нажимом говорит он, – мам…

– Я п-п-п-пой-дд-д-ду. – Даня встаёт.

– Нет, – резко мотает головой Егор, – я хочу знать, почему ты остановился не дома. И в прошлый раз ты тоже жил в какой-то съёмной хате, только в гости зашёл, хотя кровать твоя всегда была свободная. Я же не дебил. Могу сложить два и два.

Данила молчал.

– Я чего-то не знаю? – Егор перевёл взгляд с брата на меня.

Тишина.

– Мама?! – крикнул он.

– Тихо.

Что ж за день-то сегодня такой проклятущий! Я исподлобья смотрю на Данилу, который отодвинулся в самый угол Егоровой кровати, где должна была лежать его вторая ступня, но было пустое место. Он сидел, будто кол проглотивши, с ровной спиной и невидящими глазами.

– Да что такое-то?! – Если бы Егор мог, он бы потряс нас обоих.

Я наконец расклеиваю губы:

– Это про твоего отца. Вашего отца.

– Про отца? – переспрашивает он.

«Господи, помоги!»

– Понимаешь, он умер не совсем так, как я в самом начале рассказала.

«Я не хочу, НЕ хочу ему это всё говорить!»

– В каком смысле, мам? МАМ?!

– Да что?! ЧТО? – почти кричу я и смотрю на застывшего Данилу. – На самом деле ты не хочешь это знать, Егор, поверь мне, НЕ хочешь.

– Хочу! – выпаливает он, поправляя кислородную трубочку.

– Баллон заменить? – Я пытаюсь перевести разговор.

– Нет, – отрезает он, разгадав мой манёвр.

– Ладно, – я расправляю плечи и смотрю на старшего, – Даня, мне ничего не остаётся.

Тот просто сидит ссутулившимся мешком.

– Ваш отец не погиб в аварии, – слова скрежетом вытаскиваются из груди, я смотрю на младшего сына, – он покончил с собой, повесился.

– Ч-ч-ч-то?! – Глаза Егора становятся на пол-лица. – Что?!!

– Поэтому я и не хотела, чтобы ты знал. И… твой брат его нашёл, – договариваю я остальное.

Егор в ужасе переводит взгляд на старшего.

Даня обхватывает себя за плечи и клонится вниз-вниз на постель, касаясь лбом ампутированной пустоты.

– Д-д-данька, – шепчет Егор, – к-к-ак? Как же так? – И в дикой растерянности смотрит на меня. – Это по-честному, мам? – Потом дотрагивается рукой до дрожащих плеч. – Правда? Правда?!

– ДА! – Даня рывком поднимает голову. – ДА, ДА, ДА, ДА… П-П-П-РАВДА! Ч-Ч-ЧЁРТОВА ПРАВДА! Я вынимал его из п-петли! Из этой тупой петли!

Слова вырываются из него надсадным криком, плачем. Так долго он их носил в себе. Очень долго, слишком долго.

– ДА, ДА, ДА, ДА!.. – Он подтягивается, утыкается Егору в костлявое плечо и трясётся в рыданиях.

– Ш-ш-ш-ш-ш, – Егор гладит его по голове, по плечам, – братик, братик…

– Господи. – Я подсаживаюсь, обнимая их обоих.

Чувствую их дыхания, их слёзы.

– М-м-м-мам, – подбородок Егора дрожит, – как? Как же? Почему?

– Ш-ш-ш. – Моей любви не хватает, её слишком мало, чтобы защитить их.

Август истончается до прозрачного жаркого воздуха, в котором высыхают наши слёзы. Августу всё равно – он про солнце и урожай, про песни и первые желтеющие листья.

Мне хочется, чтобы мои руки стали большими-большими крыльями, под которыми моим сыновьям будет не страшно и не больно.

– НЕ т-трогай! – Данила отсаживается и пытается сбросить мою руку. – Я НЕ хороший сын, мам, совсем не хороший, потому что я его н-ненавижу! Ненавижу! НЕНАВИЖУ этого урода! – Он отодвигается ещё и смотрит на брата. – Я т-тебе расскажу. Расс-с-скажу, хочешь? Он в-в-исел в петле в спальне, вместо лампы! И не было никого! НИ-КО-ГО! Только чч-ёртова вонючая соседка.

– Дань? – Я отступаю перед его яростью.

Егор с силой вдавливает кнопку дозатора и обращается к Даниле:

– Почему ты мне не сказал? – И ко мне: – Почему ты не сказала?

– Пот-тому что, – рычит он, – п-п-потому что ты болел. В Израиле. И сейчас болеешь. И ум-м-ираешь, мать т-твою! И т-т-ебя надо беречь!

– Даня! – прикрикиваю я.

– Ч-что?! – Он мотает отросшими волосами и стискивает кулаки. – Ну ч-что? Что?! Ск-к-олько можно? Вот этого всего?! Ск-колько?

Его кулаки молотят по кровати, от чего Егор едва не подпрыгивает.

– Да. Умираю, – Егор смотрит в глаза брату, – и скоро умру. Ты думаешь, я этого хочу?! – теперь кричит он. – ТЫ ДУМАЕШЬ, Я МОГУ ВЫБИРАТЬ?!

Данила оглядывает его – высохшее немощное тело с одной ногой вместо двух, голый череп, острые скулы и провод кислорода, тянущийся к ноздрям.

Тишина. В которой мне становится душно. Я не могу вместить столько их боли. Стараюсь и… не могу. Мне хочется умереть самой прямо сейчас, только бы это прекратилось. Минуты катятся мимо, пока я сижу на краю кровати, словно на краю плота, свесив ноги в море, и изо всех сил стараюсь удержаться, чтобы не прыгнуть в мутную спасительную воду и не утонуть.

Медленно-медленно напряжение, натянутое между нами, поднимается тёплым воздухом к потолку и растаскивается едва заметными тенями по углам.

– Л-ладно, п-п-рости. – Даня чуть откидывается назад.

– Почему? Почему он это сделал? Из-за меня? Из-за того, что я заболел?

Бледное лицо Егора становится бумажно-белого оттенка, а глаза кажутся тёмными и огромными, почти чёрными.

– Нет, – отвечает Данила, – к-как это м-м-ожет быть из-за кого-то? Не придумывай!

– Тогда…

– Наш п-п-папаша был чокнутый псих, – Даня смотрит на меня исподлобья, – я прав? Ты же сама говорила, что так сказал врач.

– Да, – я соглашаюсь, хотя не помню, чтобы говорила что-то подобное, – у него был нервный срыв, вот психика и не выдержала.

– К-как? – слабо спрашивает Егор. – Как вы могли это скрывать?

В нём говорит обида. И я вижу, что он уже очень устал. Вот-вот потеряет сознание.

– Как-то вот м-могли. – Даня отвечает за нас двоих.

– Послушайте, – я встаю, – давайте завтра обо всём поговорим, – и поворачиваюсь к Егору. – Я обещаю, что поговорим, если ты захочешь, но сегодня тебе нужно отдыхать. Лучше не будет, если придётся звать дежурного врача.

– Ладно.

Молчим. Пустота окутывает нас троих разреженным воздухом. Тяжесть будто бы скатилась острыми камнями с горы, но лёгкость не наступила. Может позже…

Егор медленно съезжает под одеяло. Наверное, придётся идти искать дежурного врача и добавлять фентонил.

Данька сухими глазами смотрит в окно.

– Ты… завтра придёшь? – Младший с надеждой смотрит на брата. – Приходи. Пожалуйста, приходи.

– К-к-онечно, приду, – Данила заметно смущается, – я думал, ты меня вв-в-видеть не захочешь. Я м-могу и два раза.

– Приходи два, – слабо говорит Егор.

– Дань, иди домой, ему нужно отдыхать, – я встаю, – поищу дежурного или Кристину, да? – обращаюсь к Егору.

Он снова безуспешно нажимает на дозатор.

– Хорошо, – чуть перепугано говорит старший, – т-ты это… не вздумай там ничего такого.

– Ага, – Егор прикрывает глаза, начиная мелко подрагивать от боли, – завтра бабушка с Мишкой приедут, д-да?

– Да, – я выключаю большой свет, зная, что ему мешает, когда боль усиливается, – сейчас, детёныш, сейчас, – смотрю на Даньку, – пойдём.

– П-пока, – кивает он брату.

– Ага, – шепчет Егор, укладываясь на бок и сворачиваясь улиткой – так ему чуть легче.

Мы выходим с Данилой в коридор.

– Мм-мам. – Даня смотрит на меня виновато.

– Успокойся, – я ищу глазами медсестру, которой нет на посту, – Егор не дурак, два и два сложить может. Извини, заяц, нужно найти Кристину или врача.

– Ему очень больно? – Данила касается моего локтя.

– Очень. – Я замечаю светловолосую девушку. – Кристина! Кристина?!

– Добавить? – Она и так знает.

– Да, пожалуйста.

– Сейчас, – она чуть улыбается, – только забегу к…

– Нет, – жёстко отрезаю я, – сначала добавить, а потом забегайте куда угодно.

Данька смотрит на меня во все глаза, но я его и не замечаю. Мне не нравится эта Кристина, которая кажется нерасторопной и глуповатой, жаль, что сегодня дежурит она, а не Марта.

– Хорошо, – вздыхает она и поджимает накрашенные губки, – сейчас подойду.

– Как можно быстрее, пожалуйста. – Я провожаю её ледяным взглядом.

– Ладно, – Данила тоже смотрит вслед этой девице, – я п-п-ошёл.

– Ага, – я мельком окидываю его взглядом, – приходи завтра как проснёшься, вот тебе пропуск, по нему можешь приходить в любое время.

Мне хочется вернуться к Егору. Я наскоро обнимаю старшего:

– Не думай ни о чём плохом, всё так, как и должно быть. Я рада, что Егор знает, будто камень с плеч.

– И я, – Данька неожиданно улыбается – светло и легко, – я т-тоже рад. Пока.

Глава 35

Остаток дня трескается на секунды, пока я вывязываю километры кружев. Иногда мне кажется, что кружева – это связанная в узлы его боль, которой непомерно много для одного человека и становится ещё больше. И я вяжу её, вяжу, вяжу, пока не начинает рябить в глазах и не перестаёт слушаться рука.

Мелькая крючком, поглядываю в его сторону и вижу, как он постепенно затихает, расправляется тугой виток тела, выравнивается дыхание.

И улыбаюсь, радуясь, что ему легче.

Ближе к ночи он просыпается и смотрит на меня, полуприкрыв веки.

– Я знаю, что ты не спишь, – отрываю взгляд от книги.

– Мам, – голос спросонья хрипловатый, – я хочу рассказать Даниле про Мишку. Ну, в смысле, что он сын…

– Я поняла, – пересаживаюсь к нему на кровать, – если хочешь – расскажи.

– Э-э-э… – Он не ожидал, что я соглашусь.

– Но ты должен понимать, что Дане придётся хранить эту тайну и от самого Миши, и от бабушки, потому что ей точно знать не нужно, кто на самом деле Мишкина мать, будет хуже, а не лучше.

Егор задумался:

– Да-а-а.

– Просто знай все исходные.

Он подтягивается на подушках:

– Мам, ты знаешь, почему папа это сделал?

Мне хочется проскочить этот вопрос, но я рассказываю ему всё, что знаю, исходя из заключений специалистов, опуская подробности о последней работе их отца. Он слушает внимательно, задаёт уточняющие вопросы.

– Скорее всего, у него было психическое расстройство, которое мы не смогли заметить. Так бывает, к сожалению.

– Бы-ва-ет, – по слогам говорит он, – может, было бы лучше, если бы я узнал сразу?

– Может, и лучше, – я пожимаю плечами, – тогда я считала, что тебя нужно поберечь.

– Понятно. – Что ещё тут скажешь. Он переводит взгляд и показывает на тумбочку в углу. – Дашь мне? Порисую немного.

– Угу. – Достаю планшет с листами, несколько простых карандашей, ластики, растушёвки и уголь.

И пока он набрасывает лёгкими линиями профиль Гульбахор, я думаю о том, как сузился наш мир, каким он стал маленьким – эта палата, вязание крючком, изредка шахматы, лекарства, капельницы и разговоры. И его изрисованные листы.

В это мир вхожи его братья и бабушка. Врачи и медсёстры.

Так мало.

Так много.

Он рисует Гулю повзрослевшей, такой, какой видел день назад. И у меня сжимается сердце:

– Егор, может…

– Мам, – не останавливаясь, он предупредительно поднимает палец, – нет.

Химию отменили, остались только обезболивающие и поддерживающие препараты. Столько радости и воодушевления я давно в нём не видела.

Химия, конечно, та ещё дрянь. Без неё минуты удлинились и наполнились. Я будто бы физически почувствовала странный отсчёт. Мне представились бабулины часы с маятником, у которых постепенно распрямляется скрученная тугим заводом пружина. Они когда-то остановятся. Скоро.

Десять раз созвонившись-перезвонившись, в итоге договорились, что Данила придёт утром, а потом ещё раз вечером, вместе с бабушкой и нашим карапузом. Я по нему очень соскучилась и с сожалением замечаю, что он всё больше и больше привязывается к Галине Ильиничне, забываясь и называя её «мамой», а не «бабой». Ничего, всё выровняется, всё исправится – уговариваю я себя.

– Не буду Дане ничего рассказывать про Мишу, – говорит Егор, допивая молоко, – незачем. Я умру, а ему с этой тайной мучиться всю жизнь – тяжело это.

– Спасибо, – беру его за руку, – я думаю, что ты прав – от этой правды было бы тяжелее. Как тебе с той правдой, которую ты знаешь со вчерашнего дня?

Он пожимает плечами:

– Как будто бы всегда это знал. Чувствовал. Не именно это, но что-то тяжёлое висело в воздухе… даже не знаю, как объяснить.

– Я понимаю, – сверяюсь с собственными ощущениями, – и правда висело. Надеюсь, что твоему брату полегчало.

Данила заявился стриженый. Не наголо, но довольно коротко.

– Ого!

– Вот те раз! И когда ты успел? – восклицаем мы с Егором в один голос.

– Вчера в-вечером, так легче и п-привычнее. – Он улыбается.

С короткими волосами он будто стал выше и повзрослел. И ещё больше похож на Диму. Я передёргиваю плечами, словно холодом повеяло. Вспомнилось, как мы вели Даньку в первый класс – он держал его за руку, а я шла рядом с Егоркой, приговаривая, мол, на следующий год и ты пойдёшь. И как мы тогда были счастливы.

Через пару недель с хвостиком будет ещё одно первое сентября.

Я переключаюсь на сегодняшний день, вижу, как Егор поднимает бровь, указывая на стрижку старшего:

– А барышня твоя, гм… не будет возражать?

– Н-ника-то? – Данька машет рукой. – Ничего, п-привыкнет. Ты к-как? Может, в шахматы? Или с т-тобой, мам?

– Со мной, – оживляется Егор, – а мама будет мудрым наблюдателем и судьёй.

– Обязательно, – я достаю доску, – победитель потом играет со мной.

Даня потирает руки и подсаживается ближе.

– Уу-у-у! Значит, ты, мам, т-теперь гроссмейстер?

– Ещё какой! – Я смеюсь.

– Королева любит свой цвет, – бубнит под нос Егор, ему достались чёрные.

Я смотрю на них и чувствую: что-то не так, что-то изменилось, и понять не могу, что именно.

– Мам, т-ты не смотришь, – укоризненно говорит Данька, – так и н-не заметишь моей т-триумфальной победы.

– Надейся-надейся, – ехидничает Егор.

– Смотрю. – Мысленно пытаюсь вспомнить, кто какие ходы уже успел сделать. – Даня… – я наконец поняла, – Дань, а ты ведь не заикаешься почти.

В груди становится жарко от этого внезапного осознания.

– Да? – он удивлённо смотрит на меня, на брата.

– Слушай, точно! – подтверждает Егор.

– Сс-с-транно, я к-к-к-ак-т-то н-н-не заммметил, – намеренно пытается проговорить он и, конечно, сразу запинается сильнее.

– Брось, не обращай внимания, говори, как говорится, если что – возьмёшь ноут.

– Ок-к-кей. – Он снова сосредоточился на шахматах – его братец был не самым последним игроком.

А я задумываюсь о странной метаморфозе – ведь Данила стал меньше заикаться со вчерашнего дня, когда наконец избавился от тяжести оставаться один на один с Диминой смертью. И смог разделить это с братом.

Как бесконечно сильны человеческие узы, как хрупки.

Я почти физически ощущаю время – минуты кажутся мне круглыми – то галькой, то мыльными пузырями, то воздушными шарами, накачанными гелием. Они проходятся по рукам, пробегают, проскальзывают и легко уходят дальше, съёживаясь и рассыпаясь в темноту прошлого, становясь им.

Мне хочется запечатлеть, остановить, остаться. Засвидетельствовать настоящее. И я смотрю на своих детей, как они беззлобно подшучивают друг над другом, как радуются тому, что делают что-то вместе, просто играют в шахматы.

Минуты наполняются светом и солнцем, согреваются любовью, отодвигая боль в тёмное закулисье. Она врывается на наш праздник нелепым клоуном – злым и несмешным. И приходится нажимать и нажимать на кнопку дозатора, чтобы отобрать у этого клоуна драгоценное время, назначенное для другого.

Минуты собираются бусинами счастья в часы, в улыбки. В золотой смех маленького Мишки, которого Данька держит на руках, и я зажмуриваюсь, они тоже похожи, не так, как с Егором, но близко. Иногда мне кажется, будто это маленький сын и молодой отец. Но они просто братья. В растерянность бабушки, которая старается не плакать, рассказывая, как Михаил сражался с курами и петухами в деревенском доме её приятельницы.

Он устаёт. Он всё чаще устаёт. И от счастья, и от смеха. И всё чаще боль возвращается и нужно «добавлять». Всё чаще, чаще…

День катится за днём. Так быстро, слишком быстро. Ему трудно дышать. Иногда приходится прерывать шахматы, чтобы уколоть дополнительную дозу лекарства, после которого он неизбежно засыпает. И спит всё дольше.

Смерть забирает его постепенно. Секундами, часами отъедает от его жизни.

Теперь Данила приходит только вечером на час-полтора, потому что по вечерам ему легче. На шахматы сил уже нет, иногда они просто сидят рядом, иногда о чём-то разговаривают. Иногда Егор просит лист и уголь – карандашом уже не получается. Он рисует её, всё время её. Но руки уже подрагивают, и линии смазываются.

Он начинает тихо стонать, когда боль истощает силы. Приходит медсестра, делает укол, и наступает тяжкий наркотический сон. Счастливое морфиновое забытьё, после которого он заторможенный и сонный.

Егор открывает глаза – рядом сидит брат и я.

– Дань… Данька, – шепчет одними губами, дыхание слабое с лёгким присвистом, – я… я тебя люблю. Ты п-поживи. Ты проживи за нас двоих.

Данила сжимает его руку и старается не плакать.

– Брат-тишка… как я один? Т-ты чего?

– Делай всё что хочешь. Всё что хочешь, – он прерывисто выдыхает, – ч-ч-ёрт. – Кладёт руку Даньке на плечо. – Не приходи больше.

– Что?!

– Я всё р-равно как кисель, почти всё время на морфине, что толку-то? – Егор усмехается. – Маму береги. Она хорошая.

– Буду. – Даня не выдерживает, слёзы катятся по щекам, но он их не замечает.

– И Мишку. Он классный.

– Хорошо, – Данька вцепляется руками в плечи брата, – т-ты можешь не умирать? Ну, п-пожалуйста, слышишь? Пожалуйста?! – В глазах мольба. – Пожалуйста?! Егорка, слышишь? Я люблю же тебя, т-такого придурка!

Егор кладёт обе ладони на виски Данилы и говорит медленно и раздельно:

– Я тоже очень тебя люблю. И когда-нибудь мы ещё встретимся. Не скоро. Поживи за меня. Поживи…

Данила обнимает худые костлявые плечи, утыкаясь в него, как в пристань.

– Г-господи.

– Ш-ш-ш, – Егор пытается отстраниться, – ты мне так последние целые кости сломаешь.

– Прости. – Даня мгновенно его выпускает.

– Иди, – шепчет Егор, – всё, иди. Иди.

Данила продолжает сидеть на кровати.

– Иди. Мне больно, надо лечь. Иди, брат. Я тебя люблю.

Я подхожу, беру Даню за руку и увожу, как маленького.

– Пойдём. Я позвоню.

Мир становится всё меньше. Меньше и меньше. В него уже не вмещается никто, кроме нас двоих. Даже мне в его мире сейчас тесно.

Прошла светлая полоса, в которой мы выехали в город, в которой иногда играли в шахматы и смотрели кино. В сознании он всё меньше, а спит всё больше, боль захлёстывает его, и я вижу, как мутится его разум, как душа, заточённая в немощном истончившемся теле, умоляет о пощаде и жаждет вырваться на свободу. Я вижу, свидетельствую и вяжу долгие ленты белых кружев. Лето подползает к концу, и вот-вот первое сентября. Но осень будто забыла адрес и никак не может найти дорогу в наши северные края.

– М-м-ам, – слабо зовёт он, открывая глаза.

– Да, родной, – я тут же срываюсь, – тяжело? Добавить?

– Д-ды-ш-шать трудно, – Он сглатывает сухим ртом.

– Сейчас-сейчас, – вскакиваю и чувствую, как он пытается остановить меня слабой рукой.

– Н-нет, н-нет, я больше не могу, не хочу, не зови никого. Я хочу умереть. Очень хочу. Так больно, мам, та-ак больно…

Я ложусь радом на кровать, опираясь на локоть, обнимаю его и шепчу на ухо:

– Умирай-умирай… – губы шевелятся еле-еле, но мне кажется, громко, – умо-ля-ю… те-бя, умирай.

Слышу свой голос, смотрю в его глаза.

– Милый мой, родной, умирай…

Уговариваю легко, будто смерть – это конфета, лакомство в фантике небесного цвета с певчими ангелами на обороте.

– Я с тобой, я с тобой, с тобой. – Глажу его по шероховатой коже черепа.

Он закрывает глаза, втягивает ненавистный воздух и живёт.

– Ма-ам, по-жа-луй-ста… По-жа…

– Я не могу Егор, не могу. – Чуть отстраняюсь, глядя в его мутные от боли глаза.

Приступ прошёл, он дышит чуть ровнее, и боль снова длится. Длится и длится. Сколько ещё.

– М-м-мамочка, – плачет он в отчаянии, – пожалуйста, м-м-амочка.

Последние десять дней я ношу это с собой, думая о том, что никогда не смогу воспользоваться. Три баночки пропофола, каждая по 20 кубиков. Скорее всего, хватит и одной, может, двух, если учесть возможную резистентность организма, привыкшего к высоким дозам опиоидов. Три – сделают дело наверняка. Спасибо, дорогой товарищ Геннадий, странный Димин коллега. Достать невозможные лекарства оказалось не так сложно, если знать нужных людей. А Геннадий оказался тем «нужным» человеком. Он всё достал и ни о чём не спрашивал.

– Мам…

Молча вынимаю из сумки три шприца, иглы и флаконы, отламываю алюминиевые заглушки, вставляю иглу в резиновую пробку и набираю пропофол в шприц. Потом второй, третью банку оставляю закрытой.

Егор смотрит на меня внимательно и радостно.

– Мамочка, – его щёки розовеют, – пожалуйста, пожалуйста.

Смотрю на его улыбающееся лицо. Он благодарно кивает.

Жарко. Жар стучит в горле, в висках, в позвоночнике.

Он дёргает меня за штанину:

– Мам…

– Я не могу. – Кладу шприц и в бессилии сажусь рядом с ним, понимая, что действительно не смогу.

Он подтягивается изо всех сил и почти садится на кровати, стараясь усмирить отдышку и говорить ровно:

– Будет только хуже, ещё хуже. И всё равно этим закончится. Пожалуйста, мам, я умоляю тебя. Умоляю. Ты же любишь меня?

Сердце трясётся в груди рваным ритмом, нелепо стукаясь о рёбра, будто о клеть:

– Люблю, сыночек, очень люблю.

– Это самое большое, что ты можешь для меня сделать, – в глазах пронзительная настойчивость и мольба, – помоги мне умереть, мама.

Он знает, о чём просит. Знает, чего хочет. Но я не могу.

Тишина падает мне на голову неожиданно, окружая пространством без звуков. Тишина забирает с собой все мысли и чувства. Нет ничего. Только действие.

Встаю, беру шприц.

– Спасибо, мамочка, я люблю тебя, очень люблю. – Мой сын благодарит меня за то, что я собираюсь его убить.

Вкалываю иглу в прорезиненный порт катетера и… не могу, не могу, не могу.

– Пожалуйста, – в его глазах слёзы, – так больно, пожалуйста…

Жар колотит изнутри, время замедляется, останавливаясь.

Смотрю в его глаза и вижу прозрачность вечности, которая готова принять его в ласковые руки. Там нет боли.

– Я очень тебя люблю. – Голос едва слушается меня.

– Да. – Он кивает.

Вдавливаю поршень, вижу, как подрагивают его веки и закатываются глаза. Не раздумывая, беру второй, быстро вставляю иглу в катетер и нажимаю снова.

Секунда, две… его голова запрокидывается, тело обмякает, расчехляю третий шприц, чтобы набрать… Аппаратура начинает сходить с ума, падает кислород, давление… И мне хочется зажать уши – звуки обрушиваются на меня камнепадом – громко. Очень громко.

Пустые банки, шприцы и чехлы от игл кидаю в сумку, туда же кладу и нераспечатанный третий флакон.

Сажусь на пол, складываясь улиткой, утыкаюсь лбом в холодный линолеум.

Аппаратура орёт, сердечный монитор захлёбывается тахикардией. Топот ног в коридоре…

Медсестра, врачи.

Фёдоров резко дёргает кровать Егора, выдвигая, чтобы было больше места, смотрит на датчики, опускает подголовник.

– Реанимационный набор. Адреналин. Атропин.

– Не надо, – слабо говорю я и не узнаю свой голос.

– Что? – переспрашивает он, не расслышав.

– Не надо, – я поднимаю голову, – пожалуйста, не надо, доктор. Я подпишу любые бумаги. НЕ НАДО РЕАНИМАЦИИ.

– Но я не могу! – Врач смотрит на меня. – Я должен, Марина…

– НЕТ! – почти кричу я. – Пожалуйста, нет!

– Всем стоп, – он делает шаг в сторону, – Марина, вы уверены?

Я знаю, возможно, он что-то нарушает, возможно, не имеет права, но всё-таки он останавливается.

– Да, – но я смотрю не на врача, а на Егора, – уверена.

– Хорошо.

Мир на мгновение замирает, прежде чем я осознаю следующее действие.

Фёдоров отключает звук машины, и теперь она показывает сердечные всплески молча.

Тахикардия замедляется, переходя в брадикардию. Тишина снова обступает со всех сторон – плотная, густая, и мне кажется, я захлёбываюсь в ней, тону, погружаясь на дно, но не сопротивляюсь. Пусть…

Ещё один сердечный всплеск, ещё и… потянулась сплошная линия. Пусть…

Створки тишины смыкаются надо мной, отъединяя от мира. Боль в ушах. Глубина. Илистое дно безмолвия. Пусть… за тишиной приходит пустота. И темнота. Пусть…

Глава 36

Едкий запах. Глаз не открыть. Запах ближе и больше, кажется, разъедает ноздри и проникает под кожу.

– М-м-м-м, – пытаюсь от него увернуться.

– Полежите… – сквозь спасительную тишину пробивается чужой неприятный голос.

– М-м-м, – размыкаю слипшиеся веки.

– Марина, – голос становится более явным, и я узнаю в нём доктора Фёдорова, – вы потеряли сознание, полежите немного.

– Я… – приподнимаюсь на локте и снова падаю, – я… убила его.

– Тише, – он похлопывает меня по руке, – нет, конечно.

«Идиот! Ты просто тупой идиот!»

Раньше мне его голос казался нейтральным, а сейчас слышится сухим противным скрежетом.

– Егор умер, да?

– Да.

– Это я. Я.

– В вашей ситуации отказаться от реанимации – это не убийство, а гуманный способ прекратить страдания измученного человека.

«Какой же ты дебил! – хочется крикнуть ему в лицо. – У меня в сумке флаконы от пропофола!» Я уже открываю рот, чтобы сказать, но… замолкаю и оглядываюсь.

Я лежу в палате, на раскладушке, на которой обычно спала ночью. Фёдоров сидит рядом и немножко надо мной на стуле. Кровать Егора на месте, но я не могу понять, лежит он на ней или нет – с раскладушки не видно.

Потолок надо мной ослепительно белый. Солнце впечатывается в него радостными щедрыми лучами. Я ненавижу это солнце.

Несмотря на рекомендации врача, сажусь. Голова ватная. Чуть кружится.

– Марина?

Как же он меня бесит! Едва удерживаюсь от того, чтобы не треснуть его по башке, и краем сознания понимаю, что это глупо и неадекватно.

– Ничего… – перевожу взгляд на кровать, на которой неподвижно лежит мой мальчик, с головой укрытый голубой санитарной простынкой, и смотрю на него, смотрю, смотрю, потом перевожу взгляд на врача. – Что дальше?

– Егор оставил какие-то пожелания относительно похорон? – Он подвигается чуть ближе.

– Кремация.

– Мы всё сделаем, – стул жалобно поскрипывает под ним, – передадим тело Егора в морг, там его подготовят, и там же можно будет заказать гроб и убранство к нему, им нужно будет принести одежду, в которой…

– Да, я поняла, – говорю сквозь зубы.

Никакой аппаратуры возле кровати уже нет, тихо и пусто.

– Можно побыть с ним? – киваю.

– Конечно, – мягко говорит Валентин Николаевич, – оставайтесь сколько хотите. Вы сами как? Может быть, вам успокоительного дать? Всё-таки хоть немного будет легче.

«Да катись ты, придурок, подальше!» Но совсем неожиданно я говорю:

– Дайте.

Он встаёт:

– Сейчас скажу Марте, сегодня она дежурит.

– Марта? Это хорошо. – Становится теплее. – Долго я была… гм… в откл… без сознания?

– Минут двадцать.

Молчу.

Когда Фёдоров уходит, я ещё какое-то время сижу на раскладушке, вслушиваясь в привычные шорохи хосписа. Завтра эту палату вымоют, а послезавтра сюда въедет умирать кто-то другой.

Подхожу к кровати, открываю простыню. И изумляюсь разнице. Так понятно, что это уже тело. НЕ живой человек, НЕ человек, а тело. Человеческое тело.

Мой малыш. Трогаю прохладный лоб, щёки, нос, бескровные беловатые губы. Безбровый, с тонкими цыплячьими ключицами, худой и одноногий. Мой золотой мальчик.

– Я люблю тебя, сыночек.

Голос сиплый, словно я долго кричала, но этого не помню.

Слёз нет. Просто смотрю на него, пока сумерки не начинают густеть, потом целую в лоб, в холодные веки и щёки. Отодвигаюсь и укрываю простынёй.

Заходит Марта, приносит таблетку и спрашивает, можно ли забрать тело в морг. Можно.

– Если хотите, я сама вещи для вас соберу, – говорит она тихо, обводя взглядом палату.

Да, точно, его стакан с трубочкой, рисунки, одна тапка, костыли, ложки, чашки, моё бесполезное вязанье и всякая дребедень.

– Да, пожалуйста. – Я искренне благодарна.

– Завтра утром заберёте на посту, хорошо?

– Хорошо. Спасибо вам.

Выхожу из хосписа, вечер ложится мне на плечи ажурным туманом и бисером мелкого дождя. Всё ещё тепло.

Беру мобильный и первому звоню Даниле, потом Галине Ильиничне, потом остальным – всем, кому обещала.

Вечер течёт неспешными минутами дальше.

Я иду по городу.

Я иду домой.

Я – убийца.

От мысли, что в сумке лежит флакон пропофола и шприц, становится легко. Потом. После прощаний и похорон, когда Данька умотает в Минск к Веронике, а Мишка… сердце болезненно сжимается, он так похож на маленького Егорку, просто одно лицо. Но… ничего, ничего-ничего, Галина Ильинична не старая ещё, вырастит, она со странностями, конечно, но внука обожает.

Прислоняюсь к нагретой стене случайного дома и поднимаю глаза в небо. Фонари и паутина проводов. А дальше серые тучи, а ещё дальше – звёзды.

Егорка… родной. Мы скоро увидимся, сынок.

Говорят, что на девятый день душа покидает этот мир. Я не очень-то религиозный человек, но всё-таки заказала поминовение. Так, на всякий случай.

Скоро мы будем вместе.

Решаю пройтись напоследок, вдохнуть влажный воздух любимого города. Домой я не вернусь.

Сентябрьский вечер растёкся по асфальту темнотой и прохладой, я поплотнее запахнула плащ и укуталась в шарф.

Вот и Охтинский мост! Самый красивый для меня. Здесь есть хорошее место, чтобы умереть – нужно только спуститься к набережной, где есть ступени к воде. Оттуда виден и мост, и Смольный. Поправила сумку на плече – всё с собой, я ни разу не колола себе в вену, но, ничего, справлюсь как-нибудь.

На сердце было легко.

Сразу после похорон на город навалилась осень. С дождями и пронзительными ветрами, будто Егор забрал с собой всё тепло этого мира, оставив нам холода и мокрядь.

Даня долетел до Беларуси, Миша остался в Новгороде у любящей бабушки. Всё хорошо.

На мосту засветка – фонари, но я знаю, что над ними тёмно-синее глубокое небо.

– Вот чёрт! – сказал кто-то сзади.

Я обернулась:

– Что?

– У вас всё хорошо? – Полноватый мужчина в шлеме катил за руль велосипед.

– Что? – Я не поняла, о чём он.

– Я вам сигналю, сигналю…

«Дурак какой-то».

Я отошла в сторону:

– Пожалуйста, проходите.

Он посмотрел на меня пристально, потом ещё…

– Марина?!

– Э-э-э-э… – я попыталась вглядеться и вспомнить, кто же это, но не могу, – извините, я тороплюсь.

– Я тоже, – весело ответил он, – знаете, я так рад вас видеть! Думал, что мы и не встретимся больше никогда, пробовал найти ваш номер, телефон-то старый потерял, а восстановить не получилось. Как вы? Как поживаете?

– Гм… – Я попыталась пойти быстрее, но он тоже прибавил шаг.

– Кирилл, – он протянул руку в велосипедной перчатке, – ой, извините, можете подержать на минутку? – Всучил мне руль, снял перчатку. – А то так неприлично.

Я ответно пожала.

– А я часто задумывался, как вы живёте, – он продолжил болтать, глядя на меня радостными глазами, – столько всего произошло, знаете.

– Кирилл… – в голове невольно закрутились какие-то образы, – Кирилл…

– Марина, – он светло улыбнулся, – Кирилл Сероватый.

Я тут же вспомнила:

– Инструктор по вождению!

– Точно! – очень обрадовался он.

– Фамилия у вас…

– Ой, и не говорите, – доверительно сообщил он, – сам всё время хохочу и специально не меняю, чтобы веселить людей. – Эту фразу он мне уже говорил, и я её вспомнила. – А вашу я помню – Клеверова, верно?

– Вы правда так хорошо меня помните? – Я искренне попыталась восстановить наше общение, но всё было как-то далеко и смутно.

– Прекрасно помню. – На его щеках заиграли ямочки. – Марина, а вы действительно очень торопитесь?

– Гм… в общем, да. – Я потрогала сумку с пропофолом.

– Эх, жаль. Как же жаль! – искренне огорчился он. – А может быть, всё-таки, впрочем… Вы же замужем, да?

– Уже нет. – Перед мысленным взором всплыли кадры нашего вождения. И то, как мы нашли тогда во дворах Димину машину, как Кирилл предлагал помощь, и его обручальное кольцо «от назойливых учениц».

Он поднял глаза к небу:

– Спасибо!

Откуда свалился на мою голову этот странный мужик со смешной фамилией Сероватый и светлой улыбкой до ушей? Что ему от меня нужно?

– Марина, пожалуйста, не сочтите за наглость, но, может быть, мы выпьем кофе? – Мы подошли к окончанию моста, где я собиралась свернуть направо на набережную. – Тут, где-нибудь недалеко. Пожалуйста. Я буду вам несказанно благодарен. Просто один крошечный кофе?

– Но… – я снова потрогала сумку, – я правда спешу.

– Я тоже, – он посмотрел на часы, – одну чашечку, это всего минут пять-десять, не больше.

Я усмехнулась – парень явно не желал отступать.

Это странно. Я смотрела на него во все глаза – вихрь улыбок, смеха, настойчивости, смущения. Какой-то южный горячий ветер в тяжёлом похоронном сентябре.

Я тоже глянула в небо, потом на близкую набережную и снова в небо – тучи сжались плотнее, и небеса отступили:

– Ладно, бог с вами, пойдёмте. Только куда вы денете велосипед?

– Придётся на свой страх и риск оставить у дверей кафе. – Улыбка не сходила с его лица.

– Не боитесь, что уведут? – Я не заметила, как втянулась в разговор.

– Оно того стоит, – весело ответил он, – тем более дождь начинается.

И действительно, на плечи упали холодные капли, и мы прибавили шаг.

Эпилог

– Марин! Марина? – Я остановился посередине комнаты.

– Что? – сердитая жена выглянула из ванной.

– Тут две рубашки, – указываю на белую и почти белую, – так какую надевать-то?

– Пап, можно я не буду кашу? – Мишка с утра ничего не ел – волнуется.

И я волнуюсь. И Данила волнуется. Только вот наша мама с Алёнкой спокойны. Девчонки – кремень!

– Кремовую, – Марина ткнула пальцем на почти белую, – и бордовый галстук. Я скоро.

– Принято.

Она захлопнула дверь, и я подошёл к сыну, сидящему возле сестры, они вместе собирали конструктор, предназначающийся больше Алёне, но Мишка явно получал от процесса удовольствие.

– Ну что, брат, давай-ка одеваться, как велела мама. Кремовая, значит, рубашка и бордовый галстук, будешь у нас самым модным первоклассником! Скажи? – Я посмотрел на дочь.

– Да! – Она утвердительно кивнула.

Выглянул в окно – этот сентябрь не тёплый и не солнечный. И кто придумал делать линейку возле школы в такую холодрыгу?

Два дня назад мы поминали Егора, а ещё через пару дней будем отмечать пятую годовщину нашей встречи. Второй встречи.

Так всё сгрудилось в сентябре.

– Данька с Никой к нам зайдут или сразу подойдут к школе? – Жена выглянула из ванной с каким-то тюбиком в руке.

– Вроде возле школы договорились, – я разглаживаю на Мишке галстук, – ну как, красавец?

Марина улыбается:

– Ещё какой! Все девчонки будут от тебя без ума.

– Ма-а-ам! – смущается Миша. – Ну ла-а-адно тебе.

– Ещё пару минут, – она прикрывает дверь и тут же открывает опять, – да и Алёнкино платье там, на вешалке.

Я глянул на парадное дочерино платье:

– Марин, я костюм надевать не буду, а то это уж чересчур! Мы всё-таки сына в школу отправляем, а не женим!

– Алёнка сама захотела, – слышится из-за двери весёлый голос, – надевай что хочешь, я тоже не буду выряжаться.

Марина вышла из ванной накрашенная, критично глянула на всех:

– Ну отлично, осталось только Алёнку одеть, и все почти готовы. Данька звонил?

– Не-а, – я посмотрел на деревянненько стоящего Мишку, – мне бы тоже одеться не мешало, да, сын? И выше нос! Всё пройдёт отлично, вот увидишь!

– Угу, – вяло кивнул он.

Когда я появился в их жизни, он был ещё маленький, но не настолько, чтобы не понять, что я – не его биологический отец. А мы и не стали ничего скрывать, он знал, что отец его умер до того, как он родился, но как-то само собой случилось, что образ виденного только на фотографиях Дмитрия расплылся и стёрся, а папой стал я. И мы оба не возражали. Иногда в нем взыгрывала ревность к сестре, но старшие всегда ревнуют к младшим.

– Ну как? – Из спальни вышла Марина.

– Ух! – Я открыл рот, закрыл… снова открыл, ничего не сказал и стал медленно к ней подходить, оттесняя в спальню, и когда за нами уже почти закрылась дверь, прошептал: – Может, ну её, эту школу, – и стащил с себя футболку, – а?

Сначала она растерялась, потом расхохоталась.

– Кира, ну брось, надо же Мишку в школу пристроить, – жаркий огонёк мелькнул в её глазах, – можем на выходные отправить детей к Галине Ильиничне, тем более что она давно хотела с ними провести время.

– Какая прекрасная, чудная мысль! – Я обхватил её за талию и прижал к себе. – Марин, я что-то страшно соскучился.

Она улыбнулась и запустила руку мне в волосы:

– И я.

В гостиной длинно бухнули часы, отмеряя восемь утра.

– Ч-чёрт! – Она быстро отстранилась. – Кирилл, давай не опаздывать, ну Мише же важно!

Полным именем она называла меня или когда сердилась, или когда была серьёзна и собрана.

– Не будем опаздывать, – я ласково её обнял, – только мне для вдохновения нужен поцелуй. Настоящий.

А когда мы уже стояли на треклятой школьной линейке и тянулись, будто сами «перваши», я смотрел украдкой на жену – после рождения Алёнки она немного поправилась и всячески сокрушалась по этому поводу, хотя я всегда говорил, что чуть покруглевшей она стала ещё краше.

Это была нелегкая битва: моя – за неё и её – с самой собой и со своим горем. Но, кажется, мы справились. Она продолжает ходить к психологу, и многое ещё впереди.

Антидепрессанты отменили, когда Марина узнала о беременности. Для меня это была радостная неожиданность, а для неё – лютый ужас. Родить ещё одного ребёнка, которого можно потерять?

Я тогда не ставил условий и сказал, что приму любое её решение, главное, что мы останемся вместе. Мне хотелось детей, но быть с ней хотелось ещё больше. И, кажется, именно моя деликатность позволила Алёнке появиться на свет.

И если Маринины сыновья были едва ли не копиями её первого мужа, то дочь походила на неё саму, а на меня только густой тёмной шевелюрой.

Ещё в самом начале, когда у нас что-то начало выстраиваться, Марина окрестила моё к ней отношение «безжалостной нежностью», и всячески старалась сопротивляться, и, конечно, говорила, что я сам не знаю, куда вляпываюсь, что у неё горе и дети, и что сейчас совсем не до отношений.

И что в тот день она шла на набережную для того, чтобы умереть.

Я знал всё – и про то, как умер Егор, и про то, чем занимался Дмитрий, как появился Мишка, и про пропофол в её сумочке, когда мы встретились.

Порой я с ужасом думал о том, что было бы, если бы я тогда НЕ поехал кататься на велике. А ведь хотел отсидеться дома, даже фильм себе нашёл на вечер, но Судьба мудрее. Вывел меня кто-то за ниточки-верёвочки и привёл на Охтинский мост.

Она мне понравилась, ещё когда я работал инструктором – воробышек коротко стриженный с угловатыми движениями. Я даже и не знаю, что в ней было такого уж особенного – что-то необъяснимое. Но у меня правило – к замужним женщинам не лезть, это всё равно ничем хорошим не заканчивается, плавали, знаем. Вот я тогда и не лез.

А сейчас… за пять лет, кажется, она наконец поверила в то, что я её люблю. И, слава богу, моя вера в любовь не иссякла, хотя были моменты, когда казалось, что я бьюсь головой в стальную стену её утраты и всё без толку.

Но медленно-медленно она всё-таки отогрелась и ожила.

Старшему её сыну поначалу не нравилось, что у мамы появился мужчина. Первое время он думал, что я просто временный «ухажёр». Но моя «безжалостная нежность» сработала и для него.

Данила с Никой заканчивают медицинский в Минске, как-то прижились они там. Планируют и дальше оставаться. Каждый год Даня исправно приезжает в это время в Петербург – иногда один, иногда с ней – помянуть брата. И больше не заикается.

Могилы никакой не было, как Егор и хотел, – прах развеяли над Финским заливом. Осталась просто дата его ухода. Дата и память. И ещё картины талантливого художника. Часть из них Марина отдала Гульбахор, остальное оставила в семье. Какие-то висят сейчас на стенах в гостиной.

Мы долго размышляли, где жить – у неё на Ладожской или у меня на Академической. Победила её хрущёвка, своей трёхкомнатностью и удобством расположения, а мою двушку решено было сдать – не очень большая, но всё-таки прибавка к ежемесячному доходу. Я вернулся к основной работе – реставрирую всё, что можно, и всё, что нельзя, вкупе с частными заказами получается неплохо. И график относительно свободный – работаю, когда хочу. С маленькой дочкой это пришлось как нельзя кстати. Марина вернулась в аудиторскую фирму к Турчанскому и тоже вполне довольна – и деньгами, и таким же относительно свободным графиком.

В конце зимы Алёнке исполнится три. Жизнь бежит вперёд под неспешный бой старинных часов Марининой бабушки, которые я отреставрировал – ходят теперь как новенькие.

И единственное, чего я хочу и о чём молюсь, – пусть всё так и останется. Слышишь, Господи? Пусть всё так и останется.

* * *

– Боже, мам, как же я по этому соскучился! – Даня подобрал пальцем крошки с блюдца. – Твои торты – это нечто!

– Да ладно, – я улыбнулась, – и что, в Беларуси таких не делают?

– Не-а. Вкуснотища! – Он посмотрел на оставшиеся три куска.

– Бери-бери, – пододвигаю к нему блюдо, – и бабушке положи.

– Только маленький кусочек, – предупреждает Галина Ильинична.

Без излишних уговоров Данька накладывает и себе, и бабушке добавку.

Порой я думаю, а не бросить ли мне к чёрту мою аудиторскую практику и не стать ли кондитером? Единственное, что останавливает, так это деньги – за торты столько не платят.

Алёнка перемазалась вся и снова тянет липкие ручки к блюду.

– Мам, ещё!

– Маленьким девочкам сладкого много нельзя, – я стараюсь быть и ласковой, и назидательной одновременно, – только если ещё совсем чуточку, ладно?

Она кивает.

– И что нужно сказать?

– Спасибо, мамочка.

Мы не поместились на нашей крохотной кухоньке, поэтому празднуем Мишкино начало школьной жизни за столом в гостиной: Даня с Никой, Галина Ильинична, Кирилл, Алёнка, я и, собственно, первоклассник.

– Ну как всё прошло? – любопытствует бывшая свекровь.

– Хорошо, – Мишка облизал ложку и смотрит радостно, – меня посадили с Настей! Мам, с Настей!

Он не знает, что я лично договаривалась с молоденькой учительницей, чтобы его детсадовская подружка оказалась за одной партой.

– Слу-у-ушай, так это же супер, да? – Кирилл отрезал от большого куска маленький и положил ему.

– Ага, – Мишка посмотрел на старшего брата, потом перевёл взгляд на Веронику, – а вы когда поженитесь?

Ника тут же закашлялась, а Данька смутился:

– Ну и вопросики у тебя, брательник!

Что-то остро процарапало внутри, я вспомнила, что так он называл Егора, которому сейчас было бы двадцать два. А так… навсегда останется семнадцать с половиной.

«Мой золотой мальчик, короткая у тебя получилась жизнь». Я редко вспоминала его в больнице, чаще – здоровым. Как они проказничали в детстве со старшим братом, но беззлобно. Как он рисовал Гульбахор маслом, эту картину я ей не отдала – слишком она прекрасна.

Гуля была на похоронах, и потом мы с ней поддерживали контакт, но со временем как-то замялось. Знаю только, что она вышла замуж и уехала то ли в Эстонию, то ли в Литву.

Разрезая последний кусочек торта на маленькие и подкладывая всем по очереди, я задержалась взглядом на Кирилле.

Меня бы не было, если бы не он. Одной банки пропофола тогда бы хватило. Кто и зачем привёл его на мост? Для чего? Чтобы родилась Алёнка? Ведь поначалу я была чуть ли не в трауре, узнав о беременности. Но потом подумала, что, может, это и есть моё оправдание и прощение – Мишка и Алёнка?

И совершенно невероятный Кирилл, мой муж. Который стоически выдержал всё – депрессию, слёзы, крики, истерики, моё неверие в него и в нас. Несмотря на то что я рассказала ему всё. Или почти всё.

Своей «беспощадной нежностью» и возможностью оставаться со мной без осуждения и отрицания он помог мне выжить и создал «нас». Моя спина, стена – такая тёплая созидательная сила. И как ему это удаётся? С виду простоватый парень. Со стальным стержнем внутри.

Часы в гостиной мягко и чисто бом-бом… Половина девятого вечера. Поначалу Кирилл всё никак не мог привыкнуть к их существованию, потом отреставрировал и теперь воспринимает их будто ещё одного члена семьи, без которого было бы пусто и неуютно.

– У-у-у-у, ребятки, кому-то спать пора, – Кирилл посмотрел на детей расстроенным взглядом, – ничего не попишешь, у тебя, мил человек, теперь начинается взрослая школьная жизнь с домашками и прочими чудесами, а вам, молодая особа, – он повернулся к дочке, – завтра в сад раненько вставать.

– Пап, ну ещё полчасика? – жалобно протянул Мишка.

– Па-а-почка, пожа-а-алуйста, – протянула Алёна.

Я смотрела, смеясь – как же невероятно сложно ему было отказывать этим двоим.

– Пятнадцать минут, и умываться. – Он пошёл на компромисс.

– А мы переместимся на кухню. – Я кивнула старшим ребятам.

– Я уложу младших, сидите, – Галина Ильинична поднялась, – и сама скоро лягу.

Не то чтобы она недолюбливала Кирилла, просто относилась к нему с прохладной ревностью. Это было очевидно и понятно.

Ребятёнки быстренько умяли остатки торта и отправились с бабушкой в детскую.

Я слушала, как они что-то обсуждают, и думала только об одном – пусть так и останется. Слышишь, Господи? Пусть всё так и останется.

Благодарности

На самом деле в одиночку книгу написать невозможно. Точнее, не так – с текстом ты всегда один на один, но… Хорошо, когда рядом есть тепло и поддержка, когда есть у кого поучиться, хорошо, когда есть бета-ридеры и редакторы, литреды, корректоры и художники, делающие обложку. Без этих людей вы бы никогда не взяли в руки эту книгу.

Итак, мои благодарности:

Самый первый, самый главный человек, которому я бесконечно благодарна, поддерживающий и вдохновляющий, – мой муж и мой «муз», мой строгий первый читатель – Александр Немировский. Спасибо, что ты есть в моей жизни!

Я благодарю моих чудесных сыновей Юрия и Павла. Вы выросли в удивительных и сильных мужчин!

Я благодарю мою маму Любовь Чумак за всё переданное, прожитое и самое лучшее!

Я благодарна «крёстной маме» моей первой книги, которая увидела, прочла, дала «зелёный свет» и сказала: «Книге быть!» – Юлии Селивановой.

Также я благодарна Татьяне Золочевской, неисправимому оптимисту, бета-ридеру и редактору моей первой книги.

Моя благодарность моему учителю, другу и Мастеру – Александру Мазину. И ещё одному Мастеру – Александру Прокоповичу. У вас я очень многому научилась!

Мне безумно повезло с редактором, дорогая Екатерина Тёрина, я Вам искренне благодарна за лёгкость в работе и солнечность! Пожалуйста, сияйте!

А также я благодарна удивительному человеку, моему консультанту Алине Ерохиной, человеку, побывавшему «на той стороне» и вернувшемуся живым!

И, наконец, огромная благодарность – моей клиентке. Дорогая «Марина», спасибо, что позволила осветить твою историю. И спасибо за твою невероятную стойкость и мужество! Пусть в твоей жизни всё будет хорошо.

Также я благодарю всех, кто участвовал в работе над книгой: литературного редактора Татьяну Чубань и художественного редактора Алексея Гаретова.

Всех обнимаю!

И… давайте продолжим!

Content

Наталия Лирон
Помоги мне умереть

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть вторая

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть третья

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Часть четвертая

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог

Благодарности