Мари Бенедикт

Тоже Эйнштейн

Публикуется при поддержке Laura Dail Literary Agency и Synopsis Literary Agency

© Marie Benedict, 2024

This edition published by arrangement with Laura Dail Literary Agency, Inc and Synopsis Literary Agency.

© Полей О., перевод, 2024

© Кривоносова Н., иллюстрация, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Строки

Пролог

4 августа 1948 года

Хуттенштрассе, 62

Цюрих, Швейцария

Конец близок. Я чувствую, как он надвигается – темной, завораживающей тенью, готовой поглотить остатки света. В эти последние минуты я оглядываюсь назад.

Как я потеряла свой путь? Как я потеряла Лизерль?

Тьма наплывает все быстрее. В свои последние мгновения я, словно дотошный археолог, провожу раскопки прошлого в поисках ответов. Надеюсь узнать, правда ли, что время относительно, как я предположила давным-давно.

Милева (Мица) Марич-Эйнштейн

Часть первая

Всякое тело продолжает удерживаться в своем состоянии покоя или равномерного и прямолинейного движения, пока и поскольку оно не понуждается приложенными силами изменить это состояние.

Сэр Исаак Ньютон

Глава первая

Утро 20 октября 1896 года

Цюрих, Швейцария

Я разгладила складки на свежеотутюженной белой блузке, расправила бант под воротником и затолкала обратно прядь волос, выбившуюся из туго закрученного узла на затылке. Прогулка по сырым, окутанным туманом улицам Цюриха к кампусу Швейцарского федерального политехнического института свела на нет мои старания привести себя в порядок. Тяжелые темные волосы упрямо не хотели держаться в прическе, и это огорчало меня. Хотелось, чтобы в этот день все до последней мелочи было идеально.

Распрямив плечи, чтобы сделаться хоть чуточку повыше своего удручающе крошечного роста, я взялась за тяжелую медную ручку на двери в аудиторию. Ручка с узором в виде греческого ключа, истертая руками поколений студентов, казалась огромной в моей маленькой, почти детской руке. Я помедлила. «Поверни ручку и открой дверь, – сказала я себе. – Ты можешь. Это не первый порог, который тебе нужно переступить. Ты уже преодолевала эту, казалось бы, непреодолимую пропасть между мужчинами и женщинами столько раз, что и не сосчитать. И всегда успешно».

И все же я колебалась. Слишком хорошо мне было известно: хотя первый шаг самый трудный, второй тоже будет немногим легче. В этот краткий, чуть длиннее вздоха, миг я словно услышала, как папа подбадривает меня. «Смелее, – шепнул он на нашем родном, малоупотребительном сербском языке. – Ты у меня мудра глава. В твоем сердце бьется кровь наших славянских предков-разбойников, а они умели добиваться своего, чего бы это ни стоило. Иди и возьми свое по праву, Мица. Иди и возьми свое».

Я не могла его разочаровать.

Я повернула ручку и распахнула дверь. На меня уставились шесть пар глаз: пять студентов в темных костюмах и один профессор в черной мантии. На бледных лицах отразилось изумление вперемешку с легким пренебрежением. Какие бы слухи ни ходили, они не подготовили этих мужчин к тому, что они и впрямь увидят в своих рядах женщину. Вид у них был почти дурацкий: глаза глупо вытаращены, челюсти отвисли, – но я знала, что смеяться над ними себе дороже. Я заставила себя притвориться, что не замечаю этого выражения, не смотреть в нездорово бледные, с густо навощенными усами лица моих сокурсников, всеми силами старавшихся казаться старше своих восемнадцати лет.

В Политехнический институт меня привело не желание с кем-то подружиться или кому-то угодить, а твердое решение освоить физику и математику. Я напомнила себе об этом простом факте, собираясь с духом, прежде чем поднять взгляд на своего преподавателя.

Мы смотрели друг на друга – профессор Генрих Мартин Вебер и я. Устрашающая внешность известного профессора физики – длинный нос, густые брови, аккуратная бородка – вполне соответствовала его репутации.

Я ждала, когда он заговорит. Любое другое поведение было бы воспринято как крайняя дерзость. Я не могла позволить себе получить еще одну подобную галочку против своего имени, учитывая, что само мое присутствие в Политехническом институте уже было дерзостью, по мнению многих. Нужно было удержаться на тонкой грани между настойчивостью, без которой не пройти по этой нехоженой тропе, и послушанием, которого от меня потребуют так или иначе.

– Вы?.. – спросил профессор так, будто не ждал меня, будто вообще никогда обо мне не слышал.

– Фройляйн Милева Марич, герр профессор.

Я молилась, чтобы голос не дрогнул.

Очень медленно Вебер просмотрел свой список студентов. Конечно, он прекрасно знал, кто я такая. Он руководил физико-математической программой, а поскольку до сих пор женщин допускали к обучению только четыре раза, мне пришлось обратиться к нему лично с ходатайством о зачислении на первый год четырехлетней программы, известной как секция VIA. Он сам дал согласие! Просмотр списка был явным и хорошо рассчитанным ходом, чтобы дать понять остальным, какого он мнения обо мне. Тем самым он поощрял их следовать его примеру.

– Фройляйн Марич из Сербии или еще откуда-то из Австро-Венгрии? – спросил он, не поднимая глаз, словно в секции VIA могла оказаться еще одна фройляйн Марич, родом из какого-нибудь более респектабельного места. Этим вопросом Вебер совершенно недвусмысленно выразил свой взгляд на восточноевропейские славянские народы: он явно полагал, что мы, темные иностранцы, чем-то хуже германцев, населяющих демонстративно нейтральную Швейцарию. Еще одно предубеждение, которое мне предстояло опровергнуть, если я хочу чего-то добиться. Как будто мало быть единственной женщиной в секции VIA – и всего лишь пятой, допущенной к программе физики и математики за все время ее существования.

– Да, герр профессор.

– Можете занять свое место, – сказал он наконец и указал на свободный стул. На мое счастье, единственное оставшееся место было самым дальним от его кафедры. – Мы уже начали.

Начали? Лекция должна была начаться только через пятнадцать минут. Выходит, моим сокурсникам сказали то, чего не сказали мне? Они втайне от меня сговорились прийти пораньше? Я хотела спросить об этом, но не стала. Если начну спорить, только еще больше настрою всех против себя. Ничего, неважно. Просто приду завтра на пятнадцать минут раньше. И с каждым утром все раньше и раньше, если потребуется. Я не пропущу ни одного слова из лекций Вебера. Если он думает, что раннее начало занятий отпугнет меня, то он ошибается. Я дочь своего отца.

Кивнув Веберу, я измерила глазами долгий путь от двери до своего стула и по привычке подсчитала, сколько шагов до конца комнаты. Как преодолеть эту дистанцию? Я сделала первый шаг, стараясь держаться твердо, чтобы скрыть хромоту, однако звук, с которым я подволакивала ногу, разнесся по всей аудитории. Охваченная внезапным порывом, я решила не скрывать ничего. Просто продемонстрировать всем коллегам уродство, которым я отмечена самого рождения.

Стук – скрежет. Раз, другой, третий. Восемнадцать шагов – и я дошла до стула. Вот она я, господа, словно говорила я каждый раз, подволакивая по полу свою хромую ногу. Любуйтесь, и покончим с этим.

Взмокнув от натуги, я поняла, что в аудитории царит полная тишина. Все ждали, пока я усядусь, и отводили глаза – их, очевидно, смутила моя хромота, или мой пол, или то и другое вместе.

Всех, кроме одного.

Сидевший справа молодой человек с непослушной копной темно-каштановых кудрей уставился на меня. Против обыкновения я встретилась с ним глазами. Смотрела в упор, с вызовом – пусть попробует насмехаться надо мной и над моими усилиями, – но и тут его взгляд из-под полуопущенных век не ушел в сторону. Только морщинки разбежались в уголках глаз, когда он улыбнулся сквозь темную тень, падавшую от усов. Это была улыбка откровенного удивления, даже восхищения.

Что он о себе воображает? Что хочет сказать этим взглядом?

Долго раздумывать о нем было некогда: я уселась на свое место, достала из сумки бумагу, чернила и перо и приготовилась записывать лекцию Вебера. Я не позволю этому дерзкому, беззаботному взгляду привилегированного сокурсника смутить меня. Я смотрела прямо на преподавателя, все еще чувствуя на себе взгляд студента, но делая вид, будто ничего не замечаю.

Вебер, однако, был не столь сосредоточен на собственной лекции. Или не столь снисходителен. Глядя в упор на молодого человека, профессор откашлялся и, когда тот так и не перевел взгляд на кафедру, проговорил:

– Я требую внимания всей аудитории. Это ваше первое и последнее предупреждение, герр Эйнштейн.

Глава вторая

Вечер 20 октября 1896 года

Цюрих, Швейцария

Войдя в вестибюль пансиона Энгельбрехтов, я тихо закрыла за собой дверь и отдала мокрый зонтик ожидавшей горничной. Из задней комнаты доносился смех. Я знала, что девушки ждут меня там, но пока что не готова была подвергаться допросу, пусть и благожелательному. Мне нужно было побыть одной, подумать о прожитом дне – хотя бы несколько минут. Стараясь ступать тихонько, я начала подниматься по лестнице в свою комнату.

Скрип! Черт бы побрал эту рассохшуюся ступеньку.

Из дальней гостиной, шелестя темно-серыми юбками, показалась Элен с чашкой чая в руках.

– Милева, мы тебя ждем! Ты забыла?

Элен взяла меня за руку и потянула в заднюю комнату, которую мы теперь называли между собой игровым залом. Мы считали себя вправе давать ей название, поскольку, кроме нас, ею никто не пользовался.

Я рассмеялась. Как бы я прожила эти месяцы в Цюрихе без этих девушек? Без Миланы, Ружицы, а главное – Элен, моей родственной души, почти сестры, с ее острым умом, доброжелательностью и – странное совпадение – такой же, как у меня, хромотой. И как я могла колебаться хоть день, прежде чем впустить их в свою жизнь?

Несколько месяцев назад, когда мы с папой приехали в Цюрих, я и представить себе не могла, что найду здесь такую дружбу. Юность, омраченная неприязненным отношением соучеников – в лучшем случае отчуждением, в худшем – насмешками, а значит, одинокая жизнь, в которой не будет ничего, кроме учебы, – вот что меня ждало. Так я думала.

Когда мы с папой сошли с поезда после двухдневного путешествия в тряском вагоне из нашего родного Загреба, ноги у нас слегка подкашивались. Дым от поезда плыл клубами по всему цюрихскому вокзалу, так, что мне пришлось прищуриться, спускаясь на платформу. Держа в каждой руке по сумке, в одной из которых лежали мои любимые книги, и немного пошатываясь на ходу, я пробиралась сквозь вокзальную толпу, а за мной шагали папа и носильщик с более тяжелыми вещами. Папа бросился ко мне и попытался отобрать у меня одну сумку.

– Я сама, папа, – заупрямилась я, пытаясь высвободить руку. – У тебя и так хватает вещей, а рук всего две.

– Мица, пожалуйста, позволь мне помочь. Мне-то полегче управиться с лишней сумкой, чем тебе. – Он хмыкнул. – Не говоря уже о том, в какой ужас придет твоя мама, если я позволю тебе тащить такую тяжесть через весь Цюрихский вокзал.

Я поставила сумку на перрон и снова попыталась вырвать руку.

– Папа, я должна учиться справляться сама. В конце концов, я ведь буду жить в Цюрихе одна.

Он долго смотрел на меня – так, словно только теперь осознал, что я останусь в Цюрихе без него. Словно не к этому мы оба стремились с раннего моего детства. Неохотно, медленно, он разжал палец за пальцем. Ему было тяжело, я это понимала. Я знала, что его радует мое стремление получить самое лучшее образование, что мои старания напоминают ему его собственный нелегкий путь от крестьянина до преуспевающего чиновника и землевладельца, и все же иногда я невольно думала: не чувствует ли он вину, не упрекает ли себя за то, что толкнул меня на тот же тернистый путь? Он так долго думал только о том, что я наконец-то получу высшее образование, что, верно, даже не представлял, каково будет прощаться, оставляя меня одну в чужом городе.

Мы вышли из здания вокзала на оживленные вечерние улицы Цюриха. Уже спускалась ночь, но город не был темным. Я поймала папин взгляд, и мы обменялись радостно-удивленными улыбками: до сих пор все города, какие мы видели, освещались только обыкновенными тусклыми масляными фонарями. А улицы Цюриха были залиты светом электрических фонарей, и он оказался неожиданно ярким. В их сиянии я различала самые мелкие детали на платьях проходящих мимо дам: турнюры у них были пышнее, чем у тех строгих нарядов, которые я привыкла видеть в Загребе.

По булыжникам Банхофштрассе, на которой мы стояли, процокали лошади наемного экипажа фирмы «Кларенс», и папа подозвал его. Пока возница грузил наш багаж на заднее сиденье, я куталась в шаль, стараясь согреться на зябком вечернем ветру. Эту вышитую розами шаль мама подарила мне в ночь перед отъездом, и в уголках ее глаз блестели непролитые слезы. Только позже я поняла, что эта шаль была прощальным объятием, тем, что будет со мной, когда мама останется в Загребе с моей сестричкой Зоркой и братом Милошем.

Возница спросил, прервав мои размышления:

– Приехали посмотреть город?

– Нет, – ответил за меня папа с легким акцентом. Он всегда гордился своим грамматически безупречным немецким, на котором говорили власть имущие в Австро-Венгрии. Это была первая ступенька, с которой он начал свое восхождение наверх: так он говорил, когда заставлял нас учить язык. Раздувшись от гордости, он сказал: – Мы приехали устраивать мою дочь в университет.

Брови возницы удивленно взлетели вверх, однако больше он ничем своей реакции не выдал.

– В университет, значит? Тогда вам, верно, нужен пансион Энгельбрехтов или еще какой-нибудь пансион на Платтенштрассе, – сказал он, открывая перед нами дверцу.

Папа выдержал паузу, дожидаясь, пока я устроюсь в экипаже, а затем спросил возницу:

– Откуда вы знаете, куда нам нужно?

– Мне не привыкать возить туда студентов из Восточной Европы, которые ищут жилье.

По тому, как папа хмыкнул в ответ, забираясь на сиденье рядом со мной, я поняла: он не знает, как отнестись к словам возницы. Уж не насмешка ли это над нашим восточноевропейским происхождением? Нам рассказывали, что, хотя швейцарцы упорно сохраняют независимость и нейтралитет перед лицом неумолимо расширяющихся европейских империй, на выходцев с востока Австро-Венгерской империи здесь посматривают свысока. Однако в других отношениях швейцарцы – люди самых широких взглядов: у них, например, самые мягкие условия приема в университеты для женщин. Такое противоречие слегка смущало.

Возница щелкнул кнутом, давая команду лошадям, и экипаж с грохотом покатил по цюрихской улице. Сквозь забрызганное грязью окошко трудно было что-то разглядеть, но я все же увидела, как мимо промчался электрический трамвай.

– Ты видел, папа? – спросила я. Я читала о трамваях, но никогда не видела их воочию. Это зрелище взволновало меня: наглядное доказательство того, что этот город далеко ушел по пути прогресса, во всяком случае, в области транспорта. Оставалось надеяться, что его жители столь же прогрессивны и в отношении к студенткам, как утверждали доходившие до нас слухи.

– Не видел, но слышал. И почувствовал, – спокойно ответил папа, пожимая мою руку. Я знала, что он тоже взволнован, хотя и старается держаться невозмутимо. Особенно после замечания возницы.

Я снова повернулась к открытому окошку. Крутые зеленые горы обрамляли город, и, клянусь, я чувствовала в воздухе запах хвойных деревьев. Конечно, горы были слишком далеко, чтобы до нас мог долететь аромат их пышной растительности, но, как бы то ни было, воздух в Цюрихе был гораздо свежее, чем в Загребе, где вечно пахло конским навозом и горящими посевами. Возможно, этот запах приносил свежий ветерок с Цюрихского озера, омывающего южную часть города.

Вдали, у подножия гор, я увидела бледно-желтые здания в неоклассическом стиле на фоне церковных шпилей. Здания удивительно напоминали изображение Политехнического института, которое я видела на своих бумагах для поступления, только больше и внушительнее, чем мне представлялось. Политехнический институт был учебным заведением нового типа, где готовили преподавателей и профессоров математических и естественно-научных дисциплин, и это был один из немногих университетов в Европе, в котором женщины могли получить ученую степень. И, хотя я уже много лет только об этом и мечтала, представить, что через несколько месяцев я буду учиться здесь, было трудно.

Экипаж «Кларенс» с грохотом остановился. Открылось окошечко к вознице, и он объявил о прибытии к месту назначения: Платтенштрассе, 50. Папа передал через окошечко несколько франков, и дверца экипажа распахнулась.

Пока возница выгружал наш багаж, слуга из пансиона Энгельбрехтов поспешно вышел через парадную дверь и спустился с крыльца, чтобы взять у нас маленькие сумки, которые мы несли сами. Между двух красивых колонн, обрамлявшими парадную дверь четырехэтажного кирпичного дома, появилась благообразная, хорошо одетая пара.

– Герр Марич? – обратился к отцу грузный пожилой мужчина.

– Да, а вы, должно быть, герр Энгельбрехт, – ответил отец с коротким поклоном и протянул руку. Пока мужчины обменивались приветствиями, по ступенькам торопливо сбежала вниз бодрая фрау Энгельбрехт и провела меня в здание.

Без всяких формальностей Энгельбрехты пригласили нас с папой выпить чаю с пирожными: стол был накрыт к нашему прибытию. Когда мы шли за Энгельбрехтами в гостиную, я заметила, как папа окинул одобрительным взглядом хрустальную люстру, висевшую в парадной, и такие же бра. Я почти прочитала его мысли: «Достаточно респектабельное местечко для моей Мицы».

Мне самой пансион показался скучным и слишком чопорным по сравнению с тем, к чему я привыкла дома: не хватало запахов леса, пыли и острой домашней кухни. Хотя мы, сербы, и стремились приобщиться к германскому порядку, принятому у швейцарцев, теперь я ясно видела, что наши потуги далеко не дотягивают до швейцарского совершенства в искусстве уборки.

За чаем с пирожными и обменом любезностями, под натиском папиных расспросов, Энгельбрехты рассказали о своем пансионе: о строгом распорядке обедов, завтраков и ужинов, приема посетителей, стирки и уборки комнат. Папа, бывший военный, поинтересовался безопасностью постояльцев, и его напряженно сведенные плечи понемногу обмякали при каждом удовлетворительном ответе, при каждом оценивающем взгляде на стены, обитые ворсистой голубой тканью, на резные кресла, расставленные вокруг широкого мраморного камина. И все же папины плечи так и не расслабились до конца: он желал для меня университетского образования почти так же сильно, как я сама, однако теперь, когда расставание стало явью, оно давалось ему тяжелее, чем я могла себе представить.

Потягивая чай, я услышал смех. Девичий смех.

Фрау Энгельбрехт заметила мою реакцию.

– А, вы услышали наших юных дам за игрой в вист. Позвольте же представить вам остальных наших пансионерок.

Остальных пансионерок? Я кивнула, хотя мне отчаянно хотелось покачать головой: нет! Мой опыт общения с другими юными дамами обычно заканчивался неудачно. В лучшем случае между нами было слишком мало общего. В худшем – мне приходилось терпеть обиды и унижения от соучеников и соучениц, особенно когда они начинали понимать масштаб моих честолюбивых замыслов.

Однако, повинуясь требованиям вежливости, мы встали из-за стола, и фрау Энгельбрехт провела нас в небольшую комнату, отличавшуюся от гостиной всем своим убранством: люстра и бра не хрустальные, а латунные, на стенах вместо голубой шелковистой ткани дубовые панели, в центре игровой стол. Когда мы вошли, мне показалось, что я услышала слово «крпити», и я посмотрел на папу – он, судя по виду, был так же удивлен, как и я. Это было сербское выражение – мы говорили так, когда обманывались в своих ожиданиях или проигрывали. Кто же мог произнести это слово? Наверняка мы ослышались.

За столом сидели три девушки, все примерно моих лет, темноволосые, с густыми бровями, совсем как у меня самой. Они даже одеты были одинаково: строгие белые блузки с высокими кружевными воротничками и простые темные юбки. Скромный наряд – никаких вычурных, причудливо разукрашенных платьев, лимонно-желтых или пенисто-розовых, которые предпочитают многие молодые женщины, вроде тех, которых я видела на фешенебельных улицах у вокзала.

Оторвавшись от игры, девушки сейчас же отложили карты и встали, чтобы представиться.

– Фройляйн Ружица Дражич, Милана Бота и Элен Кауфлер, познакомьтесь с нашей новой постоялицей. Это фройляйн Милева Марич.

Мы поприветствовали друг друга книксенами, и фрау Энгельбрехт продолжала:

– Фройляйн Марич приехала изучать математику и физику в Швейцарском федеральном политехническом институте. Вы будете в хорошей компании, фройляйн Марич.

Фрау Энгельбрехт жестом указала на скуластую улыбчивую девушку с глазами цвета бронзы.

– Фройляйн Дражич приехала из Шабаца изучать политику в Цюрихском университете.

Затем фрау Энгельбрехт повернулась к девушке с самыми темными волосами и самыми густыми бровями.

– Это фройляйн Бота. Она приехала из Крушеваца изучать психологию – в Политехническом институте, как и вы.

Положив руку на плечо последней девушки, с ореолом мягких каштановых волос и добрыми серо-голубыми глазами, обрамленными полукруглыми бровями, фрау Энгельбрехт сказала:

– А это наша фройляйн Кауфлер – она приехала из самой Вены, чтобы получить диплом историка, тоже в Политехническом институте.

Я не знала, что и сказать. Студентки из восточных провинций Австро-Венгрии, таких же, как моя? Мне и в голову не приходило, что я не буду уникумом. В Загребе почти любая девушка годам к двадцати уже была замужем или готовилась к замужеству: встречалась с подходящими молодыми людьми и училась вести хозяйство в родительском доме. Их учеба прекращалось за много лет до этого, если они вообще получали какое-то формальное школьное образование. Я думала, что всегда буду единственной студенткой из Восточной Европы в мире мужчин с Запада. Может быть, вообще единственной девушкой.

Фрау Энгельбрехт обвела взглядом всех девушек по очереди и сказала:

– Мы оставим вас, дамы, играть в вист, а сами пока закончим нашу беседу. Надеюсь, завтра вы покажете фройляйн Марич окрестности Цюриха?

– Конечно, фрау Энгельбрехт, – с теплой улыбкой ответила за всех фройляйн Кауфлер. – Может быть, фройляйн Марич даже сыграет с нами в вист завтра вечером. Четвертая нам никак не будет лишней.

Улыбка фройляйн Кауфлер показалась мне искренней, и я почувствовала, что мне по душе эта уютная обстановка. Я непроизвольно заулыбалась в ответ, но тут же остановилась. «Осторожно, – напомнила я себе. – Вспомни, как издевались над тобой другие девочки: дразнили, обзывали, пинали ногами на игровой площадке в парке. Программа Политехнического института привела тебя сюда, чтобы ты могла осуществить свою мечту – стать одной из немногих женщин – профессоров физики в Европе. Ты проделала этот путь не ради того, чтобы заводить подруг, даже если эти девушки и правда такие, какими кажутся.

Когда мы возвращались в парадную гостиную, папа взял меня под руку и прошептал:

– Кажется, это очень милые девушки, Мица. И наверное, умные, если приехали учиться в университет. Возможно, сейчас самое время завести парочку подруг, раз уж мы наконец-то нашли таких, которые могут оказаться тебе ровней по уму. Пусть кому-то посчастливится смеяться над твоими шуточками, которые ты обычно приберегаешь для меня.

В папином голосе звучала странная надежда – как будто он действительно хотел, чтобы я сблизилась с этими девушками, с которыми мы только что познакомились. Что такое он говорит? Я была в замешательстве. Столько лет он твердил, что подруги мне ни к чему, муж ни к чему, что имеет значение только наша семья и образование, а теперь что же – может, проверку мне устраивает? Мне хотелось дать ему понять, что обычные девичьи мечты – подруги, муж, дети – для меня, как и прежде, не существуют. Хотелось сдать этот странный экзамен на высший балл, как я сдала все остальные.

– Честное слово, папа, я приехала сюда учиться, а не дружить, – сказала я, подкрепив свои слова решительным кивком. Я надеялась этим убедить отца, что та судьба, которую он мне прочил – и даже желал – все эти годы, действительно стала моей судьбой.

Однако папа не пришел в восторг от моего ответа. Напротив, лицо у него потемнело – я поначалу не могла понять, от грусти или от гнева. Неужели я высказалась недостаточно категорично? Или его мнение и правда изменилось? Ведь эти девушки и впрямь не похожи на всех прочих, которых я знала до сих пор.

С минуту он был непривычно молчалив. Наконец проговорил с нотками отчаяния в голосе:

– Я надеялся, что у тебя будет и то и другое.

В первые недели после папиного отъезда я избегала этих девушек и все сидела за учебниками у себя в комнате. Но по заведенному Энгельбрехтами распорядку я должна была ежедневно встречаться с ними за завтраком и ужином, и вежливость требовала поддерживать любезный разговор. Они до и дело приглашали меня на прогулку, на лекции, в кафе, в театр, на концерты. Добродушно укоряли за излишнюю серьезность, молчаливость и усердие в учебе и приглашали снова, раз за разом, сколько бы я ни отказывалась. Такой настойчивости я до сих пор не встречала ни в одной девушке, кроме себя самой.

В один из дней того лета, ближе к вечеру, я занималась у себя в комнате: готовилась к курсам, которые должны были начаться в октябре. Это уже вошло у меня в привычку. На плечах у меня была моя любимая шаль: в спальнях всегда было зябко, даже в самую теплую погоду. Я старалась вникнуть в текст, когда услышала, что девушки внизу играют «Арлезианку» Бизе – слабенько, но с чувством. Я хорошо знала эту сюиту: когда-то я сама исполняла ее в кругу семьи. Знакомая музыка навевала меланхолию, уединение начинало ощущаться как одиночество. Мой взгляд упал на запылившуюся тамбурицу – маленькую мандолину – в углу. Я взяла ее и спустилась на первый этаж. Стоя у входа в парадную гостиную, я смотрела, как девушки пытаются совладать с пьесой.

Прислонившись к стене с тамбурицей в руках, я вдруг почувствовала себя глупо. С чего я решила, что они примут меня – ведь я уже столько раз отвечала отказом на их приглашения? Я хотела было убежать обратно наверх, но Элен заметила меня и перестала играть.

– Хотите составить нам компанию, фройляйн Марич? – спросила она со своей обычной теплотой, поглядывая на Ружицу и Милану с шутливым недовольством. – Как видите, ваша помощь будет вовсе не лишней.

Я согласилась, и за каких-то несколько дней девушки стремительно втянули меня в ту жизнь, которой я никогда не знала. Жизнь, в которой у меня появились подруги со схожими взглядами. Папа был не прав, и я тоже. Подруги – это важно. Во всяком случае, такие подруги – невероятные умницы, с такими же честолюбивыми планами, как у меня, успевшие пройти через такие же насмешки и осуждение и вынесшие все с улыбкой.

Эти подруги не подорвали мою решимость добиться успеха, как я опасалась.

Они сделали меня сильнее.

И вот теперь, через несколько месяцев после того вечера, я опустилась на свободный стул, и Ружица налила мне чашку чая. На меня повеяло запахом лимона, а Милана с довольной лукавой улыбкой пододвинула ко мне тарелку с моим любимым пирогом с мелиссой – девушки, видимо, специально для меня попросили фрау Энгельбрехт его приготовить. Особый сюрприз в честь особого дня.

– Спасибо.

Мы попили чаю и съели немного пирога. Девушки были непривычно молчаливы, хотя по их лицам и взглядам, которые они бросали друг на друга, я понимала, что такая сдержанность дается им нелегко. Они ждали, когда я заговорю первой, и скажу что-нибудь поинтереснее простого спасибо за угощение.

Но Ружица, самая горячая из всех, не выдержала. Она всегда отличалась настойчивостью и нетерпением и наконец выпалила прямо.

– Как тебе пресловутый профессор Вебер? – спросила она и вскинула брови, комически изображая профессора, известного своей пугающей манерой преподавания и не менее пугающей гениальностью.

– Как и следовало ожидать, – ответила я, вздохнула и откусила еще кусочек торта, в котором так замечательно сочетались сладкое и соленое. Смахнула крошку с губ и пояснила: – Он нарочно просмотрел весь список и только потом позволил мне сесть на место. Как будто не знал, что я записана на его программу. А ведь он сам меня принял!

Девушки понимающе захихикали.

– А потом подпустил шпильку по поводу того, что я из Сербии.

Девушки перестали смеяться. Ружица с Миланой сами пережили подобные издевательства: они тоже приехали с удаленных окраин Австро-Венгрии. Даже Элен, которая была родом из более респектабельной Австрии, приходилось терпеть пренебрежительное отношение преподавателей Политехнического института – из-за того, что она еврейка.

– Похоже на мой первый день в классе профессора Херцога, – сказала Элен, и мы все кивнули. Мы уже слышали рассказ Элен о ее унижении во всех чудовищных деталях. Отметив вслух, что фамилия Элен звучит по-еврейски, профессор Херцог значительную часть своей первой лекции по истории Италии посвятил венецианским гетто, где евреи вынуждены были жить с XVI по XVIII век. Мы все сошлись на том, что такой выбор профессора не был случайностью.

– Как будто мало того, что нас, женщин, всего несколько человек в целом море мужчин. Профессорам непременно нужно придумывать нам еще какие-то изъяны и подчеркивать, как мы отличаемся от остальных, – сказала Ружица.

– А другие студенты что? – спросила Милана, явно желая сменить тему.

– Как обычно, – ответила я.

Девушки сочувственно заохали.

– Важные? – спросила Милана.

– В точку, – ответила я.

– С пышными усами? – хихикнув, предположила Ружица.

– В точку.

– Самоуверенные? – добавила Элен.

– Дважды в точку.

– А откровенной враждебности не было? – осторожно спросила Элен. Тон у нее стал серьезнее и опасливее. Она всегда волновалась о других – ни дать ни взять курица-наседка. В особенности это касалось меня. После того как я рассказала о своем первом дне в загребской обергимназии, о чем до сих пор никому не рассказывала, Элен стала особенно тревожиться за меня. Никто из других девушек не сталкивался с такой неприкрытой жестокостью, но ощущали угрозу, время от времени проглядывающую сквозь внешнее благополучие.

– Нет – пока, во всяком случае.

– Это хорошо, – подытожила Ружица. Она никогда не теряла оптимизма. Мы упрекали ее за привычку выискивать светлые проблески в самых черных грозовых тучах. Она же стояла на том, что для нас это самый разумный подход, и жизнерадостно рекомендовала остальным следовать ее примеру.

– А союзников в ком-нибудь увидела? – осторожно ступила Милана на стратегически важную территорию. Учебная программа по физике иногда требовала совместной студенческой работы, и мы уже обсуждали возможные тактики. А что, если со мной никто не захочет заниматься?

– Нет, – машинально ответила я. Но потом, помолчав, попыталась последовать совету Ружицы мыслить более оптимистично: – А впрочем, пожалуй. Один студент улыбался мне – может быть, чересчур долго, но по крайней мере искренне. Без насмешки. Эйнштейн, кажется, его фамилия.

Густые брови Элен озабоченно приподнялись. Она всегда была начеку, опасаясь нежелательных романтических поползновений. Для нее это был почти такой же повод для беспокойства, как и открытая грубость. Она взяла меня за руку и предупредила:

– Будь осторожна.

Я сжала ее руку в ответ.

– Не волнуйся, Элен. Я всегда осторожна. – Лицо у нее не просветлело, и тогда я добавила с легкой насмешкой: – Да будет тебе. Вы все вечно упрекаете меня, что я слишком опасливая, слишком замкнутая. Что я только вам и открываюсь по-настоящему. Неужели ты думаешь, что я не буду осторожна с герром Эйнштейном?

Озабоченность Элен сменилась улыбкой.

Я не переставала удивляться этим девушкам. Удивлялась, что у меня нашлись слова для рассказов о том, что я так давно хранила в себе. Удивлялась, что я решилась показаться им такой, какая я есть. Удивлялась, что они приняли меня, несмотря ни на что.

Глава третья

22 апреля 1897 года

Цюрих, Швейцария

Я уютно устроилась в своей библиотечной кабинке. Просторная, отделанная деревянными панелями библиотека Политехнического института была заполнена почти до отказа, и тем не менее в ней царила тишина. Студенты безмолвно отправляли обряд поклонения той или иной научной дисциплине: одни штудировали биологию или химию, другие – математику, третьи – физику, как я. Здесь, отгородившись от мира стенами кабинки, забаррикадировавшись книгами, вооружившись собственными размышлениями и теориями, я могла почти успешно притвориться перед самой собой, что ничем не отличаюсь от остальных студентов, сидящих в библиотеке Политехнического института.

Передо мной лежали конспекты лекций, несколько обязательных к прочтению текстов и одна статья, выбранная мной самой. Все это требовало внимания, и я колебалась, словно между любимыми питомцами, не зная, кому же посвятить свое время. Ньютону или Декарту? Или, может быть, кому-то из авторов более современных теорий? Воздух в Политехническом институте, да и во всем Цюрихе был пропитан разговорами о последних достижениях в области физики, и мне казалось, все они взывают именно ко мне. Мир физики – это был мой мир. В ее тайных законах, касающихся устройства мира, – в скрытых силах и невидимых причинно-следственных связях, настолько сложных, что, по моему убеждению, их мог создать только Бог, – таились ответы на важнейшие вопросы бытия. Вот если бы мне удалось их раскрыть!

Временами, когда я увлеченно погружалась в чтение и вычисления, забыв свою обычную серьезность и старательность, – я начинала видеть те божественные закономерности, которые так отчаянно искала. Но лишь периферийным зрением. Стоило взглянуть на них в упор, как они растворялись в небытии. Возможно, я была еще не готова увидеть творение Господа во всей его красе. Возможно, со временем Он позволит мне это.

Я была благодарна папе за то, что он подвел меня к этому сверкающему порогу науки и жажды знаний. Единственное, о чем я сожалела, так это о том, что он по-прежнему волнуется обо мне – и о моих перспективах на будущее, и о благополучии моей повседневной жизни в Цюрихе. Хотя в письмах я старательно убеждала его и в том, что по окончании учебы меня ждет море преподавательских вакансий, если моей карьерой не станет научная деятельность, и в нерушимости строгого распорядка, которому подчинена моя жизнь в институте и в пансионе, – все же в его бесконечных расспросах чувствовалось беспокойство.

Любопытно, но маме, судя по всему, оказалось легче принять мой нынешний путь. Всю жизнь она не одобряла мою бунтарскую тягу к образованию, но теперь, когда я освоилась в Цюрихе, она, казалось, смирилась с моим выбором, особенно после того, как я стала пространно описывать ей свои прогулки с Ружицей, Миланой и Элен. По маминым ответам я видела, что ее радует эта дружба. Моя первая дружба.

Мама не всегда была так щедра на одобрение. До недавнего сближения наши отношения омрачались ее тревогами за меня – хромого, одинокого ребенка, так непохожего на других. И тем, как сказалась моя тяга к образованию на ее жизни.

В тот свежий сентябрьский день, почти десять лет назад, в далекой Руме – моем родном городе – мама даже не пыталась скрывать, насколько ей не по душе такой неподходящий для женщины путь, хотя решение продвигать меня дальше по этому пути принял сам папа, которому она почти никогда не перечила. Мы с ней совершали ежедневное паломничество на кладбище, где были похоронены мои старшие брат и сестра, умершие в младенчестве за несколько лет до моего рождения. Сильный ветер трепал платок у меня на голове. Я крепко придерживала его руками, понимая, как недовольна будет мама, если платок слетит, и я останусь с непокрытой головой на священной земле. Туго натянутый платок закрывал уши, заглушая заунывные стоны ветра. Я была рада этому, хотя и понимала, что этот жалобный вой вполне уместен там, куда мы направлялись.

Из церкви доносился запах ладана, сладкий и острый, под ногами хрустели опавшие листья. Я старалась не отставать от мамы. Холм был каменистый, подъем тяжелый, что маме было хорошо известно. Но она не сбавляла шага. Можно было подумать, что этот трудный путь на кладбище – часть моей епитимьи. За то, что я выжила, а брат и сестра нет. За то, что жива до сих пор, а других детей унесли болезни. За то, что из-за меня папа согласился на новую государственную должность в Нови-Саде – большом городе с престижной школой для девочек, куда можно было отдать меня, – а для мамы это означало разлуку с могилами ее первенцев.

– Ты идешь, Мица? – спросила мама не оборачиваясь.

Я напомнила себе, что ее суровость вызвана не только недовольством из-за переезда в Нови-Сад. Строгая дисциплина и требовательность – таков был ее неизменный рецепт воспитания детей в страхе Божьем. Она часто повторяла: «Как сказано в притчах: розга и обличение дают мудрость; но отрок, оставленный в небрежении, делает стыд своей матери» [1].

– Иду, мама, – отозвалась я.

Мама, одетая в свое обычное черное платье и темную косынку – в знак траура по моим умершим брату и сестре, – шагала впереди, напоминая черную тень на фоне серого осеннего неба. К тому времени, как мы добрались до вершины, я совсем запыхалась, но старалась, чтобы моего затрудненного дыхания не было слышно. Это был мой долг.

Рискуя оступиться, я оглянулась назад: уж очень мне нравился вид отсюда. Прямо под нами раскинулась Рума: за церковным шпилем виднелся город, прижавшийся к самому берегу Дуная. Это был небольшой пыльный городок, в центре его помещались только городская площадь, рынок и несколько правительственных зданий. И все-таки он был очень красив.

Но тут я услышала, как мама опускается на землю, и меня охватило раскаяние. Это же не увеселительная прогулка. Я пришла сюда не любоваться. Это один из наших последних приходов на кладбище, теперь нам долго не удастся сюда попасть. Даже папа не мог убедить меня не расстраиваться из-за переезда.

Я встала рядом с мамой у надгробий. Камешки впивались в колени, но сегодня мне даже хотелось, чтобы было больно. Это представлялось мне справедливым воздаянием за ту боль, которую я причинила маме, став причиной переезда в Нови-Сад. Поскольку все, что могла дать для моего образования местная фольксшуле – начальная школа, – я уже получила, папа хотел, чтобы я поступила в Высшую школу для девочек в Нови-Саде. От Румы до Нови-Сада было всего двадцать миль, но путь по извилистым дорогам занимал несколько часов. Часто приезжать сюда не получится.

Я подняла взгляд на маму. Ее карие глаза были закрыты, и без того оживления, которое они обычно придавали ее лицу, она выглядела старше своих тридцати с небольшим. Бремя утраты и груз повседневных забот состарили ее.

Я осенила себя крестом, закрыла глаза и произнесла про себя молитву о душах моих давно ушедших брата и сестры. Они всегда служили мне незримыми спутниками, заменяя друзей, которых у меня никогда не было. Если бы они не умерли, у меня могла бы быть совсем другая жизнь. Может быть, если бы старшие брат и сестра были со мной, мне не было бы так одиноко, и не приходилось бы тайком мечтать об играх с девочками на школьном дворе, даже с теми, которые меня обижали.

Солнечный луч упал на мое лицо, и я открыла глаза. На меня смотрели мраморные надгробия старших брата и сестры. Их имена – Милица Марич и Вукашин Марич – блестели на солнце, как будто их только что высекли в камне, и я сдержала свой обычный порыв – провести пальцем по каждой букве.

Обычно мама предпочитала, чтобы наши визиты проходили в тишине и раздумьях, но в этот день все было иначе. Она взяла меня за руку и воззвала к Богородице на нашем родном, редко используемом сербском языке:

Богородице Дево, радуйся,

Благодатная Мария…

Мама читала так громко, что за ее голосом не слышно было ни ветра, ни шелеста листвы. И она раскачивалась. Мне было неловко от маминого громкого голоса и театральных жестов, особенно когда двое других посетителей издали оглянулись на нас.

Но я стала все же читать вместе с ней. Слова этой молитвы обычно успокаивали меня, однако сегодня казались какими-то незнакомыми. Чуть ли не в горле застревали. Как ложь. И мамин голос тоже звучал иначе: в нем слышалось не благоговейное преклонение, а осуждение. Предназначавшееся, разумеется, мне, а не Деве Марии.

Я старалась отвлечься, вслушиваясь в свист ветра, шорох веток и листьев, топот копыт проходивших мимо лошадей – во что угодно, только не в слова, звучавшие из маминых уст. Мне не нужно было снова напоминать о том, как многое зависит от моих успехов в школе в Нови-Саде. Я должна была добиться успехов. Не только ради себя, мамы и папы, но и ради моих покойных брата и сестры – покинутых душ.

* * *

Я слышала скрип перьевых ручек других студентов, работавших неподалеку, но сейчас меня занимал лишь один человек на свете. Филипп Ленард. Я взяла статью известного немецкого физика и начала читать. Следовало бы вместо этого читать тексты Германа фон Гельмгольца и Людвига Больцмана, заданные профессором, но меня заинтересовали недавние исследования Ленарда о катодных лучах и их свойствах. Он пропускал сквозь металлические электроды вакуумных трубок электрический ток высокого напряжения, а затем исследовал лучи. Ленард заметил, что, если конец трубки, находящийся под действием отрицательного заряда, окрасить флуоресцентным веществом, то миниатюрный объект внутри начинает светиться и перемещаться по трубке зигзагами. Это навело его на мысль, что катодные лучи представляют собой потоки отрицательно заряженных энергетических частиц; он назвал их квантами электричества. Отложив статью, я стала размышлять о том, какой свет исследования Ленарда могут пролить на широко обсуждаемый вопрос о природе и существовании атомов. Из какого вещества Бог сотворил мир? Может ли ответ на этот вопрос поведать нам что-то новое о предназначении человечества на созданной Богом земле? Иногда на страницах научных текстов и в проблесках моих собственных размышлений я чувствовала какие-то божественные закономерности, открывающиеся в физических законах Вселенной, которые я изучала. Именно здесь, а не на церковных скамьях и кладбищах, куда водила меня мама, я ощущала присутствие Бога.

Часы на университетской башне пробили пять. Неужели уже так поздно? А я даже не притронулась к тому, что было задано на сегодня.

Я вытянула шею, чтобы выглянуть в удобно расположенное окно. В Цюрихе нет недостатка в башнях со шпилями, и стрелки часов подтвердили: да, уже пять. Фрау Энгельбрехт блюла часы обедов в пансионе по-тевтонски строго, так что задерживаться было никак нельзя. Тем более что девушки уже ждут меня с инструментами, чтобы помузицировать перед ужином. Это был один из наших маленьких ритуалов, самый любимый мною.

Я сложила стопками свои бумаги и стала укладывать их в сумку. Статья Ленарда лежала на самом верху, и одна фраза бросилась мне в глаза. Я снова начала читать и так увлеклась, что подскочила, услышав свое имя.

– Фройляйн Марич, вы позволите мне вторгнуться в ваши мысли?

Это был герр Эйнштейн. Волосы у него были растрепаны еще больше, чем обычно, – как будто он специально ерошил пальцами свои темные кудри, чтобы они встали дыбом. Рубашка и пиджак выглядели не лучше – измяты так, что почти невозможно было понять, что это на нем такое. Своим неопрятным видом он резко выделялся среди аккуратно одетых студентов в библиотеке. Зато, в отличие от них, он улыбался.

– Да, герр Эйнштейн.

– Надеюсь, вы поможете мне решить одну задачу.

Он сунул мне в руку стопку бумаг.

– Я? – переспросила я машинально и тут же укорила себя за то, что не сумела сдержать удивление. Держись уверенно, сказала я себе. Ты ничуть не глупее других студентов в секции VIA. Почему бы соученику и не обратиться к тебе за помощью?

Но было уже поздно. Моя неуверенность уже была замечена.

– Да, вы, фройляйн Марич. По-моему, вы самая умная в нашей секции и куда лучше остальных разбираетесь в математике. Вон те болваны, – он указал на двух наших соучеников, Эрата и Коллроса: они стояли в проходе между двумя стеллажами, шептались и бурно жестикулировали, – пытались мне помочь и не смогли.

– Конечно, – ответила я.

Я была польщена его характеристикой, однако держалась настороженно. Если бы Элен была здесь, она напомнила бы мне об осторожности, но в то же время подтолкнула бы к попытке заключить альянс. В следующем семестре мне нужен будет партнер по лабораторной работе, и это, может быть, единственный вариант. Уже полгода, с тех пор, как поступила на физический факультет, я ежедневно сидела в аудитории с одними и теми же пятью студентами, и все остальные проявляли по отношению ко мне лишь минимальную вежливость, а в целом старательно меня игнорировали. Герр Эйнштейн, который каждый день любезно здоровался со мной и время от времени интересовался моими мыслями по поводу лекций профессора Вебера, был, судя по всему, моей последней надеждой.

– Дайте взглянуть.

Он протянул мне растрепанный ворох, в котором почти невозможно было разобраться. Неужели мои сокурсники настолько безалаберны? Если так, то мне за себя можно не беспокоиться. Я пробежала взглядом его путаные вычисления и быстро обнаружила ошибку. Небрежность, в сущности.

– Вот, герр Эйнштейн. Если вы поменяете местами эти два числа, то, думаю, придете к правильному решению.

– Ах, вот оно что. Спасибо за помощь, фройляйн Марич.

– Рада была помочь.

Я кивнула и снова стала собирать свои вещи.

Тут я почувствовала, что он заглядывает мне через плечо.

– Вы читаете Ленарда? – спросил он с удивлением в голосе.

– Да, – ответила я, продолжая складывать бумаги в сумку.

– Он не входит в нашу учебную программу.

– Нет, не входит.

– Весьма удивлен, фройляйн Марич.

– Почему же, герр Эйнштейн? – Я с вызовом взглянула ему в лицо. Может, он думает, что мне не под силу разобраться в статье Ленарда – тексте гораздо более сложном, чем наша основная программа по физике? Эйнштейн был выше меня на целую голову, и мне приходилось смотреть на него снизу вверх. Еще один мой недостаток – маленький рост, который я ненавидела не меньше, чем хромоту.

– Вы, очевидно, образцовая студентка, фройляйн Марич. Никогда не пропускаете занятия, не нарушаете правила, скрупулезно ведете конспекты, часами просиживаете в библиотеке, вместо того чтобы прохлаждаться в кафе. И при этом вы богема, как и я. Кто бы мог подумать.

– Богема? Я вас не понимаю. – И слова, и тон у меня были резкими. Он назвал меня богемой, а это слово, очевидно, как-то связано с австро-венгерской областью Богемия, – не оскорбительный ли это намек на мое происхождение? Из язвительных замечаний Вебера на лекциях герр Эйнштейн знал, что я сербка, а предубеждение германцев и западноевропейцев против людей с востока было хорошо известно. О корнях самого Эйнштейна я могла только гадать, – мне было известно лишь, что он родом из Берлина. Темноволосый, темноглазый, с характерной фамилией – он мало походил на типичного блондина-германца. Может быть, его семья откуда-то переехала в Берлин?

Он, видимо, почувствовал мое невысказанное раздражение и поспешил пояснить:

– Я употребляю слово «богема» на французский манер, от слова bohémien. Оно означает человека, мыслящего независимо. Прогрессивного. Не такого буржуазного, как некоторые наши сокурсники.

Я не знала, как это расценить. Кажется, он не насмехался, а, напротив, пытался сделать мне комплимент в такой странной форме. С каждой минутой я чувствовала себя все более неловко.

Собирая оставшуюся на столе стопку бумаг, я сказала:

– Мне пора, герр Эйнштейн. Фрау Энгельбрехт придерживается строгого распорядка в своем пансионе, мне нельзя опаздывать к ужину. Хорошего вечера.

Я захлопнула сумку и сделала прощальный книксен.

– Хорошего вечера, фройляйн Марич, – ответил он с поклоном, – и примите мою благодарность за помощь.

Я прошла в дубовую арочную дверь библиотеки и через небольшой каменный дворик вышла на оживленную улицу Рэмиштрассе, примыкавшую к Политехническому институту. Этот бульвар был со всех сторон окружен пансионами, где проводили ночи многочисленные цюрихские студенты, и кафе, где те же студенты днем, в свободное от занятий время, обсуждали мировые проблемы. Насколько я успела понять, украдкой заглянув туда несколько раз, основным топливом для этих горячих споров служили кофе и табак. Но это лишь предположение. Присоединиться к ним я не решалась, хотя однажды заметила герра Эйнштейна с несколькими друзьями за столиком на открытом воздухе у кафе «Метрополь», и он помахал мне рукой. Я сделала вид, что не заметила его: женщины рядом с мужчинами в этих приютах вольнодумства были редкостью, и я пока не могла заставить себя переступить эту черту.

На Рэмиштрассе опускалась ночь, но улица была ярко освещена электрическим светом. Сгущался туман, и я натянула капюшон, чтобы волосы и одежда не пропитались влагой. Дождь усилился – неожиданно, ведь с утра день был ясным и безоблачным, – и пробираться по закоулкам Рэмиштрассе стало труднее. Я ведь была гораздо ниже ростом, чем все остальные в этой толпе. Я вся промокла, камни мостовой стали скользкими. Не отважиться ли мне нарушить собственное правило и не укрыться ли в каком-нибудь кафе до тех пор, пока небо не прояснится?

Неожиданно дождь перестал поливать меня. Я подняла голову, ожидая увидеть голубое небо, но увидела лишь что-то черное и потоки воды вокруг.

Герр Эйнштейн держал у меня над головой зонтик.

– Вы совсем промокли, фройляйн Марич, – сказал он. В глазах его светилось привычное веселье.

Как он здесь оказался? Несколько минут назад было совсем не похоже, что он собирается уходить из библиотеки. Он что, следил за мной?

– Неожиданный ливень, герр Эйнштейн. Большое спасибо за зонтик, но мне и так неплохо. – Мне не хотелось, чтобы кто-то из моих однокурсников видел во мне беспомощную барышню, а в особенности герр Эйнштейн. Он ведь наверняка не захочет выбрать меня в партнеры для лабораторной работы, если будет считать меня слабой?

– После того как вы спасли меня от неминуемого гнева профессора Вебера, исправив ошибку в моих расчетах, самое меньшее, что я могу сделать, – это проводить вас до дома в такой дождь. – Он улыбнулся. – Поскольку вы, кажется, забыли свой зонтик.

Я хотела возразить, но, по правде говоря, мне действительно нужна была помощь. С моей хромотой ходить по скользким камням было опасно. Герр Эйнштейн взял меня под руку и поднял повыше зонт у меня над головой. Жест был вполне джентльменский, хотя немного дерзкий. Ощутив прикосновение его руки, я поняла, что, если не считать папу и дядей, я еще никогда не была так близка к взрослому мужчине. Несмотря на то что на бульваре было людно, и все мы были закутаны в толстые плащи и шарфы, я чувствовала себя до странности незащищенной.

По пути герр Эйнштейн пустился в оживленный монолог об электромагнитной волновой теории света Максвелла и высказал несколько неожиданных мыслей о связи света и излучения с материей. Я сделала несколько замечаний, на которые герр Эйнштейн отозвался одобрительно, но целом я больше молчала, слушала его безостановочную речь и старалась оценить его интеллект и увлеченность.

Мы подошли к пансиону Энгельбрехтов, и герр Эйнштейн довел меня по ступеням до самой входной двери, над которой был козырек. Я испытала громадное облегчение.

– Спасибо еще раз, герр Эйнштейн. Ваша любезность была чрезмерной, но я вам очень благодарна.

– Рад был помочь, фройляйн Марич. Увидимся завтра на занятиях, – сказал он и повернулся, чтобы уйти.

Из приоткрытого окна гостиной на улицу донеслась нестройная мелодия пьесы Вивальди. Герр Эйнштейн вновь поднялся по ступенькам и заглянул через окно в комнату, где девушки устраивали свой обычный концерт.

– Боже, какой яркий ансамбль, – воскликнул он. – Жаль, что я не захватил с собой скрипку. Вивальди всегда лучше играть на струнных. Вы играете, фройляйн Марич?

Не захватил скрипку? Какая самонадеянность! Это мои подруги, мое неприкосновенное убежище, и я его к нам не приглашала.

– Да, я играю на тамбурице и на фортепиано, и еще пою. Но это неважно. Энгельбрехты очень строго относятся к визитерам-мужчинам.

– Я мог бы зайти не как визитер, а как сокурсник и коллега-музыкант, – предложил он. – Это их успокоит?

Я покраснела. Как глупо с моей стороны было предполагать, что он хочет прийти в качестве моего визитера.

– Возможно, герр Эйнштейн. Это еще нужно выяснить.

Я надеялась, что он примет это как вежливый отказ.

Он понимающе кивнул.

– Вы меня сегодня поразили, фройляйн Марич. Вы не просто блестящий математик и физик. Похоже, вы еще и музыкант, и богема.

Улыбка у него была заразительная. Я невольно улыбнулась в ответ.

Он изумленно уставился на меня.

– Кажется, я впервые вижу, как вы улыбаетесь. У вас очаровательная улыбка. Хотелось бы мне выманить побольше таких улыбок из ваших суровых уст.

Смущенная его замечанием, не зная, что ответить, я повернулась и ушла в пансион.

Глава четвертая

24 апреля 1897 года

Зильская долина, Швейцария

Впервые с тех пор, как мы сошли с поезда из Цюриха и отправились в путь по долине реки Зиль, наша группка смолкла. Тишина была такая, словно мы вошли под своды собора. В своем роде это было верно: именно такое ощущение оставлял этот первозданный лес – Зильвальд.

Вековые деревья-великаны обступали нас с двух сторон, мы перешагивали через трупы их павших собратьев. Ковер мха заглушал звук шагов, отчего кваканье лягушек, стук дятлов и пение птиц казались громче. Я словно очутилась в дикой лесной чаще из моей любимой в детстве сказки, и по молчанию Миланы, Ружицы и Элен я догадывалась, что они ощущают тот же благоговейный трепет.

– Fagus sylvatica, – прошептала Элен, прервав мои мысли. Я не уловила смысла этой латинской фразы, что было странно: я ведь говорила и читала на немецком, французском, сербском и латыни, а это на два языка больше, чем у Элен. Непонятно было, с кем она разговаривает – со мной или сама с собой.

– Прошу прощения?

– Извини. Это род и вид этого букового дерева. Мы с отцом часто подолгу гуляли в лесу неподалеку от нашего дома в Вене, и он обожал латинские названия деревьев.

Элен крутила в пальцах опавший лист бука.

– Это название такое же красивое, как сами деревья.

– Да, оно мне всегда нравилось. Очень поэтичное. Fagus sylvatica живет около трехсот лет. На просторе они вырастают почти до тридцати метров. А когда им тесно, рост замедляется, – проговорила Элен с загадочной улыбкой.

Я уловила скрытый смысл ее слов: мы сами в некотором роде напоминали Fagus sylvatica. Я улыбнулась в ответ.

Потом я опустила взгляд вниз, на тропинку. Я опасалась за свою ногу, хотя пока еще ни разу не оступилась. Засмотревшись под ноги, я налетела на Милану, которая внезапно остановилась. Выглянув из-за ее плеча, чтобы посмотреть, что там, впереди, я поняла, в чем дело.

Мы дошли до Альбисхорна, самой высокой точки этого леса, откуда открывался легендарный вид. Перед нами расстилалась яркая синева Цюрихского озера и реки Зиль на фоне белоснежных гор и зеленых холмов, усеянных фермерскими домиками. Синева швейцарских вод была гораздо ярче, чем мутный Дунай моей юности. Да, восторг, с которым все говорили об Альбисхорне, был вполне заслуженным, тем более что в воздухе стоял свежий аромат вечнозеленых гор.

Здесь я словно заново родилась.

Я вдохнула полной грудью бодрящий воздух. Я дошла! До сих пор я сомневалась, по силам ли мне этот поход. Я никогда не пыталась проделывать ничего подобного. Но девушки умоляли меня пойти с ними, а Элен напомнила, что она уже ходила по Зильвальду – вполне успешно, несмотря на хромоту, – и я уступила. После слов Элен у меня не оставалось никаких оправданий. Хотя ее хромота была следствием перенесенного в детстве туберкулеза бедра, а не врожденного дефекта тазобедренного сустава, как у меня, походка у нее была почти такая же. Как же я могла после этого сказать, что с моей хромотой и пытаться не стоит?

Так я узнала о себе нечто новое. На неровной тропинке было не так заметно, что у меня одна нога короче другой. На гладкой дороге увечье давало себя знать сильнее. А вот бродить по горам я могла не хуже подруг. Какая свобода!

Я взглянула на Элен, и она улыбнулась мне. Я подумала: может, и ее посещали такие же сомнения в себе и ждали такие же открытия на этой тропе, несмотря на детские походы с отцом? Когда я улыбнулась ей в ответ, она взяла меня за руку и слегка сжала ее. Отпустила только тогда, когда стала подниматься еще выше, к вершине Альбисхорна, где вид был еще лучше.

Когда мы на заплетающихся ногах вернулись в пансион Энгельбрехтов, солнце уже село. Фойе показалось тесным и темным по сравнению с чистой, яркой и простой красотой дикой природы, не говоря уже о том, что здесь стоял неотвязный запах затхлости, как ни усердствовала с уборкой фрау Энгельбрехт. Горничная помогла нам выпутаться из вещевых мешков и измятых пальто, и мы похихикали над тем, каких усилий нам это стоило.

– Ну и вид у вас, девушки! – сказала фрау Энгельбрехт, входя в фойе. Суматоха привлекла ее внимание, и, при всей своей любви к порядку и тишине в пансионе, она не могла не рассмеяться вместе с нами.

– И денек же у нас выдался, фрау Энгельбрехт! – сказала Ружица своим обычным певучим голосом.

– Зильвальд так же неотразим, как всегда?

– О да, – ответила за всех нас Милана.

Фрау Энгельбрехт повернулась ко мне:

– А вы, фройляйн Марич? Как вам понравилась наша жемчужина?

Перед нашим уходом она восторженно рассказывала мне о Зильвальде, вспоминала, как они с герром Энгельбрехтом ходили туда гулять в самом начале их супружеской жизни.

Подобрать слова для описания моих впечатлений оказалось нелегко: для меня это было гораздо больше, чем просто прогулка. Наконец я, заикаясь, произнесла:

– Это было очень…

– Очень?.. – переспросила фрау Энгельбрехт, ожидая продолжения.

– Фройляйн Марич была в восторге, фрау Энгельбрехт, – пришла мне на помощь Элен. – Смотрите, Зильвальд даже лишил ее дара речи!

Милана с Ружицей захихикали, а фрау Энгельбрехт снисходительно улыбнулась:

– Рада слышать.

Фрау Энгельбрехт бросила взгляд на настенные часы, а затем внимательно оглядела нас:

– Может быть, вы захотите привести себя в порядок перед ужином? Его подадут через пятнадцать минут, а прогулка на лодке по Цюрихскому озеру на ветру просто ужас во что превратила ваши волосы. Unordentliches Haar![2]

Это должно было подчеркнуть безобразие нашего внешнего вида.

Неважно, что за дверью пансиона Энгельбрехтов мы были талантливыми студентками – в его стенах мы оставались дамами, от которых ждали неукоснительного соблюдения приличий. Я провела рукой по волосам. Утром я аккуратно заплела их в тяжелые косы, а затем уложила в узел на макушке. Я полагала, что они выдержат и пешую прогулку, и путешествие на лодке, но сейчас нащупала множество тонких завитков, которые выбились из кос и спутались между собой.

– Да, фрау Энгельбрехт, – ответила за всех Ружица.

Пока мы поднимались по лестнице в свои комнаты, я пыталась на ходу распутать один особенно упрямый колтун. Безуспешно. Милана с Ружицей разошлись по своим комнатам, а Элен подошла ко мне сзади, чтобы помочь. Я стояла, пока она распутывала мне волосы.

– Хочешь, я зайду к тебе, и мы уложим волосы друг другу? Иначе мы едва ли успеем к ужину через пятнадцать минут, – сказала она.

– Пожалуйста.

Отперев дверь, я взяла с туалетного столика два гребешка и несколько заколок. Мы уселись на мою скрипучую кровать, и Элен приступила к многотрудному делу – расчесыванию моих волос. Мы с ней часто заходили друг к другу в комнаты, но волосы друг другу укладывали, насколько я помнила, первый раз, хотя я часто замечала, что Ружица с Миланой делают прически одна другой.

– Ой! – вскрикнула я.

– Прости. Это воронье гнездо нужно тщательно расчесать, иначе ничего не выйдет. Через несколько минут ты мне отомстишь.

Я рассмеялась.

– Спасибо, что уговорила меня пойти сегодня с вами, Элен.

– Я так рада, что ты согласилась. Замечательно ведь было, правда?

– Да, замечательно. Вид и лес великолепны. Я никогда не думала, что смогу одолеть такой подъем.

– Что за глупости, Милева. Такой поход тебе вполне по силам.

– Я беспокоилась, что буду всех задерживать. Ну знаешь – с моей ногой…

– Для такой умной девушки, которая добилась таких блестящих успехов в науках, ты ужасно не уверена в себе в других отношениях, Милева. Ты прекрасно справилась сегодня, и теперь у тебя нет никаких отговорок, чтобы не ходить с нами гулять, – сказала Элен.

Один вопрос, касающийся Элен, не выходил у меня из головы с момента нашего знакомства.

– Тебя твоя нога как будто совсем не беспокоит. Неужели тебя нисколько не волнует, как на тебя смотрят люди?

Густые брови Элен в недоумении сошлись на переносице.

– А почему меня это должно волновать? То есть это, конечно, неудобно – иногда я не совсем твердо держусь на ногах, и, наверное, не самая проворная среди нас, но почему из-за этого на меня должны как-то особенно смотреть?

– В Сербии считается, что хромая женщина не годится в жены.

Элен перестала расчесывать мне волосы.

– Ты шутишь?

– Нет.

Элен положила щетку на кровать, взглянула мне в лицо и взяла меня за руку.

– Ты уже не в Сербии, Милева. Ты в Швейцарии, самой современной стране Европы. Здесь нет места таким диким, устаревшим взглядам. Даже у меня на родине, в Австрии, а она по сравнению с прогрессивным Цюрихом – провинция, такого не потерпели бы.

Я задумчиво кивнула. Я понимала, что Элен права. Однако мысль, что у меня нет надежды выйти замуж, уже так давно сидела у меня голове, что, казалось, стала частью меня самой.

* * *

Это убеждение зародилось много лет назад, после одного подслушанного разговора. Мне было семь лет, и в тот холодный ноябрьский день, придя из школы, я с нетерпением ждала папиного возвращения домой. Я приготовила для него сюрприз и надеялась, что этот сюрприз вызовет у него улыбку.

Наконец мне наскучило расхаживать взад-вперед по гостиной, я взяла с полки книгу и опустилась в папино кресло. Подобрав под себя ноги, я свернулась в клубочек с книгой в кожаном переплете с золотым тиснением, под которым скрывались любимые истрепанные страницы. Книг в нашей семейной библиотеке было много – папа считал, что каждый человек должен быть образованным, даже если в детстве он, как сам папа, не смог получить формальное образование, – но я уже в который раз перечитывала этот сборник народных и волшебных сказок. Для меня, семилетней, эти сказки были уже несколько простоваты, но среди них была моя любимая: «Поющий лягушонок».

Сказку о муже и жене, которые молились, чтобы Бог дал им ребенка, а когда вместо человеческой девочки получили дочь-лягушонка, начали стыдиться и прятать ее ото всех, я успела дочитать только до середины. Я как раз дошла до своего любимого места – когда принц слышит пение девочки-лягушки и понимает, что любит ее, несмотря на ее внешность, – и вдруг разразилась неудержимым смехом. Это папа прокрался в комнату и стал меня щекотать.

Я крепко обняла папу, а потом радостно вскочила и потянула его за собой через всю комнату. Мне хотелось показать ему скаты, которые я сделала по эскизам, нарисованным сегодня в школе.

– Папа, папа, иди посмотри!

Протиснувшись между вычурных кресел зеленого бархата и орехового дерева к единственному пустому углу гостиной, я подвела папу туда, где все было подготовлено для моего опыта. На мысль о нем меня навел недавний разговор за ужином о сэре Исааке Ньютоне. Мы часто говорили о Ньютоне за ужином. Мне нравилась его идея, что все во Вселенной, от яблок до планет, подчиняется одним и тем же неизменным законам. Не тем законам, которые пишут люди, а тем, что заложены в самой природе. Мне казалось, что в таких законах можно найти Бога.

Мы с папой обсуждали работы Ньютона о силе, действующей на движущиеся предметы, и о переменных, которые на нее влияют, – проще говоря, о том, почему предметы движутся так, а не иначе. Ньютон очень занимал меня: я подозревала, что он может помочь мне понять, почему у меня нога волочится, когда другие дети резво скачут на обеих ногах.

Наш разговор натолкнул меня на мысль. Что, если я проведу свой собственный маленький опыт – исследую ньютоновский вопрос о том, как влияет увеличение массы на силу, действующую на движущиеся предметы? Из деревянных планок, прислоненных к книжным стеллажам, можно сделать скаты разного наклона и пускать по ним шарики разного размера. Так я получу множество данных, которые можно будет потом обсудить с папой. После уроков я выпросила у Юргена, нашего домоуправителя, несколько деревянных планок и прислонила их к аккуратно сложенным стопкой книгам: по пять книг под каждый из четырех скатов. Больше часа я возилась с ними, добиваясь совершенно одинакового наклона, и наконец решила, что к нашему с папой опыту все готово.

– Иди сюда, папа, – нетерпеливо проговорила я, протягивая ему шарик – чуть больше того, что был у меня в руке. – Давай посмотрим, как размер шариков влияет на их движение и скорость.

Папа с усмешкой взъерошил мне волосы.

– Хорошо, моя маленькая разбойница. Это эксперимент Исаака Ньютона. Бумагу приготовила?

– Приготовила, – ответила я, и мы опустились на колени на пол.

Папа поставил свой шарик на планку и, дождавшись, когда я сделаю то же самое, крикнул:

– Пошел!

Следующие четверть часа мы пускали шарики по скатам и записывали данные. Минуты пролетали как в тумане. Это было самое счастливое время дня. Папа по-настоящему понимал меня. Только он, один из всех.

Тут нас прервала горничная Даниэла:

– Господин Марич, госпожа Милева, ужин подан.

В воздухе витал мясной аромат моей любимой плескавицы, и все же я была огорчена. За ужином папа уже не принадлежал мне одной. Правда, разговор мы вели в основном вдвоем – мама почти ничего не говорила, только предлагала нам очередное блюдо, – но ее присутствие гасило мое оживление и папину открытость. У мамы было слишком много ожиданий относительно меня, и девочка, увлеченная наукой, в эти ожидания никак не вписывалась. «Почему ты не такая, как другие девочки?» – часто спрашивала она меня. Иногда она называла какую-то определенную девочку: обычных девочек в Руме было сколько угодно, выбирай любую. Имени моей покойной сестры мама, правда, никогда не называла вслух, но я знала, что оно подразумевается. Почему я не такая, какой была бы Милица, если бы осталась жива?

Часто в своей темной спальне, в ночной тиши, когда все засыпали, я думала: правильно ли я делаю, когда стараюсь оправдывать не мамины, а папины ожидания? Угодить им обоим сразу я никак не могла.

При всех расхождениях во взглядах на мое будущее папа не терпел никакой критики в мамин адрес, даже завуалированной. Он оправдывал ее требования: так и должна вести себя мать, которая оберегает свою дочь. И я понимала, что он прав. Мама любила меня и желала мне только добра, хотя ее представление о добре и не совпадало с моим собственным.

Ужин закончился, а вместе с ним и разговор вполголоса о Ньютоне. Меня отправили обратно в гостиную – одну. Что-то было не так между мамой и папой, что-то невысказанное, но ощутимое. Мама никогда не спорила с папой открыто, тем более при мне, но в ее поведении – необычно короткой молитве за ужином, резких движениях рук, передававших тарелки, отсутствии привычных вопросов, понравилась ли нам еда, – чувствовался дух противоречия. Желая занять себя до возвращения папы, я просмотрела данные, которые мы с ним собрали, и стала готовиться к следующему опыту, призванному проверить еще одну теорию Ньютона. Чтобы измерить влияние трения на движение одинаковых по размеру шариков, я попросила Юргена приготовить мне три деревянные планки разной степени шероховатости.

Я вспомнила папино замечание, когда я предложила провести этот эксперимент:

– Мица, ты сама как движущийся предмет из ньютоновского исследования. Ты неутомима и способна сохранять скорость всю жизнь, если на тебя не действует внешняя сила. Надеюсь, никакие внешние силы на твою скорость никогда не повлияют.

Смешной папа.

Я строила скаты из разных деревянных планок и лишь краешком сознания отмечала какие-то царапающие слух посторонние голоса. Должно быть, служанки опять ссорятся: такие перепалки возникали между ними почти каждый день, когда заканчивался перерыв на обед и пора было приниматься за уборку. Голоса откуда-то со стороны кухни доносились все громче. Что там такое? Я никогда не слышала, чтобы Даниэла с Адрияной говорили так громко, так непочтительно. Да и мама никогда не выходила из себя на кухне. Она была очень сдержанна в выражениях, но при этом неизменно тверда. Охваченная любопытством, я напрягла слух, но смысла разговора уловить не могла.

Мне захотелось разузнать, в чем дело. Я не пошла к кухне через парадный вход, а прокралась по коридору для слуг. Здесь полы были из простого грубого дерева и не блестели, а на стенах не было картин, как во всем остальном доме. В той части, где жили мы, полы были отполированы до блеска и устланы турецкими коврами, а стены были увешаны натюрмортами с фруктами и портретами каких-то незнакомых людей. Папа всегда говорил: он хочет, чтобы наш дом был не хуже любого в восхваляемом всеми Берлине.

Меня здесь никто не ожидал увидеть. Стараясь ступать осторожно (что было не так-то легко в моих тяжелых ботинках), я прислушалась и поняла: это голоса не Даниэлы и Адрияны. Это были голоса мамы и папы.

Никогда раньше я не слышала, чтобы мама с папой ссорились. Мягкая и покорная везде, кроме кухни (да и там лишь молчаливо непреклонная), мама в папином присутствии все больше помалкивала. Что же случилось такое ужасное, что вынудило маму повысить голос?

Подойдя ближе к кухонной двери, я услышала свое имя.

– Не внушай ребенку ложных надежд, Милош. Ей всего семь лет. Ты слишком много времени проводишь с ней, поощряешь ее фантазии и чтение, – умоляющим голосом говорила мама. – Она – нежная душа, ей нужна наша защита. Мы должны готовить ее к тому будущему, которое ее ждет. Здесь, дома.

– Мои надежды на Мицу имеют под собой основания. Сколько бы времени я с ней ни проводил, этого никогда не будет слишком много. Скорее уж слишком мало. Надо ли повторять то, что сказала мне сегодня госпожа Станоевич? О том, что у Мицы блестящие способности? Что она гений в математике и естественных науках? Что она с легкостью осваивает иностранные языки? Надо ли повторять то, о чем я давно догадывался?

Папин голос звучал твердо.

К моему удивлению, мама не уступала:

– Милош, она же девочка. Какой прок учить ее немецкому и математике? Ставить с ней научные опыты? Ее место дома. И ее дом будет здесь: ни замужества, ни детей ей не видать из-за ее ноги. Правительство и то понимает. Девочек даже не берут в школу выше начальной.

– Для обычных девочек все это, может быть, и верно. Но не для такой, как Мица.

– Что значит – «такой, как Мица»?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Мама замолчала. Я думала, она сдалась, но она заговорила снова:

– Ты имеешь в виду ее уродство?

Мама словно выплюнула это слово.

Я отшатнулась. Неужели мама правда назвала мою ногу уродством? Она ведь всегда говорила мне, что я красивая, что моя хромота почти незаметна. Что никто не станет обращать внимание на разную длину ног. Я всегда понимала, что это не совсем так: не могла же я всю жизнь закрывать глаза на бесцеремонные взгляды незнакомцев и дразнилки соучеников, – но уродство?..

В голосе отца зазвенела ярость.

– Не смей называть ее ногу уродством! Это дар, если уж на то пошло. С такой ногой ее никто замуж не возьмет. Это даст ей возможность развивать таланты, которыми одарил ее Бог. Ее нога – знак того, что она предназначена для лучшей, более яркой судьбы, чем банальное замужество.

– Знак? Божий дар? Милош! Бог хочет, чтобы мы оберегали ее в этом доме. Мы должны настраивать ее на трезвые ожидания, чтобы ложные надежды не сломили ее дух.

Мама умолкла на мгновение, и папа тут же воспользовался этой паузой:

– Я хочу, чтобы Мица была сильной. Я хочу, чтобы она равнодушно проходила мимо любых клипани[3], которые вздумают насмехаться над ее ногой, чтобы она была уверена, что ее ум – редкий дар, которым наделил ее Бог.

Я словно впервые увидела себя со стороны. Мама с папой смотрели на меня так же, как родители из «Поющего лягушонка» на свою дочь. Я слышала, как они говорят о моем уме, но сильнее всего было чувство, что они меня стыдятся. Хотят спрятать меня, хотят, чтобы я нигде не показывалась, кроме классной комнаты и нашего дома. Считают, что я не гожусь даже для замужества, а уж о замужестве-то могла мечтать любая крестьянская девушка, даже самая глупая.

Мама ничего не ответила. Такое долгое молчание означало, что она вернулась к привычной покорности. Папа заговорил снова, уже спокойнее:

– Мы дадим ей образование, достойное ее пытливого ума. А я воспитаю в ней железную волю и умственную дисциплину. Это будут ее доспехи.

Железная воля? Умственная дисциплина? Доспехи? Так вот какое будущее меня ждет? Ни мужа, ни собственного дома, ни детей. А как же сказка о поющем лягушонке и ее счастливый конец? Там-то принц разглядел красоту за уродливой внешностью лягушачьей дочери, сделал ее своей женой, принцессой, и одел в золотые платья цвета солнца. Разве меня не ждет такая же судьба? Разве я не заслужила своего принца, которому не помешает мое уродство?

Я выбежала из дома, уже не пытаясь приглушить звук своих неуклюжих шагов. К чему? Мама с папой ясно дали понять, что моя хромота – это и есть я.

* * *

Я притихла, с головой уйдя в мысли о прошлом. Элен выпустила мою руку и взяла меня за плечи.

– Ты ведь понимаешь, Милева? Что хромота не помешает тебе выйти замуж? И вообще ничему не помешает? Что тебе ни к чему держаться за такие старомодные представления?

Глядя в ясные серо-голубые глаза Элен, слыша ее твердый, уверенный голос, я готова была согласиться с ней. Впервые в жизни я поверила, что моя хромота – может быть, только может быть – действительно не имеет значения. Она не влияет на то, кто я, на то, кем я могу стать.

– Да, – ответила я, и голос у меня был такой же твердый, как у самой Элен.

Элен выпустила мои плечи, взяла щетку и снова приступила к мучительной процедуре распутывания моих волос.

– Хорошо. Да и зачем нам вообще беспокоиться о замужестве? Даже если ты захочешь выйти замуж – зачем это тебе? Посмотри, какая у нас подобралась компания: я, ты, Ружица, Милана. Мы будем иметь профессию, у нас будет своя интересная жизнь – здесь, в Швейцарии, где у людей широкие взгляды на женщин, на умственные способности и на разные народы. Мы будем вместе, и у нас будет работа. Мы можем идти не по проторенной дороге.

Я задумалась. Слова Элен показались мне почти революционными (что-то в них напоминало богему в описании герра Эйнштейна), хотя это и было то будущее, к которому мы все стремились.

– Ты права. Зачем нам это? Какой резон в наше время влюбляться и выходить замуж? Может быть, нам это больше не нужно.

– Вот это правильно, Милева. Как весело мы заживем! Днем будем работать – заниматься историей, или физикой, или преподаванием, а по вечерам и в выходные дни устраивать концерты и ходить в походы.

Я представила себе эту идиллию. Возможно ли такое? Может ли меня ожидать счастливое будущее – с интересной работой и дружбой?

Элен продолжала:

– А что, если нам заключить договор? В будущее вместе?

– В будущее вместе!

Мы пожали друг другу руки, и я сказала:

– Элен, пожалуйста, называй меня Мицей. Так меня зовут родные и все, кто хорошо меня знает. А ты знаешь меня лучше, чем любой другой.

Элен улыбнулась и ответила:

– Сочту за честь, Мица.

Со смехом вспоминая прошедший день, мы с Элен закончили причесывать друг друга. Теперь можно было идти ужинать. Наши непослушные волосы были укрощены, и мы, взявшись за руки, спустились по лестнице. Увлеченные жарким спором о том, какое из обычных блюд будет подано в этот вечер (мне хотелось белого вина со сливочным вкусом и блюда из телятины – Zürcher Geschnetzeltes, а Элен – решти с беконом и яйцами), мы не сразу заметили, что внизу, у лестницы стоит фрау Энгельбрехт и поджидает нас. Вернее, меня.

– Фройляйн Марич, – проговорила она с явным неудовольствием, – полагаю, к вам господин с визитом.

За спиной фрау Энгельбрехт послышалось тихое покашливание, и из-за этой спины шагнула вперед чья-то фигура.

– Простите, мадам, но я не с визитом. Я сокурсник.

Это был герр Эйнштейн. Со скрипичным футляром в руках.

Он не стал дожидаться, когда его пригласят.

Глава пятая

4 мая 1897 года

Цюрих, Швейцария

– Господа, господа! Неужели никто из вас не знает ответа на мой вопрос?

Профессор Вебер расхаживал по аудитории, упиваясь нашим невежеством. Мне было непонятно, почему преподаватель так радуется неудачам своих студентов, и это вызывало неприятное чувство. То, что меня назвали «господином», задевало гораздо меньше. За эти месяцы я уже привыкла к постоянным шпилькам Вебера, от пренебрежительных высказываний о восточноевропейцах до неизменных обращений ко мне в мужском роде. Единственное, чего мне хотелось, – чтобы лекции Вебера были похожи на лекции других профессоров: те, как устрицы, распахивали свои раковины, открывая самые блестящие жемчужины.

Я знала ответ на вопрос Вебера, но, как обычно, не решалась поднять руку. Я оглянулась по сторонам, надеясь, что ответит кто-нибудь еще, но у всех моих сокурсников, включая герра Эйнштейна, локти словно приклеились к столам. Почему же никто не поднимает руку? Может, это из-за небывалой жары их так разморило. Было и впрямь неожиданно жарко для весны: я видела, что, несмотря на открытые окна в аудитории, герр Эрат и герр Коллрос обмахиваются импровизированными веерами. На лбу моих сокурсников выступили бисеринки пота, и на их пиджаках я заметила влажные пятна.

Почему это так трудно – поднять руку? Я ведь несколько раз уже отваживалась на это, хотя тоже не без труда. Я слегка встряхнула головой, и тут меня настигло воспоминание. Мне было семнадцать лет, и только что закончился мой первый урок физики в мужской обергимназии в Загребе, куда папе удалось устроить меня после окончания школы в Нови-Саде, в обход закона, запрещающего девочкам в Австро-Венгрии посещать учебные заведения выше начальных: он подал прошение властям, и для меня сделали исключение. Чувствуя облегчение и радостное волнение после этого первого дня, когда я решилась ответить на вопрос преподавателя, и ответ оказался верным, я вихрем вылетела из класса. Дождалась, когда почти все разойдутся, и коридор опустеет. Вдруг у меня за спиной возник какой-то мужчина и толкнул меня в другой, тускло освещенный коридор. Неужто он так спешил, что не заметил меня?

– Позвольте! – воскликнула я, но он все толкал и толкал меня дальше в коридор – туда, где было еще темнее. Вокруг не было ни души, и некому было услышать мои крики о помощи. Да что же это?..

Я пыталась обернуться, но тщетно. Мужчина был выше меня на целый фут. Он толкнул меня к стене, так, что я ударилась об нее лицом (теперь я никак не могла увидеть напавшего, чтобы позже его опознать) и крепко держал. Плечи пронзило болью.

– Думаешь, ты такая умная? Выскакиваешь тут со своими ответами, – прорычал он, брызгая слюной мне на щеку. – Тебе вообще не место в нашем классе. Это запрещено законом.

Он еще раз ткнул меня лицом в стену напоследок и убежал.

Я застыла на месте и так и стояла, прижавшись к стене, пока не услышала, что его шаги стихли. Только тут я обернулась, чувствуя, как меня колотит неукротимая дрожь. Я не рассчитывала, что соученики примут меня с распростертыми объятиями, но такого тоже не ожидала. Прислонившись к стене, я расплакалась, хотя и обещала себе никогда не плакать в школе. Вытирая со щек слезы и чужую слюну, я поняла: мне остается только спрятать подальше свой ум и помалкивать. Иначе я рискую потерять все.

Укоряющий голос Вебера прервал мои неприятные воспоминания:

– Так-так! Я весьма разочарован тем, что никто из вас не поднял руку. Вся моя лекция подводила нас к этому вопросу. Неужели никто не знает ответа?

Вспомнив свой разговор с Элен месяц назад, я решила, что не дам прошлому парализовать меня. Я набрала в грудь воздуха и подняла руку. Вебер сошел с кафедры и направился ко мне. Какому же унижению он меня подвергнет, если я ошибусь? И как поведут себя мои соученики, если я окажусь права?

– А, это вы, фройляйн Марич, – проговорил он словно бы с удивлением. Как будто не знал, к чьему столу направляется. Как будто я до сих пор не проявляла при нем свой ум. Это притворное удивление было просто очередным способом оскорбить меня. И испытать.

– Ответ на ваш вопрос – один процент, – сказала я. Почувствовала, как еще сильнее запылали щеки, и пожалела, что открыла рот.

– Прошу прощения – не могли бы вы повторить это погромче, чтобы мы все могли приобщиться к вашей мудрости?

Мудрости! Это звучало как насмешка. Неужели я ошиблась с ответом? Неужели он злорадствует над моей неудачей?

Я откашлялась и повторила так громко, как только могла:

– Учитывая контекст вашего вопроса, ближе всего мы можем подойти к определению минимального времени, необходимого для охлаждения Земли на один процент.

– Верно, – признал Вебер с немалой долей удивления и разочарования в голосе. – Для тех, кто не расслышал – фройляйн Марич дала правильный ответ. На один процент. Запишите, пожалуйста.

Вокруг поднялся ропот. Вначале я не могла ничего разобрать толком, но потом выхватила из гула несколько фраз. Среди них определенно слышалось: «разбирается!» и «молодец!». Такие комплименты были мне в новинку. Я и до этого несколько раз правильно отвечала на вопросы Вебера, однако тогда это не вызвало ни малейшей реакции. Очевидно, сегодня моих соучеников просто обрадовало, что кто-то сумел осадить самого Вебера.

Когда лекция подошла к концу, я встала и начала собирать вещи в сумку. Герр Эйнштейн сделал несколько шагов к моему столу.

– Весьма достойно, фройляйн Марич.

– Благодарю, герр Эйнштейн, – негромко ответила я, кивнув головой. – Но я уверена, что любой из наших сокурсников мог бы ответить не хуже.

Я снова принялась собирать вещи, недоумевая, что это мне вздумалось приуменьшать свои достижения.

– Вы несправедливы к себе, фройляйн Марич. Уверяю вас, никто из нас, остальных, не знал ответа. – Он понизал голос до шепота: – Иначе бы мы не стали так долго терпеть издевки Вебера.

Я не смогла удержаться от улыбки: хватает же у этого герра Эйнштейна дерзости так отзываться о Вебере, когда он стоит тут же, на кафедре.

– Вот она, фройляйн Марич! Та самая неуловимая улыбка. Кажется, до сих пор я видел ее только дважды

– Неужели? – Я подняла глаза и взглянула ему в лицо. Я была не расположена поощрять его глупые шутки, особенно в присутствии сокурсников и Вебера – мне было важно, чтобы профессор воспринимал меня серьезно, – но и грубить не хотелось.

Эйнштейн выдержал мой взгляд.

– О да, я вел тщательные – и строго научные – записи о ваших улыбках. Одну я заметил несколько дней назад, когда вы любезно позволили мне участвовать в вашем с подругами концерте. Но она была не первой. Нет, первая улыбка была замечена на крыльце вашего пансиона. В тот день я провожал вас домой под дождем.

Я не нашлась что ответить. Вид у него был серьезный, совсем не такой, как обычно. И именно это меня насторожило. Неужели это какие-то знаки внимания с его стороны? У меня совсем не было опыта в таких делах, и руководствоваться я могла только предостережениями Элен.

От волнения или от неловкости я двинулась к выходу из аудитории. Шуршание бумаг за спиной и торопливое щелканье каблуков подсказали мне, что герр Эйнштейн спешит следом.

– Вы будете играть сегодня вечером? – спросил он, поравнявшись со мной.

А, так ему, наверное, просто нужна компания для музицирования. Может быть, весь этот разговор вовсе и не был флиртом. На меня нахлынула странная смесь разочарования и облегчения. Это пугало. Неужели я где-то в глубине души желала его внимания?

– У нас заведено играть перед ужином, – ответила я.

– Вы уже решили, что будете исполнять?

– Насколько я помню, фройляйн Кауфлер выбрала скрипичный концерт Баха ля минор.

– О, прекрасная музыка. – Он промурлыкал несколько тактов. – Разрешите мне снова присоединиться к вам?

– Мне показалось, вы не из тех, кто ждет приглашения.

Я сама подивилась своей дерзости. Несмотря на владевшие мной противоречивые чувства, несмотря на все старания вернуть разговор в более подобающее русло, я не смогла удержаться от колкости в адрес герра Эйнштейна: ведь это он неделю назад пренебрег всеми правилами хорошего тона, когда явился в пансион без приглашения после нашей прогулки по Зильвальду.

Тогда он остался ждать в гостиной, пока мы закончим ужин. Милана с Ружицей засыпали меня вопросами, возмущаясь его бесцеремонностью, а Элен молча слушала, но глаза у нее были тревожные. Мы договорились, что пригласим его сыграть с нами, однако за то время, пока мы нестройно исполняли сонату Моцарта, тревога так и не рассеялась. В общем, вечер, как мне казалось, не слишком удался, и поэтому меня очень удивило, что герр Эйнштейн просит еще об одном.

Он удивленно сморщил нос, а затем хмыкнул.

– Полагаю, я заслужил это, фройляйн Марич. Но я уже предупреждал вас – я типичная богема.

Герр Эйнштейн двинулся за мной по коридорам к двери черного хода. Поскольку нервы у меня и так были на взводе, мне не хотелось выходить на шумную улицу Рэмиштрассе. Герр Эйнштейн распахнул тяжелые двери, и мы вышли из полутемных коридоров на ярко освещенную террасу позади института. Я прищурилась от солнца, и перед моими глазами предстал горный пейзаж Цюриха, усеянный то тут, то там старинными церковными шпилями вперемежку с современными зданиями.

Пока мы шагали по террасе, я по привычке считала прямые углы и мысленно рисовала себе ее симметричную конструкцию. Этот ритуал я завела специально, чтобы отвлекаться от доносившихся до меня иногда обидных перешептываний студентов и преподавателей-мужчин, и даже их сестер, матерей и подруг, когда они вот так же проходили по террасе. Замечания о том, что женщине нечего делать в институте, хихиканье над моей хромотой, отвратительные реплики по поводу моего серьезного и хмурого лица… Мне не хотелось, чтобы их высказывания подрывали мою уверенность на занятиях.

– Вы так молчаливы, фройляйн Марич.

– Меня часто упрекают в этом, герр Эйнштейн. К сожалению, в отличие от большинства дам, я не одарена талантом к пустой болтовне.

– Необычно молчаливы, я хочу сказать. Как будто целиком поглощены какой-то важной теорией. Что за мысль владеет вашим грандиозным умом?

– Честно?

– Только честно.

– Я думала о колоннадах и о геометрической планировке площади. Я поняла, что она выстроена в почти идеальной, двусторонней, зеркальной симметрии.

– И это все? – спросил он с усмешкой.

– Не совсем, – ответила я. Если герр Эйнштейн не считается с правилами светских приличий, с какой стати мне их придерживаться? Я почувствовала облегчение и решила высказать свои мысли откровенно: – В последние месяцы я стала замечать параллели между художественной симметрией и понятием симметрии в физике.

– И к какому же выводу вы пришли?

– Я уверена, что последователь Платона сказал бы так: красота этой площади состоит исключительно в ее симметричности.

Я не стала говорить, что этот вывод меня огорчил: в теории моих самых любимых наук – математики и физики – был заложен идеал симметрии, стандарт, которого мне самой, с моими несимметричными ногами, никогда не достичь.

Эйнштейн остановился.

– Поразительно. А что еще вы заметили на этой площади, мимо которой я каждый день прохожу не глядя?

Я провела рукой в воздухе, указывая на торчащие кругом шпили.

– А еще я заметила, что в Цюрихе вместо деревьев растут церковные башни. Только вокруг этой площади – Фраумюнстер, Гроссмюнстер и собор Святого Петра.

Эйнштейн удивленно уставился на меня:

– Вы правы, фройляйн Марич, – вы не такая, как большинство дам. Более того, вы совершенно исключительная девушка.

Обойдя площадь кругом, герр Эйнштейн свернул на Рэмиштрассе. Я приостановилась: у меня не было желания туда идти. Так хотелось прогуляться до пансиона по тихим кварталам. Я не знала, пойдет ли герр Эйнштейн за мной, и не была уверена, хочу ли его общества. Мне нравилось беседовать с ним, но я опасалась, как бы он не взялся провожать меня до самого пансиона: его появление без приглашения могло вновь вызвать недовольство девушек.

– Герр Эйнштейн! Герр Эйнштейн! – послышался голос из кафе на противоположной стороне Рэмиштрассе. – Опять вы опаздываете на нашу встречу! Как обычно!

Голос доносился из-за столика кафе на тротуаре. Оглянувшись, я увидела темноволосого, оливково-смуглого господина, который махал нам руками. В Политехническом институте я его, кажется, не видела.

Герр Эйнштейн махнул ему в ответ, а затем снова повернулся ко мне:

– Не хотите ли вы выпить кофе со мной и моим другом, фройляйн Марич?

– Меня ждут занятия, герр Эйнштейн. Я должна идти.

– Прошу вас. Я очень хочу представить вам герра Микеле Бессо. Он, хоть и окончил Политехнический институт со специальностью инженера, а не физика, познакомил меня со многими новейшими физиками-теоретиками, например с Эрнстом Махом. Он очень славный и увлечен теми же большими современными идеями, что и мы с вами.

Я была польщена. Очевидно, герр Эйнштейн считал, что я способна не ударить лицом в грязь в научной дискуссии с его другом. Немногие мужчины в Цюрихе предложили бы такое женщине. С одной стороны, мне хотелось согласиться: принять приглашение, сесть за столик в кафе рядом с сокурсником и обсудить серьезные, острые вопросы, которые ставит перед нами физика. В глубине души я жаждала участвовать в тех жарких спорах, которые велись на улицах Цюриха и в кафе, а не только наблюдать за ними издалека.

Но с другой стороны, мне было страшно. Страшно, что внимание герра Эйнштейна вскружит мне голову, страшно переступить какую-то невидимую грань, сделать рискованный шаг к тому, чтобы стать той, кем я мечтала стать.

– Спасибо, но я не могу, герр Эйнштейн. Приношу свои извинения.

– Может быть, в другой раз?

– Может быть.

Я повернулась и пошла к пансиону.

Уже удаляясь, я услышала за спиной голос Эйнштейна:

– А пока у нас остается музыка!

Ощутив в себе необычную смелость – как будто я не столько дама, сколько его коллега-ученый, – я бросила через плечо:

– Что-то не припомню, чтобы я вас приглашала!

Герр Эйнштейн рассмеялся:

– Вы же сами сказали – я не из тех, кто ждет приглашений!

Глава шестая

9 и 16 июня 1897 года

Цюрих, Швейцария

Мы с Ружицей вышли из «Conditorei Schober» и зашагали рука об руку по Напфгассе. Послеполуденное солнце, подернутое дымкой, мягко подсвечивало здания сзади и бросало искрящиеся отблески на витрины всех магазинов, мимо которых мы проходили. Мы обе довольно вздохнули.

– Очень вкусно было, – сказала Ружица. Вчера вечером, после ужина, мы с ней сговорились попробовать кофе, горячий шоколад и торты в «Conditorei Schober». Знаменитое кафе-кондитерская располагалось между Цюрихским университетом, где училась Ружица, и Политехническим институтом, и мы грезили о его чудесных лакомствах с тех самых пор, как узнали о его существовании от фрау Энгельбрехт. Элен с Миланой отказались присоединиться к нашей экскурсии: они, во-первых, предпочитали сладкому соленое, а во-вторых, не были склонны к легкомысленным приключениям, которых всегда искала Ружица. Я сама себе удивилась, когда согласилась пойти с ней.

– У меня до сих пор во рту вкус карамели и грецких орехов от «энгадинер нусстортли», – сказала я. Это был мой выбор – знаменитый бисквитный торт, славящийся своей декадентской начинкой.

– А у меня – вкус марципана и сардинского торта, – отозвалась Ружица.

– А вот второй мильхкафе пить не стоило, – сказала я, имея в виду крепкий кофе с молоком, который я обожала. – Я так наелась, что, пожалуй, придется расстегнуть корсет, когда вернемся в пансион.

Мы захихикали при мысли о том, чтобы явиться на ужин у фрау Энгельбрехт с расстегнутым корсетом.

– Думаешь, придется? Что же тогда обо мне говорить? Я-то еще и второй десерт заказала. Не смогла устоять перед «люксембургерли», – сказала Ружица. Изысканные сладости – миндальные печенья – были представлены в богатом ассортименте и, по словам Ружицы, были такими воздушными и легкими, что просто таяли во рту. – Может быть, это и хорошо, что дома, в Шабаце, нет ничего похожего на «Conditorei Schober». Воображаю, каким пончиком я бы приехала сюда, в Цюрих.

Так, смеясь, мы неторопливо шли по Напфгассе, любуясь новомодными женскими костюмами, которые только недавно стали носить состоятельные жительницы Цюриха. Свежий фасон – приталенный жакет с юбкой-трубой мы одобрили, однако решили, что для многочасовых занятий тугой жакет в сочетании с обязательными корсетами будет неудобен. Нет уж, мы остановимся на более практичных блузках с широкими рукавами, заправленных в юбки-колокола, – и обязательно строгих расцветок, чтобы преподаватели и сокурсники воспринимали нас всерьез.

Поболтав так минут пятнадцать, мы двинулись дальше в дружеском молчании, наслаждаясь редкими свободными минутами. Я, уже не в первый раз, подумала: как же неожиданно сложилась моя жизнь в Цюрихе! Уезжая из Загреба, я и представить себе не могла, что буду прогуливаться по бульвару рука об руку с подругой после вечернего чая в экстравагантном кафе. К тому же беседуя о моде.

– Давай пройдемся по Рэмиштрассе, – предложила вдруг Ружица.

– Что? – переспросила я, уверенная, что просто не расслышала.

– По Рэмиштрассе. Это ведь там кафе, где бывает герр Эйнштейн с друзьями?

– Да, но…

– Герр Эйнштейн ведь приглашал нас присоединиться к нему и его друзьям, когда играл с нами Баха вчера в пансионе?

– Да, но мне не кажется, что это удачная мысль, Ружица.

– Да брось, Милева, чего ты боишься? – возразила Ружица с легкой насмешкой в голосе и потянула меня в сторону Рэмиштрассе. – Мы же не будем его специально искать или еще как-то нарушать приличия. Просто пройдем по улице, как самые обычные прохожие, а если герр Эйнштейн и его друзья случайно нас заметят, так тому и быть.

Я могла бы настоять на том, чтобы вернуться в пансион. Могла бы просто развернуться и уйти. Но в душе я сама жаждала приобщиться к той жизни, что кипела в этих кафе вокруг. Ружица оказалась тем самым внешним подкреплением, которого мне до сих пор не хватало, чтобы сделать этот шаг.

Ободренная, я кивнула в знак согласия. Все так же держа друг друга под руку, хотя это становилось все труднее на более людных улицах, мы несколько раз свернули то влево, то вправо и наконец вышли на Рэмиштрассе. Словно по уговору, хотя и не сказав ни слова, мы замедлили шаг и двинулись по бульвару.

Я все крепче сжимала руку Ружицы. Мы приближались к кафе «Метрополь» – любимому заведению герра Эйнштейна. Я не решалась повернуть голову, чтобы посмотреть, не сидит ли он или его друзья за своими излюбленными столиками на улице, и заметила, что Ружица, несмотря на всю свою браваду, тоже не смотрит в ту сторону.

– Фройляйн Марич! Фройляйн Дражич! – услышала я чей-то голос. Я точно знала чей: герра Эйнштейна.

Ружица не замедлила шаг, и я вначале даже не поняла, слышала ли она этот зов. Но потом она тайком бросила на меня взгляд, и я поняла, что она притворяется. Хочет вынудить герра Эйнштейна позвать нас еще раз. У меня не было опыта в таких маневрах, поэтому я последовала примеру Ружицы и продолжала идти. Только когда герр Эйнштейн снова окликнул нас по имени и Ружица оглянулась на его голос, я позволила себе посмотреть в ту же сторону.

Герр Эйнштейн почти бегом пересек бульвар – от кафе «Метрополь» до тротуара, на котором мы стояли.

– Дамы, – воскликнул он, – какой очаровательный сюрприз! Я настаиваю, чтобы вы присоединились ко мне и моим друзьям. У нас бурная дискуссия по поводу опыта Томсона, показавшего, что катодные лучи содержат частицы, называемые электронами, и нам были бы кстати свежие мнения.

Расцепив руки, мы с Ружицей вошли за герром Эйнштейном в кафе. Все столики были плотно оккупированы студентами-мужчинами, и нам пришлось пробираться сквозь толпу к группке из трех человек, втиснувшихся в самый дальний угол. Как он только заметил нас из такой неудобной позиции? Должно быть, смотрел на улицу не отрывая глаз.

Двое мужчин поднялись и встали рядом с герром Эйнштейном, чтобы представиться. Тут я поняла, что один из них мне довольно хорошо знаком – по крайней мере, в лицо я его знала. Это был герр Гроссман, один из моих пяти сокурсников. Не считая приветствий и коротких деловых реплик в аудитории, мы с ним толком никогда не разговаривали. Другой мужчина был тот самый герр Бессо, о котором мне говорил герр Эйнштейн. Темноволосый, улыбчивый, с веселыми искорками в карих глазах.

Мужчины позаимствовали пару свободных стульев у других посетителей кафе и придвинули их к столику – для нас. Когда мы уселись, герр Бессо предложил налить нам кофе и заказать каких-нибудь пирожных.

Мы с Ружицей переглянулись и разразились хохотом при одной только мысли о том, чтобы еще что-то съесть или выпить. Мужчины с недоумением уставились на нас, и пришлось объяснить:

– Мы только что из «Conditorei Schober».

– А-а, – с видом знатока протянул герр Гроссман, – отлично вас понимаю. На прошлой неделе моя мать приехала из Женевы, и мы провели там долгий вечер. После этого я дня два ничего не ел.

Это была самая длинная и самая дружелюбная реплика герра Гроссмана из всех, адресованных мне, с тех самых пор, как мы стали сокурсниками. Впервые я задумалась – а не моя ли это вина, что мы с ним до сих пор не разговаривали?

Мужчины вернулись к обсуждению эксперимента Дж. Дж. Томсона, а мы с Ружицей примолкли. Ситуация была мне в новинку. Стоит ли высказывать свое мнение, размышляла я, или подождать, пока нас спросят? Я боялась, что Гроссман и Бессо примут мою застенчивость за угрюмость или невежество, но и показаться слишком дерзкой тоже не хотелось.

– Что вы об этом думаете, фройляйн Марич? – спросил герр Эйнштейн, как будто услышал мои мысли.

Ободренная приглашением к разговору, я ответила:

– Меня занимает вопрос, не могут ли те частицы, которые герр Томсон обнаружил с помощью своих катодных лучей, стать ключом к пониманию материи?

Мужчины примолкли, и я тут же сжалась. Не наговорила ли я лишнего? Не сказала ли какую-нибудь глупость?

– Хорошо сказано, – заметил герр Бессо.

Герр Гроссман кивнул:

– Совершенно согласен.

Трое мужчин вернулись к дискуссии о существовании атомов, которая, очевидно, началась еще до нашего с Ружицей прихода, и я снова замолчала. Но ненадолго. Теперь, как только в разговоре выдавалась очередная пауза, я вставляла свои замечания. Когда всем стало ясно, что я не уйду в свою раковину, как моллюск, остальные сами стали интересоваться моим мнением. Мы перешли к обсуждению экспериментов, которые проводились тогда в Европе, – в частности, к открытию Вильгельмом Рентгеном рентгеновских лучей. Ружица, хоть я и пыталась вытянуть из нее политологическую точку зрения на этот вопрос, оставалась непривычно молчаливой. Неужели компания герра Эйнштейна и его друзей разочаровала ее? Может быть, она надеялась на более традиционную беседу, на простой обмен светскими любезностями вместо научных споров?

Возможно, для Ружицы это приключение и правда обернулось совсем не тем, на что она рассчитывала, но во мне это приглашение к разговору, и сама дискуссия, и доверие герра Эйнштейна пробудили ощущение жизни, энергии, словно сквозь меня прошли те же электрические токи, что бежали по всему Цюриху. Я старалась не думать о том, что еще может крыться за ободряющими репликами герра Эйнштейна.

* * *

– Это ты, Милева? Ты пропустила Моцарта! – услышала я голос Миланы из игрового зала.

О нет! Моцарт! На этой неделе я и так уже дважды пропускала наши музыкальные вечера. Щеки у меня запылали, и теперь уже не только от радостного оживления после встречи в кафе «Метрополь».

Я неслышно шагнула в заднюю комнату, не пытаясь скрыть ни тревогу о том, как меня тут встретят, ни неловкость за свое поведение. Да и зачем скрывать? Я заслужила упреки. Эти девушки одарили меня душевной теплотой, дали мне душевный приют на новом месте, а я даже на встречу не могу прийти вовремя. Что-то другое поманило – и нет меня. Никудышная из меня подруга, что тут скажешь.

Ружица, Милана и Элен сидели вокруг игрового стола, среди пустых чайных чашек и разбросанных где попало инструментов. Музыкальный вечер явно был закончен, а может, и не начинался из-за моего отсутствия – неудивительно, что девушки поглядывали на меня косо. Редкий случай, когда выражение их лиц вполне соответствовало суровости нарядов.

– Без тебя с твоей тамбурицей у нас ничего не ладится, – упрекнула меня Ружица, но я расслышала за ее недовольным тоном ласковое подтрунивание. Ей трудно было меня долго бранить: ведь это она, можно сказать, втянула меня в это посещение кофеен, хотя сама после первого раза отказывалась участвовать в наших дискуссиях. Слишком научных, как она заявила.

– Да, Милева, – подтвердила Милана, – пьеса звучала слабовато. Скучно.

Элен ничего не сказала. Ее молчание было хуже любого открытого осуждения. Словно вспышка молнии перед раскатом грома.

– Где ты была? – спросила Милана.

Я еще не успела ответить, а Элен уже бросила на меня осуждающий взгляд. Очевидно, негодование и неприязнь, зародившиеся в тот первый вечер, когда герр Эйнштейн играл вместе с нами, все еще не угасли. В тот вечер Элен встретила его недовольным: «Кто же так запросто появляется на пороге сокурсницы без приглашения?» Когда Милана и Ружица, несмотря на явное недовольство Элен, пригласили его играть с нами Баха, Элен несколько раз прерывала игру, чтобы раскритиковать его технику. Это было необычно для Элен, всегда такой доброй. То же самое продолжалось и в следующие три раза, когда он без предупреждения или прямого приглашения являлся к нам для вечернего музицирования.

Наконец гром разразился.

– Дай я угадаю. Ты вела научные беседы в кафе «Метрополь». С герром Эйнштейном и его друзьями.

Я не ответила. Элен была права, и девушки это знали. У меня не было оправданий. Что я могла сказать? Как объяснить девушкам, какой восторг я испытываю в кафе «Метрополь»? Какой вывод из этого они сделают о моем отношении к ним, моим подругам? Тем более что я уже не первый раз предпочла герра Эйнштейна и его друзей нашим музыкальным занятиям.

На мои глаза навернулись слезы. Я злилась на себя. Ничто на свете не стоило того, чтобы обижать этих девушек. Они пробудили во мне угасшие было мечты об интересном будущем, мы вместе создали убежище от всего мира, где можно быть такими, какие мы есть: умными, но способными иногда и подурачиться. Герр Эйнштейн, при всем том, что за эти два месяца он успел незаметно войти в мою жизнь, при всем том волнении, которое я испытывала в его присутствии, не шел с этим ни в какое сравнение.

Я робко присела на единственный свободный стул и смахнула слезу.

– Я могу только попросить прощения.

Ружица с Миланой потянулись через весь стол, чтобы пожать мне руку.

– Конечно, Милева, – ответила Милана, а Ружица кивнула.

Элен же не шелохнулась.

– Я от души надеюсь, что это не войдет у тебя в привычку, Мица. Мы полагаемся на тебя.

Ее слова относились не только к сорванным концертам и не только к тому, как расстроило ее мое поведение. Это был своего рода ультиматум. Элен предлагала мне еще один шанс, но с условием впредь ставить нашу дружбу на первое место. Не нарушать наш договор.

Дотянувшись через стол, я взяла ее за руку.

– Обещаю, что забывать о наших планах и засиживаться допоздна в кафе «Метрополь» не войдет у меня в привычку.

Элен улыбнулась той же теплой, располагающей улыбкой, что и в нашу первую встречу. По комнате пронесся вздох облегчения.

– Да и что такого завлекательного в герре Эйнштейне, если не считать скучных разговоров о физике? – попыталась немного развеять атмосферу Милана. – Не эта же дикая прическа.

Мы разразились хохотом. Непокорные кудри герра Эйнштейна быстро стали у нас притчей во языцех. В аккуратном, ухоженном Цюрихе прическа герра Эйнштейна не имела себе равных. Можно было подумать, что он вообще не умеет пользоваться расческой.

– И уж конечно, Милеву прельщает не его изысканная манера одеваться, – вклинилась Ружица. – Вы видели его мятый пиджак, когда он приходил в последний раз? Играть Баха? Как будто у него вся одежда сложена прямо на полу.

Мы рассмеялись еще громче, и всем вдруг захотелось как-то поддеть герра Эйнштейна. Даже Элен.

– А эта его трубка! Неужели он думает, что трубка поможет ему выглядеть старше – с его-то пухлыми детскими щечками? Или сделает его похожим на профессора?

Элен зло передразнила Эйнштейна, изобразив, как он набивает свою метровую трубку табаком и задумчиво ею попыхивает.

В тот самый миг, когда мы заливались звонким хохотом над этой карикатурой, прозвенел звонок на ужин.

Мы взяли себя в руки и поднялись. чтобы идти в столовую.

* * *

После ужина, вернувшись в свою комнату, я накинула на плечи вышитую розами шаль, мамин подарок. Июньская ночь была приятно прохладной. С закрытым окном было бы теплее, но мне необходим был свежий воздух. Меня ждали горы домашних заданий, глав из учебника физики и математических расчетов. Очень хотелось выпить бодрящего мильхкафе, но в пансионе его не водилось.

Я услышала стук в дверь и вздрогнула. В такой час ко мне до сих пор никто не приходил. Я приоткрыла дверь – посмотреть, кто там.

В коридоре стояла Элен.

– Входи, пожалуйста, – торопливо проговорила я.

Я жестом пригласила Элен присаживаться у изножья кровати (это было единственное место, где можно сидеть, не считая единственного стула у рабочего стола). На душе у меня было беспокойно. Она пришла поговорить со мной о кафе «Метрополь»? Я-то думала, этот вопрос уже улажен. Легкомысленное настроение, принесенное из игрового зала, не покидало меня во все время ужина.

– Ты помнишь, когда впервые поняла, что ты не такая, как другие девочки? Умнее, что ли? – спросила Элен.

Я кивнула, хотя вопрос меня удивил. Я отлично помнила тот день на уроке госпожи Станоевич, когда мне стало ясно, что я не такая, как все. Мне было семь лет, и я умирала от скуки. Остальные ученицы (в классе были одни девочки) в полном замешательстве слушали, как учительница объясняет основные принципы умножения, которые я легко усвоила самостоятельно к четырем годам. У меня было смутное ощущение, что я могу помочь девочкам понять. Если бы только я могла встать у доски вместо госпожи Станоевич, то, как мне казалось, сумела бы объяснить девочкам, как легко управляться с числами, как без труда разложить их по полочкам, как объединять их в бесконечные группы и изящно связывать между собой. Но я не смела. Ученица у доски была явлением невиданным в фольксшуле. Во всех областях Австро-Венгерской империи, даже самых отдаленных, царил строгий порядок и иерархия. Вместо того чтобы встать и выйти к доске, как мне хотелось, я разглядывала безобразные черные ботинки, которые мама заставляла меня носить каждый день – в надежде, что это сделает менее заметной мою хромоту, – и сравнивала не в их пользу с изящными туфельками цвета слоновой кости на шнуровке, в которые всегда была обута моя одноклассница – хорошенькая белокурая Мария.

– Можешь рассказать? – попросила Элен.

Я рассказала ей о том дне и о той несчастной семилетней девочке.

– А ты когда-нибудь проверяла, правда ли из тебя вышла бы лучшая учительница математики, чем из госпожи Станоевич? – засмеялась Элен.

– А знаешь, да.

Как-то странно было делиться с кем-то этим воспоминанием.

– И что из этого вышло?

– Учительницу зачем-то вызвали из класса. Ее долго не было, девочки начали болтать и расхаживать между партами. Это, конечно, было серьезное нарушение школьных правил.

– Еще бы.

– Одна девочка, Агата, кажется, ее звали, подошла ко мне. Я удивилась – что ей нужно? Я ведь не дружила ни с ней, ни с другими девочками. Я подумала – может, она хочет надо мной поиздеваться. Понимаешь?

– Понимаю.

– Но она вместо этого наклонилась ко мне через парту и попросила объяснить ей умножение. И я начала объяснять урок госпожи Станоевич – по своей собственной методе. Пока я рассказывала, девочки одна за другой подходили к моей парте, пока наконец вокруг меня не собрался почти весь класс. Тогда я, как ни рискованно это было, похромала к доске. Не только ради девочек, но и ради себя самой. Если я им всем объясню, как это легко, то, может быть, госпожа Станоевич перейдет к чему-нибудь поинтереснее. Например, к делению.

– По какой же методе ты им объясняла?

– Я не стала повторять с ними таблицу, которую госпожа Станоевич написала на доске, а взяла только один пример: шестью три. Я сказала девочкам, чтобы они не заучивали решение наизусть, а подошли к нему с помощью сложения, которое уже начали понимать. Объяснила, что «шестью три» на самом деле означает, что число шесть нужно взять три раза и сложить. И когда я несколько раз подряд услышала «восемнадцать», то поняла, что это помогло – по крайней мере, некоторым.

– Значит, это и был тот самый момент.

– Не совсем. Тот самый момент наступил сразу за этим. Я оторвала взгляд от доски и увидела, что госпожа Станоевич вернулась. Она стояла в дверях, а рядом с ней – еще одна учительница, госпожа Кляйне. При виде ученицы у доски у них отвисли челюсти.

Мы захихикали над этой картиной: храбрая маленькая Милева и ее скандализованная учительница.

– Я замерла: думала, что сейчас получу линейкой по пальцам за свою дерзость. Но – удивительное дело – прошла самая долгая минута в моей жизни, и госпожа Станоевич улыбнулась. Она повернулась к госпоже Кляйне и, посовещавшись с ней, сказала: «Отлично, госпожа Марич. Не могли бы вы повторить этот урок еще раз?» – Я немного помолчала. – И вот тут я поняла.

– Поняла, что ты не такая, как все? Умнее?

– Поняла, что моя жизнь будет не такой, как у других девочек. – Мой голос упал до шепота. – Девочки тоже постарались, чтобы я это поняла – что мне никогда не стать одной из них.

Я рассказала Элен историю, которую никому не рассказывала. Как в тот же день, когда я по дороге из школы домой обходила на безопасном расстоянии заросшее кустарником поле, где резвились школьники, ко мне подошла Радмила, одна из моих одноклассниц, и впервые позвала играть с ними. Это было подозрительно, и я, взглянув в мутно-карие глаза Радмилы, хотела было отказаться, но, с другой стороны, мне хотелось с кем-то подружиться. И я согласилась. Девочки, уже сцепившие руки, разомкнули круг, чтобы впустить нас с Радмилой. Я стала ритмично раскачиваться и распевать дурацкие песенки вместе со всеми. Детские руки взлетали и опускались, как волны, пыль клубилась вокруг. И вдруг правила изменились. Темп бешено ускорился, и меня стало мотать из стороны в сторону. Когда ноги у меня подкосились, дети потащили меня по кругу, продолжая петь. А потом разжали руки и вытолкнули меня в центр круга – всю в пыли и синяках. Стояли и смеялись, глядя, как я пытаюсь подняться на ноги. В слезах я заставила себя встать и зашагала по пыльной дороге к дому. Мне было все равно, смеются они мне вслед над моей ковыляющей походкой или нет: меня нельзя было ранить больнее, чем они уже ранили. Это и была их цель: унизить меня за то, что я имела дерзость провести урок, и за то, что я не такая, как все.

– Моя история во многом похожа, – прошептала Элен. Она обняла меня и сказала: – Мица, я хотела бы, чтобы мы с тобой знали друг друга всю жизнь.

– Я тоже, Элен.

– Я прошу прощения за то, что была так строга к тебе сегодня, и за недоверчивое отношение к герру Эйнштейну. Конечно, я сама советовала тебе искать в нем союзника, но я же не предполагала, что он окажется таким… ну, таким самонадеянным и таким большим оригиналом. Я так долго искала таких же, как я. Мне тяжело, и я не могу сдержать себя… когда мне кажется, что они от меня отдаляются, а тем более уходят к тем, кто наверняка их даже не стоит.

Я крепко сжала ее в объятиях и сказала:

– Прости, Элен. Я не отдалялась от тебя. Мне просто казалось, что там, в кафе, с герром Эйнштейном и его друзьями-учеными, я становлюсь ближе к тем профессиональным целям, о которых мы столько говорим. Мужчины там только и говорят, что о последних научных достижениях, об открытиях, о которых я иначе и не узнала бы.

Элен помолчала.

– Я не понимала. Я думала, тебя увлекли те «богемные» взгляды, о которых он постоянно говорит. Он сам, а не наука.

Я поспешно возразила:

– Нет, Элен. Я встречаюсь с ним просто как с коллегой. Как бы легкомысленно он ни вел себя здесь, в профессиональном плане я многое от него почерпнула – и в институте, и в кафе «Метрополь».

Однако, едва выговорив эти слова, я поняла, что они не совсем правдивы. Мои чувства были сложнее: в обществе герра Эйнштейна я чувствовала себя живой, чувствовала, что меня понимают и принимают. Это ощущение было очень непривычным и тревожащим.

Желая успокоить не только Элен, но и себя, я сказала:

– Но дальше это не зайдет. Мне очень важно, чтобы ты обо мне хорошо думала. Это самое главное.

Глава седьмая

30 и 31 июля 1897 года-

Цюрих, Швейцария, Зильская долина

В эти последние недели семестра, после нашего разговора, Элен, хотя так и не смогла по-настоящему принять герра Эйнштейна, все же смягчилась. Был ли тому причиной наш наново скрепленный уговор или подтрунивания над внешним видом герра Эйнштейна, но ее опасения, кажется, развеялись. Она больше не видела в нем угрозы нашим маленьким ритуалам, хотя он регулярно, и даже слишком часто, при них присутствовал.

Мне тоже стало проще: мои обещания и легкие насмешки над герром Эйнштейном помогли взглянуть на него с другой стороны. Стали напоминанием, что он всего лишь сокурсник, так же страстно увлеченный физикой, как я, притом довольно нелепый и смешной с виду. Я решила, что смогу подавить любые чувства к нему. Я ощущала в себе достаточно уверенности, чтобы вежливо пресечь любую попытку ухаживания с его стороны. Впрочем, ничего, кроме легкомысленного подшучивания и намеков, и ждать не приходилось.

Вечером, после многотрудного последнего дня экзаменов в секции VIA, во время которых заниматься приходилось усердно как никогда, герр Эйнштейн появился на пороге пансиона Энгельбрехтов со скрипкой в руках: это уже вошло у него в привычку. Никакой неожиданности тут не было. Его не приглашали специально, но его ведь никто никогда не приглашал. Его игра на скрипке была настолько виртуозной, что девушки теперь уже охотно принимали его, хотя так и не смогли привыкнуть к его манере являться без прямого приглашения.

В этот вечер мы решили играть «Времена года» Антонио Вивальди – в знак того, что для нас время года сменилось новым. Игра герра Эйнштейна сегодня была особенно проникновенной. Когда отзвучали последние такты, мы смолкли, довольные собой, и в этот-то момент тихой радости он вдруг заговорил:

– Фройляйн Кауфлер и вы, дамы, – вы уже несколько месяцев говорите о волшебном Зильвальдском лесе.

– Да, герр Эйнштейн, – отозвалась Элен.

– Я явственно помню, что вы упоминали вид, открывающийся с вершины холма Альбис, фройляйн Кауфлер.

– В самом деле, упоминала.

Элен кивнула нам. Для нее это было продолжением приятного разговора о красотах Альбисхорна. Она, кажется, не видела подвоха, но я-то сразу догадалась, куда клонит герр Эйнштейн.

– Простите мне мою дерзость, но я бы очень хотел принять участие в прогулке по Зильвальду, которую вы, дамы, намерены предпринять завтра утром.

Мы вчетвером решили устроить прощальную прогулку в честь окончания семестра. Со времени нашей первой экскурсии в Зильвальд мы стали устраивать все более долгие походы и теперь, после долгих споров, пришли к выводу, что завершить семестр нужно так же, как начали, – прогулкой по Зильвальду.

Мне самой намерения герра Эйнштейна казались вполне прозрачными, однако Элен, кажется, удивилась. Заикаясь, она пробормотала:

– Видите ли, герр Эйнштейн… Э-э-э… эта прогулка… Насколько я понимаю, предполагалось, что это будет прощальная экскурсия для нашего узкого круга.

Однако герр Эйнштейн, ничуть не смутившись, продолжал в своей шутливой, но решительной манере:

– Неужели же, фройляйн Кауфлер, я в последнюю субботу перед каникулами должен буду лишиться и красот Зильвальда, и вашего приятного общества? Ведь мы с вами теперь несколько месяцев не увидимся.

Такая дерзость, чрезмерная даже для герра Эйнштейна, еще больше обескуражила Элен.

– Видите ли, я не могу… Не мне одной решать.

Он в упор устремил на меня умоляющие карие глаза. У меня что-то затрепетало внутри, а он уже перевел взгляд на Ружицу и Милану:

– Что вы скажете, дамы?

Вот бесстыдник! Разве мы, девушки воспитанные, домашние, которых учили быть вежливыми, могли ответить отказом?

* * *

С вещмешками, набитыми походным снаряжением, обедами, навязанными нам неугомонной фрау Энгельбрехт, и картами Зильвальда, мы стояли на платформе перед поездом. Я то и дело поглядывала на вокзальные часы. Герр Эйнштейн непозволительно опаздывал.

– Где же он? – Ружица нетерпеливо постукивала ногой. Она задавала этот вопрос уже в восьмой раз, не меньше.

– Давайте садиться в поезд, – предложила Милана. – Отправление через две минуты.

Я вновь бросила взгляд на вокзальные часы. Меня разрывали противоречивые чувства. Мне хотелось, чтобы герр Эйнштейн поехал с нами, но не хотелось, чтобы наш отъезд задержался из-за моего упрямства. Не желая слишком явно выдавать свое нетерпение, я сказала:

– Милана права. Больше ждать нельзя. В конце концов, герр Эйнштейн ведь постоянно опаздывает. Как знать, когда он объявится?

Элен кивнула в знак согласия, и мы поднялись в вагон. Устроившись в пустом купе – благо в этот ранний субботний час народу в поезде было мало, – мы забросили вещмешки на верхние полки. Не успели мы рассесться на потертых мягких сиденьях, как раздался свисток, и мы тронулись.

Отсрочка… Я вздохнула. Возможно, это даже к лучшему, что я не увижу герра Эйнштейна до следующего семестра – то есть еще три месяца. В последнее время его постоянное присутствие рядом только усиливало мое смятение. Да, решила я, это именно то, что мне нужно. Летние каникулы начинаются без него, и это хороший знак.

– О господи! – воскликнула Милана, выглянув в окно.

– Что такое? – спросила Ружица.

Милана не ответила. Она молча показала на окно, словно зрелище не поддавалось описанию, и его можно было только увидеть своими глазами.

Вытянув шею, чтобы можно было разглядеть что-то через голову Элен, я увидела двух мужчин, бегущих через всю станцию к нашему поезду. Даже сквозь толстое стекло было слышно, как они кричат:

– Остановите поезд!

Я напрягла зрение, стараясь разглядеть, есть ли среди них герр Эйнштейн. Кудрявая копна волос… Выбившаяся из брюк рубашка… Все это были, несомненно, его отличительные приметы, резко выделявшие его среди тщательно прилизанных швейцарских мужчин. Но он должен был прийти один, а с ним еще кто-то! Может быть, это все-таки не он? Внутри у меня все бурлило от смешанных чувств.

Ход поезда слегка замедлился, и двое мужчин вскочили на подножку. Через минуту дверь купе распахнулась. На пороге стоял сияющий герр Эйнштейн.

– Успел! – Поклонившись нам, он жестом указал куда-то за спину: – Дамы, позвольте представить вам моего друга Микеле Бессо, которого фройляйн Марич и фройляйн Дражич уже знают по кафе «Метрополь». Он инженер и выпускник Политехнического института.

Я кивнула в знак приветствия. С герром Бессо я не раз беседовала об Эрнсте Махе – физике, которым он восхищался. Эти разговоры с мягким и добродушным герром Бессо в кафе «Метрополь» были очень приятными, но я не знала, как воспримут его девушки. Ружица ведь почти ни словом с ним не обменялась в тот первый день в кафе.

– Добро пожаловать, господа, – сказала я.

Не дожидаясь приглашения, не пытаясь оправдаться за незапланированного гостя, герр Эйнштейн опустился на сиденье рядом со мной. При этом он задел ногой складки моей юбки, и я поняла, что мы с ним еще никогда не сидели рядом. Деревянные стулья в аудиториях, шаткие железные сиденья в кафе, роскошные кресла в гостиной Энгельбрехтов – вот что было до сих пор. Такая близость вызывала неловкое ощущение, тем более сейчас, когда я только что решила, что поездка будет лучше без него.

Герр Бессо был более обходителен.

– Вы позволите? – спросил он Ружицу, прежде чем сесть.

Пока наш нежданный гость обменивался любезностями с Ружицей, Миланой и Элен, я повернулась к герру Эйнштейну. Его лицо было совсем близко к моему – так близко, что я чувствовала запах кофе, шоколада и табака у него изо рта.

– Эффектно вы вошли, – сказала я с легким смешком, отодвигаясь чуть подальше.

– Такой прекрасный день стоит красивого жеста, – ответил он, махнув рукой на ярко-голубое небо за окном.

– А, так вот почему вы бежали по платформе и кричали начальнику станции? – спросила я с насмешливой улыбкой. Я догадывалась о причине его опоздания: проспал. Это была постоянная тема для шуток над ним в кафе «Метрополь», так что прекрасный день тут был вовсе ни при чем. Моя реплика не вполне приличествовала благовоспитанной даме, но мне и не хотелось быть для него просто дамой. Я хотела, чтобы он считал меня ученой, равной себе, и замечание было из разряда тех, какие мог бы сделать кто-то из его друзей в кафе.

Он рассмеялся, а затем понизил голос до шепота:

– Как я люблю эту улыбку.

Герр Бессо, не теряя изысканной вежливости, прервал нас каким-то вопросом, и вскоре мы все уже обсуждали предстоящую прогулку. Ни герр Эйнштейн, ни герр Бессо никогда раньше не бывали в Зильвальде, и у каждой из нас, дам, было что рассказать об этом лесе. За дружеской беседой время в пути пролетело незаметно.

То же можно было сказать о первых часах похода. Под густым пологом леса царила приятная прохлада. Над нами возвышались гигантские лиственные деревья (точные их названия знала только Элен), а иногда путь преграждали огромные поваленные стволы. Зеленой листвы и горных цветов здесь было в изобилии, и на господ Эйнштейна и Бессо, судя по их восклицаниям, все это произвело достаточно сильное впечатление. Девушки принимали их восторг с довольным видом и все более оживленно указывали на серебристые буковые деревья и изредка попадавшиеся лиловые цветы альпийского горного жасмина. Нам хотелось, чтобы все любили Зильвальд так же, как любили его мы.

Подъем в гору становился все круче, но я не отставала ни от девушек, ни от Эйнштейна и Бессо. Никто не обращал внимания на мою хромоту, так что и мне самой не было нужды о ней вспоминать. Все эпитеты, которыми меня награждали в Сербии, теперь казались каким-то давним дурным сном, развеявшимся без следа под ярким светом Зильвальда.

Кажется, все мы здесь чувствовали себя свободнее. Я слышала, как Ружица рассказывает герру Бессо глупейший анекдот – из тех, которые она обычно приберегала для игры в вист и над которыми мы тихонько стонали, а потом принужденно хихикали. Элен даже рассмеялась над какой-то шуткой герра Эйнштейна. А когда Милана попросила меня изобразить фрау Энгельбрехт, я тоже не отказалась. До Альбисхорна мы все добрались в отличном расположении духа.

Но там нас сразу захватила величественная красота открывшегося перед нами вида. Сводчатые вершины окрестных гор, увенчанные облаками и лазурным небом, соперничали с широкой, цвета морской волны, полосой озера и реки. Мы ощутили свою малость на фоне необъятной природы. Даже герр Эйнштейн, всегда такой словоохотливый, притих.

Тишину нарушил герр Бессо: он достал из вещмешка бутылку вина.

– В знак благодарности за ваше гостеприимство, дамы.

Герр Эйнштейн добродушно похлопал его по плечу:

– Молодчина, Микеле.

Мы расселись, готовясь отдать должное щедрому дару герра Бессо. Глотали по очереди прямо из бутылки: он с извинениями объяснил, что бокалы в вещмешке не донес бы. Никто не возражал.

– Не хочется этого говорить, но если мы хотим успеть на последний поезд в Цюрих, то нам пора, – сказала Элен.

– Тяжело прощаться, правда? – спросила Милана, беря Элен под руку. Я поняла, что она говорит не только об Альбисхорне. Тяжело было обрывать этот блаженный сверкающий миг. Будут ли у нас еще когда-нибудь такие чудесные минуты?

Я стала подниматься вместе с остальными и тут почувствовала, что кто-то взял меня за руку. Оглянувшись, я увидела, что это герр Эйнштейн.

– Задержитесь на минутку, пожалуйста, – шепнул он.

Я остановилась. Что такое понадобилось герру Эйнштейну? Наверняка он дожидался тихой минуты не для разговора об экзамене по физике. Где-то в душе, в самой тайной ее глубине я чувствовала, что все его намеки, подшучивания и подбадривания были подготовкой к этому моменту, но я все еще не могла поверить, что он питает ко мне романтические чувства. Я знала, что нужно возразить, настоять на том, чтобы пойти со всеми. Разве не я все это время собиралась с духом, готовясь именно к такому повороту событий? Но я должна была выслушать, что он скажет.

Герр Эйнштейн ждал. Только когда я кивнула, он объявил остальным:

– Мне хочется немного задержаться. Может быть, вы пойдете, а мы вас догоним?

Все двинулись к тропинке, ведущей с горы. Одна только Элен замешкалась. Брови у нее сошлись над переносицей, выражая уже знакомую мне тревогу.

– Ты уверена, Мица?

Я кивнула. Говорить не решилась, не доверяя своему голосу.

– Хорошо. Но только на минуту, герр Эйнштейн, не больше. Нам нужно успеть на поезд.

– Конечно, фройляйн Кауфлер.

Элен многозначительно взглянула на меня.

– Ты же покажешь ему дорогу, если понадобится, правда, Мица?

Я снова кивнула.

Как только остальные скрылись из виду, герр Эйнштейн осторожно потянул меня за руку и усадил рядом с собой на ствол поваленного дерева. Перед нами открывался прекрасный вид, и я понимала, что должна наслаждаться красотой долины, залитой нежно-розовым светом заходящего солнца, но вместо этого смущалась и нервничала.

– Дух захватывает, правда? – спросил Эйнштейн.

– Да.

Голос у меня дрогнул. Я надеялась, что герр Эйнштейн не заметил.

Он повернулся ко мне.

– Фройляйн Марич, с некоторых пор я испытываю к вам чувства. Такие чувства, которых не испытывают к сокурсникам…

Я слушала его как во сне. Я догадывалась, а по правде сказать, даже желала этого, что бы там ни говорила девушкам, но теперь, когда эти слова прозвучали, они ошеломили меня.

Я попыталась встать с бревна.

– Герр Эйнштейн, я думаю, нам нужно вернуться на тропу…

Он тронул меня за руку и мягко усадил обратно на бревно.

Затем он взял мои ладони в свои. Наклонился ближе и коснулся губами моих губ. Они у него оказались неожиданно мягкими и полными. Я не успела ничего подумать, как он уже целовал меня. В первую минуту я не смогла устоять перед нежностью его губ и поцеловала его в ответ. Щеки у меня вспыхнули, когда я почувствовала его пальцы у себя на спине.

Izgoobio sam sye. Вот единственные слова, которыми я могла описать свои ощущения в тот момент. В переводе с сербского они означали, что я потерялась, заблудилась. Сбилась с пути. Потеряла себя в нем.

Отстранившись на миг, он заглянул мне в глаза. Я едва переводила дыхание.

– Вы уже в который раз поражаете меня, фройляйн Марич.

Он коснулся моей щеки, и я с жадным нетерпением ждала нового поцелуя. Сила этого желания испугала меня. Я постаралась успокоиться, глубоко вздохнула и сказала:

– Герр Эйнштейн, я не стану делать вид, будто ваши чувства не находят во мне отклика. Однако я не могу допустить, чтобы они сбили меня с пути. На этом пути уже принесено много жертв, и я много труда положила, чтобы выйти на него. Любовь несовместима с профессией. Во всяком случае, для женщины.

Его кустистые брови приподнялись, а рот – эти его мягкие губы – удивленно округлился. Очевидно, он ждал покорности, а встретил сопротивление.

– Нет, фройляйн Марич. Люди богемы, такие, как мы с вами, – те, кто выделяется среди прочих и своими взглядами, и культурными, и личными особенностями, – такие люди, безусловно, могут иметь и то и другое.

Это звучало соблазнительно. Как же мне хотелось, чтобы эти его богемные воззрения имели что-то общее с действительностью.

Собравшись с силами, я сказала:

– Пожалуйста, не обижайтесь, герр Эйнштейн, но я не могу продолжать этот разговор. Может быть, я и готова разделить ваши богемные взгляды и ваше убеждение, что мы отличаемся от других, но я должна отодвинуть свои чувства в сторону ради профессиональных целей.

Отряхнув с юбки кору и мятые листья, я двинулась к тропинке.

– Вы идете?

Он встал и подошел ко мне. Сжал мои руки и сказал:

– Никогда и ни в чем я еще не был так уверен, как в вас. Я буду ждать, фройляйн Марич. Ждать, когда вы будете готовы.

Глава восьмая

29 августа 1897 года

Кач, Сербия

21 октября 1897 года

Гейдельберг, Германия

Листок бумаги – затертый, скрученный по краям – упал на пол. Я смотрела, как он вяло колышется под легким ветерком, проникающим сквозь зарешеченные окошки мансарды. Книга профессора Филиппа Ленарда уже больше часа лежала открытой на одной и той же странице, а я так и не прочла ни слова.

Я наклонилась, чтобы поднять листок с обшарпанного деревянного пола. Я сидела в мансарде со сводчатой крышей в Шпиле, нашем летнем домике в Каче, куда мы перебирались в теплое время года. Это место, прозванное так из-за двух башенок со шпилями, украшавших виллу в тирольском стиле с двух сторон, и еще одной башни в центре, было летним прибежищем нашей семьи с самого моего детства. Куда бы мы ни переезжали из-за папиной службы или моей учебы – на восток Австро-Венгрии, в Руму, Нови-Сад, Сремску-Митровицу, а потом в Загреб, – Шпиль всегда оставался моим домом.

Все детские годы я проводила лето в мансарде в Шпиле, глядя в окошко на деревенский пейзаж с колышущимися на ветру подсолнечными и кукурузными полями и читая книги – стопку за стопкой. Тогда это было мое убежище, мой мир грез, где я читала сказки и фантазировала о том, как стану ученой. Сейчас это было место, где можно было спрятаться от всех.

Я смотрела на лист бумаги в руке. На нем размашистым почерком герра Эйнштейна, таким же дерзким, как он сам, был начертан его адрес. Он торопливо сунул эту бумажку мне в руку, когда мы прощались вечером после поездки в Зильвальд – с настойчивой просьбой писать ему на каникулах. Я пользовалась этим тонким листочком как закладкой, чтобы иметь повод носить его с собой повсюду. Но, не желая расставаться с этим адресом, я тем не менее поклялась себе, что писать не буду. И не нарушила этой клятвы, хотя мысленно вела с ним целые разговоры о физике и математике. Я понимала: если я напишу ему, это будет продолжением того, что зародилось между нами в Зильвальде, а это почти наверняка положит конец карьере, ради которой я так долго работала при неизменной поддержке папы. Я не знала ни одной замужней женщины, занятой в какой-то профессии. Так какой же смысл начинать с герром Эйнштейном то, что ни к чему не приведет? В качестве утешения я цеплялась за нарисованную нами с Элен картину одинокой жизни, в которой будет и карьера, и дружба, и культурная жизнь в изобилии.

Я глядела в окно на плодородные, заросшие подсолнухами равнины Кача. Эта часть Воеводины, простиравшаяся к северу от Дуная, исторически была местом ожесточенной борьбы между Австро-Венгрией на западе и Османской империей на востоке, а теперь переживала трудные времена в искусственно начерченных австро-венгерских границах – из-за противостояния между правителями, этническими германцами, и коренным славянским населением. Я надеялась, что давно знакомые пейзажи, привычные запахи и словечки, семейное тепло помогут мне забыть те минуты в Зильвальде с герром Эйнштейном. Однако я чувствовала, что меня, совсем как ту землю, в которой я живу, раздирают внутренние противоречия – противоречия между чувствами и клятвами.

Звук тяжелых шагов гулким эхом разнесся в тонких стенах мансарды. Ни у кого, кроме моего широкогрудого, массивного папы, не могло быть такой свинцовой поступи.

Я сделала вид, что не слышу. Не потому, что не желала видеть папу, просто мне хотелось, чтобы он думал, будто я еще способна уйти в книгу с головой, чего мне на самом деле уже почти месяц не удавалось. Полулежа в хлипком шезлонге, который мама перенесла в эту малообитаемую часть Шпиля, я склонилась над книгой и сделала вид, что целиком поглощена ею.

Шаги становились все громче, все ближе, но я не поднимала глаз. В прошлые годы я славилась способностью отгораживаться от любых помех. Но папины щекочущие пальцы – это уже совсем другое дело! Несколько секунд папа щекотал меня во всех уязвимых местах, а я заливалась хохотом.

– Папа! – вскрикнула я в притворном ужасе, отталкивая его руки. – Мне уже почти двадцать один! Я слишком большая для щекотки! К тому же видишь – я читаю.

Он взял у меня книгу, аккуратно заложив пальцем страницу.

– Хм. Ленард… Мне кажется, вчера вечером ты читала ту же самую страницу в той же книге.

Щеки у меня вспыхнули. Папа присел рядом.

– Мица, ты стала сама не своя. Все время молчишь, даже со мной. Совсем не бываешь внизу – с мамой, Зоркой и маленьким Милошем. Я понимаю, твои брат и сестра младше тебя, но раньше ты хотя бы брала их с собой на пикники.

Я почувствовала укор совести. До сих пор каждое лето я время от времени собирала корзинку с обедом для нас с Зоркой и Милошем, и мы с ними отправлялись в поле. Там, среди подсолнухов, под теплым летним небом, я читала им свои любимые в детстве сказки – даже «Поющего лягушонка». А в это лето я не устроила для них ни одной такой прогулки. Я хотела было сказать папе, что четырнадцатилетняя Зорка и двенадцатилетний Милош уже слишком взрослые для таких забав, но промолчала. Папа мгновенно раскусил бы эту ложь.

Он снова опустил взгляд на мою книгу, а потом заглянул мне в глаза.

– Ты не читаешь, не занимаешься. У тебя все хорошо?

– Да, папа, – сказала я, стараясь сдержать слезы.

– Не знаю, Мица… Ты даже не обрадовалась, когда пришли твои отметки на прошлой неделе. У тебя средний балл – четыре с половиной. Из шести, господи ты боже мой! Тут праздновать надо, а ты, кажется, и бокала вина с нами не выпила.

Моя тайна жгла меня изнутри с тех пор, как я вернулась домой. Не раз мне хотелось признаться папе во всем. Сколько я себя помню, он был хранителем моих секретов. Но что-то удерживало меня. Может быть, боязнь разочаровать его после всех тех усилий, которые он приложил, чтобы дать мне образование. Может быть, боязнь разрушить его представление обо мне как о гениальном ученом-одиночке. Как я могла рассказать ему о герре Эйнштейне?

– Все хорошо, папа.

Не успели эти слова слететь с моих губ, как я поняла, что они прозвучали фальшиво.

Папа притянул меня к себе, обнял за плечи и мягко повернул лицом к себе. Он знал, что, глядя ему в глаза, я не смогу ни солгать, ни даже утаить хотя бы самую маленькую частичку правды.

– Что происходит, Мица?

Слезы, которые я сдерживала четыре недели подряд, прорвали плотину. Я плакала так сильно, что грудь сдавило, а папа просто ждал, пока я все расскажу.

Наконец я задышала ровнее, слезы прекратились, а папа все молчал. Я подняла глаза, испугавшись, что он сердится на меня. Что я провалила это испытание, гораздо более важное, чем экзамены.

По папиному лицу текли слезы.

– Бедная моя Мица. Почему тебе выпал такой трудный путь?

Неужели мой несгибаемый папа плачет? Неужели эта запутанная история довела его до слез? Ведь именно к нему мы (да что мы – государственные чиновники любого ранга!) всегда шли, когда перед нами вставала какая-нибудь неразрешимая проблема. Я достала из кармана кружевной платочек, который всегда носила с собой, и стала вытирать папе глаза и щеки.

– Ты не сердишься, папа?

Я была благодарна уже за то, что он на меня не разозлился.

– Конечно нет, моя милая девочка. Больше всего на свете мне хочется, чтобы твой путь был легким, чтобы у тебя было все, чего только пожелаешь. Но ведь выдающийся ум приносит и тяготы, правда?

– Наверное, – сказала я, разочарованная таким советом. Всю жизнь я слышала от него наставления, что мой долг – развивать свой интеллект. И хотя я знала, что это неразумно – даже невозможно, – я все же надеялась, что он сможет разрешить это затруднение с герром Эйнштейном, как разрешал многие другие.

– Ты хочешь учиться дальше? По-прежнему хочешь стать преподавателем физики?

«Но как же быть с герром Эйнштейном?» – подумала я. Но вслух заставила себя сказать то, что от меня ожидалось:

– Да, папа. Это то, чего я всегда хотела. То, о чем мы всегда говорили.

– И как ты думаешь – разумно ли возвращаться в Политехнический институт в следующем семестре, если герр Эйнштейн так сильно действует на тебя? Может быть, один \семестр в другом университете поможет тебе взглянуть на него в другом свете. А потом можно будет и вернуться – в следующем семестре, когда станешь смотреть на герра Эйнштейна сколько-нибудь объективно.

Семестр в другом университете? Сердце сжалось при мысли о разлуке с герром Эйнштейном дольше чем на три месяца, но чем больше я думала над папиным предложением, тем легче становилось на душе. В ближайшие месяцы мне не придется встречаться с герром Эйнштейном, не придется видеть нетерпеливое выражение на его лице, жалобные глаза, способные так легко поколебать мою решимость. Может быть, временный отъезд окажет на меня необходимое волшебное действие.

Мой взгляд остановился на книге Ленарда, которую я таскала с собой уже несколько дней.

– Папа, кажется, я знаю, куда ехать.

* * *

В начале октября, незадолго до моего приезда в Гейдельбергский университет, долину реки Неккар на юго-востоке Германии, где и располагался университет, заволокло почти непроглядным туманом. Прошло несколько дней с тех пор, как я поселилась в «Hotel Ritter», где мне предстояло прожить до конца семестра, а туман даже не думал рассеиваться. Хотя лекции по физике, которые мне разрешили посещать, действительно были мирового класса, и читали их такие известные профессора, как сам Ленард, сквозь тяжелую пелену я не могла разглядеть того, о чем ходило столько слухов: прекрасных зданий старинного Гейдельбергского университета. Хуже того – окутанные густым туманом лес и река, окружавшие университет, по контрасту заставляли меня с тоской вспоминать о сияющей красоте Зильвальда. Иногда мне даже казалось, что туман завладел моим настроением – такое уныние на меня напало.

Даже то кипение мыслей, которое вызывала у меня кинетическая теория газов Ленарда и его эксперименты по изучению скорости движения молекул кислорода, не спасало от чувства одиночества. Особенно не хватало мне дружбы, смеха и участия Ружицы, Миланы и Элен, хотя я ничем не выдавала этого, когда писала им веселые письма, полные притворных восторгов по поводу университетских лекций. А в темные уединенные часы в гостиничном номере, если уж говорить правду, я скучала и по герру Эйнштейну. Однако тяжесть, лежавшая на душе, была так велика, что я стала задумываться: а только ли тоска по подругам и герру Эйнштейну тому причиной?

Однажды днем, в конце октября, вернувшись с занятий, я обнаружила у гостиничной стойки письмо от Элен. Сжимая его в руках, я поднялась по лестнице, шагая через ступеньку, что было нелегко с моей ногой, но уж очень хотелось прочесть поскорее. Разрезав конверт острым как бритва ножом для писем, я стала жадно разбирать слова Элен. Между рассказами о ее учебе и пансионными сплетнями я прочитала: «Я думала, что в Гейдельберге женщин не принимают в университет. Подруга нашей семьи из Вены хотела изучать там психологию, и ей пришлось получать разрешение от профессора на посещение лекций по каждому курсу отдельно! Курсовые работы не принимались. Не приведет ли твое решение к тому, что тебе придется пропустить семестр?»

Я медленно опустила ее письмо на шаткий гостиничный письменный стол, больше подходящий для дамы, которой нужно черкнуть утром пару записок, чем для студентки, часами сидящей над домашними заданиями. Элен со своей обычной проницательностью уловила причину моего беспокойства. Мое дурное настроение было вызвано не только туманом и даже не только одиночеством, а еще и тяжелыми мыслями о том, как скажется этот семестр в Гейдельберге на моей карьере. Что, если из-за этого я отстану в учебе? Что, если, ограждая себя от привязанности герра Эйнштейна ради карьеры, я как раз эту карьеру и разрушу? Что, если я вернусь, пропустив семестр, и все равно не сумею устоять перед герром Эйнштейном?

Письмо Элен наполнило меня решимостью получить от семестра в Гейдельберге все возможное. Чтобы не отстать, буду одновременно писать две курсовые работы: и для Гейдельберга, и для Политехнического. Что же до герра Эйнштейна, то ему я изложу свои намерения совершенно недвусмысленно.

Я решила наконец ответить на то письмо, которое герр Эйнштейн прислал мне через три недели моего пребывания в Гейдельберге. О том, где я, он узнал от моих подруг: сама я за лето так ни разу ему и не написала. На исписанных его небрежным почерком страницах были детальные пересказы лекций Вебера, которые я пропустила, описания лекций профессоров Гурвица, Херцога и Фидлера, а также некоторые замечания по поводу обязательного курса теории чисел. Я внимательно прочитала каждую строчку, но не нашла ни одного упоминания, явного или скрытого, о нашем моменте в Зильвальде. Ничего. И все же за каждой строчкой чувствовалось что-то недосказанное.

Несколько недель после его письма у меня руки чесались написать ответ, но сейчас я была рада, что удержалась. Теперь я готова была высказаться со всей прямотой. Я написала: «Вы просили меня не писать Вам, если только не случится так, что совсем нечего делать, а мои дни в Гейдельберге до сих пор были полны хлопот».

Я рассказала о превосходных лекциях, которые я прослушала, во многом повторив то же, что писала Элен, а закончила недвусмысленным, как я надеялась, посылом. Я упомянула о слухах, которые он пересказал мне в своем письме, – о том, что наш коллега, студент-математик, бросил Политехнический институт и ушел в лесничие, когда его отвергла цюрихская возлюбленная, – и написала: «Как странно! В наши богемные времена, когда перед нами открыто столько путей, кроме буржуазного, само понятие любви кажется безнадежно устаревшим. И бессмысленным».

Я молила Бога, чтобы мое письмо не оставило места для сомнений. Если я вернусь, романтические отношения между нами будут исключены из уравнения.

Ответа от герра Эйнштейна не последовало. Ни в ноябре, ни в декабре, ни в январе. Его молчание говорило о том, что намек понят. Можно было спокойно возвращаться в Цюрих.

Часть вторая

Изменение количества движения пропорционально приложенной движущей силе и происходит по направлению той прямой, по которой эта сила действует.

Сэр Исаак Ньютон

Глава девятая

12 апреля 1898 года

Цюрих, Швейцария

Цюрих, припорошенный весенним снежком, увенчанный ледяными шпилями часовых башен, похожих на марципаны цвета слоновой кости, которые я видела на десертах в «Conditorei Schober», встретил меня приветливо. Наша с подругами жизнь быстро вошла в привычную колею. Ужины, вист, чай, музыка. Но пока день за днем приближали меня к цели моего приезда – возвращению в Политехнический институт, – я чувствовала только одно: ужас.

То, что герр Эйнштейн не ответил на мое письмо, поначалу вызвало у меня облегчение: можно было вернуться к учебе в Политехническом институте, не опасаясь его романтического интереса. Однако теперь, когда приближался час нашей встречи, до меня вдруг дошел истинный смысл его молчания. Еще два с половиной года, до завершения нашей программы, мне предстоит сидеть рядом с герром Эйнштейном в аудиториях. И что же меня ждет? Презрение в отместку за отказ? Перешептывания сокурсников о нашем единственном поцелуе? Неужели наша былая дружба обернется моей погибелью? Репутация серьезной студентки была мне дороже всего. Женщинам-ученым не дают второго шанса.

Дни шли, и с каждым днем росли мои опасения, что возвращаться в Цюрих было не вполне разумно.

В первый день семестра я до последней секунды не решалась войти в аудиторию. Когда послышался скрежет стульев, я поняла, что больше ждать нельзя. Открыв наконец дверь, я увидела, что мое старое место пустует. На остальных стульях сидели пять знакомых студентов – тех же, что занимались в секции VIA на первом курсе. За зимний семестр, который я пропустила, никто не прибавился и никто не выбыл. Неужели мое место так и ждало меня все это время? Оно казалось таким же одиноким и покинутым, как я сама. Когда я, прихрамывая, подошла к нему, стараясь не поднимать взгляда от стола, то почувствовала, что темно-карие глаза герра Эйнштейна устремлены прямо на меня.

Усевшись на свое место, я не сводила глаз с профессора Вебера. Вначале он делал вид, что я невидима, а потом вдруг сказал:

– Я вижу, фройляйн Марич решила вернуться к нам из далекого Гейдельберга. Хотя во время своего академического отпуска она, несомненно, стала свидетелем некоторых интригующих экспериментов, я не уверен, сможет ли она теперь усвоить те важнейшие понятия, которые вы все изучали в первом семестре этого года – года моего фундаментального курса физики, который ляжет в основу ваших дипломных работ.

После этого он начал свою лекцию.

С пылающими от стыда после таких уничижительных замечаний Вебера щеками я набрасывала конспект лекции с такой же быстротой, с какой он говорил. Посыл Вебера был недвусмыслен. Вебер (и бог знает кто еще) недоволен моим отъездом в Гейдельберг, и снисходительности ждать не приходится. Я напомнила себе, что приняла правильное решение: вернуться в секцию VIA и добиваться своего – звания профессора физики, – невзирая на герра Эйнштейна. Я не могла допустить, чтобы Вебер или еще кто-нибудь в Политехническом институте считал меня слабой. Я работала много и упорно – упорнее, чем любой из моих однокурсников, и уж точно упорнее, чем герр Эйнштейн, – чтобы оказаться там, где я сейчас, чтобы изучать вопросы, которыми задавались философы с незапамятных времен, вопросы, на которые великие ученые умы нашего времени уже вот-вот готовы были найти ответ: о природе сущего, пространстве, времени и их содержании. Я хотела досконально изучить законы Ньютона – законы действия и реакции, силы и ускорения, тяготения – и исследовать их в свете последних исследований в области атомов и механики, чтобы понять, существует ли единая теория, способная объяснить бесконечное разнообразие природных явлений и хаоса. Я страстно желала быть в курсе новых идей о теплоте, термодинамике, газах и электричестве, а также постичь их математические основы: числа были архитектурой огромной физической системы, на них держалось все. Это тайный язык Бога – я была уверена в этом. Это была моя религия, и я вышла за нее в крестовый поход, а крестоносцы не имеют права поддаваться слабости. Чувствуя кожей взгляд герра Эйнштейна, я напомнила себе: поддаваться любви крестоносцы тоже не имеют права.

– На сегодня достаточно, молодые люди. Я хочу, чтобы сегодня вечером вы вновь обратились к Гельмгольцу. Я буду говорить о том, как его теории переплетаются с теми, с которыми мы ознакомились сегодня.

Проговорив это с язвительным видом, Вебер вышел из аудитории так стремительно, что мантия развевалась на ходу. Кто знает, что еще, кроме явного отвращения ко мне, вызвало такой гнев? Можно было найти мириады причин, почему мы в очередной раз показали себя недостойными его, ученика великих физиков – Густава Кирхгофа и Германа фон Гельмгольца.

Разговоры начались, как только стало окончательно ясно, что Вебер удалился. Господа Эрат и Коллрос приветливо поздоровались со мной, а господин Гроссман отвесил поклон. Я ответила на их любезности быстрым реверансом, но тут заметила, что ко мне приближается герр Эйнштейн. Я поспешно собрала вещи в сумку и накинула пальто. Невыносимо было бы переживать этот неловкий момент на глазах у сокурсников. Моя репутация и мои едва сложившиеся отношения с ними этого не выдержат.

Стук, скрежет. Звук моих неловких шагов эхом разносился по пустому коридору. Я уже думала, что избежала опасности, но тут услышала за спиной шаги. Я сразу догадалась, что это он.

– Вижу, вы на меня сердитесь, – сказал он.

Я не ответила. Даже не остановилась. Меня одолевали такие противоречивые чувства, что я не решалась заговорить.

– Ваш гнев понятен. Я так и не ответил на ваше письмо. Это непростительная невежливость.

Я замедлила шаг, но по-прежнему ничего не отвечала.

– Не знаю, что тут можно сделать – разве что извиниться и попросить у вас прощения.

Он выжидающе умолк.

Я остановилась, пытаясь сообразить, что же ответить. Он, очевидно, не сердился на меня за мой отказ. А я на него? Он правда хочет просто извиниться и больше ничего не требовать? Увидев его снова, я поняла, что меня охватывают прежние чувства – нежность, теплота, даже готовность уступить. Это то, чего я хочу – просто извинение и ничего больше? Этого я с уверенностью сказать не могла, но назад дороги не было. Я пожертвовала целым семестром, чтобы вернуть себе независимость, и я обещала папе. Я должна делать вид, что ничего не чувствую.

– Ну конечно, я прощаю вас за то, что вы мне не ответили, – проговорила я ровным голосом, с холодной вежливостью. Ну что же ты, сказала я себе. Будь с ним прежней лукавой, насмешливой Мицей. Ты ведь хочешь, чтобы ваши отношения вернулись в нормальное русло? Вот и веди себя так, будто они уже вернулись. И я проговорила с легкой насмешкой: – Ведь вы же простили меня за то, что я уехала?

Его лицо расплылось в широкой улыбке, в уголках глаз блеснули искорки.

– Я так рад, фройляйн Марич. Вы уехали так внезапно, и я боялся… – Он не договорил. Я догадалась, что он хотел упомянуть о нашем поцелуе. Подумав, он сказал: – Я уверен, вы не пожалеете о своем решении вернуться, даже если у нас на факультете лекции будут читать не такие почтенные профессора, как в Гейдельберге. Ленардов тут нет.

Он попросил разрешения проводить меня до библиотеки, и я согласилась. Пока мы шагали через площадь, он рассказывал о жарких дебатах в кафе «Метрополь», о походах в горы в окрестностях Цюриха, о том, как плавал с друзьями под парусом по Цюрихскому озеру. Речь у него была такая гладкая, отрепетированная, что казалось, он специально готовился, чтобы рассказать это мне.

– Вы должны отправиться в плавание вместе со мной и герром Бессо, когда погода установится. Может быть, ваши подруги из пансиона Энгельбрехтов тоже захотят с нами? Они ведь любительницы приключений, – сказал он, когда мы вошли в библиотеку.

– Вы нарисовали такую опасную картину, что я вовсе не уверена в нашей безопасности, – пошутила я.

Проходившая мимо библиотекарша бросила на нас возмущенный взгляд, и двух студентов, кажется, тоже раздражала наша громкая болтовня. Мы поспешно умолкли и уселись за соседние столы. Эйнштейн выудил из своей замызганной сумки стопку тетрадей. Обычно он ходил на занятия с одной-единственной тетрадью. Очевидно, стопка предназначалась для меня.

Протягивая мне ее, он прошептал:

– В этих тетрадях вы найдете все, что нужно, чтобы наверстать упущенное в учебе. Тут записи лекций Гурвица по дифференциальным уравнениям и исчислению. Кажется, я записывал еще лекции Херцога о сопротивлении материалов. Из лекций Вебера о свойствах тепла – о температурах, тепловом движении, теории газов и так далее – старался не упустить ни словечка. Да, и лекции Фидлера по проективной геометрии и теории чисел я тоже не забыл.

Я полистала тетради, и мне стало дурно. Я ведь старалась не отстать, пока была в Гейдельберге, – неужели я так много пропустила? Как же теперь догнать? Я пропустила не только половину курса физики, который читал Вебер, но и другие фундаментальные лекции. Необходимо было овладеть этим материалом, прежде чем начинать разбираться в текущих и предстоящих курсах. Впервые я поняла, какой глупостью был отъезд в Гейдельберг. Я старалась быть сильной, не дать мужчине сбить меня с пути, а на деле позволила ему диктовать, куда мне двигаться.

Я слабо улыбнулась герру Эйнштейну, но, очевидно, мне не удалось скрыть огорчение. Он прервал перечень теорий, которые мне предстояло изучить, и вычислений, которыми я должна была овладеть, и пристально всмотрелся мне в лицо – редкий момент, когда он выглянул наружу из своей оболочки. Затем он положил руку мне на плечо – осторожно, успокаивающе.

– Фройляйн Марич, все будет хорошо. Я вам помогу.

Я глубоко вздохнула.

– Благодарю вас, герр Эйнштейн. Это очень любезно и благородно с вашей стороны, что вы принесли мне эти тетради. Особенно после того, как я уехала, и после нашего…

Он мягко покачал головой и произнес таким торжественным тоном, какого я еще никогда от него не слышала:

– Не нужно об этом говорить. Вы знаете, что я чувствую, и ясно выразили свое к этому отношение. Я с радостью подчинюсь вашим желаниям, чтобы не потерять вашу дружбу. Ни за что на свете я не стал бы ею рисковать.

– Спасибо, – прошептала я. Мною владели еще более противоречивые чувства, чем прежде.

Его ладонь ласково погладила меня по руке.

– Знайте, пожалуйста: я буду ждать. На случай, если вы вдруг передумаете.

Пока я пыталась осмыслить его слова, он убрал руку, и на лице у него вновь появилась озорная улыбка.

– А теперь, бегляночка моя, давайте-ка вернемся к работе.

Глава десятая

8 июня 1898 года

Цюрих, Швейцария

– Что за манера игнорировать новейших теоретиков? Это просто позор для человека науки! – воскликнул герр Эйнштейн, обращаясь ко мне и к господам Гроссману, Эрату и Коллросу за чашкой кофе в кафе «Метрополь». Я слушала его и думала: вот и опять мои дни проходят почти так же, как до отъезда в Гейдельберг. Или даже лучше. В точности как и обещал герр Эйнштейн.

Я обвела взглядом сокурсников, а герр Эйнштейн тем временем продолжал свою тираду. Мы завели обычай ходить в нашу любимую кофейню каждую пятницу после последней лекции, и мои сокурсники оказались куда более отзывчивыми и доброжелательными, чем мне казалось до сих пор. И человеческих черт в них обнаруживалось все больше. Я узнала, что герр Эрат – человек тревожный по натуре и что свое место в университете он сохраняет лишь благодаря упорному труду. Герр Коллрос, родом из французской деревни, был скроен примерно по той же мерке, что и герр Эрат, если не считать сильного французского акцента. И только герр Гроссман, выходец из старинной аристократической швейцарской семьи, был одарен от природы, особенно в области математики.

В перерывах между глотками кофе или затяжками трубок и сигар все раздраженно говорили о том, что профессор Вебер упорно придерживается одних лишь классических теорий физики, отвергая новейшие идеи. И только лицо герра Эйнштейна выражало не просто раздражение, а неподдельный гнев. Когда Эйнштейн убедился, что Вебер не намерен освещать более современный материал, чем теории, созданные его любимым учителем Гельмгольцем, и полностью игнорирует современные вопросы, в том числе статистическую механику и электромагнитные волны, он пришел в ярость.

Пока герр Эйнштейн рассуждал о недостатках Вебера, я взглянула на часы. Нужно было уходить сию же минуту, иначе мы рисковали пропустить наш концерт с девушками, а я, как герру Эйнштейну было хорошо известно, не могла нарушить своих обязательств перед ними. Я бросила взгляд на герра Эйнштейна и указала глазами на циферблат. Эйнштейн вскочил.

Брызги разлетались из луж у нас под ногами, когда мы шагали по улицам, спеша изо всех сил. Из-за мелкого дождя, зонтиков, цепляющихся друг за друга, и смеха наш путь занял больше времени, чем обычно. Правда, нам удалось прийти с опозданием всего на две минуты, но когда мы, тяжело дыша, заглянули в гостиную, она была пуста.

– Элен! Милана! Где вы? – позвала я. Может, они дожидаются нас в своих комнатах? Не может же быть, что они так быстро устали ждать и разошлись. – Ружица?

– Что за шум, фройляйн Марич? – вопросила фрау Энгельбрехт, выходя из кухни с накрахмаленным бело-зеленым чайным полотенцем в руках. Она не терпела лишней суматохи в пансионе.

Я сделала книксен, а герр Эйнштейн поклонился.

– Прошу прощения, фрау Энгельбрехт. Я просто искала фройляйн Кауфлер, Дражич и Бота. У нас назначен музыкальный вечер, и герр Эйнштейн рассчитывал присоединиться к нам. Они у себя в комнатах?

Фрау Энгельбрехт хмыкнула, что было у нее выражением явного неодобрения.

– Нет, фройляйн Марич. Фройляйн Дражич и Бота вышли прогуляться, а фройляйн Кауфлер в дальней гостиной. У нее, – снова хмыканье, – визитер.

Визитер? Я едва не рассмеялась, так нелепо звучали слова фрау Энгельбрехт. Может быть, у Элен и правда какой-то мужчина в гостях – скажем, сокурсник или родственник, – но уж никак не визитер! Это была часть нашего уговора.

Из игровой комнаты донесся какой-то шум, и Элен окликнула меня:

– Это ты, Мица?

– Я, – отозвалась я как можно тише под предостерегающим взглядом фрау Энгельбрехт.

Элен вышла, широко улыбаясь.

– Я так рада, что ты вернулась. Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Она потянула меня к игровой комнате, но тут заметила позади меня герра Эйнштейна и остановилась.

– А, герр Эйнштейн, вы тоже здесь.

– Кажется, вам нужна была моя скрипка для исполнения Бетховена? – напомнил он.

– Ах, концерт! – Элен прикрыла рот ладонью. – Я совсем забыла. Приношу извинения вам обоим. И перед Миланой и Ружицей тоже придется извиниться. Они с вами?

– Они ушли гулять, – сказала я.

– Не может быть! В такой час? Они, должно быть, ужасно рассердились на меня.

– Пожалуйста, не волнуйся, Элен. Я тоже не раз пропускала наши музыкальные вечера. И меня прощали, – напомнила я о ее великодушии. Чтобы немного успокоить ее, я сменила тему: – Ты сказала, что хочешь нам кого-то представить?

– О да.

На лице Элен снова появилась улыбка. Должно быть, там кто-то из ее двоюродных братьев, о которых она часто говорила с такой нежностью.

Втащив меня в игровую комнату, Элен жестом указала на темноволосого господина, под которым едва не прогибался один из тонконогих стульев, выстроившихся вокруг игорного стола. Грузный мужчина приподнялся, чтобы поприветствовать нас.

Он поклонился герру Эйнштейну, вошедшему вслед за мной, затем мне и произнес на немецком языке с сильным акцентом:

– Миливое Савич. Рад знакомству.

После того как мы с герром Эйнштейном представились, Элен вклинилась в разговор. В голосе у нее звучала целая гамма восторженных нот.

– Мы с герром Савичем как раз говорили о тебе, Мица. Я сказала ему, что моя лучшая подруга – из Сербии.

То, что Элен назвала меня лучшей подругой, меня смягчило, однако этот комплимент нисколько не уменьшил моего беспокойства по поводу господина Савича. Кто он такой и почему Элен так суетится из-за него? Я никогда не слышала о нем ни слова, и она не назвала его ни родственником, ни сокурсником. Неужели это действительно «визитер», как выразилась фрау Энгельбрехт? Видя, как Элен хихикает, будто школьница, и порхает вокруг него, я почти готова была поверить в это.

– Герр Савич – инженер-химик, он приехал в Цюрих по делам текстильной фабрики в Ужице, чтобы изучить работу на других предприятиях. Он тоже серб, – сказала Элен. Как будто его профессия и связь с Сербией все объясняли.

Я не нашлась что ответить. Меня смущал этот господин и то, как смотрит на него моя твердокаменная Элен. Даже герр Эйнштейн непривычно примолк, пытаясь разобраться в происходящем.

В наступившей тишине Элен пробормотала, чтобы заполнить паузу:

– Я… я подумала, что у вас много общего, Мица.

Я наконец пришла в себя и поздоровалась с гостем по-сербски:

– Добродошао. Приятно встретить здесь, в Цюрихе, серба, господин Савич.

– Хвала[4].

Элен с герром Савичем повернулись друг к другу и возобновили прерванный разговор. Я ждала, что меня пригласят поучаствовать в нем, но мое присутствие казалось лишним, даже нежелательным.

– Мы пойдем, – сказала я, прерывая их тихую беседу. – У нас с герром Эйнштейном есть кое-какие дела.

Элен посмотрела на нас так, словно только сейчас вспомнила, что мы еще здесь.

– Ах да, вам же нужно заниматься! Фройляйн Марич здесь, в Цюрихе, изучает физику, герр Савич. И герр Эйнштейн тоже.

Герр Савич удивленно приподнял бровь.

– Физику? Я весьма впечатлен, фройляйн Марич.

Такой ответ несколько смягчил мою антипатию к нему. Большинство мужчин корчились при одной мысли о том, что женщина может быть физиком. Мне захотелось дать понять герру Савичу, что сама Элен не менее важная птица.

– Уверяю вас, герр Савич, это не идет в сравнение с познаниями фройляйн Кауфлер в истории.

Герр Савич взглянул Элен в глаза.

– Я надеюсь выяснить во всех подробностях, насколько обширны эти познания.

Элен улыбнулась герру Савичу, и в тишине, заполнившей комнату без остатка, мы с герром Эйнштейном удалились. Уже в коридоре он шепнул мне:

– У этого Савича сильный сербский акцент. Я с большим трудом понимал его немецкий. А у вас он просто безупречный. Я давно хотел спросить, как вы этого добились.

– Папа настоял, чтобы мы дома говорили по-немецки. Ведь это язык успеха в Австро-Венгерской империи. По-сербски мы говорили только с мамой и прислугой, – прошептала я в ответ, но голос у меня был совершенно безучастный. Что такое произошло только что у меня на глазах?

Едва мы с герром Эйнштейном переступили порог гостиной, как Элен появилась снова и схватила меня за руку. Я жестом попросила господина Эйнштейна идти в гостиную без меня.

– Я хотела узнать, что ты на меня не сердишься.

В глазах Элен была мольба.

– За то, что ты забыла о нашем концерте? Что за глупости. Я ведь уже сказала – я нисколько не сержусь.

Элен выдохнула.

– Хорошо. Если бы ты злилась на меня, это было бы невыносимо.

Я почувствовала, что ее беспокоит не только концерт.

– Не пора ли тебе вернуться к… – Может, так и сказать – «к твоему визитеру»? Мне хотелось знать, кто же все-таки этот человек, но моя смелость сразу улетучилась, как только я увидела тревогу в глазах Элен. – К герру Савичу?

– К герру Савичу? – В ее глазах мелькнуло сомнение. – Наверное, пора, да?

– Как ты с ним познакомилась?

– Герр Савич вчера заходил в пансион. Видишь ли, моя тетя близко знакома с его семьей и попросила его навестить меня. Мы так легко разговорились, и у нас нашлось столько общего, что, когда он спросил, можно ли ему прийти сегодня еще раз, я согласилась.

Улыбка не сходила с ее губ.

– Вчера ты о нем не упоминала.

– Наверное, до сегодняшнего дня я еще не знала, стоит ли о нем упоминать. – Элен замолчала, и улыбка сползла с ее лица. Она поняла, что невольно проговорилась.

– Он теперь будет приходить с визитами, Элен?

Мне нужно было это знать. Что будет с нашим договором, если Элен влюбится в герра Савича?

– Я не знаю, Мица. Я не хочу нарушать наш договор, но…

Она сбилась и замолчала.

– Но что?

– Ты дашь мне время разобраться, что для меня значит герр Савич?

И голос, и глаза у нее были умоляющие.

У меня что-то сжалось внутри. Я-то надеялась, что она насмешливо фыркнет в ответ. Очевидно, мне оставалось надеяться только на то, что ее встречи с герром Савичем окажутся мимолетным капризом. Или что он скоро уедет из города.

Мне хотелось выкрикнуть: «Нет!» Хотелось встряхнуть Элен за плечи, напомнить, как мы вместе мечтали о настоящей профессиональной карьере, о жизни, в которой не нужны никакие мужья.

Но что я могла сказать, кроме «да»?

– Конечно, Элен.

– Спасибо, что понимаешь меня. Кажется, мне пора.

Шелестя юбками, Элен вернулась в игровую комнату. Я смотрела, как исчезает за дверью последний фестон ее платья, с таким чувством, словно мы только что простились навсегда. Ведь в каком-то смысле так оно и было.

Я вернулась в гостиную. Она выглядела в точности так же, как и всегда. Вот стулья, обитые розовой камчатной тканью, на которых мы с отцом сидели, когда только что приехали в пансион. Вот рояль, за которым Милана так старательно разучивала свои мелодии. Вот кресла с вышитой обивкой, в которые мы с Элен всегда садились с инструментами в руках. Я почти слышала, как витают в воздухе сладостные звуки Моцарта, Баха, Бетховена и Вивальди. И все же гостиная совершенно изменилась – словно огромный ластик начисто стер все заветные воспоминания и планы, которые хранила эта комната.

Будущее вдруг предстало передо мной зияющей неизвестностью.

Глава одиннадцатая

8 декабря 1899 года

Цюрих, Швейцария

Герр Эйнштейн водил смычком по струнам скрипки. Движения его были медленными, почти вялыми, однако рождающаяся из них музыка заполняла собой всю комнату. Закрыв глаза, я представляла себе, как огромные неосязаемые волны разносят звук по гостиной – почти как недавно открытые невидимые рентгеновские лучи. И еще мне представлялось, что ноты омывают меня, словно лаская.

Щеки у меня запылали. Что же это ласкает меня в воображении – музыка или руки герра Эйнштейна?

Отведя взгляд от герра Эйнштейна и его скрипки, я устроилась поудобнее на скамеечке у рояля и повернулась лицом к клавишам. Теперь я уже не видела, как он бережно прижимает к себе скрипку, но его музыка по-прежнему волновала меня. И дело было не в виртуозности игры, а в том, что она была до отказа наполнена эмоциями.

Я тряхнула головой, чтобы мысли прояснились. Я ждала сигнала к началу игры через несколько тактов и не хотела пропустить его из-за мечтаний о герре Эйнштейне. Слишком много времени уходило у меня каждый день на борьбу с подобными порывами, чтобы все мои усилия пошли прахом из-за нескольких прихотливых мелодий.

Чувства к господину Эйнштейну, которые я весь год пыталась подавлять, никуда не исчезли. Пожалуй, даже усилились. Иногда я думала: не глупо ли это – поддерживать дружбу с герром Эйнштейном, не значит ли это разжигать те эмоции, которые следовало бы гасить? Но я выбрала свой путь в физике, и он идет по тому же пути, напомнила я себе – в сотый раз только за этот день. Я не могу игнорировать его – в конце концов, он мой партнер по лабораторным занятиям.

Мои пальцы зависли над клавишами, готовые коснуться их, и тут по всему дому разнеслись пронзительные голоса. Шум испугал нас обоих, и герр Эйнштейн прервал игру.

– Глупая. Это же мой зонтик! – раздался шутливо-возмущенный женский голос.

– Правда? А выглядит в точности как мой! – отозвался другой.

Голоса принадлежали Ружице и Милане.

Я встала из-за рояля. Девушки наконец-то пришли – опоздав на сорок минут, когда мы начинали музицировать перед ужином. Все чаще и чаще Ружица с Миланой заявляли, что не смогут присутствовать на этих некогда священных встречах. Оправдания были самые разные: занятия, вечерние лекции, простая забывчивость, но вырисовывалась четкая закономерность. Если Элен не могла прийти на музыкальный вечер, что в последнее время случалось все чаще по мере того, как развивались ее отношения с герром Савичем, или если на вечере присутствовал герр Эйнштейн, – Ружица с Миланой не появлялись.

Разгладив юбку и глубоко вздохнув, чтобы успокоиться (не хотелось еще больше отталкивать девушек недовольной миной), я выглянула из гостиной.

– Здравствуйте, девочки! Мы с герром Эйнштейном как раз только начали – надеялись, что вы скоро придете. Будете играть?

Милана бросила на Ружицу непонятный взгляд. Что он означал? Когда-то я умела читать эти взгляды так же легко, как папин, но теперь они были для меня все равно что китайские иероглифы. Может быть, Элен была тем клеем, который скреплял нашу некогда веселую компанию? Если так, то клей, соединявший Ружицу, Милану и меня, постепенно растворялся. Из подруг мы становились просто приятельницами и сотрапезницами. Я скучала по ним, даже когда сидела с ними за одним столом, прямо напротив.

Милана ответила за двоих:

– Это очень любезное предложение, Милева, но мы с Ружицей как раз жаловались друг другу, как много у нас работы. Думаю, мы побудем у себя, пока не прозвенит звонок на ужин.

– Да, Милева. Не все могут так долго обходиться без сна, как ты, – сказала Ружица, добродушно подмигивая. Все знали, что я занимаюсь всю ночь с открытым окном, чтобы не заснуть. Из них двоих Ружица оставалась все же более дружелюбной.

Одарив меня безукоризненно вежливыми улыбками, какие предназначаются обычно старым девам – тетушкам, а не близким подругам, они стали подниматься по лестнице в свои комнаты. Я вернулась в гостиную, сердитая и обиженная. Мы с герром Эйнштейном спешили в пансион после еженедельного кофе в «Метрополе» с нашими сокурсниками, не пошли с ними гулять, чтобы не пропустить встречу с девушками. И вот как со мной обращаются! Что я сделала, чем заслужила такую холодность, пусть и прикрытую любезными манерами?

Я вошла и снова села за рояль. Пальцы сами нашли клавиши, и под пристальным взглядом герра Эйнштейна я заиграла ту мелодию, которую должна была играть перед тем, как девушки меня прервали. Весь мой гнев изливался в этих нотах, пока постепенно ярость не улеглась и пальцы не стали уже рассеянно выстукивать последние такты.

– Девушки слишком заняты, им некогда играть с нами, – сказал герр Эйнштейн. Он слышал. И девушек, и меня.

– Да, – рассеянно ответила я. – Так они говорят.

Почему Ружица и Милана решили прекратить со мной всякие отношения, кроме тех, которых требовала формальная вежливость? Я никак не могла понять, чем заслужила такое обращение. В конце концов, наша дружба с Элен осталась нерушимой, даже когда она стала встречаться с герром Савичем. Их роман стал для меня ударом, но я не могла возражать, видя, каким счастьем сияет лицо Элен.

Я совсем перестала играть. Может быть, причина охлаждения Ружицы и Миланы не во мне? Может быть, дело в герре Эйнштейне. Теперь, когда Элен так редко бывала с нами, он, напротив, стал бывать чаще. Может быть, Ружице с Миланой это не по душе? Его неопрятность, его фамильярность, его шуточки, его постоянное присутствие в пансионе, его странности? Это были как раз некоторые из тех его несветских черт, которые мне в нем нравились – те самые различия, которые нас сближали. Может быть, теперь я расплачиваюсь за его грехи?

– В чем дело? – спросил он меня.

– Ни в чем, – рассеянно ответила я.

– Фройляйн Марич, мы с вами слишком давние друзья, чтобы лгать друг другу.

Тут он был не прав. Я лгала ему и словами, и телом – при каждой встрече, каждый день. Я лепила фальшивый образ Милевы Марич, сокурсницы и подруги, и не более того. И себе я тоже лгала, когда уверяла, что, если подольше делать вид, будто он мне безразличен, это станет правдой.

Я до смерти устала делать вид.

Я взглянула на герра Эйнштейна. Он сидел на диване у камина, на своем обычном месте, и настраивал скрипку. Я смотрела, как он бережно держит гриф и поворачивает колки, попыхивая трубкой. Глядя, как поднимается дым из трубки, как рука герра Эйнштейна перебирает струны, я поняла, что мои чувства к нему после Гейдельберга стали гораздо глубже. Зачем я упорствую во лжи? Ради папы? Ради наших с Элен клятв, которые она первая нарушила? После папы Элен больше всех повлияла на мое решение отвергнуть ухаживания герра Эйнштейна, а теперь ее отнял у меня герр Савич. Выходит, я пожертвовала герром Эйнштейном (и возможностью любви, о которой даже не помышляла), ничего не получив взамен? Во имя одиночества и работы – моего единственного предназначения? Ружица с Миланой, конечно, не заменят мне ни Элен, ни герра Эйнштейна. До сих пор жизнь одинокой ученой женщины представлялась мне в довольно романтическом свете, но теперь нет.

В этот раз все будет не так, как в Зильвальдском лесу. Он не застигнет меня врасплох. Я не уйду от него. Я ухвачусь за этот шанс обеими руками и буду строить ту жизнь, которая рисуется мне в мечтах.

Герр Эйнштейн перестал возиться со скрипкой и посмотрел на меня. Я подошла к нему и села в соседнее кресло. Наклонилась к нему так близко, что почувствовала его дыхание на щеках и щекотание его усов на губах. Он не шелохнулся. Во мне все затрепетало. А вдруг уже поздно?

– Вы уверены, фройляйн Марич? – прошептал он. Я чувствовала кожей его дыхание.

– Кажется, да, – еле выговорила я, обмирая от ужаса.

Он взял меня за плечи.

– Фройляйн Марич, я люблю вас безумно. Обещаю, что моя любовь никогда не станет помехой вашей профессии. Более того, она только поможет вам продвинуться. Мы будем идеальной богемной парой – равными и в любви, и в труде.

– Правда? – переспросила я дрожащим голосом. Неужели у нас с господином Эйнштейном и в самом деле будет такая жизнь, о которой я не смела даже мечтать? А может быть, еще лучше?

– Правда.

– Тогда я уверена, – проговорила я, почти не дыша.

Он прильнул к моим губам нежно, как к своей любимой скрипке. Губы у него были все такие же полные и мягкие, какими я их запомнила. Я потянулась губами к нему, и мы поцеловались.

Izgoobio sam sye. Я заблудилась.

Глава двенадцатая

Два года спустя

12 февраля 1900 года

Цюрих, Швейцария

– Он придет на занятия завтра, профессор Вебер, обещаю.

Только на этой неделе я уже в третий раз умоляла Вебера простить Альберта за отсутствие на лекции.

– Мне было бы легче закрыть на это глаза, фройляйн Марич, если бы я поверил, что он болен. Но, если вы помните, на прошлой неделе он пропустил занятия якобы из-за приступа подагры, а вечером, по дороге домой, я заметил его в кафе на Рэмиштрассе. Для кафе он был достаточно здоров, а для лекции – болен.

Ноздри длинного носа Вебера раздулись, и я поняла, что мои мольбы едва ли к чему-то приведут.

– Даю вам слово, профессор Вебер. У вас ведь нет причин сомневаться в моем слове?

Вебер вздохнул. Это было больше похоже на ржание рассерженного мула, чем на вздох.

– Почему вы так просите за него, фройляйн Марич? Он ведь не ваш подопечный, а всего лишь партнер по лабораторным занятиям. Герр Эйнштейн умен, но он считает, что ему нечему учиться у других. Профессор Перне возмущен его поведением значительно больше, чем я.

Пусть мои уговоры и не увенчались успехом, но я, по крайней мере, убедилась, что наша уловка сработала. Вебер думает, что мы с Альбертом всего лишь коллеги. Мы старались скрыть наши отношения от сокурсников и друзей, ограничиваясь короткими взглядами искоса или случайным соприкосновением рук под столиком в кафе «Метрополь». Я не хотела, чтобы сокурсники и друзья Альберта стали обращаться со мной иначе, как это часто бывает, когда коллега становится возлюбленной. Как будто это начисто стирает ее интеллект. Я, правда, подозревала, что герр Гроссман догадывается (однажды я нечаянно тронула его за руку вместо Альберта), однако его отношение ко мне не изменилось.

Я почувствовала, что неприступный внешне Вебер начал понемногу поддаваться. Рискуя рассердить его, я все же попробовала еще раз:

– Пожалуйста, профессор Вебер.

– Хорошо, фройляйн Марич. Но исключительно ради вашей безупречной репутации. Вы – многообещающая студентка, с вашим интеллектом и трудолюбием вы далеко пойдете. Вы даже сумели справиться с последствиями странного решения провести семестр в Гейдельберге. Я питаю надежды на ваше будущее.

С облегчением от того, что Вебера удалось уговорить, и несколько удивленная редким в его устах комплиментом (особенно учитывая, что «последствия» моего решения все еще давали себя знать), я стала было благодарить его. Но он, оказывается, еще не закончил.

– Предупредите герра Эйнштейна, что если он завтра не явится на занятия, то поставит под удар не только свое положение, но и ваше.

* * *

– Моя маленькая Долли, – промурлыкал Альберт, когда я вошла в гостиную пансиона Энгельбрехтов. Он обожал называть меня Долли: это было уменьшительное от Доксерл и означало «куколка». Альберт с удобством устроился на канапе – с книгой на коленях и трубкой в уголке рта. Он ждал меня.

Я не назвала его в ответ дружеским прозвищем «Джонни» (сокращенное от Йонзерль). Собственно говоря, у меня вообще не было желания ему отвечать.

Я была раздосадована: мне пришлось поставить под угрозу свою репутацию из-за того, что Альберт стал пропускать занятия Вебера и заниматься самостоятельно. Альберт считал, что вместе нам под силу разгадать важнейшие научные загадки – но только в том случае, если я буду ходить на занятия и вести подробные конспекты лекций Вебера по традиционным темам, а Альберт тем временем будет изучать новейших физиков: Больцмана и Гельмгольца. План Альберта предполагал сотрудничество, обмен старыми и новыми теориями, и сейчас мы с ним исследовали природу света и электромагнетизма. Я с готовностью согласилась участвовать в этом эксперименте современной богемной пары, хотя для меня это означало бессонные ночи и двойную нагрузку – а мне ведь и так хватало дополнительной работы после семестра, проведенного в Гейдельберге. До сих пор.

Отложив наш с ним общий учебник физики Пауля Друде, Альберт потянулся к моей руке. Прижал ее к своей щеке и проворковал:

– Такая холодная лапка. Дай-ка я ее согрею.

Я по-прежнему молчала. Когда он осторожно попытался усадить меня на подушку рядом с собой, я осталась стоять.

– Как прошло с Вебером, Долли?

Обычно мне нравилось, как он выговаривает это прозвище со своим характерным акцентом. Сегодня же оно меня только раздражало. Я чувствовала себя не любимой куклой, а какой-то марионеткой.

– Не лучшим образом, Альберт. Вебер согласился допустить тебя завтра в аудиторию только в том случае, если я поклянусь своей репутацией. И я поклялась.

Он отпустил мою руку и встал ко мне лицом.

– Я слишком многого требовал от тебя, Долли. Прости.

– В самом деле, Альберт, кто-то из нас должен получить высшее образование, если уж ты намерен осуществить свои богемные планы. Иначе на что мы будем жить? Ни один из нас не сможет преподавать физику, если тебя исключат, потому что ты не ходишь на занятия, а меня – потому что я за тебя поручилась, – упрекнула я его, но мне трудно было устоять перед его извинениями и умоляющим взглядом. Я была слаба. И он это знал.

– Иди сюда, Долли.

Я сделала один маленький, осторожный шажок в его сторону, стараясь не глядеть в глаза, способные убедить кого угодно.

– Поближе, пожалуйста, – сказал он.

Я вытянула шею, чтобы взглянуть, нет ли кого-нибудь в коридоре. Если кто-то увидит нас в такой момент, на этом мое пребывание в пансионе и закончится. Физический контакт был грубейшим нарушением правил, установленных фрау Энгельбрехт.

Я сделала еще один шаг, и Альберт крепко прижал меня к себе. Прошептал на ухо:

– Ты так добра к своему Джонни. Обещаю больше никогда не просить тебя о таком.

По спине у меня пробежал холодок. Я потянулась к Альберту. Но едва наши губы соприкоснулись, как хлопнула входная дверь, и мы отскочили друг от друга. Ружица с Миланой просунули головы в гостиную, проверяя, свободна ли она. Увидев нас, они очень вежливо, но холодно попрощались и направились в игровую комнату. В эти дни нас сводила вместе одна лишь Элен, но сейчас она была в Сербии: поехала знакомиться с семьей герра Савича. Они только что обручились.

Альберт знал, как расстраивает меня поведение Ружицы и Миланы. Он взял меня за руку.

– Не огорчайся, Долли. Они просто завидуют. У Элен есть герр Савич, у тебя есть я. А у них никого, кроме друг друга.

Я сжала его руку в ответ.

– Наверняка так и есть, Джонни.

Я не решилась сказать ему о том, что подозревала уже давно: все дело именно в нем.

– Больше времени для учебы, Долли. Нет худа без добра.

Мы уселись бок о бок на диван (совсем рядом, но не соприкасаясь) и обменялись записями. Альберт хмыкал над лекциями Вебера, а я восхищалась Друде и его описаниями различных теорий света. Друде объяснял, что в спорах о природе света заложена идея о природе невидимой пустоты Вселенной. Это перекликалось с моей тайной мыслью – что где-то в лабиринтах науки кроются тайны Бога. Альберт, конечно, высмеял бы эту идею, однако я была в ней твердо убеждена. Состоит ли свет из мельчайших частиц, или эфира, как предполагал Ньютон, или же он представляет собой некое колебание «пленума» – окружающей нас невидимой материи, как полагал Рене Декарт? Или, согласно идее Джеймса Клерка Максвелла, которая до глубины души поразила нас обоих, свет – это танец переплетающихся электрических и магнитных полей? И можно ли доказать это (что световые лучи – не что иное, как электромагнитные колебания) с помощью математических уравнений? Мы крутили теорию электромагнетизма и так и сяк, и, по моему предложению, решили подвергнуть ее сомнению и проверить с помощью математического анализа. Нашим кредо было стремиться в первую очередь к простоте, а мудреные архаичные идеи при необходимости отметать. О чем мне приходилось постоянно напоминать Альберту с его пристрастием к тангенсам.

Прозвенел звонок на ужин. Я слышала, но мне не хотелось расставаться с Друде. Я перевернула последнюю страницу учебника, чтобы найти сноску, и тут на пол упал листок бумаги. Подняв его, я почувствовала отчетливый цветочный запах. Присмотрелась внимательнее и увидела, что исписан он не небрежными каракулями Альберта, а чьим-то незнакомым почерком.

Кто же написал это благоухающее письмо, которое Альберт так аккуратно сложил и хранил между страницами Друде? У меня что-то сжалось внутри, и я перевернула листок. Почерк был явно женский. Я мысленно взмолилась, чтобы это была его сестра-подросток Майя: она, единственная среди его ближайших родственников, не переставала поддерживать нас и наши отношения. В отличие от его матери.

Прошлой осенью родители Альберта, Паулина и Герман, заехали в Цюрих по пути, когда отвозили Майю в Германию, в Арау – ей предстояло там учиться и жить у Винтерлеров, давних друзей семьи. С милой и умненькой Майей мы сразу же сошлись. Она напомнила мне мою сестру Зорку, и у нас обнаружилось немало общих тем для разговоров.

Однако ни с молчаливым, солидным отцом Альберта, ни с его строгой, безапелляционной и совершенно буржуазной матерью такого непринужденного общения у меня не вышло. Когда Альберт представил им меня за послеобеденным чаем в местном кафе – с размашистым жестом и немного озорной улыбкой, заставившей меня покраснеть, – его мать окинула меня с головы до ног оценивающим взглядом суровых серых глаз, так подходивших к ее манере держаться, и еще больше – к ее серому платью в полоску. Под ее бестрепетным взглядом я сразу почувствовала себя маленькой, слишком смуглой и некрасивой.

Поначалу она не открывала рта, и я бросала взгляды на отца Альберта, полагая, что она ждет, когда он обратится ко мне, как того требуют приличия. Однако вскоре я поняла, что, несмотря на его грозный вид, аккуратно подстриженные усы и пенсне, главный тут не он, а фрау Эйнштейн. Может быть, череда неудачных предприятий герра Эйнштейна поколебала его авторитет в глазах жены, а может быть, это был просто естественный порядок их отношений.

– Так это и есть знаменитая госпожа Марич, – сказала наконец госпожа Эйнштейн. Не мне, а Альберту. Как будто меня и вовсе не было в комнате.

– Она самая, – сказал Альберт.

В голосе Альберта слышался намек на улыбку, отчего я почувствовала некоторое облегчение и сумела выговорить:

– Рада наконец-то познакомиться с вами, фрау Эйнштейн. Ваш сын говорит о вас часто и с большой нежностью.

Кивнув Альберту в знак признательности за комплимент, фрау Эйнштейн вновь устремила на меня свой суровый взгляд и впервые обратилась напрямую ко мне:

– Ваша семья родом из… – Она сделала драматическую паузу, словно ей больно было даже произносить название моего родного города. – Из Нови-Сада, так?

– Да, я там росла – по крайней мере, какое-то время. И там до сих пор живут мои родители, – ответила я с принужденной улыбкой.

За этим последовала долгая пауза, а потом фрау Эйнштейн снова заговорила.

– Насколько я понимаю, вы такая же книжная душа, как и мой Альберт.

Это не звучало как комплимент, и я не знала, как реагировать. Альберт внушал мне, что его мать, при всех ее невыносимо буржуазных интересах и воззрениях, в остальном совершенно безобидна. Однако по этому ее замечанию я сразу поняла, что это неправда. Она обладала некой тайной властью над своей семьей, включая Альберта, и намеревалась использовать ее против меня. Это не сулило ничего хорошего, поскольку на меня она смотрела с неприкрытым неудовольствием.

Чем я заслужила ее неприязнь? Может быть, ей не нравится, что я не еврейка? Альберт говорил, что воспитание у него было скорее светское, так что едва ли это была единственная причина. Может быть, дело в том, что я студентка университета, а не девушка более традиционных взглядов, готовящаяся к замужеству? Да нет, не может быть: родители Альберта ведь хотят, чтобы их Майя тоже получила университетское образование. Возможно, фрау Эйнштейн невзлюбила меня просто за то, что я из Восточной Европы.

Я стала перебирать в голове возможные ответы, но тут же поняла: что бы я ни сказала, это ее не умиротворит. Ее неприязнь зародилась раньше, чем она меня увидела. И я решила ответить честно.

– Если вы имеете в виду, что я серьезно отношусь к учебе, фрау Эйнштейн, то это чистая правда.

Альберт сообразил наконец, что наши переговоры вот-вот окончатся катастрофой, и вмешался:

– Фройляйн Марич и мне не дает валять дурака, мама.

Однако мать не клюнула на эту приманку, и Альберт перевел разговор на Арау и Винтерлеров. Пока Альберт с матерью и сестрой перемывали им кости, герр Эйнштейн жестом пригласил меня сесть и предложил налить чаю. Мы потягивали чай из дымящихся чашек, делая вид, что слушаем остальных; его жизнерадостная натура все же пробилась сквозь баррикаду, выстроенную женой, и мы обменялись парочкой приятных фраз. Однако фрау Эйнштейн не преминула вознаградить любезность мужа испепеляющим взглядом.

Стараясь отогнать от себя мысли об этом неприятном разговоре с матерью Альберта, я перевернула письмо и взглянула на подпись. Первым моим чувством было облегчение. Письмо было не от его матери. Но потом я поняла, что оно и не от Майи. Оно было подписано некой Юлией Ниггли.

Ваше приглашение помочь вам скоротать часы за дружеским досугом весьма заманчиво. Я хотела бы навестить вас в Метменштеттене, если вы планируете быть там с родными в конце августа. Пожалуйста, напишите мне.

С наилучшими пожеланиями,

Юлия Ниггли.

Я снова перевернула страницу, чтобы прочитать сначала, и тут Альберт спросил:

– Какая блестящая теория Друде тебя так захватила?

– Меня не Друде захватил, Альберт.

– Не он?

– Нет, не он. Юлия Ниггли.

Он ничего не сказал, но щеки у него вспыхнули.

Я сунула ему в руку письмо.

– Я отлично знаю, как выглядит твой «дружеский досуг», и мне не хочется даже думать о том, что ты проводишь его с Юлией Ниггли – не знаю, кто она такая. Как ты это объяснишь?

Он пробежал взглядом первую страницу и протянул мне письмо обратно.

– Посмотри на первую страницу, Долли. Какую дату ты там видишь?

3 августа 1899 года. Я покачала головой: при виде этой даты мне стало совсем нехорошо.

– Примерно в то же время ты писал мне записочки из Арау – я была тогда в Шпиле, в Каче.

Я хорошо помнила те записки от Альберта. Некоторые даже выучила наизусть. Прошлым летом я оказалась запертой в Шпиле: в деревне свирепствовала скарлатина, и любовные письма Альберта были моим утешением.

– Именно. Прошлым летом я был в Арау и Метменштеттене со своими родными, которые, как ты отлично знаешь, в курсе моих отношений с тобой. Боже мой, да мама и Майя даже делали приписки к моим письмам для тебя. Фройляйн Ниггли – подруга семьи, я с ней несколько раз играл на скрипке. Вот и все.

Объяснение было правдоподобное, однако мои подозрения оно развеяло не до конца.

– Зачем же ты писал ей после этого?

– Потому что она как раз искала место гувернантки, а моя тетя искала гувернантку. Я свел их друг с другом.

Я вдруг почувствовала себя глупо. Как я могла усомниться в своем Джонни? Я никогда не видела от него ничего, кроме верности и преданности, – даже когда сама так долго отталкивала его. Настоящим поводом для волнений было его упрямство по отношению к Веберу и перспективы устройства на службу, но никак не его любовь ко мне. Я начала было извиняться, но он прервал меня.

– Нет, Долли. Тебе не за что просить прощения. Я бы повел себя точно так же, если бы нашел в твоем учебнике записку от другого мужчины. Ревность – чувство тяжелое и непредсказуемое, даже если беззаветно доверяешь своему любимому. Знай же, что после этого лета в пошлом обывательском мирке моих родителей и их пресных друзей, таких как фройляйн Ниггли, я стал еще больше ценить тебя.

– Ты клянешься, что это правда?

– Да, Долли.

– Даже несмотря на то, что твои родители настойчиво уговаривают тебя бросить свою смуглую чужестранку и найти девушку получше? – Как только мать Альберта поняла, что у нас с ним не просто мимолетный роман, и осенью встретилась со мной, ее любезные, хотя и очень сдержанные приветы, которые я получала в письмах прошлым летом, сменились назойливыми советами Альберту подыскать себе за зиму более «достойную» партию. От ее напора у меня все сжималось внутри. Только Майя по-прежнему слала приветы в письмах, которые Альберт писал мне, когда мы были в разлуке. – Например, такую, как эта Юлия Ниггли?

– Долли, как бы косо мои родители ни смотрели на твои ученые замашки, они никогда не навязывали мне ни фройляйн Ниггли, ни какую-то другую девушку. Они знают, что это бессмысленно. Знают, что я люблю только тебя.

Я заулыбалась ему. Когда же я оторвала взгляд от его глаз, то увидела перед собой негодующее лицо фрау Энгельбрехт.

– А, фройляйн Марич. Я должна была догадаться, что вы приятно проводите время в гостиной с герром Эйнштейном. Это объясняет, почему вы проигнорировали звонок к обеду. – Я редко видела ее такой сердитой. Но ведь и правда – я вопиюще нарушила распорядок. – Фройляйн Дражич и фройляйн Бота ждут.

– Прошу прощения, фрау Энгельбрехт. Я сейчас же иду в столовую. – Я сделала книксен, кивнула Альберту и поспешила к двери. – Всего хорошего, герр Эйнштейн.

Уже за дверью гостиной я услышала, как фрау Энгельбрехт выговаривает Альберту:

– Вы стали здесь постоянным гостем, герр Эйнштейн. Кажется, мне скоро придется взимать с вас плату за те часы, которые вы проводите в моей гостиной.

Тон у фрау Энгельбрехт был совсем не для светской беседы. Я остановилась послушать, что они скажут друг другу.

Альберт ответил только через долгую минуту.

– Извините, если я вас огорчил, фрау Энгельбрехт. Я всегда стараюсь уходить до начала ужина или приходить только после его окончания, как того требуют правила вашего дома.

– Вы всегда следуете букве закона, герр Эйнштейн, но, боюсь, вы не намерены следовать его духу. – Голос у нее стал еще жестче и холоднее: она почти шипела. – Извольте соблюдать и то и другое, когда дело касается фройляйн Марич. Она моя подопечная, а я – бдительный страж.

Глава тринадцатая

27 июля 1900 года

Цюрих, Швейцария

10 августа 1900 года

Кач, Сербия

Пар от поезда клубился по всей станции. На какую-то короткую секунду он скрыл от меня Альберта. Я почувствовала, как его рука потянулась к моей, и мы засмеялись: мы стояли всего в нескольких сантиметрах, но были невидимы друг для друга.

Постепенно густые клубы дыма рассеялись, и Альберт появился снова. Сначала копна шоколадных кудрей. Затем усы, скрывающие полные губы. И наконец, глубокие карие глаза, вымаливающие у меня идеи, поцелуи, клятвы – все и ничего. В ближайшие дни мне будет не хватать этих взглядов.

– Это всего на два месяца, милая моя колдунья, – сказал он.

Милая колдунья, бегляночка, оборваночка… Теперь Долли уже не было моим единственным прозвищем. У Альберта нашлось множество имен для богемной интеллектуалки, какой он меня считал. Ему нравилось, что я не похожа на всех остальных женщин, которых он знал, особенно на тех, с кем ему предстояло провести ближайшие два месяца: на сестру, мать, тетю и на их безмозглых подруг. Я изо всех сил старалась соответствовать его идеалу, невзирая на то, как это отражалось на моей учебе.

– Я знаю, Джонни. Работы у меня будет много, так что эти месяцы, надеюсь, быстро пролетят. И все же…

Альберт мог позволить себе побездельничать в летние дни. Вызубрив конспекты, которые я вела на всех пропущенных им лекциях, он уже сдал устный выпускной экзамен на получение диплома. Оставалась только диссертация, если он решит ее доработать. Другое дело я. Семестр в Гейдельберге (который теперь казался удивительно глупым бегством от неизбежного) вкупе со всеми нашими дополнительными, внеучебными исследовательскими проектами привел к тому, что я оказалась на шаг позади Альберта. Он мог двигаться дальше, искать работу или же углубленно изучать те предметы, над которыми мы с ним вместе работали, мои же выпускные экзамены пришлось отложить на год, до следующего июля. Я решила весь этот год, чтобы не терять времени даром, не только готовиться к экзаменам, но и работать над диссертацией с профессором Вебером. Тогда по окончании учебы у меня будет и диплом физика, и докторская степень.

– И все же… – повторил Альберт за мной, но больше ничего не сказал. Утром он уже перечислил все, чего ему будет недоставать в разлуке. Долгих вечеров, проведенных за попытками разгадать законы мироздания. Поцелуев и объятий украдкой, когда мы точно знали, что вездесущей фрау Энгельбрехт сейчас не до нас.

В летние месяцы мне есть чем заняться, но они будут нелегкими. Пока Альберт с семьей будет бродить по живописным городкам – Сарнену и Обвальдену, – я буду сидеть над учебниками в Шпиле, в четырех стенах, и только папа, мама, Зорка и Милош изредка составят мне компанию. Так странно, что дом, который я любила больше всего на свете, должен был стать местом моего одиночного заточения. Мое будущее стояло передо мной, и мне не хотелось расставаться с ним даже ненадолго.

Поезд выпустил очередной клуб пара, и мы снова потеряли друг друга из виду. Я почувствовала, как Альберт обнимает меня за талию, и в уплывающей пелене тумана он поцеловал меня. Я вспыхнула от неутоленной страсти и сразу вспомнила те ночи, которые приучили нас к такой сдержанности.

– И как мне только посчастливилось тебя встретить? Такую смелую, умную, целеустремленную, под стать мне самому, – прошептал он мне на ухо.

Я почувствовала, как его рука, лежащая у меня на спине, легонько подталкивает меня к ступенькам вагона. Я поспешила на свое место, чтобы успеть в последний раз взглянуть на него из окна. Он стоял на перроне с грустным, несчастным видом, а вокруг него громоздились чемоданы. Его поезд должен был отправиться только через три часа, но он настоял на том, чтобы пойти на вокзал вместе со мной. По его словам, без меня в Цюрихе ему было нечего делать.

* * *

– Госпожа Марич, ужин подан, – позвала с лестницы наша новая кухарка, Ана.

Я сидела в мансарде, которую почти не покидала в последние три недели. Я знала, что слуги считают меня чудачкой, потому что я целыми днями сижу за книгами вместо того, чтобы проводить время в светских беседах или прогулках, как другие дамы. Я замечала, как косо они смотрят на мои книги и на мое пристрастие к одиночеству.

– Я сейчас спущусь, – отозвалась я.

Мне хотелось еще несколько минут побыть наедине с письмом, которое я только что получила от Альберта. Я знала, что родители будут спрашивать о нем, а Зорка с Милошем наверняка начнут меня поддразнивать. Нужно будет спокойно и невозмутимо выдержать нападки брата и сестры, отвлечь Зорку вопросами о школе, а Милоша – о его любимых играх. И ни в коем случае не разрыдаться, когда они начнут меня расспрашивать.

Неужели Альберт действительно написал эти жестокие строчки? Неужели он не понимал, как мучительно будет для меня узнать во всех подробностях о бурной реакции его матери на известие, что мы с ним собираемся пожениться? Представлять себе, как она сначала с истерическими рыданиями бросилась ничком на кровать, а потом стала осыпать меня бранью, кричать, что я разрушу его жизнь, что я совершенно не та, кто ему нужна, – было почти невыносимо. Я понимала: родители Альберта хотели для него жену-еврейку или, в крайнем случае, немку, которая будет сдувать с него пылинки, как это всегда делала мать, но все же такой сцены ни он, ни я не ожидали. У фрау Эйнштейн было немало причин для неприязни ко мне: православное воспитание, слишком высокий интеллект, славянское происхождение, возраст, хромота. Все, что я заподозрила в первый вечер нашего знакомства, и еще многое.

Но самым обидным было ее предположение, что я, должно быть, уже беременна. За кого она меня принимает? В какой семье я, по ее мнению, воспитывалась? Даже если бы мы и хотели зайти в своих чувствах так далеко, близость между нами была бы невозможна: фрау Энгельбрехт кружила над нами, словно ястреб. Мы с Альбертом наивно полагали, что самым большим препятствием на пути к нашему союзу будет поиск работы.

Что мы с Альбертом можем поделать против таких истерических, нелогичных претензий?

Слезы навернулись мне на глаза. Неужели предубеждения и истерики его матери разлучат нас? Нет, конечно. Альберт этого не допустит. Я утешала себя его же словами: он писал, что бурные протесты матери не поколебали его решимости следовать нашим планам. Что он любит меня и скучает по мне. Он все тот же мой Джонни. Мы найдем выход.

Сделав глубокий вдох, чтобы взять себя в руки, я спустилась по винтовой лестнице. Уселась за стол рядом с папой и вместе со всеми произнесла молитву. Когда мы расселись и Ана начала раскладывать по нашим тарелкам чевапи, я ждала, что на меня, как бывало всякий раз, когда я получал письмо от Альберта, обрушится шквал вопросов и изрядная порция насмешек. Но, как ни странно, никто не сказал ни слова. Может, они не видели письма?

Обед прошел в непривычном, неуютном молчании. Наверное, что-то случилось? Я не могла выносить тихого скрежета вилок по тарелкам и звона ложек, поэтому завела с Зоркой разговор о ее планах на следующий семестр. Сестра успевала в школе хорошо, но не блестяще, и мечтала учиться за границей. Папа уговаривал ее поехать со мной в Цюрих и поступить на один семестр в Высшую школу дочерей, чтобы подготовиться к экзамену на аттестат зрелости. Я подозревала, что для папы это способ следить за мной и оберегать меня на расстоянии. Его беспокойство о моей учебе и Альберте проскальзывало во всех наших разговорах в эти дни.

Как только папа доел последний кусочек сладкого десерта – гибаницы, – мама увела Зорку с Милошем из комнаты. Мы с папой остались одни.

Я встала, чтобы тоже уйти, но папа сказал:

– Пожалуйста, останься, Мица. Посиди со мной немножко.

Я снова села на стул и стала ждать, пока он раскурит трубку и выпустит несколько колечек дыма под потолок.

– Я видел, тебе сегодня пришло письмо от твоего герра Эйнштейна, – сказал он.

Он заметил. Если он знает, то наверняка знают и остальные. Почему же никто ничего не сказал?

– Да, папа, – тихо ответила я, ожидая услышать, к чему он клонит.

– Он занят поисками работы, насколько я понимаю?

– Поиски начнутся осенью, когда он вернется в Цюрих. А пока он отдыхает в Швейцарии со своей семьей.

– Отдыхает? Чего же он ждет, Милева? Если мужчина хочет жениться, он должен иметь работу.

Ах, так вот к чему весь разговор. Мои родители никогда не видели Альберта: они не приезжали в Цюрих, а он не приезжал в Кач, хотя я приглашала его и в это лето, и в прошлое. Альберт всегда отказывался, ссылаясь на то, что летние каникулы он должен провести с родителями, повинуясь их желаниям, пока живет на их иждивении. А я никогда не настаивала. Мои родители относились к Альберту с недоверием: у сербов не в обычае, чтобы жених держался настолько отчужденно.

Я вполне понимала папино беспокойство – меня бы страшно удивило, если бы он отнесся к этому иначе, – но оставила его вопрос без ответа. Мы с Альбертом нередко говорили о женитьбе, но я знала: чтобы папа принял его всерьез, Альберт должен испросить у него разрешения на брак. Я так и сказала Альберту, но тот заявил, что, прежде чем просить моей руки, нужно найти работу.

– Герр Эйнштейн считает, что осенью будет больше возможностей. В большинстве учебных заведений сейчас каникулы.

– А ты, значит, будешь ждать? – спросил папа, хотя на самом деле это был не вопрос, а обвинение. Папа так и не смирился с тем, что я все-таки не устояла перед Альбертом после такой жертвы, как семестр в Гейдельберге. И конечно, он всегда стремился опекать меня. Не говоря уже о том, что Альберт – еврей и иностранец – был для папы сплошной загадкой.

Может быть, папа прав? Может быть, Альберт специально держит меня на расстоянии, а сам строит свою жизнь, как считает нужным? Я всегда так верила в него, верила, что он проведет нас обоих через эту богемную чащобу. Я знала – он хочет, чтобы я была сильной и независимой, а умолять мужчину взять на себя ответственность казалось мне как раз проявлением зависимости и слабости. Я изо всех сил старалась играть ту роль, которую отвел мне Альберт.

– Мне ждать некогда, папа. Мне нужно готовиться к выпускным экзаменам будущим летом и еще работать над диссертацией.

– Выходит, вы уже обсудили планы на будущее?

– Да, папа, – сказала я, надеясь, что это прозвучит достаточно убедительно. Альберт часто говорил о том, что мы будем делать после университета, – мало того, он только что открыто объявил меня своей будущей женой, – но никаких конкретных планов из его уст я никогда не слышала. Как бы то ни было, мне нужна была папина поддержка, особенно после известия о театральных протестах матери Альберта.

Взгляд и тон у папы смягчились. Он наклонился ко мне и взял меня за руки. Мои ладони казались крошечными в его тяжелых, крепких кулаках.

– Я хочу убедиться, что у него честные намерения. Это моя забота – оберегать тебя.

Эти слова вернули меня в тот день, когда я подслушала разговор между мамой и папой о моей хромоте и о том, что я никогда не выйду замуж. Во мне вдруг вспыхнул гнев.

– Папа, неужели тебе так трудно поверить в то, что меня кто-то полюбил? Что кто-то может хотеть на мне жениться, несмотря на мое уродство?

Папа смотрел на меня, раскрыв рот и вытаращив глаза, ошеломленный моим тоном и словами. Никогда раньше я не говорила с ним так.

– Ох, Мица, я не это хотел…

– Правда? Я же знаю, что вы с мамой считаете меня уродкой. Недостойной любви. Вот почему вы всегда хотели, чтобы я училась. Вы считали, что я всю жизнь проживу одна.

Я специально подчеркнула эти ненавистные слова – «уродка», «уродство». Мне хотелось, чтобы он понял, что я слышала их разговор с мамой много лет назад. Хотелось, чтобы он знал: как я ни старалась выбросить все это из головы и придерживаться современных взглядов, принятых в Цюрихе, избавиться от этого клейма я так до конца и не смогла.

По папиным щекам текли слезы. Я знала, что он все понял.

– О, Мица, прости меня. Я люблю тебя, маленькая моя, люблю больше всех на свете. Гордость за тебя, за твои успехи дает мне силы жить. Я знаю, что ты способна добиться чего угодно и что твоя хромота никогда не помешает тебе ни в работе, ни в любви. Я был не прав, когда пытался оградить тебя от мира, когда думал, что из-за хромоты ты будешь слабее или уязвимее других. Или что она помешает кому-то тебя полюбить.

Я чуть не плакала. Увидев слезы в глазах моего несгибаемого папы, услышав его ласковые слова, я готова была упасть без сил от изнеможения – так я устала всегда быть сильной и без конца доказывать, что я чего-то достойна. Мне хотелось броситься в папины объятия и снова побыть маленькой Мицей, а не той сильной и независимой женщиной, какой мне волей-неволей пришлось стать.

Но я только выпрямилась и стиснула его руку в знак доверия. После всех его гимнов моей силе едва ли уместно было бы показывать слабость.

– Я не сержусь, папа. Теперь я все понимаю.

Он обнял меня. Уже лежа в его объятиях, я услышала:

– Разве это плохо – желать тебе самого лучшего, Мица? Желать тебе мужа, который будет тебя ценить, защищать и любить так же, как я?

Я подняла голову.

– Нет, папа, конечно нет. Но пойми, пожалуйста: герр Эйнштейн будет именно таким мужем.

Папа приподнял мне пальцем подбородок, чтобы видеть мои глаза.

– Ты уверена?

Я выдержала его взгляд.

– Да. – А потом улыбнулась. – Папа, он тоже хочет, чтобы я была «мудра глава».

Глава четырнадцатая

4 февраля 1901 года

Цюрих, Швейцария

Таинственная, как в сказке, пелена снежной пыли над шпилями Цюриха ничуть не улучшила настроения Альберта. Даже когда я предположила, что к утру снега нападает столько, что можно будет кататься на санках на Утлиберге, он только хмыкнул. Ничто, даже дары самой природы, не могло вывести его из мрачного расположения духа.

– Это все Вебер, я знаю, – снова проворчал он, попыхивая трубкой и потягивая жидкий кофе, который подавали в кафе «Шпрюнгли», известном прежде всего своими пирожными. Я скучала по крепкому мильхкафе из «Метрополя», но Альберт считал, что ходить в наше привычное кафе слишком опасно: можно столкнуться с кем-нибудь из бывших сокурсников, и тогда придется говорить о работе. Которой у Альберта до сих пор не было. – Он наверняка разослал разгромные отзывы обо мне в те университеты, где были вакансии. Не надо было просить у него рекомендаций. Он согласился только для того, чтобы отправить меня в черный список.

– Я знаю, ты так думаешь, – снова сказала я. Что еще я могла сказать? Ни утешений, ни ободрений Альберт бы не потерпел. Я уже пыталась.

– А с чего бы еще передо мной лежала стопка писем с отказами? Когда все остальные наши сокурсники уже несколько месяцев как служат на новых должностях? – спросил Альберт. Эту диатрибу с некоторыми вариациями я слушала уже несколько недель, а то и месяцев, как он сам только что сказал.

Он разложил письма с отказами на столике, будто колоду карт. Но это была не игра – перед нами лежало наше будущее. До тех пор пока я не сдам экзамены в июле, оно целиком зависело от того, удастся ли Альберту найти работу, чтобы можно было начинать планировать свадьбу.

– Я не могу придумать никакого другого объяснения, – сказала я, хотя верила в это лишь наполовину. Неприязнь профессора Вебера к Альберту была несомненной, но я сомневалась, что его нежелание давать Альберту блестящие рекомендации было единственной причиной для отказов. Большая часть наших сокурсников – да что там, большая часть всех выпускников Политехнического института, и не только физиков, – получала места благодаря содействию профессоров и прежних выпускников, а Альберту, судя по всему, никто из профессоров содействовать не желал. Его грубое пренебрежение правилами посещения занятий и дерзость в обращении с профессорами, когда он все же являлся на лекции, не заслужили ему симпатий среди преподавателей.

– Может быть, ты еще раз замолвишь за меня словечко перед Вебером? Может, он станет посылать более лестные отзывы? – спросил Альберт, беря меня за руку. Мы с Вебером встречались каждую неделю, как того требовала работа над моей диссертацией.

– Джонни, ты же знаешь, для тебя я готова на все. Но думаю, нам не стоит так рисковать.

Альберт прекрасно понимал, что я уже не смогу уговорить Вебера дать ему положительные рекомендации, если тот не хочет их давать. В руках Вебера была и моя профессиональная судьба, так что я должна была поддерживать с ним хорошие отношения. Напоминать ему, что я как-то связана с Альбертом, наверняка означало подорвать мою с таким трудом завоеванную репутацию и возможность сдать экзамены летом, тем более что Вебер возглавлял комиссию, которая должна была выставлять оценки, в известной степени субъективные, на устных экзаменах. И если уж Альберт не может получить должность, то я твердо решила устроиться на службу сама. Нужно было устранить хотя бы одно из многочисленных возражений его родителей против нашего союза.

Тяжело вздохнув, Альберт выпустил мою руку и вновь принялся раскуривать трубку. Я знала, что лучше не пытаться вывести его из этого состояния. Вначале, получая отказы, он относился к ним с юмором, даже видел в этом некий источник богемной гордости. Но стопка отказов росла: ему отказали в месте ассистента профессора физики в Геттингенском университете, Миланском техническом институте, Лейпцигском университете, Болонском университете, Пизанском университете, Техническом колледже в Штутгарте и многих других, – и теперь это было уже не смешно.

– В немецких институтах процветает антисемитизм. Это вполне может быть еще одной причиной, – предложил он новое объяснение. До сих пор он об этом говорил только намеками. Он считал себя человеком вне религии, несмотря на свое происхождение, хотя и знал, что другие этого мнения не разделяют.

Я кивнула: это тоже была правда. Антисемитизмом были пропитаны все учебные заведения в Германии. Однако это не объясняло череду отказов в Италии, хотя я и не решилась указать на это несоответствие.

Его привычные веселые морщинки вокруг глаз пропали. За столом воцарилась неуютная тишина. Во всяком случае, неуютная для меня. Я никогда не знала, что делать, когда Альберт впадал в такое мрачное настроение.

Я обвела взглядом кафе, пытаясь отвлечься его экстравагантной обстановкой, фигурными стульями и мраморными столиками. Время было неурочное – что-то между обедом и ужином, – и в кафе было почти пусто. Официанты в белых пиджаках стояли у задней стены аккуратной, но расслабленной шеренгой. Они явно были довольны, что в заведении не слишком многолюдно.

– Может быть, если бы я был свободен и мог ехать, куда хочу… – пробормотал Альберт почти про себя. Почти.

Я уставилась на него, ошеломленная. Настолько ошеломленная, что не могла выговорить ни слова. Это он меня имеет в виду? Неужели он правда хочет сказать, что это я установила ему какие-то географические границы, и это повлекло за собой отказы? Или еще как-то мешала ему в его поисках? Да как он смеет? Я поддерживала его безоговорочно, я предоставила ему свободу искать работу где угодно, я сказала, что поеду за ним. Я даже отказалась от неожиданного предложения моей бывшей учительницы преподавать в средней школе в Загребе, потому что Альберт не хотел жить в Восточной Европе. Он считал, что это слишком далеко от центра научной жизни. Я согласилась: я знала, что для него унизительна сама мысль о том, чтобы ехать со мной к месту моей службы, особенно когда для него самого места нет. И все это время я молча терпела вспышки его раздражения.

Я никогда не кричала на Альберта, и теперь, когда нашла наконец слова, я выговорила их шепотом, хотя в душе у меня они звучали оглушительным криком.

– Я никогда не препятствовала твоей карьере…

– Альберт? Фройляйн Марич? – перебил меня чей-то голос. Я оторвала взгляд от онемевшего Альберта и увидела герра Гроссмана. Поскольку он первым из наших сокурсников получил должность ассистента преподавателя, то был, пожалуй, последним человеком, которого Альберт хотел бы видеть. – Вот это да! Что вы здесь делаете? Ваш излюбленный «Метрополь» отсюда далековато.

Альберт не любил показывать свою слабость никому, кроме меня, поэтому тут же сделал любезное лицо, встал и пожал герру Гроссману руку с таким видом, будто никакая другая встреча не могла бы его обрадовать сильнее.

– Рад тебя видеть, Марсель. Мы с фройляйн Марич гуляли и забрели сюда, а тебя-то что привело в такое неожиданное место?

Герр Гроссман улыбнулся, но ничего не сказал по поводу того, что встретил нас здесь одних и так далеко от института. Я подозревала, что он давно знает о наших отношениях. Он объяснил, что у него осталось немного свободного времени до запланированного поблизости светского визита, вот он и зашел выпить эля. Мы пригласили его за наш столик. Неизбежно, как того требовали правила светского общения, разговор зашел о его новом месте службы – ассистента профессора Политехнического института Вильгельма Фидлера, геометра. Хотя Альберт расспрашивал его будто бы с любопытством, я видела, что энтузиазм этот вымученный и беседа его тяготит.

Разговор вскоре увял, и герр Гроссман из вежливости спросил:

– Фройляйн Марич, я знаю, что вы решили сдавать экзамены в июле будущего года, так что вы наверняка заняты учебой, а ты чем, Альберт?

– Диссертацией, разумеется, – поспешно ответил Альберт.

– Разумеется, – так же поспешно согласился герр Гроссман, почувствовав, что вопрос Альберту неприятен. Но что-то вынудило его снова поднять эту тему. Возможно, он знал о положении Альберта и о том, что оно становится все более отчаянным. – Я только потому спрашиваю, что отец как раз говорил – его друг Фридрих Халлер, директор Швейцарского патентного бюро в Берне, кажется, ищет эксперта.

– Хм, – отозвался Альберт с притворным спокойствием. Даже равнодушием.

– Я не знаю, может быть, ты уже нашел постоянное место…

Альберт перебил его:

– Есть несколько вакансий, которые я сейчас рассматриваю.

Мне хотелось закричать на Альберта. Что он делает? Почему не хватается за этот шанс? Не в его положении шутки шутить. На кону стояло и мое будущее. Черт бы побрал его гордыню!

– Я так и предполагал, – сказал герр Гроссман, а затем осторожно добавил: – Работа в патентном бюро – это, конечно, не то место, где можно применить твои познания в теоретической физике, но у тебя будет возможность использовать физику в самых практических целях: рассматривать изобретения, претендующие на получение патентов. Это было бы необычное – я бы сказал, весьма оригинальное – применение твоего диплома.

Таким определением – «оригинальное» – герр Гроссман давал Альберту возможность сохранить самолюбие. Повеселевший Альберт ответил:

– Ты прав, Марсель. Должность и впрямь необычная. Но я ведь как раз питаю склонность ко всему необычному. Может быть, это как раз то, что нужно.

– Замечательно, – сказал герр Гроссман. – Для друга моего отца, герра Халлера, будет большим облегчением, если у него появится надежный претендент на эту должность. Я не знаю точно, когда освободится место эксперта, но уверен, что мой отец – ты ведь с ним знаком, – охотно рекомендует тебя.

Альберт поймал мой взгляд и улыбнулся. И в тот же миг, едва только забрезжила надежда, я простила его.

Глава пятнадцатая

3 мая 1901 года

Цюрих, Швейцария

Место в патентном бюро освободилось не так скоро, как нам хотелось бы. Пока швейцарское правительство методично, как часы, рассматривало кандидатуру Альберта, нужда требовала найти работу. Хоть какую-то, поскольку родители прекратили снабжать его деньгами: они ведь обещали поддержку только на время учебы в университете. Он подавал заявки на преподавательские вакансии, но из этого ничего не выходило, пока ему не написал Якоб Ребштейн, приятель по Политехническому институту, с вопросом, не мог бы Альберт заменить его в качестве учителя математики в средней школе в Винтертуре на время военной службы. Мы были на седьмом небе от радости.

Хотя это была всего лишь временная работа, мы все же устроили праздник: заказали бутылку вина в кафе «Шварценбах», что делали очень редко. Опьянев от вина и от удачи, мы говорили о будущем и смеялись – впервые с начала осени с легким сердцем. Я позволила себе забыть о его внезапных перепадах настроения и резкостях в эти месяцы, когда я могла только гадать, кого на сей раз увижу перед собой – моего любящего Джонни или хандрящего Альберта. Ведь теперь, когда трудные поиски работы остались позади – по крайней мере, на несколько месяцев, – я не сомневалась, что мой Джонни вернется ко мне навсегда.

Там, в тепле весенней ночи и парах алкоголя, родилась идея отдохнуть на озере Комо.

– Ты только представь себе, Долли. Знаменитые воды озера Комо омывают наши ноги, а вокруг заснеженные Альпы. – Альберт придвинулся ко мне поближе, но не настолько, чтобы посетители кафе «Шварценбах» начали поднимать брови. – Только мы с тобой.

– Вдвоем, – подхватила я его мысль, шокированная и одновременно завороженная ею. Я не могла припомнить, чтобы мы когда-нибудь оставались с Альбертом вдвоем – только где-нибудь в общественном месте или в гостиной пансиона. По-настоящему наедине мы никогда не бывали.

– И никакой фрау Энгельбрехт.

Я хихикнула.

– Не могу себе представить, что буду целовать тебя, не опасаясь ее неожиданного появления в гостиной. Эта женщина подкрадывается бесшумно, как кошка.

Морщинки вокруг глаз у Альберта стали глубже. Вот такого Альберта я любила. Вот он, тот человек, которого я полюбила когда-то и которого не видела почти весь прошлый учебный год.

– Может быть, она ходит так тихо, потому что она не совсем человек. Может, привидение или дух какой-нибудь. Ведь Энгельбрехт значит «светлый ангел».

Я снова хихикнула и пригладила пальцами длинный локон, спадавший мне на плечо. В честь праздника я попробовала сделать новую, свободную прическу, которую видела у других молодых женщин. Вместо привычного тугого шиньона я собрала волосы в легкий узел на затылке и очень старательно вытянула из него одну густую прядь, так, чтобы она падала на плечо.

– Что ты думаешь, Долли? – спросил Альберт, легонько касаясь этого локона.

Я замялась.

– О том, кто такая фрау Энгельбрехт – кошка или привидение?

– Ты знаешь, о чем я, Долли, – сказал он, поглаживая меня рукой по талии под крахмальной белой скатертью. – Что ты думаешь об озере Комо?

Я не знала, что ответить. С одной стороны, я уже мечтала о романтическом побеге с Альбертом – туда, где можно будет забыть обо всех ограничениях, которые приходилось соблюдать в Цюрихе. Но с другой стороны, я боялась. Я понимала, к чему может привести эта поездка. Мы так долго ждали этого шага. Может быть, лучше пока от него воздержаться.

По моему молчанию Альберт почувствовал, что я колеблюсь.

– Просто подумай, Долли. Может быть, после этого нам легче будет пережить разлуку, пусть и временную. Может быть, это станет мостиком к нашей новой совместной жизни.

Больше озеро Комо ни разу не упоминалось. Ни в те суматошные дни, когда Альберт собирал вещи перед отъездом в Винтертур, забыв зубную щетку, халат и расческу. Ни во время скомканного прощания на вокзале, где мы неожиданно столкнулись с другом его семьи из Берлина и вынуждены были умерить свой пыл. Он не говорил больше о поездке, и я с некоторым облегчением оставила эту тему.

Однако уже через несколько дней после приезда в Винтертур он написал мне об озере Комо. Умолял встретиться с ним там, признавался в любви, называл меня всеми моими прозвищами – Долли, милая колдунья и так далее. Я осталась в пансионе Энгельбрехтов совсем одна (Элен уехала в Ройтлинген к мужу, герру Савичу, а Милана с Ружицей закончили учебу и вернулись домой) и не смогла устоять перед его уговорами. Я знала: если бы сам Альберт стоял передо мной и произносил эти слова, выбор стал бы гораздо проще. Один взгляд в его желтовато-карие, как у лисицы, глаза – и у меня остался бы только один вариант: согласиться, несмотря на то, как он вел себя в те месяцы, когда не мог найти работу.

Если бы Альберт был здесь, я бы немедленно забыла о проклятом письме, полученном накануне от папы, в котором он вопрошал, где же моя честь, и писал, что если я поеду на озеро Комо, то покрою свою семью позором на много поколений вперед. И зачем только я рассказала ему об этом? Папа, опасаясь, как бы я в Комо не потеряла «свою рубашку», то есть невинность, заявил, что больше не будет оплачивать мою учебу, если я поеду с Альбертом. Как они с мамой могли подумать, что я так легкомысленно отнесусь к своей и их чести? И однако, как же было не дрогнуть перед такой угрозой?

Но Альберта рядом не было, и некому было меня уговаривать ехать в Комо. Вместе с ним ушла и уверенность, которую он мне давал. Выбор оставался только за мной.

Какое же решение принять?

Я написала два письма – два противоположных ответа – и положила их перед собой. На каждом пути меня ожидали свои радости и опасности. Какое же письмо отправить?

Я разгладила смятые листы: за последние часы, пока я перечитывала их без конца, они изрядно истрепались. Может быть, я надеялась на какую-то подсказку от высшей силы? Прошло несколько часов, но никакого знака с небес я, разумеется, не дождалась и ни на шаг не приблизилась к решению.

Я в сотый раз перечитала оба письма. В первом я вежливо отказывалась от приглашения Альберта, намекая на возражения родных. Отправить это письмо и отказать себе в удовольствии, которого я так ждала? А что будет с нашими отношениями, если я не поеду? Ведь Альберт говорил, что эта поездка станет мостиком к нашей новой жизни. Не воспримет ли он мой отказ от поездки как отказ от него самого? В последнее время наши отношения и так вошли в какую-то переходную фазу, и это меня тревожило.

Я перечитала второе письмо. В нем я старательно расписала детальный план поездки и набросала примерный маршрут. Я невольно улыбнулась: признание в любви просто сочилось со страниц. В этих словах раскрывалось мое истинное «я», не скованное страхами и условностями.

Я бросила письма на стол. Неужели оба написала я сама? Невозможно было поверить, что я способна испытывать такие противоположные чувства одновременно и с такой силой. Страстное желание и готовность сдаться. Долг и отречение от долга. Но это было так.

Я потерла виски и прошлась по комнате. Что же делать? Собраться с духом и снова открыть папино письмо – может, это поможет мне принять решение? Но мне не нужно было даже читать, я и так помнила это ненавистное слово: срамота. Позор.

Какой совет дала бы мне Элен? Как жаль, что ее больше нет рядом, и я не могу обсудить это с ней! Сейчас бы она села рядом со мной на кровать, такая добрая и сильная, и помогла мне сделать мудрый выбор. Современный, не продиктованный папиными старомодными сербскими взглядами, но такой, который защитит меня. Почти как наяву я услышала те советы, которыми Элен отвечала на мои жалобы, что предстоящая разлука с Альбертом убьет меня, или нетерпеливые вопросы, дождемся ли мы с ним когда-нибудь того момента, когда сможем признаться друг другу в любви перед всем миром. Она похлопывала меня по руке и убеждала «терпеть и быть мужественной».

Я вспомнила, как мы расстались почти полгода назад, в начале ноября, когда Элен навсегда уезжала из Цюриха, чтобы стать женой герра Савича. Я проснулась до рассвета, чтобы попрощаться с ней перед тем, как она сядет в поезд до Ройтлингена, где они с господином Савичем собирались жить. Чемоданы Элен были собраны и сложены у крыльца, а сама она, сидевшая в гостиной в ожидании своего экипажа, казалась маленькой и хрупкой. Фрау Энгельбрехт отправилась выяснять, отчего экипаж задерживается, а я в ночной рубашке и халате спустилась по лестнице.

Мы обнялись.

– Мне будет ужасно недоставать тебя, Элен. У меня никогда не было такой подруги, как ты, и больше уже не будет.

– Я чувствую то же самое, Мица. – Элен высвободилась из моих объятий и взглянула мне в глаза. – Я все время жалею о том, что нарушила наш договор. Как бы ни была я счастлива с герром Савичем, все омрачает это темное пятно.

– Элен, прошу тебя, не позволяй, чтобы этот давний договор украл у тебя хоть секунду твоего счастья! Мы ведь обе его нарушили, правда?

– Да, – с грустью сказала Элен, – но я первая. И я все время думаю, что могло бы быть с нами обеими, если бы я не изменила свое решение. Если бы решила все-таки делать карьеру, а не выходить замуж.

– Элен, я рада, что мы обе сделали такой выбор. – Я взяла ее за плечи и с шутливой серьезностью добавила: – А теперь я дам тебе совет, который ты всегда давала мне. Не забывай, что нужно жить настоящим. Сейчас твое настоящее – с герром Савичем. Живи им, пожалуйста. И я буду делать то же самое с герром Эйнштейном.

Мы обнялись в последний раз, пообещав не терять связи друг с другом, почаще писать и приезжать в гости, а затем Элен вышла за дверь.

Стала бы она сейчас убеждать меня жить настоящим и отправиться в Комо? Или посоветовала бы мужественно потерпеть разлуку еще какое-то время? По крайней мере, до тех пор, пока мы не поженимся. Я не знала, а выяснять было некогда.

Я чувствовала себя ужасно одинокой. Родные злятся на меня. Подруги разъехались. Даже будущее Альберта было шатким: через несколько месяцев его служба на должности преподавателя закончится, и я знала, какого решения будет ждать от него фрау Эйнштейн. Отказа от меня. Я содрогнулась при мысли об одиночестве, которое так долго считала своей неизбежной судьбой.

Наверное, теперь, уже зная, что значит быть частью единого целого, я острее переживала разлуку. Я почти слышала, как Альберт шепчет мне на ухо слова любви, как говорит, что, когда меня нет рядом, он чувствует себя только половинкой человека. Его слова запали мне в душу, навсегда разрушив мое поэтическое представление о себе как об интеллектуалке-одиночке, которое я вынашивала долгие годы. Потому что я чувствовала то же, что и он.

Я уже знала, какой путь выберу.

Я взяла со стола одно из писем и торопливо запечатала конверт. Не оставляя себе ни секунды на раздумья, спустилась по лестнице. Не обращая внимания на звонок горничной, означавший, что завтрак подан, я толкнула входную дверь и зашагала вперед – к почте и к своему будущему.

Глава шестнадцатая

5–8 мая 1901 года

Озеро Комо, Италия

Мой поезд приближался к Комо, и над альпийскими горами забрезжил розовый рассвет. Будто на подсвеченной сцене, начинал вырисовываться пейзаж. Темно-синие воды легендарного озера Комо со всех сторон обступали изумрудно-зеленые склоны холмов, а виллы и деревеньки были столь живописны, словно на картине самого Тициана, гения эпохи Возрождения.

Ночной переезд из Цюриха занял несколько часов, и усталость уже должна была взять свое. Но я не чувствовала усталости. Напротив, я чувствовала радостное волнение, словно мне предстояло вот-вот перешагнуть через обломки рухнувшей прежней жизни и переступить порог новой, настоящей.

Поезд замедлил ход, подъезжая к станции, и я выглянула в окно. Здесь ли Альберт? В письме я указала время прибытия, но, зная его привычку опаздывать, не смела надеяться, что он будет ждать меня на станции. Я уже приготовилась посидеть за чашкой кофе в привокзальном кафе до его прихода.

Поезд, пыхтя, уже катил по просторной станции со сводчатой крышей, и я увидела, что мои подозрения оправдались. Меня встречала пустая платформа и такое же пустое кафе. Кроме одинокого кассира в окошке с решеткой, в этот ранний час на вокзале не было никого.

Но тут в самом дальнем конце станции я заметила какую-то фигуру. Прищурившись, я вгляделась в нее сквозь дымку пара и безошибочно узнала силуэт Альберта. Схватив свои сумки, я зашагала по длинному проходу к ближайшей двери. Когда поезд наконец остановился, я сбежала прямо в объятия Альберта. Он подхватил меня на руки и закружил.

Опустив меня на землю, он прошептал мне на ухо:

– У меня сердце колотится. Я так долго ждал этого.

Глядя ему прямо в глаза, чтобы перестала кружиться голова, я ответила:

– Я тоже.

Альберт снял с моих плеч сумки, закинул их на плечо себе и сказал:

– Пойдем, моя маленькая колдунья. Я должен многое тебе показать.

Мы шли по просыпающимся улицам Комо. Моя рука уютно лежала в руке Альберта. Он привел меня по мощеным улочкам к дуомо – кафедральному собору XV века, возвышавшемуся над городом. В центральном нефе, отделанном черно-белой плиткой, Альберт показал мне два выцветших, но затейливых фламандских гобелена и три прекрасные картины Бернардино Луини и Гауденцио Феррари.

– Эти картины Мадонны с Младенцем просто восхитительны. – Я приподняла брови и спросила: – Но как ты о них узнал?

– Я приезжал сюда вчера, чтобы составить план для нас на этот день. Хотел подготовить все для идеального отдыха. – В уголках глаз у него появились морщинки: он улыбался тому, какой эффект произвела столь нехарактерная для него предусмотрительность. – А еще я разузнал, где в Комо самый лучший кофе – тебе после ночного поезда это наверняка будет не лишнее, Долли.

Я сжала его руку.

– Ты обо всем позаботился, Джонни.

Мы макали мягкий хлеб в дымящиеся чашки кофе, и Альберт излагал наши планы. До полудня будем бродить по улицам Комо, а затем сядем на корабль в Колико. Он идет три часа к северной оконечности озера. Но мы сойдем на полпути, в маленьком рыбацком порту Каденаббия, и побываем на вилле Карлотта: она знаменита своими садами, занимающими четырнадцать акров.

О том, где мы будем ночевать, Альберт ничего не сказал, а я не стала спрашивать. Я ощущала одновременно радостное волнение и страх перед тем, что может принести этот вечер. Обещание его витало между нами, словно предвкушение какого-то давно желанного, но незнакомого лакомства.

Проведя все утро за разглядыванием дорогих роскошных товаров, выставленных в витринах магазинов Комо (состоятельные жители Милана уже начали стекаться на берега озера), мы сели на корабль. Волны, омывавшие борта, казались неправдоподобно лазурными в искрящемся солнечном свете, и скоро стало так тепло, что я сняла пальто. Альберт обнимал меня, солнечные лучи бегали по моему лицу, мы смотрели на проплывающие мимо старинные замки озера Комо, и я почти готова была замурлыкать. Никогда еще мы не чувствовали себя так беззаботно и не могли так свободно проявлять свои чувства.

Сады виллы Карлотта нас не разочаровали. Пройдя по бесконечным мраморным лестницам и дорожкам, мы оказались в калейдоскопическом пейзаже, полном зелени и буйства красных и розовых цветов с яркими вкраплениями желтых оттенков. За наше внимание соперничали более пятисот видов кустарников и сто пятьдесят сортов одних только азалий и рододендронов. Даже многочисленные скульптуры Антонио Кановы не могли сравниться с красотами природы в полном цвету.

Я наклонилась к цветку фуксии, чтобы вдохнуть его аромат, но тут ко мне бросился сторож.

– Non toccare! – предостерег он. Не трогать.

Отступив на шаг назад, я сказала Альберту:

– Оттого, что здесь нельзя сорвать ни одного цветка, они кажутся еще прекраснее.

Альберт отозвался с кривой улыбкой:

– Вот так я и смотрю на тебя все эти годы. Мой несорванный цветок.

Я рассмеялась. Наконец кто-то из нас затронул эту тему.

– Надеюсь, после этих каникул твои чувства не изменятся, – поддразнила его я и отошла, чтобы взглянуть поближе на особенно яркую красную азалию.

Дерзить Альберту мне было не в новинку, и все же я удивилась собственным словам. Где это я выучилась такому кокетству?

За спиной послышался звук его шагов, и я почувствовала, как его руки обхватили меня за талию.

– Не могу дождаться вечера, – прошептал он мне на ухо.

Щеки у меня вспыхнули, и по ним разлилось тепло.

– И я, – прошептала я в ответ и прильнула к нему.

Колико не был нашим конечным пунктом назначения. Мы не остались в этом скучном приморском городке, а сели на поезд и вскоре были в Кьявенне. Хотя небо уже начинало темнеть, и я не могла рассмотреть деревню в подробностях, Альберт описал мне ее: причудливую, старомодную, лежащую в красивой долине у подножия Альп. По его словам, он уже бывал там однажды, много лет назад, и хотел вернуться рука об руку со своей любовью.

Со своей любовью!

Голодные и усталые, мы вышли из здания вокзала и зашли в небольшую гостиницу в двух кварталах от станции. Она располагалась в солидном, хотя и несколько простоватом здании. Альберт распахнул тяжелую дубовую дверь и представился хозяйке гостиницы – немолодой, изможденного вида женщине, сидевшей за столиком в фойе.

– Мы с женой хотели бы снять комнату на ночь, если у вас найдется свободная, – сказал Альберт.

Я едва не хихикнула на это «с женой», но, вспомнив о том, как подобает вести себя в этой роли, притихла. Нервы у меня были натянуты.

Хозяйка гостиницы неприветливо взглянула на Альберта. Не такого приема я ожидала.

– Откуда вы?

– Из Швейцарии.

– Вы не похожи на швейцарца. И выговор у вас не швейцарский, – проворчала она.

Альберт оглянулся на меня в недоумении: почему эта женщина так интересуется нашим гражданством? Ведь в этих местах полным-полно путешественников со всей Европы.

– Прошу прощения. Вы ведь спросили, откуда мы. Мы приехали из Швейцарии. Но родом я из Берлина.

Альберт не стал показывать документы, удостоверяющие его гражданство, поскольку был сейчас в подвешенном состоянии. Из презрения к милитаристской культуре, царившей в его родном Берлине, Альберт отказался от немецкого гражданства и теперь ждал получения швейцарского документа.

– На немца вы тоже не похожи. Вы похожи на еврея.

Глаза Альберта гневно сузились. Такое выражение на его лице я видела лишь однажды, когда он вступил в спор с профессором Вебером.

– Я еврей. Это что-то меняет?

– Да. Для евреев у нас комнат нет.

Схватив свои сумки и с силой захлопнув за собой дверь, мы вышли.

– Альберт, мне очень жаль… – попыталась я смягчить удар, пока мы шли искать другую гостиницу.

– За что ты извиняешься, моя милая Долли? Антисемитизм – отвратительная часть моего мира. Это мне жаль, что тебе пришлось испытать его на себе.

– Джонни, если это часть твоего мира, значит, и моего. Мы будем справляться с этим вместе.

Улыбнувшись мне, он сказал:

– Какое же счастье, что у меня есть ты.

Мы пришли к другой гостинице. Белоснежная, с темными деревянными балками, служащими и опорой, и украшением, она казалась очень традиционной для здешних мест. Альберт осторожно потянул входную дверь. Внутри царили тепло и чистота. Перед потрескивающим камином стояло несколько пустых столиков, и не успели мы ни о чем попросить, как к нам подошла кельнерша.

– Würden Sie ein Bier?[5] – спросила она.

Никогда еще мысль о кружке эля не звучала так заманчиво. Мы согласились и уселись в кресла. Я сама не заметила, как выпила несколько кружек, пока не принесли наш ужин – вурст и шпецле[6]. Мы смеялись, вспоминая приключения этого дня, и почему-то шутки Альберта казались мне еще смешнее, а его научные рассуждения – еще глубже, чем прежде. Когда он отлучился на минутку, я поняла, что слегка опьянела. И что уже совсем не нервничаю по поводу предстоящей ночи. Я сделала еще глоток эля.

Когда Альберт вернулся, в руках у него был огромный старинный ключ, а наши сумки куда-то исчезли.

– Ты закончила, Долли? – спросил он и протянул мне руку.

Не говоря ни слова, я вложила в нее ладонь и встала. Вместе мы поднялись по скрипучей лестнице к комнатам для гостей. Когда мы подошли к двери с цифрой 4, Альберт вставил ключ и скрежетнул им в замке. Дверь не шелохнулась. Я взглянула на его руки и увидела, что они дрожат.

– Дай-ка я попробую, Джонни, – сказала я. С легкостью вставив ключ в замок, я открыла дверь в безукоризненно чистую спальню с горящим камином, маленьким балкончиком и кроватью с балдахином. Кровать. То, о чем я забыла на миг под действием эля.

Я замерла. Почувствовав мою нервозность, Альберт повернул меня лицом к себе.

– Нам не обязательно это делать, Долли. Я могу снять для тебя еще одну комнату.

В наступившем молчании в голове у меня пронеслись обвинения отца и матери Альберта, и я почти решилась попросить отдельную комнату. Почти.

– Нет, Джонни. Я хочу. Мы слишком долго ждали.

На маленьком столике перед камином блестел графин с розовато-красным вином. Альберт торопливо подошел к нему и налил нам по бокалу. Сам он редко пил спиртное, если не считать сегодняшнего вечера, но сейчас и он залпом выпил сладкое вино. Налив себе еще бокал, он поднес его к моему.

– Моя дорогая Долли, это наша первая ночь. Скоро мы отпразднуем наш брак перед всем светом. Но сегодня это наша приватная, богемная церемония. Только для нас.

Я не ошиблась в своем выборе.

Он поцеловал меня. Настоящим, глубоким поцелуем, не опасаясь, что нас кто-то прервет. Я расслабилась в его руках. Я чувствовала его язык у себя во рту, его пальцы у себя в волосах. Он вытащил шпильку из моего шиньона, и тяжелые локоны упали мне на плечи. Медленно, слишком медленно, он стал расстегивать крошечные перламутровые пуговички, которыми было застегнуто сверху донизу мое темное платье. Когда оно соскользнуло на пол, он судорожно глотнул ртом воздух.

Я стояла перед ним в нижнем белье, и мне было ужасно неловко. Не оттолкнут ли его мои искривленные бедра? Мое изуродованное тело?

– Я очень безобразна? – прошептала я, поспешно прикрывая грудь длинными тяжелыми волосами.

– Нет! Долли, ты прекрасна. – Он провел пальцем по изгибам моего тела, убрал в сторону прядь волос и стал медленно расстегивать корсет. Я вся дрожала от его восхитительных прикосновений. – Твои плечи цвета слоновой кости, твоя тонкая талия, твоя полная грудь… Я д-даже не ожидал…

Он не был разочарован. Он был в восторге. Я потянулась к нему и крепко поцеловала в губы, а потом начала ощупью расстегивать пуговицы на его рубашке и брюках; мне хотелось чувствовать его грудь, его тело. Мы долго стояли, прижавшись друг к другу, и только дышали. А потом он повлек меня к кровати.

* * *

В последний день нашей поездки Альберт приготовил сюрприз. Закрыв мне глаза руками, он провел меня по улицам Кьявенны. Я уже привыкла к запахам нашего маленького убежища – к горьковатому дымку обжаренных кофейных зерен в местном кафе, к пряному аромату благовоний, доносящемуся из церкви во время мессы, к густому цветочному парфюму единственного в крошечном городке модного магазина – и примерно представляла, куда мы идем. Но вот мы вошли в какое-то помещение, запах которого я узнала не сразу. Я принюхалась еще раз. Явственно пахло лошадьми.

Альберт убрал руки с моих глаз. Мы стояли в каком-то сарае. Это что, и есть сюрприз?

– Мы едем в Сплюген, – объявил Альберт.

Я сжала ему руку в радостном волнении. Мы часто обсуждали сумасбродную идею путешествия по горному перевалу, соединяющему Италию и Швейцарию. Но у нас никогда не было средств на такую безумную роскошь.

– У меня теперь есть работа, не забывай, – с гордостью ответил Альберт на мой незаданный вопрос.

Я крепко обняла его, а затем с помощью кучера, придержавшего меня под локоть, уселась в уютные санки. Альберт втиснулся рядом, и кучер укрыл нас толстым слоем мехов, одеял и шалей. Когда мы поднимемся в горы, будет холоднее.

– Как близко, восхитительно, – прошептала я.

– Идеально для нас, влюбленных, – прошептал Альберт в ответ, проводя ладонями по моим ногам под покровом одеял. Я задрожала, но не от холода.

Кучер занял свое место на облучке сзади и щелкнул кнутом. Лошади понеслись галопом по заснеженным тропинкам, ведущим к Сплюгену. Кучер что-то рассказывал об истории перевала, о чудесах природы, но мы с Альбертом не обращали внимания ни на что вокруг. Несколько часов подряд мы, прижавшись друг к другу, катили по длинным, извилистым поворотам открытой дороги и видели только снег, снег и снег.

– Какая-то белая вечность, – сказала я. Вечность. Бесконечность. Удастся ли мне когда-нибудь открыть научную или математическую истину, которая так же надолго определит будущее науки, как теория бесконечности?

– Под этими одеялами довольно тепло. – Альберт крепче прижался ко мне. – Прошлая ночь была чудесна, Долли. Когда ты позволила мне ласкать тебя так…

Я покраснела при мысли о нашей близости и еще теснее прильнула к нему. С каждой ночью мы становились ближе – и желаннее – друг для друга. Кьявенна и правда подарила нам наш богемный медовый месяц.

– Пожалуй, я подам этому новому профессору Веберу нашу статью, – рассеянно проговорил Альберт. Я уже привыкла к его привычке мгновенно переводить разговор с любви на работу. По иронии судьбы, его нового начальника в Винтертурской школе тоже звали профессор Вебер.

– Какую? – спросила я, утыкаясь лицом Альберту в шею. За последние годы было столько статей и теорий, а кроме того, мои мысли сейчас были заняты в основном не работой.

– О молекулярном притяжении между атомами, – ответил Альберт. Голос, звучавший словно бы издалека, и ослабевшие объятия подсказали мне, что его мысли бродят где-то не здесь.

– «Выводы из явления капиллярности»?

Я села. Мы с ним провели исследование и написали работу, в которой выдвинули теорию о том, что каждый атом связан с молекулярным полем притяжения, вне зависимости от температуры и способа химической связи с другими атомами. Мы оставили открытым вопрос о том, связаны ли эти поля с гравитационными силами и каким образом.

– Да, ту самую.

В прошлом месяце мы с ним закончили работу над этой статьей и намеревались отправить ее в какой-нибудь респектабельный физический журнал. Такая публикация повысила бы наши шансы получить должность.

– А он не спросит, кто соавтор? Что это за фройляйн Марич?

Альберт помолчал.

– Ты не станешь возражать, если я поставлю только свое имя? Я надеюсь, что, если профессор Вебер прочтет ее и она произведет на него такое впечатление, как я рассчитываю, он предложит мне постоянную работу.

Я не ответила. Мысль, что мое авторство не будет указано, меня покоробила: мы ведь работали над статьей как равные. Но если он хочет показать ее новому профессору Веберу только для того, чтобы произвести на него впечатление, а в дальнейшем мы будем посылать ее в журналы под обоими нашими именами, – на это я готова была согласиться. Лишь бы Альберт поскорее получил постоянную работу.

– Что ж, если ты просто дашь ему ее прочитать… – Я не договорила. Пожалуй, не стоило упирать на то, что при публикации авторство должно быть указано точно. Альберт ведь и так всегда заботится о моем благе.

– Конечно, Долли, – сказал он. – Ты только представь, как скоро мы сможем пожениться, если я получу должность преподавателя.

Я потянулась к нему, чтобы поцеловать, но тут кучер прервал нас.

– Синьор! Мы на вершине перевала Сплюген. Не хотите ли вы с синьорой выйти и перейти границу пешком? Многие пассажиры так делают.

– Да, – отозвался Альберт. – Мы с синьорой с удовольствием перейдем через Сплюген пешком.

Сплюген? В ту минуту меня не волновал ни Сплюген, ни то, как мы его перейдем. Я была для Альберта его синьорой.

Глава семнадцатая

31 мая 1901 года

Цюрих, Швейцария

– Фройляйн Марич, извольте обращаться с цифрами аккуратнее. Я ожидал от вас гораздо большего внимания к деталям.

Ноздри профессора Вебера гневно раздулись. Мы просматривали исследования, легшие в основу моей диссертации по теплопроводности, и я еще никогда не сидела так близко к нему. Я видела, как тщательно расчесана его темная борода, как мгновенно вспыхивает румянец на его щеках, когда он раздосадован или разочарован. Вблизи он выглядел еще более устрашающе.

– Да, профессор Вебер.

Произнося это «да, профессор Вебер», кажется, уже в тысячный раз за этот день, я не могла отделаться от мысли, что возвращение в Цюрих из Комо было чем-то вроде схождения ангелов на землю. И, хотя Альберт посмеялся бы над подобной суеверной чепухой, в голове у меня вновь зазвучал библейский отрывок из послания Иуды, который часто цитировала мама: «…и ангелов, не сохранивших своего достоинства, но оставивших свое жилище, соблюдает в вечных узах, под мраком, на суд великого дня». Как эти ангелы, я рухнула с высот чистого блаженства в мрачную рутину последних студенческих дней в Цюрихе, где рядом не было никого, кроме Вебера. Как я, уже вкусившая рая, могла довольствоваться земной суетой и придирками Вебера?

– И не воображайте ни секунды, что, цитируя мою теоретическую работу о движении тепла в металлических цилиндрах, вы можете подольститься ко мне, чтобы я легко принял экзамен, – проговорил он еще более громовым голосом.

– Конечно, герр профессор.

Мои отношения с Вебером испортились после того, как подтвердились его подозрения относительно моих отношений с Альбертом: два месяца назад мы, прогуливаясь рука об руку, неожиданно столкнулись с Вебером в парке Универзитетсшпиталь. Поскольку мое профессиональное будущее почти всецело зависело от него, я всячески старалась ему угодить. Очевидно, использование данных самого Вебера было неудачным ходом. Не на пользу шло и то, что я то и дело погружалась в грезы наяву о поездке на Комо, и Веберу приходилось призывать меня к вниманию.

– В остальном ваше диссертационное исследование вполне солидно, но если вы не сможете точно выполнить расчеты, то все труды окажутся напрасными.

– Да, профессор Вебер, – кротко ответила я, едва не заливаясь слезами. Почему меня так захлестывают эмоции в его присутствии? Я думала, что уже закалилась за годы общения с Вебером. Но почему-то я стала впечатлительнее, чем обычно.

Может быть, это оттого, что Альберт не смог приехать в прошлое воскресенье? Ему, против ожидания, пришлось остаться в Винтертуре, чтобы дополнительно позаниматься с отстающими учениками. Возможно, оставшись на неделю без его поддержки, я стала острее воспринимать нападки Вебера.

И все же такая чувствительность удивляла меня. Может быть, еще в чем-то причина? Видимо, разлука с Альбертом (и неясность нашего общего будущего) ударила по мне сильнее, чем я предполагала.

В последние несколько выходных дней Альберту удавалось навещать меня, хотя в первое воскресенье после нашего свидания в Комо я ужасно нервничала перед его приездом. Несмотря на то что его письма были полны нежности: «Я люблю тебя, моя Долли, и не могу дождаться нашей воскресной встречи… Мысль о тебе и том, как мы были вместе на озере Комо, – единственное, что согревает мои дни», – я волновалась, что после этой близости нам будет неловко друг с другом. Но при всех ограничениях, которые приходилось соблюдать в пансионе Энгельбрехтов, в швейцарских кафе и парках, мы сумели вернуть себе нашу привычную легкую нежность. И все следующие воскресенья были такими же.

Но вот я вернулась к диссертации и выпускным экзаменам. Подготовка к экзамену лишила физику всей ее изначальной привлекательности для меня, а работа с Вебером над диссертацией убивала всякую надежду на удовольствие в будущем. Куда пропала моя врожденная страсть к физике? Когда-то ее законы влекли меня к себе как ключ к разгадке Божьего замысла о людях и мире – это было своего рода религиозное чувство. Теперь же все это казалось мне неодухотворенной рутиной. Никакой грандиозной высшей идеи я не видела.

– Перейдем к шестнадцатой странице, где я заметил некоторые небрежности в расчетах. По этой работе я делаю вывод, что вам осталось еще несколько месяцев до ее завершения, фройляйн Марич, – сердито пророкотал Вебер.

Я вдруг почувствовала невыносимую дурноту. Даже не извинившись, я вылетела из комнаты и помчалась в единственную в здании женскую уборную двумя этажами выше. Не уверенная, что успею добежать, я распахнула дверь. Опустилась на колени перед унитазом, и меня начало рвать. Так плохо мне не было никогда в жизни.

Когда рвота наконец прекратилась, я села на корточки. Может быть, на завтрак подали что-то несвежее? Но я ела только тосты с джемом и пила чай с молоком. К вареным яйцам даже не притронулась. Отчего же мне так плохо? Не от одних же нападок Вебера.

И тут мне пришло в голову то, что казалось совершенно невозможным. Я быстро произвела в уме расчеты и ахнула.

Срок был еще очень маленький, но я не сомневалась. В конце концов, я была математиком и физиком, как бы Вебер ни принижал мои способности.

Я была беременна.

Глава восемнадцатая

2 июня 1901 года

Цюрих, Швейцария

Я мерила шагами парадную гостиную. На затертом турецком ковре уже не видно было четкого рисунка, и я невольно думала, что, нервно расхаживая по нему взад-вперед всю последнюю неделю, я немало способствовала его разрушению. Почему столько важных событий в моей жизни происходит именно в гостиной Энгельбрехтов?

В отличие от последнего воскресенья, когда мы виделись с Альбертом, сегодня мое волнение не было радостным. Это было предвестие ужаса. Как поступит Альберт, когда я сообщу ему свою новость?

Когда я наконец услышала характерный стук и увидела в проеме распахнувшейся двери его сияющие карие глаза, мое волнение на мгновение улетучилось. Мне хотелось броситься ему в объятия. По тому, как он инстинктивно протянул руки, я поняла, что он хочет того же. Только осуждающее фырканье фрау Энгельбрехт удержало нас.

Вместо объятий мы обменялись вежливым поклоном и книксеном, а фрау Энгельбрехт задержалась в гостиной, чтобы убедиться, что наша встреча проходит благопристойно. Под тенью усов Альберта я заметила озорную ухмылку, вызванную таким приемом, и сама с трудом удержалась, чтобы не хихикнуть.

Фрау Энгельбрехт обычно молчала, но, наверное, у меня был слишком жалкий вид, потому что она спросила:

– Вы хорошо себя чувствуете, фройляйн Марич? Может быть, попросить горничную принести чай, чтобы на ваши щеки вернулся румянец?

– Это было бы очень кстати, фрау Энгельбрехт. Спасибо, вы очень добры.

Она вышла из комнаты, и я услышала, как Альберт выдохнул. Его мало кто мог напугать, однако в тевтонской непоколебимости фрау Энгельбрехт было что-то, заставляющее его нервничать.

Он потянулся к моей руке, не решаясь обнять меня, пока горничная не принесла чай и фрау Энгельбрехт не удалилась.

– О, Долли. Две недели – это слишком долго.

– Я знаю, Джонни. Это были ужасно трудные дни.

– Бедный мой котеночек. Готовиться к выпускным экзаменам и работать с Вебером – это ужасно, я сам отлично помню, – сочувственно хмыкнул он.

– Это еще не все, Альберт.

Он дотронулся до моих пальцев и сказал:

– Я знаю, Долли. После Комо так странно быть в разлуке. Без тебя мне нет жизни.

Вытянув шею, он выглянул в коридор, чтобы убедиться, что там никого нет, и мы украдкой поцеловались.

В гостиную вошла горничная в форменном платье (ее имя я даже не пыталась запомнить, потому что они менялись каждую неделю) с дребезжащими чайными чашками на подносе. Мы с Альбертом уселись на диван и стали ждать, когда она поставит на стол лазурно-голубой чайничек, чашки, сахар и разольет чай. С каждым мгновением сердце у меня колотилось все громче, но горничная все никак не уходила. Может быть, фрау Энгельбрехт велела ей присматривать за нами?

Наконец Альберту это надоело, и он, притянув меня к себе, шепнул:

– Пойдем отсюда, из этой мещанской тюрьмы. Нам нужна природа и свобода.

Рука об руку мы дошли до парка Универзитетсшпиталь. Воздух был чист и свеж, солнце светило ярко, и впервые за несколько дней я почувствовала легкость. Мы прошли через ворота парка, и я высвободила руку из руки Альберта, чтобы полюбоваться особенно яркой голубовато-фиолетовой альпийской аквилегией.

Наклонившись, чтобы вдохнуть ее аромат, я почувствовала на талии руки Альберта. Он прошептал мне на ухо:

– Теперь ты уже сорванный цветок, оборваночка моя.

Я покраснела.

Альберт снова взял меня под руку и стал рассказывать о своей неделе в школе. После разговора о педагогических трудностях в работе с учениками он вернулся к своим собственным исследованиям – мысленным опытам, как он их называл, – о молекулярном электричестве. Обычно мы занимались такими проектами вместе, но сейчас, когда я была занята диссертацией и подготовкой к выпускным экзаменам, это было невозможно.

– Я недоволен своей теорией, Долли.

– Отчего же, Джонни?

– Как ты прекрасно знаешь, некоторые ее элементы основаны на работе Друде. Но я нашел в статье Друде несколько ошибок. Как же я могу публиковать свою работу, если в исследовании, на которое она опирается, столько неточностей?

Он рассказал, какие недостатки обнаружил в работе Друде, и попросил моего совета. Я подумала немного и сказала:

– Может быть, если ты напишешь Друде и укажешь на его ошибки, тебе будет легче обсудить с ним свои теории. Может быть, ты даже сумеешь заключить ценный союз, если напишешь достаточно тактично. Как физик физику, что-нибудь в этом роде.

– Отличная идея, Долли. Это смелый шаг, но мы же с тобой богема, верно?

Я улыбнулась. Мне нравилось, что я могу сделать Альберта счастливым. Особенно теперь, когда мне предстояло поделиться с ним весьма неприятными новостями.

– Конечно богема.

Какое-то время мы шли молча. Подходящий ли это момент, чтобы заговорить о своей беременности? У меня не хватало смелости, и вместо этого я, слегка запинаясь, спросила о том, что не давало мне покоя с самого Комо:

– Ты показал нашу работу профессору Веберу из Винтертура?

Я сделала ударение на слове «наша». Мне хотелось, чтобы Альберт помнил, что я дала позволение не упоминать меня как соавтора, но только в этот раз.

– Да-да, – рассеянно ответил он.

– Что он думает по поводу наших теорий о капиллярности?

– Он очень заинтересовался, – сказал Альберт и вернулся к своим рассуждениям о термоэлектричестве.

Я не стала продолжать эту тему. Когда Альбертом овладевала какая-то идея, он был неудержим, как летящий по рельсам поезд, и теперь его ничем нельзя было отвлечь от термоэлектричества. Он часто говорил: поскольку доходы его семьи истощило недолго просуществовавшее предприятие по торговле электрооборудованием, основанное его отцом, кому, если не ему, наконец раскрыть секреты того, как же на самом деле работает электричество. Было приятно видеть его счастливым и увлеченным после долгих месяцев тревоги и хандры.

Мне не хотелось портить ему настроение. Но выбора не было.

Мы зашли в кафе «Метрополь» и заняли удачно расположенный и достаточно уединенный столик на открытом воздухе. Альберт был рад вернуться в наше любимое место, ведь теперь у него есть работа, и ему не страшны случайные встречи со старыми приятелями. Не успела я ничего сказать, как Альберт подозвал знакомого официанта.

– Два мильхкафе, пожалуйста, Генрих.

Официант поставил чашки, и Альберт гордо расплатился за нас обоих. Генрих удивленно поднял брови – раньше у Альберта никогда не хватало средств, чтобы платить за меня, – но ничего не сказал. Когда мы чокнулись чашками, Альберт проговорил:

– Я бы хотел, чтобы мы с самого начала шли по этому прекрасному пути вместе. Но, судя по тому, как настроены мои родители, и по тому, что работу мне пока удалось найти только временную, судьба, похоже, что-то имеет против нас, милая Долли.

– Да, Джонни. Это несправедливо.

Альберт поставил свою чашку и погладил меня по щеке.

– Любовь моя, это ожидание только сделает нас счастливее потом, когда мы преодолеем все препятствия и тревоги. Судьба скоро переменится к нам.

– Лучше бы ей перемениться поскорее.

Альберт, конечно, не представлял, как нужна мне эта перемена прямо сейчас.

Он улыбнулся.

– У меня есть для тебя новость. Хочу открыть тебе один секрет.

Его самодовольная ухмылка подсказывала, что он говорит не всерьез, и я притворно надула губы.

– Мы обещали, что у нас никогда не будет секретов друг от друга.

Хотя я сама хранила свой секрет почти неделю.

– Этот секрет тебе понравится, моя милая колдунья. – Он сделал паузу, прежде чем объявить: – Помимо той вакансии в Берне от Марселя, мне, возможно, предложит работу Микеле Бессо.

К черту правила этикета! Я наклонилась и поцеловала его в щеку. Перспектива получить должность у такого хорошего друга, как Микеле Бессо, обнадеживала больше, чем все заявки, которые Альберт подавал в европейские университеты. Может быть, судьба и правда вот-вот улыбнется нам.

Момент настал.

– У меня тоже есть новость. Хотя она тебе, наверное, не так понравится, как мне твоя.

Я проговорила это дрожащим голосом.

– Надеюсь, это не новое предложение работы? Признаюсь, мне было немного обидно, что ты так легко получила место, когда я никак не мог его найти. Хотя я, конечно, не хочу сказать, что не гордился своей Долли.

Это замечание о работе в Загребе, от которой я отказалась, вновь напомнило мне о том, что я принесла в жертву. Я надеялась, что больше ничем жертвовать не придется, однако мое положение осложняло ситуацию. Очень возможно, что без новых жертв не обойтись.

– Нет, дело не в этом.

Как сказать ему? Какие слова подобрать, чтобы смягчить удар?

– Так в чем же, котенок? – спросил Альберт, прижимаясь ко мне.

Я придвинулась к нему ближе и прошептала на ухо:

– Я беременна.

Он отпрянул от меня, как змея, увидевшая опасность, и отодвинулся на самый край стула.

– Ты уверена?

– Да. После Комо.

Он провел пальцами по волосам, а затем, вместо того чтобы протянуть мне руку, как я надеялась, полез в карман пиджака за трубкой.

– Что же нам делать, милая моя? – спросил он наконец.

Нам. Хотя это «мы» еще не означало немедленного предложения свадьбы, все же эта беременность – наша общая забота, не только моя. Это было огромное облегчение.

– А ты как думаешь, любимый, что нам делать? – спросила я, гадая, что он ответит.

Он бесконечно долго пыхтел своей трубкой. Наконец, выпустив в воздух огромное кольцо дыма, он взял меня за руку и посмотрел мне в лицо.

– Долли, я еще не знаю точно, как нам с тобой поступить, но я хочу, чтобы ты была счастлива и ни о чем не тревожилась, пока я буду искать выход. Тебе нужно просто набраться терпения.

Терпения? Я терпела так долго, что уже и не помнила, когда могла позволить себе такую роскошь, как внезапный порыв. Почти год я ждала, когда Альберт найдет работу, чтобы мы могли пожениться, – и это еще до того, как я забеременела.

– Не знаю, есть ли у меня на это время, Джонни, – ответила я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно мягче. Я знала, как плохо Альберт переносит давление.

Проведя свободной рукой по моему плоскому животу, он спросил:

– Когда ждем мальчика?

– Мальчика? – Я рассмеялась над его уверенностью.

– Да. – Он улыбнулся. – Нашего маленького Йонзерля. – То есть маленького Джонни. – А может быть, Ханзерля?

Я рассмеялась над таким уменьшительным для Ханса.

– А если девочка? Лизерль? – пошутила я. Это было уменьшительное от Элизабет. Я сама втайне думала о девочке. Было приятно посмеяться вместе с ним.

– Что ж, увидим.

– Насколько я понимаю, его или ее нужно ждать в январе.

– В январе. – Альберт улыбнулся. – В январе я стану папочкой. До января еще много месяцев, Долли. К тому времени, обещаю, у нас будет и свадьба, и собственный дом. Представь, как чудесно мы заживем – в собственном доме, где никто не будет мешать нам работать, и никакая фрау Энгельбрехт не будет за нами подглядывать. Будем делать все, что захотим, – проговорил он, улыбаясь уже немного иначе. Озорной улыбкой.

Неужели он не понимает, что я не могу ждать до января? Если я хочу иметь хоть какую-то надежду получить работу после сдачи экзамена в июле, я должна выйти замуж сейчас, до экзаменов и до того, как моя беременность станет заметна. Я не могла опорочить свое имя внебрачной беременностью. Для моей личной репутации это гибель, а на профессиональную тогда нечего и надеяться. Все эти годы упорного труда (при папиной поддержке) ради возможности жить наукой пойдут прахом в одночасье. Даже если мы поженимся прямо сейчас и ребенок родится в положенный срок, все равно меня ждет всеобщее осуждение и препоны, если я решу заниматься своей профессией с ребенком на руках. И как понимать это «никто не будет мешать работать в собственном доме»? На какой покой, по его мнению, можно рассчитывать, когда в доме ребенок? Я хорошо помнила, сколько шума и хлопот принесло рождение Зорки и Милоша. Ребенок – это одно сплошное беспокойство.

Мне хотелось закричать. Неужели Альберт не понимает, что мой мир рушится? На меня накатила дурнота, и ребенок тут был ни при чем.

Но ничего этого я не сказала. Альберт ценил меня как сильную и независимую спутницу. Сейчас не время было превращаться в мещанку-ворчунью, такую, как все женщины в его семье. Я не могла рисковать оттолкнуть его от себя. Что, если он меня бросит? Тогда все пропало.

Я сказала только:

– Свой собственный дом? Где нам никто не будет мешать? Джонни! Если так, то меня почти не тревожит, что скажут наши родители и что будет с моей профессией.

– Долли, поверь: все, чего нам теперь недостает, – работа, брачное свидетельство, дом, – ждет нас в будущем. Я тебе обещаю.

Он глотнул кофе и сказал:

– Я должен рассказать тебе об очень интересном событии, которое произошло со мной на этой неделе.

– Да?

Может быть, какие-то новости о работе?

– Да. На этой неделе у меня выдалось свободное утро, и я решил обстоятельно изучить «Анналы» Видемана. И представляешь – в его тексте я нашел подтверждение теории электронов! – сказал он с сияющими глазами.

Неужели он думает, что в такой момент я хочу слышать о том, что он там мимоходом изучает, а не о перспективах карьеры? Неужели ждет, что я сейчас начну увлеченно обсуждать с ним этот насущный вопрос?

Я услышала собственный голос словно издалека, так, будто смотрела на себя откуда-то сверху:

– Очень интересно.

Должно быть, мой тон противоречил словам, потому что Альберт прервал свой монолог. Он вынырнул из глубин своих мыслей и увидел меня. По-настоящему увидел. И самого себя – на секунду.

– Ох, Долли, прости. Я хочу, чтобы ты не беспокоилась об этом. Обещаю, что буду и дальше искать любую постоянную работу и соглашусь на какую угодно должность. Пусть мелкую, неважно. Как только я получу эту работу, мы поженимся и даже не станем сообщать об этом родителям. Когда твои и мои родители увидят, что все решено окончательно, им придется с этим смириться.

– Правда?

Наконец-то он произнес те слова, которые я отчаянно хотела услышать, хотя слишком уж много думал о том, что скажут родители. Гораздо больше, чем родительское одобрение, мне сейчас нужна была защита, которую мог дать только брак. Я и так знала, что его родители будут недовольны: его мать меня не выносила.

– Правда. Мы будем жить той богемной жизнью, о которой всегда мечтали, будем вместе работать в собственном доме над нашими исследованиями. – Он широко улыбнулся, и в уголках его глаз собрались глубокие морщинки. – Только еще и с сынишкой на руках.

Я закрыла глаза и положила голову Альберту на плечо. И на минуту позволила себе уйти с головой в его чудесную мечту.

Глава девятнадцатая

20 августа 1901 года

Кач, Сербия

7–18 ноября 1901 года

Рейн, Швейцария

Нам нечего было предъявить родителям как свершившийся факт – ни брачного свидетельства, ни работы для нас обоих на блюдечке. Когда срок работы Альберта в Винтертуре подошел к концу, он опять никак не мог найти постоянную должность, и нам ничего не оставалось, как рассказать родителям о нашем положении. Ведь в ближайшие месяцы нам предстояло жить под их кровом. Мне пришлось вернуться в Кач. Экзамены я уже сдала, а оставаться в Цюрихе в ожидании результатов, наверняка плачевных, и работать над диссертацией было нельзя: моя беременность становилась все более заметной. Альберт, у которого не было никакой финансовой поддержки, вынужден был уехать к своим родителям, которые проводили отпуск в Метменштеттене, в отеле «Парадиз». Обидно было, что его ждет парадиз, а меня ад в Шпиле.

Боль, которую причинило папе известие о ребенке, была хуже любого гнева, который он мог бы обрушить на меня. Когда я сказала ему, его широкие плечи поникли, и он заплакал – в третий раз за всю мою жизнь.

– Ох, Мица, как ты могла?

Ему не нужно было говорить вслух, о чем он думает, я и так знала: он проложил мне путь в мужской мир, в дебри физики и математики, а я все это пустила по ветру. Подвела всю семью.

Папино разочарование, когда пришли по почте результаты экзаменов, в сравнении с этим уже не так пугало. Сообщив новость о своей беременности, я сразу же подготовила папу и к тому, что отметки за выпускные экзамены, как я полагала, неизбежно окажутся слабыми. Я рассказала ему, что занималась прилежно, но в последние дни и недели перед экзаменами, да и во время их чувствовала себя ужасно: постоянная тошнота, рвота и головокружение мучили меня днем и ночью, а в придачу еще и корсет приходилось затягивать все туже. Рассказала, как посреди ответа мне пришлось выбежать из комнаты, чтобы не захлебнуться рвотой на глазах экзаменаторов, среди которых был и профессор Вебер. Эти мои рассказы на папу почти не произвели впечатления, как и оценки, когда они наконец пришли. Он знал, что все мои мечты о профессии рухнули в тот миг, когда я забеременела. Провал на экзаменах уже мало что значил. Даже если я отдам ребенка на усыновление, на что он все время намекал, это уже не восстановит мою честь и карьеру.

Маму же заботило лишь спасение моей души. Молитвы к Богородице о прощении моих грехов повторялись ежечасно, и все же в мамином голосе, когда она спрашивала, как я себя чувствую, чувствовалась нотка страха и беспомощности. Она говорила, что женщины с такими болезнями тазобедренного сустава, как у меня, очень редко беременеют и еще реже рожают благополучно. К прежним молитвам прибавились новые – о моем здоровье и о здоровье ребенка, и все это с низко опущенной от стыда головой.

Смягчило папу с мамой только письмо от родителей Альберта. «Потаскуха», – вот как назвали меня герр и фрау Эйнштейн. Впрочем, хотя под письмом стояли подписи обоих, я знала, что автор – фрау Эйнштейн. Герр Эйнштейн был слишком мягким по натуре и не умел так браниться.

Отвратительные оскорбления. Отвратительные обвинения. Слова, которые я никогда не смогла бы выговорить вслух, а уж тем более написать матери своего будущего внука.

– Это письмо не только возмутительно, но и абсурдно, – сказал папа после того, как редкая для него вспышка ярости – с битьем кулаками по диванам и ногами по стенам – наконец угасла. На его красном от гнева лице появилась кривая улыбка. – Кому придет в голову заманивать в ловушку безработного студента?

Я невольно рассмеялась. Он был прав. С формальной точки зрения Альберт был не очень-то ценной добычей. Это была единственная веселая минута за эти несколько мучительных недель.

– Если мать Альберта думает, что мы позволим нашей дочери, нашей сербской красавице, выйти замуж за ее бездельника-сынка, то она сильно ошибается, – объявил папа и сел писать ответ. Он считал, что лучше уж мне самой растить незаконнорожденного ребенка или отдать его на усыновление чужим людям, какой бы ущерб это ни нанесло моему положению и репутации нашей семьи, чем иметь какие-то дела с гнусными родителями Альберта.

Без него мне будет лучше – так думал папа.

Элен я призналась во всем: и в беременности, и в тревогах по поводу верности Альберта, и в неладах со своими и его родителями. О матери Альберта я написала так: «Как только земля носит таких низких людей? Очевидно, она поставила себе целью разрушить три жизни: мою, своего сына и своего внука!» Только Элен и проявила сострадание к моему положению вместо гнева, беспокойства или страха за мою душу.

Шли недели, а Альберт все не ехал в Кач, и меня все начали жалеть. Я украдкой слышала разговоры родителей о «бедной Мице» и горестные восклицания. Я знала, что родители всю мою жизнь ждали чего-то подобного. Их жалость оплетала меня, будто щупальца гигантского кальмара, так, что я уже не могла дышать. Иногда казалось, что я больше ни минуты этого не вынесу.

Через три месяца, отравленные то разочарованием, то тревогой, то жалостью, я поняла, что не могу больше оставаться в Каче. В ноябре я нашла предлог, чтобы уехать в Цюрих, сказав, что у меня еще есть шанс доработать свою диссертацию с профессором Вебером. Едва ли папа мне поверил – живот, даже затянутый корсетом, было трудно скрыть, и невозможно было надеяться получить докторскую степень, провалив экзамены на бакалавра, – но он разрешил мне ехать и даже дал денег на дорогу. Я, конечно же, поехала к Альберту. Он был тем утешением, которое я искала, тем бальзамом, который должен был исцелить мои раны.

Название станции – Шаффхаузен, – написанное крупными красными буквами, промелькнуло за окном поезда так быстро, что я едва не пропустила ее. Я вытянула шею, чтобы увидеть крепость XI века, которую Альберт так красиво описывал в своих письмах. Но я не увидела ни города с его мощеными улицами, ни башни с астрономическими часами – только густой лес вокруг. Я подумала: наверное, это те самые окруженные лесами окраины Шаффхаузена, где Альберт живет в качестве репетитора и готовит юного англичанина к экзаменам на аттестат зрелости? Это была временная работа, единственная, которую он смог найти после того, как в августе вышел срок его временной должности преподавателя в Винтертуре.

Я не могла рисковать и выходить из поезда, чтобы это выяснить. В моем положении это немыслимо. Если кто-нибудь увидит нас вместе, это может отразиться на его репутации и на его работе. Мы не могли себе этого позволить.

Нет, лучше уж доехать до следующей станции. Я решила остановиться в Штайн-ам-Рейн, ближайшем к Шаффхаузену городке на севере. Оттуда я намеревалась написать Альберту о своем неожиданном приезде. Он не приехал ко мне в Кач и не объяснился с моими родителями, как я просила: его жалованье составляло всего лишь сто пятьдесят франков в месяц, и он уверял, что не может просить своих родителей оплатить дорогу, поэтому я поехала к нему сама.

Из своего номера в отеле «Штайнерхоф» в Штайн-ам-Рейн я послала Альберту цветы и записку с извещением о своем приезде. Затем я устроилась в номере, в блаженной тишине, распустила корсеты, сдавливавшие мой растущий живот, и стала читать – без помех и родительских упреков. Читала и ждала.

Альберт не отвечал целый день. Я уже начинала сходить с ума. Что могло вызвать такую задержку с ответом? Может быть, он в отъезде? Или болен? А может, почта виновата? Я решилась написать еще одно письмо.

В этот раз ответ пришел быстро. Не упоминая о моем втором письме, Альберт выражал удивление и восторг, но уверял, что приехать пока не может. Он привел два довода: во-первых, у него гостит его двоюродный брат, Роберт Кох, а поскольку Роберт потерял обратный билет и ждет от матери денег на новый, то день его отъезда пока неизвестен. Во-вторых, у самого Альберта из его ста пятидесяти франков в месяц не осталось на билет до Штайн-ам-Рейн.

Письмо заканчивалось бесчисленными «любимая» и «милая колдунья», но никакие ласковые прозвища не могли меня успокоить. Неужели он думает, что меня можно так дешево купить? Как он посмел не приехать сразу же? Неужели мать наконец допекла его? Сложность с кузеном еще можно было понять – мне самой не хотелось, чтобы кто-то из его или моих родных узнал о моем визите, – но деньги? Его беременная возлюбленная почти два дня ехала, чтобы навестить его, а он не может найти тридцать франков на поезд? Сто пятьдесят франков в месяц – это немного, но при должной экономии он мог бы уже скопить небольшую сумму для обустройства дома в Цюрихе. Билет на поезд не должен был стать препятствием.

Вместе с обидной запиской пришло несколько книг из библиотеки Альберта – видимо, чтобы мне было чем заняться до его приезда. Я пыталась сосредоточиться на учебнике психологии Огюста Фореля, директора знаменитой клиники Бургхёльцли в Цюрихе, но тщетно. Особенно после того, как в назначенный день приезда пришло новое письмо с просьбами подождать еще. Альберт винил работу, кузена, финансовое положение – только не самого себя.

В этот раз я не сумела сдержать гнев. Если он не может найти ни денег, ни времени, чтобы доехать до соседней станции, после того как я ехала к нему через несколько стран, то какой верности своим обязательствам от него можно ждать? Я отправила еще одно письмо, в котором дала ему три дня. Через три дня у меня должны были кончиться деньги.

Но Альберт так и не приехал. Я напрасно прождала до тех пор, пока отель «Штайнерхоф» не стал мне не по карману. Через десять дней я вернулась в Кач одна.

Поездка не помогла мне залечить раны, а только растравила их. Видимо, с этой беременностью мне придется справляться одной, как и опасались мои родители.

Глава двадцатая

27 января 1902 года

Кач, Сербия

Я кричала. Мама вытирала мне лоб, а я слышала в комнате какие-то гортанные стоны. Разве с нами тут есть еще кто-то? Ведь не я же издаю такие звуки. Крик – да, но не этот отчаянный, звериный вой?

– Что это за шум, мама? – спросила я охрипшим от крика голосом.

Мама странно посмотрела на меня.

– Мица, шум здесь только от тебя.

Как такое может быть? Неужели это мой голос? Неужели это мое тело?

Меня накрыла новая волна боли. Я крепко сжала мамину руку, а акушерка, госпожа Коначек, снова стала осматривать меня. Я пыталась дышать, как она велела, и успокоиться, но тело корчилось в конвульсиях, и все новые приступы режущей боли пронзали меня насквозь. Когда же это кончится?

– Уже скоро, – объявила госпожа Коначек.

Скоро? Роды длились уже два дня. Долго я этого не вынесу. Госпожа Коначек предупредила, что при таком заболевании бедра, как у меня, роды могут быть необычайно долгими. Я страшно устала, но боль не давала уснуть.

Я взглянула в знакомые глаза акушерки, которая принимала всех моих братьев и сестер, живых и мертвых, и меня саму.

– Подумайте о чем-нибудь приятном, а мы с вашей мамой пока сходим к колодцу за свежей водой, – сказала она, похлопывая меня по руке.

О чем-нибудь приятном? Раньше, чтобы отвлечься на что-то приятное, я стала бы думать об Альберте. Однако после Шаффхаузена я потеряла к нему всякое доверие, и мысли о нем уже не вызывали такой простодушной радости. Как я могла верить человеку, который не доехал ко мне в Штайн-ам-Рейн, когда я проехала не одну страну, чтобы встретиться с ним? Меня уже не волновали новости в письмах, лежавших без ответа неделями, о том, что должность в патентном бюро в Берне, о которой герр Гроссман упоминал в кафе «Шпрюнгли», у Альберта, можно сказать, в кармане, – те самые новости, которые я когда-то мечтала услышать. Чувствуя в моем молчании осуждение, Альберт старался успокоить меня, клялся в любви и спрашивал, не затерялись ли на почте мои ответные письма, но эти пустые слова на меня больше не действовали. Прошли те времена, когда слов было достаточно, теперь я хотела поступков.

Я бы так и продолжала хранить молчание, в котором беззвучно изливалась моя обида и гнев, если бы не мама. Осенью, когда все вернулись в Нови-Сад, мы с ней остались в Шпиле до тех пор, пока мне не придет время рожать. Так было спокойнее, учитывая, что мы еще не определились с будущим ребенка. Чтобы не давать повода для сплетен злым языкам в Каче, было решено обойтись услугами одной-единственной горничной, которой можно было доверять, и мы с мамой впервые в жизни остались почти одни.

К моему удивлению, заведенный мамой домашний распорядок успокаивал меня, и вскоре наши дни потекли спокойно и размеренно. Я была с мамой, когда она меняла белье, мыла полы, развешивала белье, готовила еду. Всем домашним делам, от которых папа ограждал меня, убеждая готовиться к профессиональной деятельности, интеллектуальной жизни, а не к домашнему хозяйству, я стала впервые учиться только в двадцать четыре года. Незамужней и беременной в двадцать четыре года. Но мама не стыдила меня, а напротив, уважительно и заботливо приобщала к традиционной женской сфере.

В один из таких мирных дней, когда мы с ней, приготовив на ужин превосходное рагу, сидели у камина, мама обратила внимание на пачку писем от Альберта и на то, что все они остались без ответа. Она спросила:

– Ты что же, Мица, так и не ответишь ему?

Я удивленно подняла на нее глаза. Мама никогда не говорила со мной ни об Альберте, ни о будущем. Мы жили в непроницаемом пузыре настоящего: дом, который никогда даже не предназначался для того, чтобы жить там зимой, стал для нас убежищем от всего мира.

– Нет, мама.

– Я понимаю твой гнев, Мица. Альберт ввел тебя в грех, а нести его бремя досталось тебе одной. Но пожалуйста, не перекладывай этот грех на своего ребенка, если у тебя есть надежда дать ему нормальную семью – мать и отца.

Я удивленно посмотрела на маму. Ее совет прямо противоречил папиному: порвать с Альбертом.

– Не знаю, смогу ли я, мама. Он ведь даже не навестил меня ни разу за столько месяцев.

Папа не скрывал своей ярости из-за того, что Альберт так и не появился, и я полагала, что мама разделяет его чувства, хотя и не говорит об этом. Я не решилась рассказать ей о самом худшем: об отказе увидеться со мной в Штайн-на-Рейне. Я боялась выплеснуть на маму так старательно сдерживаемый гнев.

– Прости Альберта, как Бог прощает нас, и используй любую возможность, какую он тебе пошлет, чтобы узаконить свое дитя.

Мама была права. Наказывая своим молчанием Альберта, я наказывала только нашего ребенка. В гневе я забыла об этом простом факте. Я стала отвечать Альберту и даже отправила ему, с маминой помощью и по ее совету, подарок к Рождеству – за несколько дней до начала схваток.

Но теперь было не до приятных воспоминаний. Были только я, боль и мои крики.

– Мама! – кричала я.

Они с акушеркой все никак не несли ведра со свежей водой. Я слышала, как за окном бушует гроза, как ветер стучит в окно, а где-то вдалеке раздаются раскаты грома. Не случилось ли чего-то с мамой и госпожой Коначек, пока они набирали воду? Я молила Бога, чтобы они были целы и невредимы. Схватки становились все чаще, и я боялась, что одна не справлюсь. Боль пронизывала меня насквозь – не только в родовых путях, но и в спине, и в бедрах. Казалось, тело разрывается на части.

Мама с акушеркой вбежали в комнату и замерли, увидев меня. Выражение на их лицах было хуже любой боли. Очевидно, случилось что-то ужасное. Бормоча молитвы, мама поставила ведра с водой на пол и опустилась на колени у кровати, а акушерка встала у меня в ногах.

– О, госпожа Коначек, кровь! – плача, сказала мама.

– Что случилось? – в панике спросила я.

– Молитесь Деве Марии, – услышала я слова акушерки, обращенные к моей маме. Затем она обратилась ко мне: – Госпожа Марич, ребенок идет не головкой, как нам хотелось бы. Он идет ножками. Мне придется просунуть руки и попробовать его перевернуть.

Мама охнула. Я слышала о таких родах. Увечья и смерть матери и ребенка были в подобных случаях обычным делом. Неужели такое может случиться со мной и моим ребенком?

Боль была мучительной – такой я еще никогда не испытывала. В тот самый миг, когда я думала, что не выдержу больше ни секунды, госпожа Коначек сказала:

– Вот мы и повернули ребеночка, госпожа Марич. Теперь он идет головкой вперед. Еще разок потужьтесь, и, думаю, он выйдет.

– Вы уверены, что ей нужно тужиться? А как же кровь? – жалобно спросила мама.

– Другого способа нет, госпожа Марич. Чем бы это ни кончилось. – Она положила руки мне на бедра. – Давайте же, госпожа Марич, тужьтесь.

Пробившись сквозь боль к островку покоя где-то в глубине сознания, я сделала вдох и стала тужиться. И вдруг боль прекратилась.

Я не услышала крика ребенка, как ожидала. Я услышала звук капающей воды. Скорее даже льющейся. Откуда тут может литься вода? Тут же нет ни колодца, ни раковины. Может быть, после бури крыша течет? Опустив взгляд к ногам, я увидела, что акушерка держит не ребенка, а таз. Даже сквозь затуманенное болью сознание я слышала, как он наполняется кровью. Это не вода течет, это моя кровь.

«Что случилось? – хотела я спросить. – Где мой ребенок?» Мне хотелось закричать. Но я не могла выговорить ни слова. Я сжала кулаки, хватаясь за воздух, а потом потеряла сознание.

Я не помню, когда впервые увидела ее чудесное личико. Может быть, глаза у меня открылись на несколько секунд, а потом я снова провалилась в пустоту. Может быть, это было через несколько часов после родов, а может, через несколько дней. Столько дней и часов выпало из моей жизни в эти несколько недель после ее рождения. Кажется, иногда я минуту или две держала ее на руках. Как мне смутно помнится, я даже покормила ее немножко, слушая вполуха, как папа читает вслух свое письмо к Альберту о ребенке. Но я отчетливо помню тот миг, когда она открыла свои ярко-голубые глаза и посмотрела на меня. И хотя я знала, что это невозможно, что новорожденные младенцы не способны на такое – клянусь, она мне улыбнулась.

У меня дочь. Как я втайне и мечтала. Маленькая Лизерль.

Izgoobio sam sye. Я потеряла себя в ней.

Глава двадцать первая

4 июня 1902 года

Кач, Сербия

Лизерль улыбалась мне из своей кроватки. Я обожала беззубую улыбку, от которой ее пухлые щечки делались еще пухлее и мягче. Поглаживая ее невероятно шелковистую кожу, я думала, что эта малышка стоит любых жертв. Физика – ничто в сравнении с Лизерль. В ее лице мне открывались тайны Бога.

Ее васильково-голубые глаза были широко распахнуты и даже не думали сонно закрываться, как я надеялась, и я уже готова была вновь вынуть ее из резной дубовой кроватки, той самой, в которую мама укладывала меня саму в младенчестве. Лизерль уснула у меня на руках, когда я сидела с ней в качалке, и я постаралась как можно бережнее переложить ее в застеленную одеяльцем кроватку. Но не успела ее белокурая головка коснуться связанного мной серо-лилового одеяльца, как она проснулась и заулыбалась розовыми губами.

Я услышала мамины шаги по коридору, ведущему в детскую, а потом они стихли. Мне даже не нужно было смотреть на дверь, я и так знала, что мама стоит, прислонившись к косяку, и с улыбкой смотрит на нас. Мама обожала Лизерль почти так же, как и я, не задумываясь о том, незаконнорожденная она или нет.

– Тебе письмо, Мица, – сказала мама. По ее тону я поняла, что письмо от Альберта.

– Побудешь с Лизерль, пока она не заснет, мама? – спросила я, забирая у нее письмо.

– Конечно, Мица, – ответила мама, пожимая мне руку.

Вместо того чтобы спуститься вниз, в уютную парадную гостиную с открытыми окнами, в которые веял летний ветерок, я пошла наверх, в мансарду. Мне хотелось прочитать письмо в одиночестве. Там, в укрытии, привычном с детства, которое казалось теперь таким далеким, я вскрыла конверт острыми ножницами.

Прежде чем начать читать, я закрыла глаза и прошептала маленькую молитву Деве Марии. Мамины привычки оказались заразительными, а мне нужна была помощь, тем более что черпать религиозное чувство в работе, как прежде, я теперь не могла. Мне очень хотелось, чтобы Альберт приехал навестить нашу малышку; я умоляла его, но он раз за разом отказывался. Объяснял, что должен дождаться в Берне окончательного правительственного одобрения его кандидатуры на должность в патентном бюро, что не может рисковать запятнать свою репутацию. Я понимала, что швейцарцы придают респектабельности большое значение и что Альберту приходится быть осторожным, но не могла понять, каким образом поездка в Кач может поставить под угрозу получение должности. Вовсе не обязательно кому-то в Берне знать, к кому он едет.

Я опустила глаза и стала разбирать знакомый почерк. Альберт начал письмо со своих обычных ласковых прозвищ и мыслей о малышке: как она в его представлении выглядит, на кого похожа и что умеет делать в таком возрасте. Я оторвала взгляд от письма и улыбнулась над тем, как Альберт пытается представить себе Лизерль.

Дальше он спрашивал: «А ты не могла бы сделать ее фотографию?» Это была отличная идея. В Каче фотографа не было, но можно свозить Лизерль в Беочин, более крупный городок поблизости, и сделать ее парадный портрет. Конечно, если Альберт увидит свою красавицу-дочь – с кудряшками, улыбками и ангельскими пухлыми складочками, он не удержится и приедет, чтобы посмотреть на нее воочию. Я стала читать дальше.

Долли, я не могу сейчас приехать в Кач. Не потому, что не хочу повидать нашу Лизерль, а по очень веской причине. Надеюсь, ты меня поймешь. Место в патентном бюро в Берне, как и обещал Гроссман, досталось мне, и я должен приступать к службе через несколько дней. Так что о поездке пока не может быть и речи. Но мы с тобой слишком долго не виделись. Я прошу тебя приехать в Швейцарию, но, может быть, не в Берн, где могут пойти сплетни, а в Цюрих. Тогда нам будет проще навещать друг друга. И приезжай одна. Без малышки. По крайней мере, на первые несколько месяцев, пока мы не сможем оформить наш брак в Берне. Я знаю, это может показаться странным, но позволь мне объяснить. Ты же знаешь этих чопорных швейцарцев. Так вот, в документах, поданных на должность всего полгода назад, я написал, что не женат. Если я приеду теперь в Берн с женой и ребенком на руках, они сразу поймут, что ребенок незаконнорожденный, а это наверняка поставит под угрозу мою новую должность. Ты ведь понимаешь, верно? Может быть, потом мы что-нибудь придумаем, чтобы Лизерль была с нами. Может быть, твой всезнающий папа найдет способ…

Я бросила письмо на пол. Как он может не приехать в Кач повидать свою дочь? И тем более – как он может даже мечтать о том, что я оставлю Лизерль только ради того, чтобы было удобнее встречаться с ним? Почему для нашего брака нужна должность, а ради должности нужно отказаться от ребенка? Может быть, за этим стоят его родители? Я знала, что они по-прежнему категорически против нашего союза, несмотря на Лизерль. Я уже смирилась с потерей карьеры и своего честного имени, но Лизерль была мне утешением. Мысль о том, чтобы расстаться с ней неизвестно на какой срок, была невыносима.

Я легла на старенький диван, и тело само свернулось калачиком, как будто я тоже была младенцем. Я не стала бороться с подступившими слезами.

Лестница заскрипела от медленных, тяжелых маминых шагов. Я почувствовала, как она села рядом со мной на старый диван и обняла меня.

– Что он пишет, Мица?

Сквозь всхлипы я рассказала. Произнесенные вслух, его слова звучали еще возмутительнее. Как может Альберт просить меня отказаться от моей чудесной малышки? Как минимум на несколько месяцев, а может быть, и дольше, неизвестно на сколько? Альберт ведь даже не видел ее, не знал, что значит тосковать по ее сладкому запаху, по ее ясным голубым глазкам, по ее агуканью, а главное, по ее улыбке. Напрасно он в своем недавнем письме рассуждал, что Лизерль наверняка еще не умеет смеяться. Ее смех звучал как самый звонкий колокольчик.

– Альберт ничего не говорит о браке и не предлагает никаких планов относительно Лизерль. Он просто хочет, чтобы я уехала – одна – туда, откуда он сможет вызывать меня к себе, когда ему удобно.

Хотя вслух эти слова звучали еще ужаснее, чем у меня в голове, слезы мои начали иссякать, дыхание замедлилось. Перед моим мысленным взором встал другой путь жизни – жизни с Лизерль, но без физики, которой я некогда так дорожила, и без Альберта. Нужно быть сильной, чтобы пройти через это.

– Мы просто останемся здесь, в Каче, мама. Я и Лизерль. Это будет наш дом.

Вытерев последние слезы, мама сказала:

– Послушай меня, Мица. Ты помнишь наш разговор о том, что Лизерль нужна настоящая семья?

Я кивнула. Со времени этого разговора он определял все мои поступки по отношению к Альберту. Он даже воскресил в моей душе какие-то чувства к нему. Но я не знала, хочу ли дальше идти по этому пути – по крайней мере, сейчас.

– Ты должна ехать в Цюрих. Это единственный способ осуществить твои планы на брак. Я знаю, тебе не нравится то, что открывается в Альберте, – его нежелание видеть Лизерль, его эгоизм, то, что он хочет, чтобы ты была рядом, но при этом не назначает точного времени свадьбы, его нерешительность в отношениях с семьей, – но ты ведь делаешь это не ради себя. Ты поедешь в Цюрих ради Лизерль.

Я знала, что она права, хотя мне и не хотелось слушать ее и соглашаться с ней. Но я знала и то, насколько непостоянен Альберт.

– Но, мама, что, если я пойду на эту жертву и поеду в Цюрих, как хочет Альберт, а он все равно не захочет, чтобы Лизерль жила с нами? Ты же знаешь, он в своих письмах не раз соглашался с папой, что ее лучше отдать на усыновление. Для меня брак этого не стоит. Я никогда не откажусь от Лизерль.

Глаза у мамы сузились, ноздри раздулись. Она стала похожа на быка на арене перед матадором.

– Я не допущу этого, Мица. Разве я не отказалась отдать ее каким-нибудь дальним родственникам, чтобы ее удочерили, как хотел твой отец? Разве я не настояла, чтобы она осталась с нами в Каче?

Мама и правда восстала – с такой яростью, какой я в ней и не подозревала. Я всю жизнь ошибалась в ней. Ее смирение не было слабостью, это была свирепая бдительность, которая при необходимости оборачивалась бурей. Она в одиночку боролась с папой за мое право оставить Лизерль при себе, в уединении Шпиля, где с нами будут только мама и горничная.

– Да, мама.

– Тогда ты поверишь мне, если я скажу, что буду любить и оберегать твою дочь здесь, пока ты не вернешься за ней уже законной женой? И пообещаю, что мы устроим так, чтобы после этого Лизерль жила с тобой?

– Да, мама.

– Вот и хорошо. Значит, ты поедешь в Цюрих, как хочет Альберт. А прочее уладится. Я об этом позабочусь.

Глава двадцать вторая

6 января 1903 года

Берн, Швейцария

Мы с Альбертом стояли рука об руку перед любезным регистрационным чиновником Гуша. В левой руке я сжимала букет засушенных альпийских цветов, заботливо выбранных Альбертом в память о нашем отпуске на озере Комо. Некоторые бутоны даже гармонировали с моим ярко-синим платьем. Вот и настал тот день, о котором я молилась и которого ждала годами: день нашей свадьбы. Однако то, чего я когда-то хотела для себя, теперь было мне отчаянно необходимо для кого-то другого. Для Лизерль.

Чиновник был такой очкастый и усатый, что мы с Альбертом едва не рассмеялись, когда он вошел в комнату. Он окинул нас взглядом, исполненным столь чопорной швейцарской респектабельности, что мы сразу же посерьезнели и встали перед ним, как полагалось. Гуша потребовалась целая долгая минута, чтобы занять свое место на кафедре. Встав на фоне внушительных Альп, он начал тщательно продуманную речь, призванную подчеркнуть торжественность события.

Наши свидетели – Морис Соловин, студент Бернского университета, пришедший к Альберту как ученик к репетитору, но со временем ставший его другом, и Конрад Хабихт, друг Альберта из Шаффхаузена, недавно переехавший в Берн, – по сигналу чиновника заняли свои места. Наших родных мы не решились включить в список приглашенных: мать Альберта до сих пор была настроена слишком непримиримо, а у моих родителей была Лизерль на руках.

– Вижу, герр Эйнштейн и фройляйн Марич, все документы у вас в порядке, – сказал чиновник.

– Благодарю вас, – ответил Альберт.

– Готовы ли вы произнести клятвы?

– Да, – ответили мы разом, и я почувствовала, как Соловин и Хабихт придвинулись ближе к нам.

– Тогда начнем. – Чиновник откашлялся и вопросил громовым голосом: – Берете ли вы, Альберт Эйнштейн, эту женщину, Милеву Марич, в жены?

– Да, – ответил Альберт, доставая из кармана простенькое серебряное колечко. Дрожащими руками он надел кольцо на мой безымянный палец.

Чиновник повернулся ко мне и спросил:

– Берете ли вы, Милева Марич, Альберта Эйнштейна в мужья?

Время замедлило свое течение. Я смотрела в темно-карие глаза Альберта – глаза, которым я когда-то верила безоговорочно, а теперь мне не оставалось ничего другого, как целиком положиться на их обещания. Когда-то я остро, почти болезненно жаждала этого момента, и мама с Элен уверяли меня, что это правильный поступок – единственно возможный, ради Лизерль, – но я не могла не думать о том, что ждет меня в будущем, когда я стану фрау Эйнштейн. С тех пор как закончились студенческие годы, наши отношения складывались негладко, и Альберт сильно разочаровал меня своим непостоянством, тем, что заставил меня бесконечно долго ждать, и упрямством по поводу Лизерль.

– Милева? – спросил Альберт, когда я замешкалась. – Все хорошо?

– Все прекрасно, я просто оробела от торжественности момента.

Чиновник кивнул, одобряя такое серьезное отношение к клятве.

– Конечно, я выйду за тебя замуж, Альберт Эйнштейн.

Альберт улыбнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки, которые я когда-то обожала. Отчасти я и сейчас еще любила его, даже после всего, что мне пришлось пережить. Твердой рукой я надела ему на палец серебряное кольцо, такое же, как у меня.

Чиновник вручил нам свидетельство. В нем мы значились как герр и фрау Альберт Эйнштейн. «Детей не имеют». Сердце у меня сжалось: в бумаге не было имени Лизерль. Я кое-как изобразила непослушными губами улыбку, крепко сжала руку Альберта, и мы повернулись к свидетелям в ожидании поздравлений.

Чиновник велел нам поставить подписи в свидетельстве, и мы прервали наше веселье, чтобы завершить церемонию. Я смотрела, как герр Соловин и герр Хабихт добродушно хлопают Альберта по плечу. Я понимала, что должна быть счастлива, но на сердце лежала грусть. Какую цену я заплатила за этот брак?

Мы вышли из кабинета, спустились по лестнице внушительного правительственного здания, и наши обручальные кольца заблестели на тусклом зимнем солнце. Берн был живописен даже зимой: омываемый рекой Ааре и окруженный скалами, он стоял на величественном мысе. Сам город был очень красив: красные черепичные крыши, средневековые здания, мощеные улицы, журчащие фонтаны. Он был, пожалуй, даже милее Цюриха, хотя ему не хватало столичного кипения интеллектуальной жизни и, как любил выражаться Альберт, богемного духа.

Здесь царила респектабельность.

Мы шли по неровным мощеным улицам Берна, Альберт держал меня за руку, и я старалась не думать о том дне, когда отдала Лизерль маме и уехала в Цюрих. Я пыталась изгнать из памяти те четыре месяца, которые провела одна в Цюрихе, в пансионе Энгельбрехтов, бесцельно слоняясь днем и плача ночами в тщетном ожидании, когда же Альберт приедет или вызовет меня к себе. Он же в свободные от работы в патентном бюро часы был слишком занят походами и плаваниями со своими новыми друзьями. Я гнала от себя горькие воспоминания о том, как месяц назад переехала в Берн, в пансион Хербстов на Тунштрассе, затем в пансион Сутеров на Фалькенплац и, наконец, в пансион Шнайдеров на Бубенбергштрассе и как все это время у меня руки ныли от боли в ожидании, когда же я буду держать в них мою теплую пухленькую Лизерль. Я старалась подавить в себе злость на то, что Альберт никак не мог довести до конца наши брачные планы без разрешения отца, которое было получено только в октябре, у смертного одра. Вместо этого я заставляла себя думать о нашем с Альбертом союзе и о том, что он нам сулит – возможность жить одной семьей, вместе с Лизерль.

– Давайте же выпьем за молодоженов в кафе «Корнхаускеллер»! – воскликнул герр Хабихт.

Мы с Альбертом не планировали никаких особенных торжеств после церемонии: у нас не было родственников, которые могли бы отпраздновать это событие вместе с нами, а герра Соловина и герра Хабихта я почти не знала. Оба темноволосые, усатые и смуглые, они на первый взгляд были очень похожи друг на друга. Основное различие между ними заключалось в том, что герр Хабихт носил очки. Это были друзья Альберта – те самые, которые развлекали его в Берне, пока я томилась в Цюрихе. Однако я была полна решимости сделать этот день началом нашей новой счастливой жизни и потому подхватила:

– Отличная мысль, герр Хабихт!

Герр Соловин открыл передо мной дверь, и я вошла в знаменитое старинное бернское кафе. Там было на удивление шумно и многолюдно для полуденного времени, но Альберту с герром Хабихтом удалось захватить столик, из-за которого только что поднялись какие-то пожилые господа. Пока Хабихт и Соловин отошли заказать для нас бутылку вина, мы с Альбертом уселись на стулья. Он наклонился ко мне и прошептал на ухо:

– Поздравляю, фрау Эйнштейн. «Эйнштейн» значит «один камень». Теперь мы с тобой один камень. Жду не дождусь, когда перенесу тебя через порог.

Покраснев, я улыбнулась такому милому толкованию моей новой супружеской фамилии, хотя, по правде говоря, она все еще напоминала мне о его матери Паулине, тоже фрау Эйнштейн. Я содрогнулась при мысли о ней. Она все так же яростно протестовала против нашего брака, несмотря на согласие отца Альберта, данное на смертном одре, и даже прислала письмо с проклятиями не далее как сегодня утром.

Но когда герр Соловин и герр Хабихт вернулись к столу с бутылками и бокалами в руках, я постаралась выбросить из головы образ матери Альберта и взяла бокал. Протянув его герру Хабихту, чтобы тот его наполнил, я улыбнулась и сказала:

– Спасибо, что составляли Альберту такую хорошую компанию.

Когда герр Хабихт наливал в мой бокал сверкающее, глубокого красного цвета вино, несколько капель пролилось на белую скатерть. Я замерла на мгновение: капли напомнили мне кровь.

Герр Хабихт отставил бутылку и сказал:

– Спасибо вам за него. Без него у нас не было бы «Академии Олимпия».

– За «Олимпию»!

При упоминании «Академии Олимпия» все трое мужчин звякнули бокалами. Друзья Альберта разделяли его беспокойное стремление понять этот мир, и с этой целью они создали свою «академию». Они разбирали труды математиков, ученых, философов и даже Чарльза Диккенса и вели оживленные дискуссии. В последнее время они читали «Грамматику науки» Карла Пирсона.

Герр Соловин поднял бокал, сделал жест в сторону нас с Альбертом и сказал:

– За молодых!

Когда мы выпили вина и по настоянию свидетелей коротко поцеловались, герр Хабихт встал и поднял свой бокал. На этот раз он произнес отдельный тост за меня.

– За фрау Эйнштейн, прекрасную и умную женщину. Мы совершенно не представляем, чем Альберт вас заслужил, но хотели бы сделать вас почетным членом «Академии Олимпия».

Я громко рассмеялась. Я уже уверилась, что бурные дискуссии о науке и природе нашего мира, подобные тем, к которым я привыкла в свое время в кафе «Метрополь», мне больше не доступны, и теперь пришла в восторг от того, что меня приняли в этот круг. На какой-то краткий миг я снова почувствовала себя студенткой Политехнического института, преисполненной надежд и изумления перед тайнами Вселенной. Совсем не похожей на ту взрослую женщину, которая провалила экзамен по физике и истекала кровью, рожая ребенка.

– Сочту за честь, – сказала я и кивнула. – Я готова подробно обсудить с членами Академии последнюю прочитанную работу – «Грамматику науки» Пирсона. Хотелось бы знать – вы все согласны с его утверждением, что отделить науку от философии невозможно?

Герр Соловин и герр Хабихт посмотрели на меня удивленно и уважительно. Какое облегчение! До сих пор в их присутствии я помалкивала: мой ум и речь несколько притупились за месяцы, проведенные с Лизерль в немудрящих заботах о ней, а потом в одиночестве в Берне и Цюрихе в ожидании вызова Альберта.

– Блестящая идея, – согласился Альберт. – Жаль, что я сам до этого не додумался.

«И мне жаль», – с грустью подумала я. Но, держа это чувство глубоко в себе, вслух весело сказала:

– Я настаиваю на том, чтобы академия «Олимпия» отныне собиралась у нас дома. Ужин, вино, дискуссии.

Альберт просиял: он был горд тем, что рядом с ним сидит такая умная, богемная жена. Та, какой он всегда хотел меня видеть. Я улыбнулась ему в ответ и продолжала в том же легкомысленном духе до конца дня. И потом, когда мы распрощались с герром Соловином и герром Хабихтом и Альберт повел меня за руку по мощеным улицам Берна к дому с красной крышей на Тиллиерштрассе, над извилистой рекой Ааре, в котором располагалась наша новая квартира, мои шаги были легки. Ведь каждый шаг приближал нас к Лизерль.

Глава двадцать третья

26 августа 1903 года

Берн, Швейцария

Внизу звякнул звонок. Подняв взгляд от пола, который как раз мыла, я взглянула на часы и увидела, что уже почти четыре. Наверное, почтальон звонит. У него не было привычки уведомлять о доставке таким образом, но я умоляла его давать нам знать, когда будет почта для нас, и он неохотно согласился. Я не хотела ждать маминых писем о Лизерль ни одной лишней минуты.

Бросив щетку в ведро, я вытерла руки о фартук, надетый поверх домашнего платья в цветочек, и со всех ног помчалась вниз по лестнице. После рождения Лизерль я потеряла в быстроте и подвижности. По словам акушерки, роды повредили моим бедрам, и этот вред был, скорее всего, неустраним, однако я научилась к этому приспосабливаться. В конце концов, я никогда не была особенно проворной. На лестнице у меня закружилась голова. Наверное, я слишком быстро встала, да еще в августовскую жару.

За восемь месяцев, прошедших со дня нашей свадьбы, я пустила в ход все навыки, полученные от мамы за время нашей с ней жизни в Шпиле. Все мои дни заполняла готовка, уборка, походы за продуктами и починка белья – работа, от которой папа стремился оградить меня, приучая к интеллектуальной жизни. Я стала воплощением старой сербской пословицы: «kuća ne leži na zemlji nego na ženi» – дом держится не на земле, а на женщине. Я пыталась внушить себе, что мне в радость заботиться об Альберте, как моя мама заботится о папе. Я даже написала Элен: «С Альбертом я стала еще счастливее, чем в наши институтские годы». Но не была ли это попытка убедить себя саму? Ведь в те минуты, когда я была честна перед собой, хлопоты по уходу за Альбертом и домом казалась мне отупляющими.

К счастью, по вечерам у меня хватало работы и для ума. После ужина, а иногда и во время ужина приезжали Конрад и Морис, и у нас собиралась вся самопровозглашенная «Академия Олимпия». Я, как почетный член, сидела в сторонке, вязала, слушала и только изредка, преодолев природную сдержанность, вступала в разговор. Зато когда «Академия Олимпия» расходилась, я наконец оживала по-настоящему. Вернувшись к нашей общей страсти и к моему тайному стремлению – открыть, где в языке математики и науки прячутся тайны Бога, – мы с Альбертом исследовали природу света, существование атомов и, главное, понятие относительности. В такие минуты, поздно вечером, сидя за кухонным столом с чашкой кофе в руке, я, несмотря на все свои сомнения и страдания, готова была снова влюбиться в Альберта. Он обещал, что не позволит мне бросить науку, и исполнил свое обещание. «Вместе мы раскроем тайны Вселенной», – говорил он, и я ему верила.

О Лизерль я не забывала ни на минуту и время от времени заговаривала о ней. Альберт никогда сам не начинал такие разговоры. Он спокойно слушал, когда я пересказывала ему мамины письма, но всегда менял тему, когда я заводила речь о том, чтобы привезти Лизерль в Берн, а если я решалась прямо спросить, когда же можно будет ее забрать, буркал: «Позже». И только качал головой на все придуманные мною объяснения существования Лизерль – дочь кузины, приемный ребенок…

И все же я не теряла надежды. В последнем письме я просила маму сделать парадный портрет Лизерль и прислать его нам. Я была уверена: если Альберт увидит свою красавицу-дочь, он не сможет устоять перед моими мольбами о том, чтобы Лизерль жила с нами. Мы, конечно, сумеем придумать какую-нибудь отговорку, которая устроит и швейцарские власти, и всех любопытных приятелей. Я молилась, чтобы в этом письме оказалась фотография.

В почтовом ящике лежал один-единственный конверт, и я взяла его в руки. По почерку я поняла, что письмо от мамы, но в таком тонком конверте не могло быть фотографии, которую я надеялась получить. Я поднялась наверх, в нашу крошечную гостиную. Когда я уселась на диван цвета охры, от подушек поднялась пыль. Как я ни старалась, мне не удавалось избавиться от следов обитания прежних жильцов.

Дорогая Мица,

к сожалению, у меня для тебя очень плохие новости. В деревне опять свирепствует скарлатина. Как мы ни старались уберечь Лизерль, она заразилась. Красная сыпь уже появилась у нее на лице и шее и начала распространяться по тельцу. У нее очень сильный жар, и холодные ванны не помогают. Это, конечно, тревожит нас больше всего. Врач осмотрел ее и сказал, что сделать ничего нельзя, остается только положиться на природу. И молиться.

Мы ухаживаем за ней как можем, но ей очень плохо, и она скучает по тебе. Может быть, ты захочешь приехать.

С любовью, мама.

Скарлатина? У моей Лизерль? Нет, нет, нет!

Дети часто умирают от скарлатины. А если и не умирают, то ужасно страдают от этой болезни. Шрамы, глухота, почечная и сердечная недостаточность, энцефалит, слепота – вот лишь некоторые из тех последствий, которые остаются у выживших.

Нужно ехать.

Вытирая слезы, я помчалась в спальню – собирать вещи. Снимая со шкафа свой чемодан, я услышала, как хлопнула входная дверь. Альберт пришел домой раньше обычного. Я продолжала укладывать вещи. Вечером уходил поезд на Арльберг, с которого начинался долгий путь в Нови-Сад, а оттуда в Кач, где Лизерль жила с моими родителями: папа тоже приехал на лето в Шпиль. Я не могла тратить ни одной минуты на суету вокруг Альберта.

– Долли? – недоуменно позвал он. Он привык, что я встречаю его у дверей.

– В спальне.

В спальню пахнуло дымом от трубки, а затем вошел сам Альберт.

– Долли, что ты делаешь?

Я протянула ему мамино письмо и снова стала укладывать вещи.

– Ты что же, едешь в Кач?

Я подняла голову, изумленная его вопросом. Как я могла не поехать?

– Конечно.

– И надолго?

– Пока Лизерль не поправится.

– Разве твоя мать не справится сама? Тебе нельзя так надолго уезжать. Настоящая жена не бросает мужа одного неизвестно на сколько. Как же я без тебя?

Я уставилась на него. Неужели он серьезно спрашивает меня об этом? Столько эгоистичных мыслей о себе, и ни одного вопроса о скарлатине или о том, как чувствует себя Лизерль. Где же его сострадание, где забота о дочери? Все, что его волнует, – собственные неудобства из-за моего отъезда! Мне хотелось закричать на него. Хотелось даже схватить его и трясти до потери сознания.

Но вместо этого я только сказала:

– Нет, Альберт. Я ее мать. Я буду ухаживать за ней, пока она больна.

– Но я же твой муж.

Я не могла поверить своим ушам.

– Хочешь сказать, что не отпустишь меня? – громко спросила я, уперев руки в бедра. Альберт был, кажется, ошеломлен. Он еще никогда не слышал, чтобы я повышала голос.

Он не ответил. Я что же, должна была по его молчанию понять, что он против? Мне некогда было разбираться с его эгоизмом или с какими-то нелепыми фантазиями у него в голове.

Я захлопнула крышку чемодана, схватила свои документы, надела серое дорожное пальто и шляпку. Взяв с кровати обшарпанный чемодан из кожи и жести, я выволокла его через парадную дверь и стала спускаться по крутой лестнице, что было нелегко при моей хромоте. Вытащив чемодан на улицу и махая проезжающему мимо кебу, на котором рассчитывала добраться до вокзала, я оглянулась на крыльцо.

Альберт стоял на верхней ступеньке и смотрел мне вслед.

Глава двадцать четвертая

27 августа – 19 сентября 1903 года

Зальцбург, Австрия, Кач, Сербия

Ужасная мысль не давала мне покоя с самого начала моего долгого путешествия в Кач. Не перегнула ли я палку с Альбертом?

Я ненавидела себя за эти мысли, но то, что я сорвалась, пошла наперекор его желаниям, пусть возмутительным и несправедливым, могло перечеркнуть все, что я уже сделала ради того, чтобы он наконец разрешил Лизерль жить с нами в Берне. Если, конечно, она останется жива после скарлатины. Не лучше ли будет как-то задобрить его? Мысль об этом была отвратительна, но мне никак нельзя было отталкивать его от себя. Особенно теперь, когда я подозревала, что снова беременна.

Днем, в три двадцать, поезд остановился на станции Зальцбург, в Австрии. У меня было ровно десять минут, пока идет посадка. Успею ли я за это время написать и отправить Альберту записку? Я решила рискнуть.

Пробившись сквозь толпу пассажиров, садящихся в поезд, я проковыляла по проходу, по ступенькам и дошла до ближайшего киоска. Взяла открытку с видом замка Леопольдскрон неподалеку от Зальцбурга и две марки по пять геллеров. До отправления поезда оставалось четыре минуты. Что же написать? Я обдумала несколько вариантов, но так и не смогла определиться.

Наконец я решила, как обратиться к Альберту – назвать его привычным ласковым прозвищем, чтобы дать понять, что я больше не сержусь, но не начинать сразу с извинений, – и тут раздался свисток. Я подняла глаза и увидела, что у поезд вот-вот тронется. У меня оставалась всего одна минута. Слишком долго я раздумывала над этой открыткой. Расстояние до поезда, с моей-то хромотой, казалось огромным, и меня охватила паника. Успею ли? Я бросилась бежать к своему вагону – к дочери, но тут путь мне преградил поток пассажиров, высаживавшихся из другого поезда. Пытаясь пробиться сквозь толпу, я запуталась своей хромой ногой в подоле собственной юбки и упала. Какие-то добрые старички, муж и жена, склонились надо мной, чтобы помочь подняться, но было поздно. Мой поезд уже отошел от станции.

Истерически рыдая, я вырвалась из рук стариков и бросилась к кассе. Когда будет следующий поезд до Нови-Сада, где папа встретит меня и отвезет в Кач на извозчике? Ближайший поезд отправлялся через пятнадцать минут, и, чтобы не очень сильно опоздать к намеченному времени, мне нужно было сделать еще две пересадки. Я купила билет.

Потом я сбегала отправить телеграмму папе о новом времени прибытия и о том, где искать мой багаж, и заспешила к поезду. Хоть я и винила злосчастную открытку в этой задержке, но все же взяла ее с собой, чтобы отправить на следующей станции, в Будапеште. Но на этот раз решила не ходить на почту сама, а попросить проводника. Рисковать выходить из вагона я больше не хотела.

Пока поезд катил, подпрыгивая на стыках рельс, и вместе с ним что-то подпрыгивало у меня в животе, я нацарапала записку для «Джонни»: спрашивала, как он, и рассказывала, как проходит мое путешествие. Я ехала бороться за жизнь Лизерль, и мне нужно было знать, что между мной и Альбертом все в порядке.

Поезд прибыл в Нови-Сад ближе к вечеру, на целых полдня позже, чем я планировала. Папа, который уже забрал мой багаж из предыдущего поезда, ждал с экипажем, чтобы отвезти меня в Кач, за двадцать километров. Он встретил меня невеселой улыбкой и теплыми объятиями и сказал, что состояние Лизерль не изменилось – насколько он знает, учитывая, что он почти сутки просидел на вокзале в ожидании меня. После этого воцарилось неловкое молчание. Невысказанные трудные вопросы о моей семейной жизни и о том, что я ни разу не навестила ребенка после свадьбы, висели в воздухе, и это не оставляло нам шанса вернуть былую близость.

Когда экипаж въехал в Кач, я увидела, что почти на каждой двери стоят красные кресты, обведенные черной краской. Знаки скарлатины были повсюду. Столько крестов я никогда не видела, хотя пережила уже не одну эпидемию скарлатины. Неудивительно, что Лизерль заболела. При этой мысли мне стало плохо, и я инстинктивно схватилась за живот. Как же мне защитить от инфекции будущего ребенка, если я сама заражусь?

– Так плохо? – спросила я папу.

– Такой ужасной вспышки я еще никогда не видел, – ответил папа. – И симптомы самые тяжелые.

Башни Шпиля все приближались, а я, вместо того чтобы радоваться встрече с дочерью, все сильнее боялась. Что там с моей бедной Лизерль? Что, если я опоздала?

Папа не успел еще остановить лошадей, как я выскочила из экипажа и бросилась в дом. У дверей стояла карета местного доктора. Неужели Лизерль хуже?

– Мама! – крикнула я, бросая дорожную сумку у крыльца.

Торопливо поднимаясь по винтовой лестнице, я услышал ее голос:

– В детской, Мица.

Я распахнула дверь в детскую и ахнула, увидев дочь. Ее лицо и шейка были пунцовыми, и все тельце наверняка тоже. Глаза глубоко запали – явный признак сильного жара. Мама окунала тряпицу в тазик с ледяной водой и обтирала ею Лизерль. Доктор сидел рядом. Я почувствовала запах розовой воды и грушанки, а на комоде стояли какие-то баночки. Мама пустила в ход весь арсенал домашних средств: хинин, компрессы с розовой водой и глицерином, смешанным с маслом, – для кожи, грушанка от лихорадки, мята от зуда, аконит, белладонна и жимолость с жасмином – успокоительное. Поможет ли моей бедной девочке хоть что-нибудь?

Мама с доктором подняли на меня полные тревоги глаза.

– Утром ей стало хуже, Мица, – сказала мама. – Лихорадка ее бьет.

Я опустилась на колени у кроватки Лизерль. Слишком поздно я приехала! Погладив ее светлые волосы, влажные не то от пота, не то от маминых рук, я прошептала ей на ушко:

– Мама здесь, Лизерль. Мама тебя любит.

И заплакала.

Дни текли как в тумане. Я ни на шаг не отходила от Лизерль. Врач был прав: мы почти ничего не могли сделать для нее – только облегчать ее страдания и молиться, что мы с мамой и делали все время. Я уже не волновалась о своем здоровье и о том, как скарлатина может отразиться на моем будущем ребенке. Я полностью сосредоточилась на том ребенке, который был со мной, – очень больном, но еще живом. Лизерль так ни разу и не открыла глаз с самого моего возвращения – жар все никак не спадал, так что я даже не знала, понимает ли она, что я рядом. Не знала даже, помнит ли она меня вообще. Она так выросла за тот год, что прошел с нашей последней встречи. Я оставила ее шестимесячным младенцем, а теперь передо мной была полуторагодовалая девочка.

Что же я за мать? Как я могла так надолго оставить это чудесное создание?

Спустя почти три недели, за которые Альберт успел прислать три примирительных письма, я написала ему о Лизерль. Я подробно описывала ее состояние и возможные последствия, а вот умолять Альберта принять ее в нашу семью было уже ни к чему. Единственное, что меня заботило теперь, – чтобы она осталась жива.

Девятнадцатого сентября Альберт ответил на это письмо. Он спрашивал о Лизерль и о том, долго ли еще продлится ее болезнь. Поинтересовавшись, под каким именем она зарегистрирована официально (странный вопрос в подобных обстоятельствах, считала я), он принялся умолять меня вернуться в Берн. По его мнению, три недели отлучки – это слишком много для порядочной жены, и мне пора бы уже ехать к нему.

Да как он смеет укорять меня обязанностями жены? Его что, совсем не волнует болезнь Лизерль? Судя по всему, он был больше озабочен собственными удобствами и расспрашивал не столько о здоровье дочери, сколько о регистрационных документах. Зачем ему это? Если он наконец решил забрать ее к нам, когда – если – она выздоровеет, – так ведь он знает, что по швейцарским законам внебрачный ребенок автоматически признается законным после того, как его родители вступили в брак. Все, что ему нужно, – вписать имя Лизерль в свой паспорт и проехать вместе с ней через границу в Швейцарию. Смысл его вопросов был совершенно непонятен – разве что он опять задумался о том, чтобы отдать ее на усыновление? Но нет, не может же он думать об этом в такой момент.

Я пока не собиралась возвращаться в Берн, чтобы заботиться о нуждах Альберта и следить за чистотой в доме. Только с выздоровевшей Лизерль на руках, и никак иначе. Она мне дороже всего, она – моя жизнь. Пусть Альберт даже не думает, что я оставлю ее снова.

Глава двадцать пятая

12 октября 1903 года

Нови-Сад, Сербия

Я держалась за живот, стараясь не плакать. Когда я была на этом вокзале в последний раз – почти два месяца назад, – я дала себе слово, что в следующий раз, по пути в Берн, вернусь сюда непременно вместе с Лизерль. И вот я здесь – с пустыми руками.

Скарлатина не дала мне сдержать клятву. Болезнь медленно убивала мою бедную малютку – сдирала кожу с ее покрытого волдырями тельца, отнимала зрение, опаляла неумолимым жаром, разрывала ее нежное сердечко – и в конце концов она этого не вынесла. Когда жизнь капля за каплей вытекла из нее, я прижимала к себе ее обмякшее тельце, качая ее на руках, пока мама мягко не отняла ее у меня. Я не переставала рыдать с момента ее смерти и до тех пор, пока мы не опустили ее гробик в освященную землю церковного кладбища недалеко от Кача. В тот страшный вечер, когда уже стемнело, маме с папой, которых вновь объединило общее горе, пришлось нести меня обратно в Шпиль на руках.

Я не оставила Лизерль. Она оставила меня.

Как же я буду жить без нее?

В ожидании объявления о посадке я присела на вокзальную скамейку и целиком отдалась горю, которое копилось во мне с той минуты, как я обняла маму с папой у вокзала. Если бы я не была снова беременна, я решилась бы строить для себя совсем другое будущее. Я бы осталась в Каче, никуда не уезжала бы от кладбища, где упокоилась моя Лизерль. Я стала бы такой, как мама: ходила бы всегда в трауре и каждый день навещала милую могилку. Альберт и физика стали бы далеким воспоминанием, туманным клочком прошлого, от которого я отреклась навсегда. Так я искупала бы свой грех – то, что я бросила Лизерль.

Сомнения и раскаяние терзали меня. Может, я смогла бы уберечь девочку от скарлатины, если бы не оставила ее ради Альберта? Может, я смогла бы победить болезнь, если бы приехала чуть раньше? Если бы не сошла с этого проклятого поезда в Зальцбурге, чтобы написать открытку Альберту?

Но теперь я ждала еще одного ребенка. Я погладила свой растущий живот, на сей раз не стянутый корсетами, и усилием воли заставила себя остановить слезы, хотя бы на время. Я могу горевать сколько угодно, но мне придется стать матерью этому ребенку и строить для него семью, как бы я ни относилась к его отцу. Я все еще была в ярости от того, как откликнулся Альберт на известие о моей беременности. «Рад слышать такую новость. Я уже давно думал, что тебе нужна новая малышка…»

Новая малышка? Мне хотелось закричать. Да как он может думать, что новый младенец заменит мне Лизерль, эту единственную и неповторимую душу, которую я только что потеряла? Ребенка, которого он так и не удосужился повидать?

Если бы Бог мог отдать мне этого ребенка!

Если бы только Он позволил мне вернуться в прошлое, я бы не повторила своих ошибок. Я осталась бы в Каче и не отходила от Лизерль. Наверняка горячая материнская любовь смогла бы отвести эту беду – скарлатину. Если бы только Божьи законы позволяли остановить время или изменить его! Но я скована незыблемыми законами Вселенной Ньютона.

Или нет?..

В мою голову закралась мысль. Почти всю жизнь я пыталась открыть тайные законы Бога, управляющие Вселенной, с помощью языка физики. Кто может сказать наверняка, что в физике не осталось неоткрытых законов? Таких, которые помогли бы мне справиться с болью и тоской от потери Лизерль.

Может быть, у Бога есть какой-то еще неизвестный закон, и Он хочет, чтобы я его нашла. Может быть, мое несчастье послано мне с какой-то целью. Сказано ведь в Послании к римлянам: «Ибо думаю, что нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас».

Где же мне искать славу в моем горе?

Я смотрела на вокзальные часы и на поезд, терпеливо ожидающий под ними. Я чувствовала – нет, знала каким-то непостижимым образом, – что ответ у меня прямо перед глазами. Где же он?

Часы.

Поезд.

Лизерль…

И вдруг меня осенило. Что было бы, если бы поезд тронулся со станции не со скоростью шестьдесят километров в час, а со скоростью, близкой к скорости света? Что произошло бы тогда со временем? Я быстро произвела в голове расчеты и начерно сформулировала решение.

Если поезд отъедет от станции со скоростью света, то стрелки часов будут двигаться, но поезд будет ехать так быстро, что свет не сможет его догнать. Чем сильнее разгонится поезд, тем медленнее будут двигаться стрелки часов и в конце концов замрут, когда поезд достигнет скорости, близкой к скорости света. Время фактически остановится. А если бы поезд мог двигаться быстрее скорости света – это невозможно, но допустим, – то время могло бы откатиться назад.

Вот оно! Новый закон был таким простым и понятным. Законы Ньютона, по которым живет физическая Вселенная, распространяются только на инертные объекты. Мы больше не связаны старыми правилами. Время движется относительно к пространству. Время не абсолютно, когда мы имеем дело с движением.

Новый закон, такой простой и понятный. Изящный, хоть и противоречащий физическим законам Ньютона, которые уже сотни лет считаются неоспоримыми, и новым законам о световых волнах, открытых Максвеллом. Тот самый Божественный закон, который я искала всю жизнь. Почему Бог открыл мне свой замысел лишь ценой таких страданий?

Вот только у меня не было поезда, который двигался бы со скоростью света или быстрее. Не было способа остановить время или повернуть его вспять. Мой только что открытый закон не мог вернуть мне Лизерль.

Глава двадцать шестая

13 октября 1903 года

Берн, Швейцария

В этот раз Альберт приехал на вокзал.

– Долли, – жизнерадостно воскликнул он, подхватывая меня на последней ступеньке. – Как у тебя живот вырос за каких-то два месяца!

Живот у меня и правда был побольше, чем в день отъезда, но вряд ли настолько, чтобы рассеянный Альберт заметил это в обычных обстоятельствах.

Я старалась улыбаться, когда мы шли с вокзала и садились на извозчика. Пыталась отделаться от грусти о пережитом в Каче, вдыхая знакомые освежающие запахи Берна – бодрый швейцарский воздух с нотками вечнозеленых деревьев, аромат свежевыстиранного белья, сохнущего на ветру, запах леса от только что разожженных каминов. Пыталась думать о нашей новой девочке, как Альберт все время называл ребенка, растущего у меня в животе, и о том, как тепло Альберт встретил меня. Я даже пыталась слушать его болтовню о начальнике, Фридрихе Халлере, директоре Швейцарского патентного бюро. Даже кивала ободряюще, когда он говорил:

– Вот увидишь. Я буду преуспевать, так что голодать нам не придется.

Совершенно очевидно, что Альберт пытался отвлечь меня от печали из-за потери Лизерль мыслями о более радужном будущем. Но я не могла больше притворяться. Как можно делать вид, будто нашей чудесной дочери никогда не было на свете?

Как забыть о ее ужасной, мучительной смерти?

Едва мы вошли в квартиру, как из глаз у меня потекли слезы. Уезжая в Сербию, я надеялась, что в следующий раз переступлю порог этой квартиры с Лизерль на руках. А теперь мои руки висели вдоль тела, совершенно бесполезные.

– Ну же, Долли, все не так уж плохо! – сказал Альберт, указывая рукой на пыльную, заваленную бумагами гостиную. – Я пробовал убрать тут, но твоему Джонни это не под силу. И вообще, я считаю, что беспорядок в доме – признак живого, беспокойного ума… так догадайся сама, о чем это говорит, когда там чисто и пусто.

Он улыбнулся мне, и вокруг его глаз появились знакомые морщинки. Я протянула руку и ласково погладила его по щеке, отчаянно желая, чтобы в мой опустевший дом вернулась нежность, а печаль и злость ушли. Но слезы тут же снова полились ручьем.

Я убрала руку, словно не замечая умоляющего взгляда Альберта. Прошла в спальню и легла на кровать, свернувшись клубочком. Не было сил даже снять дорожное пальто и ботинки. Я ужасно устала, и на душе было тяжело. Альберт долго смотрел на меня, а потом опустился на кровать рядом со мной.

– Что с тобой, Долли? – В его голосе звучало искреннее недоумение, словно он ожидал, что я впорхну в дом с вокзала и тут же с лучезарной улыбкой примусь готовить ужин из четырех блюд.

– Неужели не понимаешь? – спросила я, не скрывая злости на его нечуткость.

Он ничего не ответил, и я пробормотала:

– Ты гений во всем, кроме человеческого сердца.

Только что весело болтавший Альберт на мгновение потерял дар речи.

Наконец, как ни удивительно, он догадался:

– Это из-за Лизерль, да?

Я не ответила. В этом не было нужды. Мое молчание, прерываемое только всхлипами, само по себе было ответом. Альберт беспомощно смотрел на меня.

– Я представляла ее здесь, с нами, Альберт, – попыталась я объяснить. – Каждый день с тобой в этой квартире я ждала, что она будет жить с нами. Каждый раз, проходя мимо парка или по рынку, думала: «Скоро я приду сюда с моей Лизерль». А теперь этого никогда не будет.

Долго в спальне царила полная тишина, если не считать тиканья прикроватных часов. Наконец Альберт заговорил:

– Мне очень жаль, что так получилось с Лизерль.

Его губы произносили правильные слова утешения, но в голосе я не слышала никаких эмоций. Он звучал пусто и фальшиво, как у автомата.

Очевидно, я стояла перед выбором. Можно цепляться за свой гнев на такую несправедливую смерть Лизерль, за злость на Альберта за нечуткость и эгоизм. А можно отпустить гнев и принять в сердце надежду на новую жизнь нашей семьи – с тем ребенком, которого я жду. Жизнь, какой я желала для Лизерль.

Какой путь я изберу?

Сделав глубокий вдох, я задышала ровнее и вытерла слезы. Я выбираю жизнь. А значит, ради благополучной жизни с Альбертом, я выбираю науку. Это тот язык, на котором мы когда-то начали разговаривать, и единственный, который Альберт прекрасно понимает.

– На меня снизошло научное озарение, Джонни, – сказала я и села на кровати.

– Вот как? – Его пустые глаза заблестели в свете уличных фонарей, льющемся в окно.

– Да, на вокзале в Нови-Саде. Помнишь, как мы пытались примирить физические законы Ньютона с новыми теориями Максвелла об электромагнетизме и световых волнах? Как пытались преодолеть разрыв между Ньютоном с его материей и Максвеллом с его световыми волнами?

– Да-да! – воскликнул он. – Мы тогда совсем запутались. И не только мы, но и физики всего мира. Что же ты открыла, Долли?

– Я думаю, что ответ кроется в понятии относительности – том, о котором мы читали у Маха и Пуанкаре. Относительность – вот что может примирить между собой теории Ньютона и Максвелла, новую и старую. Но для этого нужно изменить наше представление о пространстве и времени.

Я рассказала ему о мысленном эксперименте, который провела на вокзале в Нови-Саде.

– Логический вывод состоит в том, что измерения некоторых величин, в частности времени, относительны и меняются в зависимости от скорости наблюдателя, особенно если предположить, что скорость света для всех наблюдателей постоянна. Пространство и время должны рассматриваться как взаимосвязанные друг с другом. Таким образом, классические законы механики Ньютона верны, но только при условии равномерного движения.

Альберт ахнул:

– Это гениально, Долли. Гениально!

Неужели он и в самом деле назвал меня гениальной? Это слово Альберт применял к великим физикам – Галилею, Ньютону и изредка к двум-трем современным мыслителям. А теперь ко мне?

Встав с кровати, он принялся расхаживать по спальне.

– Очевидно, ты очень глубоко горевала по Лизерль, если из этого родилось нечто настолько важное.

В его глазах светилась гордость, и я не могла не ощутить некоторого самодовольства, хотя все еще ненавидела себя за Лизерль.

– Может, напишем статью о твоей теории? – спросил он, блестя глазами. – Вместе мы сможем изменить мир, Долли. Будешь работать вместе со мной?

Во мне вспыхнула искра радостного волнения, но чувство вины тут же погасило ее. Как посмела я радоваться восхищению Альберта? Как могла мечтать о том, как буду разрабатывать и описывать эту теорию? Ведь толчком к этому озарению, позволившему мне увидеть руку Бога в научных законах, стала смерть моей дочери. «Но, – урезонил меня другой голос, – разве я не могу разработать эту теорию в память о ней, чтобы ее смерть была не напрасной? Может быть, это и есть та «слава», которую мне предназначено открыть?»

Как же мне поступить?

Я решилась произнести те слова, которых жаждало мое сердце:

– Да, Альберт. Непременно.

Глава двадцать седьмая

26 мая 1905 года

Берн, Швейцария

На большом прямоугольном столе в гостиной громоздились бумаги и книги. Этот стол, до сих пор всегда отмытый и начищенный до блеска – хоть сейчас накрывай к обеду, – превратился в вечно захламленный центр наших исследований, где разгоралась искра нашего творчества, чем-то похожая на искру жизни, горящую между Богом и Адамом на микеланджеловской фреске в Сикстинской капелле, как мы шутили иногда. Эти работы должны были стать нашим чудом.

Я подняла взгляд поверх громоздящихся на столе стопок бумаг и посмотрела Альберту в глаза. Проговорила шепотом, чтобы годовалый Ханс Альберт не проснулся:

– Скажи, Джонни, что ты об этом думаешь? – Поднеся свои записи поближе к масляной лампе, я прочитала вслух: – «Два события, которые кажутся одновременными при наблюдении из одной точки, уже не могут считаться таковыми при наблюдении из другой точки, движущейся относительно их».

Альберт пыхнул трубкой, глядя на меня сквозь дымку. Наступила долгая пауза, и наконец он ответил:

– Очень хорошо, Долли.

Я опустила взгляд на свою работу, довольная похвалой Альберта и тем, как звучали прочитанные вслух слова.

– Это точно описывает понятие относительности, правда? Мне хотелось, чтобы в статье, помимо мысленного эксперимента и подкрепляющих его расчетов, было хотя бы одно четкое определение, понятное широкой аудитории и подходящее для цитирования.

– Это мудро, Долли. Думаю, это понятие широко распространится.

– Правда? Ты уверен, что в формулировке нет ошибок, Джонни?

Мои теории относительности были весьма просты в своей основе, но само понятие оставалось трудным для восприятия, поскольку совершенно противоречило всему, что было принято в науке до сих пор, и математические расчеты были слишком сложны для среднего ума. Мне нужно было убедиться, что я сумела передать суть.

– Возможно, придется еще немного поиграть с формулировками, но когда пробуешь что-то новое, на этом пути непременно будут ошибки, – рассеянно пробормотал Альберт. В эти дни он часто так говорил. После моей статьи и еще двух, над которыми мы работали вместе, у нас родилось много новых теорий. Между собой мы шутили, что эти работы сами по себе чудо, но еще большим чудом будет, если публика примет их революционные идеи.

– Это верно. – Я пододвинула к нему по заваленному бумагами столу еще два листа. – Взгляни, пожалуйста, напоследок на мои расчеты скорости света и вакуума.

– Долли, мы уже не раз проверяли твои расчеты. Они превосходны. В любом случае математик в нашей семье ты, а не я. Это мне приходится прибегать к твоей помощи, чтобы найти ошибки в моих собственных вычислениях! – воскликнул он с шутливо-сокрушенным видом.

– Тсс, – прошептала я сквозь смех. – Ребенка разбудишь.

Альберт был прав. Вот уже полтора года мы работали над тремя статьями, хотя статья об относительности была почти целиком моей. Еще две – одна о квантовании света и фотоэлектрическом эффекте, а другая о броуновском движении и теории атомов – были написаны в соавторстве. Для этих двух статей Альберт в основном разрабатывал теорию, а я занималась математическими расчетами, но каждое слово и каждая идея в них были мне близки и знакомы.

– Остались считаные дни до представления этой работы в журнал «Annalen der Physik». Я хочу, чтобы все до последней мелочи было идеально.

– Я знаю, моя маленькая колдунья, – ответил Альберт, и я улыбнулась. Давно уже он не называл меня своей колдуньей. Последние два года нашей семейной жизни были вполне благополучными, но детские страсти и легкомысленные шутки как-то увяли, столкнувшись с реальностью повседневности. – Мы ведь еще и с Бессо это проверили. Я знаю, он не дипломированный физик, но он ничуть не глупее тех, с кем мы учились в институте. И он считает, что это основательная работа.

Я кивнула. Альберт вычитывал наши статьи вместе с Микеле Бессо, который действительно оказался отличным помощником. Микеле теперь тоже работал в Швейцарском патентном бюро, в должности технического эксперта на класс выше Альберта, и они каждый вечер возвращались с работы вместе, так что у Микеле было достаточно времени, чтобы вникнуть в наши теории. Я знала, что Альберт прав, но я по своей натуре была склонна к тревожности и скрупулезности.

Он зевнул.

– Не пойти ли нам спать, Долли? Я ужасно устал.

Забавно – я совсем не чувствовала усталости. А стоило бы. Я ведь вставала раньше Альберта, чтобы успеть приготовить завтрак к тому часу, когда они с Хансом Альбертом проснутся. Весь день я проводила за уборкой, готовкой и уходом за годовалым малышом – милым ангелочком, но уж очень беспокойным. К приходу Альберта я спешила подать ужин, а он проводил несколько драгоценных минут с ребенком, подбрасывая его на руках. Потом я убирала со стола посуду и укладывала Ханса Альберта, после чего обычно собиралась «Академия Олимпия» и продолжала дискуссию с того места, на котором она прервалась накануне вечером: о пьесе Софокла «Антигона», о «Трактате о человеческой природе» Дэвида Юма или о «Науке и гипотезе» Анри Пуанкаре. И только потом, когда академия расходилась, ребенок засыпал, а в доме был наведен порядок, мы с Альбертом усаживались за настоящую работу.

В эти часы я оживала.

Нельзя сказать, что остальная часть дня не доставляла мне никакого удовольствия. Нет, рождение моего милого кареглазого Ханса Альберта стало для меня огромной радостью. Забота о нем и все то, что я делала когда-то в воображении вместе с Лизерль, – походы на рынок, прогулки по парку, даже ритуал купания на ночь, – все это было целебным бальзамом на раны, оставленные смертью Лизерль. По мере того как крепло мое чувство к Хансу Альберту, или Ханзерлю, как мы его иногда называли, утихала моя злость на Альберта. Всей душой я радовалась нашей семье и нашей маленькой квартирке на одной из самых красивых улиц Берна – Крамгассе, 49. Я обожала гулять с Хансом Альбертом по длинной улице Крамгассе, бывшей когда-то частью средневекового центра города, и показывать ему знаменитую бернскую башню с часами – Цитглогге, фонтан Кройцгасбруннен, окруженный обелисками, фонтан Зимсонбруннен со скульптурой Самсона и льва и фонтан Церингербруннен с изображением медведя в доспехах. Я написала о своих радостях Элен, и та, после всего, что ей пришлось узнать за эти годы о моих печалях, призналась, что у нее отлегло от сердца.

– Ты ложись спать, Джонни. А я только еще разок перечитаю эту статью и приду к тебе.

Я придвинула поближе масляную лампу и стала перечитывать знакомые слова – наверное, в сотый раз.

Почувствовав на плече руку Альберта, я подняла на него взгляд. Его глаза блестели в тусклом свете, и я почувствовала, что он гордится тем, как неутомимо я тяну эту лямку. Я давно не видела у него такого выражения лица. Одну короткую, блаженную секунду мы счастливо улыбались друг другу.

– Наша жизнь сложилась так, как мы обещали друг другу в студенческие годы, правда ведь? – спросила я. – Ты говорил, что мы будем всегда учиться и заниматься наукой, чтобы не превратиться в мещан. Наконец-то это предсказание сбылось.

Он выдержал долгую-долгую паузу и наконец сказал:

– Совершенно верно, оборваночка моя. – Еще одно мое прозвище, которое он уже давно не вспоминал. Нежно погладив меня по волосам, он прошептал: – Этот год для нас – просто чудо.

Глядя, как он уходит по коридору в спальню, я улыбнулась сама себе. Я была права, когда решила снова строить наши отношения на языке науки. Когда имеешь дело с Альбертом, наука идет первой, а любовь – следом.

В глазах у меня все расплывалось от долгого всматривания в мелкие цифры моих расчетов. Я разгладила ладонью первую страницу газеты. «Об электродинамике движущихся тел». Под заголовком сияли наши имена – Альберт Эйнштейн и Милева Марич-Эйнштейн. Работа была в основном моя, но я понимала, что, поскольку у меня нет ни докторской степени, ни даже диплома, имя Альберта под ней необходимо.

Моя новая теория относительности открыла, что время может и не обладать теми неизменными свойствами, которые приписывал ему Ньютон и почти все последующие физики и математики. А вот еще более древний философ Сенека, очевидно, прекрасно понимал один из его аспектов: «Где оказывается бессилен ум, там часто помогает время». Время и моя работа с Альбертом, которую я посвятила памяти Лизерль, многое помогли исцелить.

Глава двадцать восьмая

22 августа 1905 года

Нови-Сад, Сербия

Элен в порыве восхищения сжала мне руку. Наши дети бегали по площади перед кафе «Королева Елизавета», где мы сидели, потягивая слабый кофе. Юлька, в полном восторге от этой игрушечной погони, возглавляла ее, за ней бежала Зора, а последним, на еще нетвердых ножках, Ханс Альберт. Они лавировали в толпе прохожих, а я то и дело подавляла в себе желание вскочить и подхватить сына, чтобы он не упал, хотя и знала, что Альберт где-то неподалеку.

Я взглянула на свою подругу. Она щурилась от яркого летнего солнца. Между тяжелыми темными бровями пролегли глубокие вертикальные морщины, отчего Элен казалась старше своих лет. Несмотря на тревогу, которую выражали эти брови, ее серо-голубые глаза были такими же мягкими и добрыми, как всегда.

Я сжала ее руку в ответ и сказала:

– Эти дни с тобой были настоящим подарком, Элен.

– Я согласна, дорогая моя подруга, – ответила Элен со счастливым вздохом. – Я так рада, что ты уговорила нас поехать с тобой в Нови-Сад.

Еще два дня назад мы с ней стояли и плакали на берегу Плитвицкого озера в крошечной курортной деревушке Киево. Мужья и дети стояли рядом, ничего не понимая: мы ведь только что провели блаженную неделю вместе.

– Почему вы плакали? – спросила маленькая Юлька. Мы с Элен объяснили, что нам тяжело расставаться. Но не сказали, что длинные тягучие дни на Плитвицком озере, с плещущейся у ног водой, в окружении невысоких красных холмов и зеленых полей, усеянных голубыми барвинками, дни, когда мы наслаждались компанией друг друга и легким непринужденным общением, были почти неправдоподобно идеальны. В сравнении с этим наша жизнь на Крамгассе в Берне и на улице Катаничева в Белграде казалась унылой. Жизнь, состоящая из работы по дому и пустых взглядов других домохозяек, считавших нас странными и слишком учеными, чтобы включать в свой круг.

Я предложила Элен побыть с нами подольше, и ее не пришлось упрашивать. Приглашение поехать вместе в Нови-Сад было принято с радостью, за что я теперь была ей благодарна. Присутствие Элен, Миливое и их детей смягчило неловкость встречи Альберта с моими родителями в их доме в Нови-Саде. Мама с папой постепенно примирились с Альбертом – на расстоянии, но подавать руку человеку, который сделал ребенка их дочери и ни разу не навестил их бедную покойную внучку, – совсем другое дело. Присутствие Элен с мужем и детьми, а также восторг моих родителей при виде Ханса Альберта несколько сгладили это трудное положение.

– Я вспоминаю, как мы каждый день беззаботно гуляли вместе по Платтенштрассе в Цюрихе. Тогда я еще не понимала, как это чудесно, – проговорила Элен с таким выражением лица, словно она была где-то далеко.

– Понимаю. Я часто представляю, как снова сижу за книгами в своей комнатке в пансионе Энгельбрехтов. Не странно ли, что мне так часто хочется вспоминать то время?

– Не странно, – ответила Элен с задумчивой улыбкой. – А ты когда-нибудь жалела, что мы с тобой нарушили тот договор?

– Какой договор?

Не успев договорить, я тут же вспомнила. У нас с Элен был только один договор, просто я уже давно не думала о нем.

– Посвятить себя науке и никогда не выходить замуж, – напомнила она.

Казалось, что это было так давно, и заключала этот договор какая-то совсем другая женщина.

Та, которая еще не знала, как тело рвется пополам – от боли в родах и от неутешного горя после потери ребенка. Та девушка была такой невинной. Она стояла на пороге безграничных возможностей в блаженном неведении, не зная, что ей придется перекроить всю себя и пожертвовать своими честолюбивыми стремлениями, чтобы выжить в этом мире.

Я пристально посмотрела на Элен.

– Я бы солгала, если бы сказала, что ни разу об этом не пожалела. Конечно, были черные дни, когда я была беременна Лизерль и вне себя от ужаса. – На глаза навернулись слезы. Элен была единственным человеком на свете, с которым можно было открыто говорить о Лизерль. – Но, несмотря на весь страх и боль, я бы никогда не пожелала, чтобы моей красавицы Лизерль не было на свете. Пусть даже ее жизнь оказалась такой короткой.

Мы взялись за руки – молча, понимая друг друга без слов. Затем, указав на смеющихся детей, я сказала:

– И к тому же, если бы мы не нарушили наш договор, у нас бы никогда не было вот этого.

– Верно, – ответила Элен с широкой улыбкой.

В этот момент Ханс Альберт, который в свои год и два месяца только начинал как следует держаться на ногах и часто напоминал юного моряка на раскачивающейся палубе, – упал на землю и заплакал. Я инстинктивно вскочила на ноги, но не успела. Альберт вскочил из-за соседнего столика, где беседовал о физике с группой местных студентов, подбежал к Хансу Альберту и усадил его на плечи.

– У Альберта на плечах должно быть двое детей, Элен. Лизерль сейчас было бы три с половиной.

Я смотрела, как Альберт вышагивает по площади с заливисто хохочущим сыном.

Элен крепко сжала мою руку.

– Как только ты это выносишь, не знаю.

– Никак. Только выдастся минутка радости с Хансом Альбертом, и тут же во всю комнату разверзается черная пропасть, потому что Лизерль нет рядом. Я стараюсь направлять энергию на работу.

Я рассказала Элен о той работе, которой мы занимались с Альбертом, о статьях, которые мы писали, и о теории, на которую меня натолкнула смерть Лизерль. Рассказала, какое у нас сложилось научное партнерство, заполнившее пустоту, которая образовалась после всех моих профессиональных неудач. Я уже готова была поделиться предстоящей радостью по поводу публикации моей статьи в солидном журнале «Annalen der Physik» (через каких-то несколько недель – мне самой с трудом в это верилось), но смолчала. Не хотелось, чтобы Элен, у которой не было такой отдушины, несмотря на ее диплом по истории, стало обидно.

Я взяла свою чашку кофе, сделала глоток и перевела разговор на другое:

– А ты, Элен? Ты жалеешь, что мы нарушили тот договор?

Элен безраздельно обожала своих детей, и я ожидала от нее категорического «нет». Но она ответила:

– В последнее время – да, хотя я ни за что на свете не пожелала бы расстаться со своими девочками. Видишь ли, у нас с Миливое не все гладко.

– Не может быть, Элен! – воскликнула я, слишком резко опуская чашку и расплескивая черный кофе по мраморной столешнице. – Ты ни словом не обмолвилась об этом за все время, что мы вместе.

– Миливое всегда был поблизости и мог услышать, Мица. Или девочки. Я должна быть осторожной.

– Что случилось?

Она прошептала дрожащим голосом:

– Мы как-то отдалились друг от друга.

Перед помолвкой Элен с Миливое в Цюрихе мы с Миланой и Ружицей строили разные догадки об их союзе, сомневаясь, сможет ли грубоватый Миливое надолго сделать счастливой нашу мягкую, интеллигентную Элен. Но решили оставить свои опасения при себе и ничего не говорить ей. Видно, зря мы тогда промолчали.

– О нет, Элен! Что же ты будешь делать?

– Что же тут поделаешь?

Она посмотрела на меня сквозь слезы и пожала плечами.

Я не ответила. Что я могла сказать? Я, так же как и Элен, знала, что они с девочками зависят от Миливое и что она никогда не сделает ничего такого, что могло бы поставить под угрозу благополучие детей. И беда не только в том, что Элен трудно было бы одной прокормить себя и девочек. На разведенную женщину ложилось чудовищное позорное пятно. Нет, конечно, должен быть какой-то другой выход!

Я лихорадочно перебирала в голове всевозможные варианты и уже хотела предложить Элен с девочками переехать в Берн, пожить некоторое время у нас, но тут к нашему столику подошел папа. Мы с Элен так увлеклись разговором, что я не заметила, как он переходил площадь. Он был не один. С ним была госпожа Десана Тапавица Бала, жена мэра Нови-Сада.

Торопливо отодвинув черные металлические стулья, мы с Элен обменялись с госпожой Бала книксенами и приветствиями. Та оглядела меня с ног до головы, оценивая так же беспристрастно, как мама оценивала бы кусок говядины на рынке, и сказала:

– Ваш отец гордится вами, госпожа Эйнштейн. Диплом по физике, преуспевающий муж, безбедная жизнь в Швейцарии. Какой отец не гордился бы?

Я улыбнулась папе, а тот довольно выпятил грудь, услышав комплимент госпожи Бала. Он, конечно, несколько преувеличил, когда рассказывал о моем швейцарском образовании, но мне было приятно, что после всего того позора, который мои родители пережили из-за Лизерль и из-за моих неудач в институте, они все же хоть сколько-то гордятся мной. Их чересчур умная дочь с ее врожденным «уродством» превзошла все ожидания, в том числе и их собственные. В немалой степени это объяснялось тем, что нам удалось сохранить тайну произошедшего в Шпиле.

– Но находите ли вы какое-то применение своему роскошному образованию теперь, когда ваше дело – заботиться о муже и сыне?

Эти слова госпожи Бала прозвучали странно недружелюбно. Уж не намекает ли она, что мое редкое образование бесполезно для той женской работы, которой я теперь ежедневно занята?

Помня, что на меня смотрит папа, я распрямила плечи и ответила:

– Да, нахожу, госпожа Бала. Я работаю с мужем над разными статьями и исследованиями. Только что, перед самым отъездом в Нови-Сад, мы закончили одну важную работу, которая принесет моему мужу всемирную известность.

Не слишком ли я расхвасталась? Не слишком ли вызывающе себя веду? Въедливость госпожи Бала и ее странные, каверзные вопросы заставили меня внутренне ощетиниться, но все-таки мне хотелось, чтобы папа по-прежнему видел во мне «мудру главу». В этот приезд у всех нас было много хлопот, и я не успела рассказать ему о своей нынешней работе.

– Боже, боже! Я как раз случайно услышала, как ваш муж говорил: «Жена мне нужна для многого, в том числе и для работы. Она у нас в семье математик».

– Он так сказал? – вырвалось у меня, и я тут же одернула себя. Не такое впечатление мне хотелось произвести на госпожу Бала и на папу.

– Именно так. – Она злорадно улыбнулась. – Более того, он сказал, что мнение о сербах как об умнейшей нации он составил, глядя на свою жену.

Я не совершила новой ошибки и не выказала удивления по поводу этого высказывания Альберта, однако румянец сдержать не смогла. Какое счастье, что я сумела снова перевести наши отношения на язык науки! Это было то самое топливо, на котором когда-то разгорелись наши с Альбертом чувства, и теперь оно по-прежнему подпитывало наш костер.

Глава двадцать девятая

26 сентября 1905 года

Берн, Швейцария

Когда мы вернулись в Берн, мой мир снова стал крошечным. Работа по дому, уход за детьми, наука. Я, Ханс Альберт, Альберт. Мы вращались друг вокруг друга в бесконечном цикле, словно в гравитационной петле.

Я ужасно скучала об Элен. Такой дружбы, такого чуткого понимания, сочувствия и безоговорочного принятия я не встречала больше ни в ком за всю свою жизнь. Ни в других «хаусфрау». Ни в собственной семье. Даже в Альберте. Мне до тоски хотелось вернуться к своему самому чистому, истинному «я» – той, какой я была в юности, когда Элен была рядом.

Теперь же я проводила свои дни в какой-то тревожной имитации собственной жизни. Даже убирая квартиру, ухаживая за Хансом Альбертом, готовя еду и штопая одежду Альберта, я думала о предстоящей публикации статьи об относительности в «Annalen der Physik» и ждала, когда же увижу свое имя в печати. Я не могла думать ни о чем другом – только о своей работе, посвященной Лизерль.

Я снова стала подкарауливать почтальона – привычка, забытая после смерти Лизерль. День за днем я поднималась по четырем лестничным пролетам с пустыми руками, если не считать упитанного Ханса Альберта. Я уже почти совсем потеряла надежду – и тут раздался звонок. Гадая про себя, кто же это может быть (днем гостей у нас почти никогда не бывало, только после ужина приходили товарищи Альберта по «Академии Олимпия», а с бернскими «хаусфрау» я дружбу так и не завела), я прижала к груди крепыша Ханса Альберта и, хромая, спустилась по лестнице. Распахнув входную дверь, я увидела перед собой круглые глаза почтальона.

– Добрый день, фрау Эйнштейн. Полагаю, это та самая посылка, которую вы ждали?

Он протянул мне завернутую в коричневую бумагу посылку – примерно соответствующего размера и веса, с обратным адресом на немецком языке.

– Да, это она! – радостно воскликнула я, обнимая его. – Не знаю, как вас и благодарить.

Почтительно раскланявшись, почтальон скрылся. Его, привыкшего к швейцарскому стоицизму, обескуражили такие внезапные нежности. Меня и саму это удивило: я ведь даже его полного имени не знала.

Я едва удержалась, чтобы не разорвать упаковку прямо на улице. Едва войдя с Хансом Альбертом в квартиру и усадив его играть с деревянными кубиками, я вскрыла упаковку. Обложка «Annalen der Physik» выглянула наружу, и я высвободила журнал из клубка спутанной бечевки. Пролистав оглавление, я увидела статью «Об электродинамике движущихся тел» за авторством Альберта Эйнштейна. Отсутствие моего имени меня не смутило: видимо, в оглавлении места хватило только для одного автора, а имя Альберта значилось в рукописи первым. Это было неизбежно: ведь из нас двоих только он имел формальное образование.

Перелистав журнал, я наконец добралась до страницы 891. Там стояло название статьи, в которую я вложила столько труда: «Об электродинамике движущихся тел». В печатном виде оно выглядело великолепно, даже лучше, чем я ожидала. Я пробежала глазами страницу сверху донизу. Где же мое имя? Я вглядывалась в каждое слово, но моего имени нигде не было. Милева Марич-Эйнштейн не упоминались даже в сносках. Под заголовком статьи был указан только один автор: Альберт Эйнштейн.

Как такое могло случиться? Почему редактор убрал мое имя, не посоветовавшись с нами? Неужели потому, что я женщина? Это же нарушение всех мыслимых этических норм научных публикаций.

Я опустилась на колени. Что случилось с моей статьей, посвященной Лизерль? Это был мой способ осмыслить ее бедную короткую жизнь и те месяцы, которые она прожила без меня, потому что я ее бросила. Я разрыдалась – так горько было думать, что у меня отняли памятник моей дочери, о которой никто не знал.

Ханс Альберт бросил кубики и подошел ко мне. Привалившись ко мне теплым пухленьким тельцем, он ласково погладил меня по спине.

– Мама… – грустно проговорил он, и я заплакала еще сильнее.

Спустя несколько часов Ханс Альберт сидел в фарфоровой ванне, весело расплескивая воду по всей кухне. Я терла намыленной мочалкой ручки в мягких складочках и плотные упругие ножки. В восторге от купания он еще сильнее заколотил ногами, брызгая водой на полотенца, которые я для него приготовила. Впервые в жизни я не чувствовала удовольствия от купания своего маленького сына, хотя обычно это было одно из моих любимых ежедневных занятий.

Из головы у меня никак не шло предательство редакторов журнала «Annalen der Physik».

Уложив Ханса Альберта в постель, я приготовила ужин и стала ждать Альберта. Пробило семь часов, потом восемь. Где же он? Вот-вот уже должна собраться «Академия Олимпия». Альберт бывал забывчив и рассеян, но я не могла припомнить случая, чтобы он приходил так поздно, не предупредив меня заранее. Может быть, с ним что-то случилось?

Я мерила шагами переднюю нашей маленькой квартиры. Когда я наконец услышала звук ключа в замке, означавший, что Альберт жив и здоров, я схватила номер «Annalen der Physik» и встретила мужа на пороге. Я не стала ни вежливо здороваться, ни говорить обычные любезности, ни даже спрашивать, почему он пришел так поздно. Я сразу выпалила то, что копилось во мне весь день:

– Альберт, статью об относительности сегодня опубликовали, но ты не поверишь, что там. Автором значишься ты один. Можешь себе представить? Мы должны написать им и потребовать, чтобы исправили.

Альберт приложил палец к губам.

– Тише, Милева. Ты разбудишь Ханса Альберта.

Я изумилась. Никогда до сих пор Альберта не волновало, спит или не спит Ханс Альберт. Этому могло быть только одно объяснение.

– Ты знал, – прошептала я, отступая назад.

Он шагнул ко мне.

– Послушай, Долли. Это не то, что ты думаешь. Все не так, как кажется.

– Так вот почему ты так поздно пришел сегодня? Ты не хотел возвращаться домой. Ты знал, что я буду расстроена из-за того, как со мной поступили в журнале.

Он не ответил, но выражение его лица говорило, что я права.

Я отстранилась от него и пятилась назад, пока не уперлась в стену в гостиной. Если бы я могла просочиться сквозь штукатурку, я бы это сделала. Лишь бы оказаться подальше от него.

– Как ты мог это допустить? И не сказать мне? Ты же знаешь, как родилась эта идея. Ты знаешь, как важно было для меня увековечить память Лизерль своим именем под этой статьей.

Вздрогнув при упоминании Лизерль, Альберт схватил меня за руки.

– Послушай, Долли. Пожалуйста. Один из редакторов «Annalen der Physik» написал мне. Он спрашивал о тебе и о твоем образовании. Я объяснил, что ты моя жена и отлично разбираешься в физике, хотя у тебя и нет диплома. По его ответу я почувствовал, что он колеблется.

– Он попросил тебя убрать мое имя?

– Нет, – медленно выговорил Альберт.

– Это ты его попросил убрать мое имя?

Я была потрясена. Но только наполовину. Я вдруг вспомнила, как он еще раньше убрал мое имя из статьи, которую мы писали в соавторстве. О капиллярах, для «нового профессора Вебера».

Не выпуская моих рук, он кивнул.

– Как ты мог, Альберт? Если бы речь шла о какой-то другой статье, я бы не обрадовалась, но поняла. Но только не статья об относительности. Она была в память Лизерль. Ты должен был настоять.

– Какая разница, Долли? Разве мы с тобой не Эйнштейн? Не один камень?

В прошлом Альберт часто вспоминал этот остроумный каламбур со своей фамилией, когда хотел подчеркнуть, что мы с ним «одно целое». А я по наивности позволяла этому ловко придуманному образу влиять на мои решения. Но как мог этот довод – «мы одно целое, что выгодно одному, то выгодно и другому», – поколебать меня, когда речь шла о Лизерль? Разве мало жертв я принесла ради этого «единства»? Разве не заслужила эту единственную дань памяти моей умершей дочери?

Я вырвала руки из его рук.

– Может быть, мы и один камень, Альберт, но сердце у нас не одно, теперь это ясно.

Глава тридцатая

4 августа 1907 года

Ленк, Швейцария

20 марта 1908 года

Берн, Швейцария

– С помощью этого прибора мы сможем измерять очень малые количества энергии, – объявил Альберт братьям Паулю и Конраду Хабихтам за чашкой крепкого кофе в гостиничном ресторане. Братья приехали из Берна в гостиницу под Ленком, где мы с Альбертом и Хансом Альбертом остановились отдохнуть на несколько дней в августе. У нас с Альбертом возникла идея одного изобретения, и он надеялся, что «Академия Олимпия» в новом составе, без Мориса, который уехал в Париж, поможет нам в его создании.

– И для чего нам это нужно? – спросил Пауль. Брат одного из давних членов «Академии Олимпия», талантливый механик, он был более практичен, чем его брат-теоретик Конрад. Эта практичность становилась поводом для оживленных дискуссий на заседаниях «Академии Олимпия», на которых он стал иногда бывать в последние годы.

– Для регистрации мельчайших электрических зарядов, конечно, – пренебрежительным тоном отозвался Альберт.

Пауль все еще смотрел непонимающе, и я попыталась объяснить:

– «Машинхен» позволит нам усиливать самые малые количества энергии и замерять их, а это поможет ученым всего мира оценить правильность различных молекулярных теорий.

Конрад уже привык к моим комментариям во время наших частых встреч в «Академии Олимпия» (в том числе к моим переводам высказываний часто скупого на разъяснения Альберта), но я не была уверена, что Пауль примет их так же легко. Я никогда не знала, как отреагирует тот или иной мужчина на женщину, заговорившую на языке науки.

– А-а, – протянул Пауль, наконец-то уловив связь между нашей машиной и одним из величайших споров среди физиков: что именно представляет собой «вещество» нашего мира. Кажется, он спокойно отнесся к моему участию в разговоре: может быть, брат его подготовил, а может быть, мои краткие замечания на предыдущих собраниях «Академии Олимпия».

Конрад, уже оценивший прибыльность этой затеи, добавил:

– Каждая лаборатория хотела бы иметь такой прибор.

– Вот именно, – сказала я с улыбкой.

Я передала Ханса Альберта Альберту и развернула сделанные мной предварительные наброски для «машинхен»: главным образом электрические формулы и схемы. Я еще раз просмотрела эти планы вместе с братьями и предложила график работ. Альберт каким-то образом сумел договориться, чтобы нам предоставили свободное помещение в местной бернской гимназии: там можно будет собирать машину.

– Будете работать с нами?

Братья переглянулись между собой, а я вознесла беззвучную молитву Деве Марии. Я не часто обращалась к Ней – отвыкла без мамы от этого ритуала, – но когда мне чего-то очень хотелось, прибегала к Ее помощи. У нас с Альбертом была сплошная теория и мало практики. Чтобы воплотить «Машинхен» в жизнь, нужны были братья Хабихт.

– А прибыль поделим? – спросил Пауль.

– Конечно. По двадцать пять процентов каждому, – сказала я. – Если вы согласны, я проконсультируюсь с юристом, и мы составим контракт. Как только мы доработаем устройство, Альберт займется оформлением патента. У него ведь имеются кое-какие знания в этой области, – сказала я и улыбнулась Альберту.

Альберт усмехнулся в ответ, явно довольный тем, как ловко я договорилась с братьями. Хоть он и извинился за ту боль, которую причинило мне отсутствие моего имени под четырьмя нашими работами, опубликованными в 1905 году в журнале «Annalen der Physik», – особенно под статьей об относительности, – прощение он заслужил не словами. Ключом к нему было приглашение участвовать в работе, о чем Альберт наконец-то догадался после нескольких месяцев моего молчания. Проект «Машинхен», который мы вдвоем обдумывали весь последний год, давал мне простор для руководящей деятельности, и это была единственная компенсация, которую я готова была принять. После этого раскаяние Альберта было наконец принято. И я его простила – в теории.

Спустя несколько месяцев после нашей встречи в Ланке я стояла перед Альбертом и Хабихтами, ожидая увидеть плоды того нашего разговора. Альберт потирал щетину на подбородке, отросшую за те долгие мартовские выходные, которые он провел, работая над машиной в обществе Конрада и Пауля. В последнее время лицо у него похудело, пухлые щеки стали впалыми. Он вдруг стал казаться старше, совсем не похожим на того студента, которого я знала когда-то.

Комнатка в местной гимназии, которую мы временно заняли под лабораторию, была завалена проводами, батареями, листами металла и множеством непонятных деталей, не говоря уже о накопившихся за прошедшие с лета месяцы грязных кофейных чашках и крошках табака. Усадив Ханса Альберта в более или менее безопасный уголок, я стала осматривать машину.

Цилиндр наконец-то стал похож на мои эскизы. За семь месяцев работы по вечерам, после службы, Альберт, Пауль и Конрад собрали «Машинхен», и меня пригласили на знаменательное событие – испытание устройства.

– Ну что, попробуем? – спросила я.

Альберт кивнул, и Пауль с Конрадом стали подсоединять провода и щелкать переключателями. После этого Альберт запустил машину. Сначала что-то зашипело, и от одного из проводов потянулась струйка дыма, но потом машина заработала.

– Две проводящие пластины создали заряд, а полоски измерили его. Машина работает! – воскликнула я.

Мужчины стали хлопать друг друга по спинам и отвешивать поклоны мне. В тот миг, когда Конрад уже потянулся было за пыльной бутылкой вина, спрятанной за кучей проводов, «Машинхен» издала какой-то ужасный визг. И резко остановилась.

Мужчины бросились к устройству и, кажется, еще целый час возились с проводами. Качая Ханса Альберта на коленях, чтобы хоть немного его развлечь (ему уже давно пора было спать), я сказала:

– Судя по всему, мы поторопились с поздравлениями.

Пауль поднял на меня глаза.

– Почему вы так говорите?

Я указала на все еще дымящуюся «Машинхен».

– Ничего страшного. Просто изоляция подвела. Мы это быстро починим.

– Правда? – спросила я с облегчением.

– Правда, – ответил за брата Конрад. – А как только добьемся бесперебойной работы, сразу же подадим заявку на патент. У Альберта уже готова большая часть заявки, включая чертежи. Верно, Альберт?

Альберт не говорил мне об этом. Я была удивлена – когда это он успел? Вот над чем он, должно быть, работал в гимназической мастерской, пока братья Хабихт собирали машину. Я знала, что в практической части Альберт не так искусен, как Пауль и Конрад.

– Можно нам взглянуть на заявку, Альберт? – спросил Конрад.

Непослушная грива Альберта торчала вокруг головы пыльным спутанным облаком. Он поднял глаза – с таким видом, будто забыл о моем присутствии.

– Конечно, – сказал он и встал. Порылся на столе, заваленном электрическими деталями, и достал растрепанную кипу бумаг.

– Вот она. Пока еще приблизительно, но общая идея такова, – сказал он, раскладывая листы передо мной и Хабихтами.

Эскизы представляли собой точное изображение машины в ее нынешнем виде, и язык описания был весьма скрупулезен. Пауль и Конрад предложили несколько мелких поправок, но в целом остались довольны проектом. Я не стала делать никаких замечаний, поскольку тонкости оформления патентов были вне моей компетенции. Кажется. все было в порядке. Оставалось только убедиться в работоспособности «Машинхен», и можно подавать заявку.

– А почему в патенте нет имени Милевы? – недоуменно спросил Пауль у Альберта.

Я снова перевела взгляд на бумаги. Конечно, Пауль ошибся: не мог же Альберт совершить такой тяжкий грех повторно! Особенно после тех месяцев молчания, которые ему пришлось пережить. Мое имя должно быть в документах! Пробежав глазами страницу с данными изобретателей, я убедилась, что Пауль прав. Имя «Милева Эйнштейн» нигде не значилось.

Как же он посмел?

В комнате воцарилась тишина. Альберт, Пауль и Конрад видели, что я обижена, и смущенно ждали моего ответа. Даже обычно энергичный Ханс Альберт не шевелился, словно чувствовал необычное напряжение в комнате.

Мне хотелось разбранить Альберта за легкомыслие и трусость. Наверняка он мог бы предвидеть мою реакцию, если бы вообще думал обо мне. Неужели он побоялся прямо поговорить со мной о том, кто будет указан в качестве авторов изобретения? Неужели предпочитает, чтобы такие вещи вскрывались публично? Если бы Альберт заговорил со мной об этом наедине, объяснил, что патент легче пройдет, если в списке претендентов не будет женщины без диплома, я бы тоже не обрадовалась, но оценила бы хоть то, что он позаботился обо мне и моих чувствах и не заставил меня краснеть перед Паулем и Конрадом.

Я не позволю Альберту унизить меня ни наедине, ни публично. Довольно! Я заставила себя улыбнуться и сказала спокойно, так, будто знала об отсутствии своего имени с самого начала:

– А зачем мое имя в списке, Пауль? Мы ведь с Альбертом – Эйнштейн, «один камень».

– Конечно, – слишком поспешно ответил Пауль.

Альберт ничего не сказал.

Я пристально смотрела на Альберта. Когда губы у меня шевельнулись, чтобы произнести заготовленные слова, я почувствовала, как что-то чистое, доверчивое во мне покрывается черствой коркой.

– Ведь мы же из одного камня, правда, Альберт?

Глава тридцать первая

4 июня 1909 года

Берн, Швейцария

В следующие месяцы после получения патента на «Машинхен» – изобретение, которое, как я надеялась, должно было принести нам стабильный доход, – мы с Альбертом начали понемногу расшевеливать мир физики. В нашу бернскую квартиру на Крамгассе стали приходить письма от физиков со всей Европы. Но ни в одном из них не было просьб о приобретении «Машинхен», которая в это время боролась за признание в лабораториях. Зато, после того как самый уважаемый в Европе профессор физики – Макс Планк – начал преподавать студентам теорию относительности, другие физики заинтересовались четырьмя статьями, опубликованными в журнале «Annalen der Physik» в 1905 году, – в частности, моей статьей об относительности. Но ни одно письмо не было адресовано мне, поскольку мой вклад в эту работу был просто стерт. Все письма приходили Альберту.

Альберт работал методично, как паук, стремясь обеспечить себе место в самом центре замысловатой паутины европейских физиков. Ему начали поступать предложения написать новые статьи или прокомментировать чужие теории для различных журналов. Приглашения на физические конференции и собрания грудами валялись по всей квартире. Незнакомые люди стали узнавать его и останавливать на улицах Берна. Но для меня и Ханса Альберта в новой паутине Альберта прочного места не было. Мы стали лишь ветвями дерева, к которым крепилась эта паутина.

Изо дня в день я занималась домом, заботилась об Альберте и Хансе Альберте, а две наши свободные комнаты сдала студентам-пансионерам, так что теперь мне нужно было готовить и убирать еще и для них. Лишняя работа была не на пользу моим и без того больным ногам, так и не восстановившимся после рождения Лизерль, но я переносила все безропотно. Я ждала, когда Альберт снова введет меня в тайный мир физики, в котором мы с ним когда-то нашли прибежище. Поскольку «Академия Олимпия» неофициально прекратила свое существование после того, как Морис переехал во Францию, в Страсбург, а Конрад возвратился в Шаффхаузен, снова ввести меня в этот мир было некому, кроме Альберта. Я полагала, что если с помощью пансионеров я избавлю его от финансовых забот, то он сможет снова заниматься теорией, и приглашение присоединиться к нему не заставит себя ждать. Меня злило, что приходится идти на такие меры, но другой возможности вернуться в науку у меня не было.

Однако прошло уже несколько месяцев после завершения нашей работы над «Машинхен», а внятного приглашения все не было. Альберт больше не проявлял желания сотрудничать, как я ни старалась освободить ему побольше времени, чтобы он мог сосредоточиться. Изредка, отвечая на письма физиков по поводу четырех статей в «Annalen der Physik» или составляя рецензии на чужие статьи для научных журналов, он запрашивал срочную консультацию о нюансах теории относительности или математических расчетах. Я старалась подготовиться к его приглашению, читала свежие научные журналы и штудировала учебники, которые Альберт оставлял дома. Но мало-помалу мы с ним теряли тот общий научный язык, на котором когда-то говорили друг с другом. Место этих священных бесед заняла ребячливая болтовня с Хансом Альбертом и озабоченное ворчание по поводу наших финансов.

Та доверчивая часть моей души, что покрылась черствой коркой после случая с патентом на «Машинхен», все больше каменела, и искра надежды на то, что мы с Альбертом еще сможем возродить наши научные проекты, превратилась в пожар гнева. Одной только Элен я могла поведать о своих чувствах, о том, что, добившись славы, Альберт перестал интересоваться собственной женой, о моем страхе, что стремление к известности подавит в нем последние остатки человеческого.

Я стала обычной «хаусфрау» – той самой, какой не хотела никогда быть. Той самой, каких Альберт всегда высмеивал. Это была совсем не та богемная жизнь, которой я желала, но разве он оставил мне выбор?

Надежда на возрождение нашего союза – супружеского и научного – пришла в виде предложения о работе. Вслед за растущим признанием в мире физики Альберт получил и профессорскую должность, которую мечтал заполучить еще с институтских времен. После длительных дебатов среди профессоров по поводу его еврейства и уклончивого заключения, что он не проявляет «неприятных» еврейских качеств, его пригласили на должность младшего профессора физики в Цюрихский университет. Мы планировали переехать туда за несколько месяцев до начала зимнего семестра в октябре. Я снова начала молиться Деве Марии – на этот раз о том, чтобы у нас вышло начать все сначала в том городе, где мы когда-то учились. В городе совсем другой Милевы.

Собирать вещи для переезда пришлось, конечно, мне, пока Альберт заканчивал свои дела в патентном бюро. Однажды, усадив прилежного пятилетнего Ханса Альберта за пианино, я обратила внимание на кучу бумаг, разбросанных Альбертом по столу в столовой, по кухонному столу и по полу в спальне, в том числе – кипы документов, которые он начал приносить домой из патентного бюро. Это было похоже на дорожку из камешков в «Гензеле и Гретель». Я начала раскладывать статьи, заметки и другие бумаги по соответствующим стопкам.

И тут я заметила ее. Открытку, торчавшую между страницами статьи, которую Альберту прислали на рецензию.

Уважаемый профессор Эйнштейн,

надеюсь, Вы благосклонно примете поздравление от старой подруги, которую Вы, возможно, успели позабыть за эти годы. Если Вы помните, я – родная сестра владельца отеля «Парадиз» в Метменштеттене, где однажды летом, десять лет назад, мы с вами провели несколько особенных недель. Я увидела статью в нашей базельской газете о том, что Вы назначены экстраординарным профессором теоретической физики в Цюрихском университете, и хотела пожелать Вам успехов в этой новой роли. Я часто вспоминаю Вас и бережно храню в памяти те недели, которые мы в юности провели вместе в отеле «Парадиз».

С наилучшими пожеланиями от всего сердца,

Анна Мейер-Шмид.

Я едва не рассмеялась над этой сентиментальной запиской. Я уже привыкла к тому, что Альберт получает поздравления как от ученых, так и от простых обывателей – мне вечно приходилось собирать их по всей квартире. Открытка от бывшей подруги – это было что-то новенькое, но может быть, стоит в шутку упомянуть об этом за ужином.

Я продолжала разбирать бумаги и тут наткнулась на еще одну открытку, написанную тем же почерком.

Дорогой профессор Эйнштейн,

как радостно было получить такой скорый ответ! Я никак не ожидала, что у человека с Вашей известностью и с вашей занятостью найдется время так быстро ответить простой базельской домохозяйке. Я удивлена и рада тому, что Вы с нежностью вспоминаете те недели в «Парадизе». Какое замечательное приглашение – встретиться с Вами в Вашем кабинете в Цюрихе, как только Вы там обустроитесь. Для меня было бы большой честью повидать профессора в его новом кабинете. Я напишу Вам предполагаемую дату нашей встречи.

Всем сердцем Ваша

Анна Мейер-Шмид.

Сердце у меня бешено заколотилось. Альберт написал этой женщине ответ. И в этом ответе, очевидно, пригласил ее приехать к нему в Цюрих. Это была не шутка для разговора за ужином. Это было начало измены.

Во мне кипело возмущение. Я отказалась от собственных честолюбивых стремлений, я пожертвовала даже теми краткими месяцами, которые могла бы провести с дочерью, – и все ради Альберта. Ради того, чтобы исполнять его желания. Он стал моей жизнью, моим путем к любви и работе, хотя сейчас именно он преграждал мне этот путь. Во мне закипела «разбойничья кровь», как сказал бы папа. Если Альберт думает, что я без боя отдам его какой-то базельской «хаусфрау», то он ошибся.

Я взяла ручку и лист бумаги. В письме, адресованном мужу этой женщины, герру Георгу Мейеру, по адресу, который она так любезно сообщила, я стала рассказывать о том, что затеяла его жена: «Ваша супруга написала моему мужу непристойное письмо…»

Хлопнула дверь. Я не ожидала, что Альберт вернется так рано. Я хотела было спрятать открытки и начатое письмо, но передумала. Почему я должна прятаться? Ведь это не я сделала что-то плохое.

Когда Альберт окликнул меня, я ответила:

– Я в спальне, – и продолжала писать.

Я услышала звук его шагов, а затем голос:

– Что ты делаешь, Долли?

Я ответила, не глядя на него:

– Пишу мужу Анны Мейер-Шмид о вашей переписке.

После долгой паузы он спросил дрожащим голосом:

– О чем ты?

Как будто не знает!

– Я собирала вещи и наткнулась на две открытки от фрау Мейер-Шмид. Судя по всему, вы с ней сговорились встретиться в Цюрихе. Я подумала, что господин Мейер имеет право знать.

– Это не то, что ты думаешь, – заикаясь, проговорил он.

– Кажется, я уже слышала это оправдание.

Я продолжала писать, не отрывая глаз от страницы. Я боялась, что дрогну, если увижу его лицо.

– Ну право же, Долли. Ее записка показалась мне совершенно невинной – поздравление от старого друга, – и я не знаю, что заставило ее написать еще одно письмо.

– В своем ответе ты не приглашал ее приехать к тебе в Цюрих?

– Только в самых общих выражениях, как пригласил бы любого друга.

– Хорошо. Я рада это слышать. – Я не поверила ему. Слишком хорошо мне была знакома эта натянутая нотка в его голосе. – Тогда ты не будешь возражать, если я объясню это герру Мейеру.

Он бросился ко мне.

– Как ты смеешь выносить это на публику, Милева?

– Как я смею? Как ты смеешь назначать свидания бывшей подружке! И как ты смеешь предъявлять мне претензии!

Он умолк.

– Это не то, что ты думаешь.

– Ты это уже говорил. Поэтому у тебя не должно быть возражений против того, чтобы я отправила это письмо.

Тишина заполнила комнату – оглушительная, как крик. Я понимала, почему Альберт так отчаянно не хочет, чтобы я отправляла письмо, – потому что он мне лжет. Я должна была разоблачить его блеф и оборвать эту связь еще до начала. Теперь я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Но ничего не говорила. Просто ждала.

– Ну что ж, Милева, отправляй. Ты вечно мне все портишь в самые важные моменты моей жизни. Сначала своим ребенком, когда я устраивался в патентное бюро, и вот теперь, когда я вот-вот должен наконец начать преподавать в университете. Только о себе и думаешь.

Глава тридцать вторая

14 августа 1909 года

Долина Энгадин, Швейцария

– Дай я возьму его у тебя, Долли, – сказал Альберт, забирая сонного Ханса Альберта у меня из рук.

Я хотела было отказаться, как едва не отказалась от самой этой прогулки. Я отвергала заботу Альберта – его попытку извиниться за Анну Мейер-Шмид – с самого нашего приезда в долину Энгадин на летние каникулы. Но ноги болели после подъема в гору с Хансом Альбертом на руках, и я уступила.

Чем ближе была плоская вершина, тем круче становился подъем. Последний гребень был почти невыносимо крутым, и я едва не остановилась. Я тащила себя вперед, подгоняемая волнами неутихающей злости на Анну Мейер-Шмид и на возмутительные слова Альберта. Никакой слабости больше.

Я уже не могла принимать щедрые знаки внимания от Альберта – этот отпуск как компенсацию за его флирт с Анной Мейер-Шмид, проект «Машинхен» как искупление того, что он не упомянул мое имя в статье об относительности в 1905 году, – взамен того, что, как он прекрасно знал, я хотела получить в качестве возмещения. Работу. Я замкнулась в своей раковине, как моллюск, в которого я когда-то не позволяла себе превратиться. Этот твердый защитный слой был необходим, чтобы выжить в бурных водах, которыми теперь были наши отношения с Альбертом.

Передо мной простиралась прекрасная Энгадинская долина, и этот вид на миг смягчил мое душевное смятение. Лазурная река Эн перерезала зеленую долину, и высокие горные вершины в снежных шапках образовывали эффектный фон. Живописные городки со шпилями усеивали долину, тропы бежали по холмам, словно мазки краски. Я знала, зачем Альберт привез меня сюда: чтобы пробудить старые воспоминания и теплые чувства. Чувства, которые казались далекими воспоминаниями. Чувства, которые должны заставить меня забыть о его прегрешениях.

Альберт уложил спящего Ханса Альберта на мягкую, поросшую мхом зеленую лужайку, снял с себя пиджак и укрыл им нашего сына. Отвернувшись, чтобы он не видел моего взгляда, я снова стала любоваться открывшимся нам видом. Альберт подошел ко мне и обнял за плечи. Я вздрогнула от его прикосновения.

– Верховья реки Рейн вон за тем хребтом, Долли.

Альберт показал рукой вдаль.

Я не шелохнулась. Неужели он думает, что я дрогну от этого «Долли»? Я уже не та простодушная девушка, какой была когда-то.

– А перевал Малоя – вон там. – Альберт указал на расщелину между двумя горами. – Он соединяет Швейцарию с Италией.

Я не ответила.

– От него всего несколько миль до перевала Сплюген. Помнишь наш день там? – Он обхватил меня другой рукой и пристально взглянул мне прямо в глаза. Я встретилась с ним взглядом, но по-прежнему молчала.

– Помнишь, мы называли это нашим богемным медовым месяцем? – сказал Альберт.

Упоминание о «богемном медовом месяце» было промашкой. Слова о поездке в Комо сразу же вызвали в памяти образ Лизерль, двухлетнее ожидание нашей свадьбы и настоящего медового месяца и, наконец, мою разрушенную карьеру. Это едва ли могло расположить меня к нему.

– Что ты все молчишь, Долли?

В его голосе уже слышались нотки разочарования. Да как он смеет обижаться на меня? Я молчала намеренно, но как можно оставить без ответа такой глупый вопрос?

– Думаю, ты и сам знаешь, Альберт.

– Послушай, Долли. Я совершил ошибку. Открытка фрау Мейер-Шмид всколыхнула старые чувства, оставшиеся со времен моих юношеских каникул в Метменштеттене, и я слишком живо откликнулся. Не знаю, что еще тут можно сказать, кроме того, что я сожалею.

Мой гнев был вызван не только его попыткой завести интрижку с Анной Мейер-Шмид, хотя и это тоже ранило довольно глубоко.

– А о своей грубости со мной ты тоже сожалеешь?

– О грубости?

Как он мог забыть?

– Ты ведь на самом деле не думаешь, что я забеременела Лизерль тебе назло, когда ты начинал работать в патентном бюро? – спросила я.

Он уронил руки и умолк.

– Нет, Милева, не думаю. Если я так и сказал, то не всерьез.

– Ты хоть понимаешь, как тяжело мне далась эта беременность? Незамужняя, одинокая, без перспектив карьеры – и жду ребенка? Рождение Лизерль изменило мою жизнь. И к добру, и к худу.

Я никогда не говорила с Альбертом о Лизерль так откровенно. Тогда я слишком боялась потерять его. Или Лизерль.

– Да-да, конечно, – ответил он слишком поспешно. Я чувствовала: нет, он не понимает, как беременность повлияла на мою жизнь, он просто хочет примирения и будет говорить все, что я, по его мнению, хочу слышать.

Должно быть, Альберт почувствовал, что его слова не находят во мне отклика. Он снова обнял меня и сказал:

– Долли, пожалуйста, давай после переезда в Цюрих начнем все заново? Любовь, работу, сотрудничество?

Сотрудничество? Альберт знал мои слабые места. Я взглянула в его кофейно-карие глаза. В их мягкой глубине я, клянусь, увидела другое будущее. А может быть, я видела то, что хотела видеть.

Мне очень хотелось сказать «да», хотелось поверить в Альберта, но я не могла позволить себе такого безрассудства.

– Ты обещаешь, что мы снова будем работать вместе? Что в Цюрихе ты найдешь время для проектов вроде тех, которые мы разрабатывали для «Annalen der Physik»? Тех статей, которые принесли тебе такую известность и обеспечили эту новую работу в Цюрихе?

Нужно же было напомнить ему, на чьем горбу он поднялся на те высоты, на которых стоит сейчас.

Он моргнул, но ответил твердо:

– Обещаю.

Верила ли я ему? Не все ли равно? Я получила то, что хотела, – он дал слово, а на большее я не могла и надеяться. Поэтому я сказала:

– Да, в Цюрихе можно будет начать все заново.

Глава тридцать третья

20 октября 1910 года

Цюрих, Швейцария

5 ноября 1911 года

Прага, Чехословакия

Знакомое очарование Цюриха сразу же оказало на меня свое волшебное действие. Аромат кофе и вечнозеленых деревьев, оживленные разговоры студентов, обсуждающих в кафе последние новости дня, и пленительные прогулки по старинным улочкам и берегам реки Лиммат снова сделали меня прежней, молодой и живой. Я стала той самой полной надежд Мицей, какой была в юности, хотя Альберт и не сдержал своего обещания работать над проектом вместе.

Вместо этого общего проекта с Альбертом я неожиданно нашла другую отдушину для своей тяги к науке. По счастливому стечению обстоятельств мы обнаружили, что в нашем доме на Муссонштрассе живет выпускник Политехнического института Фридрих Адлер, который начал заниматься математикой и физикой после нашего отъезда, а сейчас стал ассистентом руководителя программы по физике Цюрихского университета, и его жена Катя Германишская, наполовину литовка, наполовину русская, которая изучала физику в Политехническом институте уже после того, как мы уехали. Мы быстро подружились с этой парой. Мы обедали вместе с ними и с их маленькими детьми, слушали музыку, вели научные и философские дискуссии. Мое удовольствие от жизни стало еще полнее, когда я догадалась о своей беременности, о которой молилась годами. Какое-то время мы и правда жили в том блаженном богемном мире, о котором когда-то мечтали с Альбертом, – правда, мне приходилось заставлять себя не думать о его нарушенных обещаниях по поводу работы.

Но всего через полгода после нашего переезда, когда я уже совершенно освоилась в цюрихской жизни, на горизонте возникла Прага. Престижный Немецкий университет Праги стал зазывать Альберта к себе, предлагая полную профессорскую степень по физике и должность директора Института теоретической физики. Я понимала, что для него это неотразимая приманка. Денег вдвое больше, полная профессура вместо статуса младшего профессора, да еще и должность главы Института теоретической физики – как он мог устоять? И все же я умоляла его не ломать нашу счастливую жизнь в Цюрихе, тем более что 28 июля 1910 года родился наш второй сын, Эдуард. Тет, как мы его называли, с рождения был очень болезненным, подхватывал одну детскую инфекцию за другой и очень плохо спал. Я беспокоилась, как отразится на нем жизнь в Праге, из-за бурной индустриализации приобретшей печальную известность грязного города. Почти год Альберт уступал моим желаниям и отказывался от этой работы, хотя и со все возрастающим недовольством.

Я пыталась смягчить его досаду, расширяя наш мирок: помимо встреч с Адлерами стала устраивать регулярные воскресные музыкальные вечера с профессором Политехнического института Адольфом Гурвицем и его семьей. Мне хотелось напомнить Альберту о волшебстве Цюриха и вновь сблизиться через нашу общую любовь к музыке. Но ничто не могло развеять его мрачное настроение.

Желание получить работу в Праге отвратило его от Цюриха. А из-за того, что я не хотела ехать в Прагу, он стал еще хуже относиться ко мне.

В один из свежих осенних дней, когда холодные лучи солнца отражались в бегущей вдалеке реке Лиммат, по почте пришел большой конверт. Он был адресован Альберту, подписан официальным почерком, а обратный адрес был шведский. Кто мог писать Альберту из Швеции? Я не думала, что его слава распространилась так далеко.

Поднявшись по лестнице, я уложила малыша Тета в плетеную кроватку, а Ханса Альберта усадила за книгу. Поскольку семейные финансы были в моем ведении и, следовательно, вся корреспонденция проходила через меня, я вскрыла письмо, хотя оно и было адресовано Альберту. К моему изумлению, письмо было из комитета по присуждению Нобелевской премии. В нем Альберту сообщали, что Вильгельм Оствальд, лауреат Нобелевской премии по химии, выдвинул его на соискание премии на основании работы о специальной теории относительности от 1905 года.

Я опустилась на диван. Рука у меня дрожала. Мою работу номинируют на Нобелевскую премию? Даже после всех восторженных отзывов, которые уже заслужила эта работа, такая награда превосходила все мои самые смелые ожидания. Пусть даже никто никогда не узнает о моей роли в создании теории относительности, все же я почувствовала некоторое умиротворение при мысли о том, что смерть Лизерль увенчана такими лаврами.

Конечно, в глубине души было обидно, что признание достанется не мне. Но когда я поняла, что эта награда – возможно, именно то, что нужно, я подавила в себе разочарование. Может быть, номинация на Нобелевскую премию смягчит для Альберта удар от потери должности в Праге и как-то примирит его с жизнью в Цюрихе. Может быть, он поймет, что высот в науке можно достичь и здесь.

В тот вечер я ждала Альберта у двери с письмом и двумя праздничными бокалами красного вина – ему и мне. Ждать пришлось долго.

Почти на два часа позже обычного он наконец появился. Вместо того чтобы упрекнуть его за опоздание, я улыбнулась и протянула ему вино и письмо.

– Что это? – спросил он неприветливым тоном.

– Думаю, это тебя обрадует.

Пока он бегал глазами по страницам, я подняла свой бокал, готовясь поднять за него тост, когда он дочитает. Но он, не чокнувшись со мной, опрокинул свой бокал и пробормотал:

– Ну вот, наконец-то старики меня оценили.

«Меня»? Неужели он правда так сказал? Как будто забыл, кто был автором статьи, которая сейчас претендует на Нобелевскую премию. Как будто уже переписал в своем воображении эту историю и уверен, что на самом деле авторство принадлежит ему. Я не знала, что сказать: его заявление ошеломило меня. Одно дело – представить миру специальную теорию относительности как свою собственную, и совсем другое – выдавать себя за ее создателя передо мной.

– Ты рад, что комиссия оценила твою работу?

– Да, Милева, рад.

Он смотрел на меня с вызовом.

Если до этого я была ошеломлена, то теперь просто онемела от изумления.

Он вдруг спросил:

– Ужин готов?

И тут я поняла, что стала для Альберта всего лишь «хаусфрау». Матерью его детей. Уборщицей, которая приводит в порядок его дом. Прачкой, которая стирает его одежду. Кухаркой, которая готовит ему еду. А больше уже ничего никогда не будет.

Вот и все крохи, которые Альберт оставил для меня. И он еще, очевидно, презирал меня за то, что я принимаю эти крохи.

У меня был выбор. Я могла уйти от Альберта и забрать с собой детей, навсегда похоронив для них все надежды на нормальную семью, навлечь на них позор развода родителей – и только потому, что их отец нарушил данное мне обещание. Могла остаться и попытаться создать для них по возможности счастливую жизнь, отказавшись от мечты о научном сотрудничестве с Альбертом. Сотрудничестве, которое, если смотреть правде в глаза, и так уже давно осталось в прошлом. В любом случае надежды на что-то новое у меня не было. Только на счастье моих детей. Уж точно не мое. И все это зависело от Альберта и того, насколько я сумею ему угодить.

Когда Альберт прошел в столовую и сел за стол, ожидая ужина, я сказала:

– Альберт?

– Да? – спросил он, не удосужившись повернуться ко мне.

– Я думаю, нам нужно ехать в Прагу.

* * *

Черная фабричная копоть висела в пражском воздухе и оседала у меня на душе, как черная тоска. Я пробиралась с детьми по чащобам пражских улиц с таким чувством, словно плыла сквозь вязкий ил. Зеркальным отражением неприятной атмосферы города были настроения правителей и местной элиты – этнических немцев. Слухи об их неприязни к славянам и евреям подтвердились немедленно. Все усиливающаяся политическая нестабильность в Австро-Венгрии, частью которой была и Прага, ухудшающиеся отношения с Османской империей, попытки сербов создать в границах Австро-Венгрии собственное государство южных славян, – все это только укрепляло в них приверженность своим германским корням. Они хотели любой ценой отделить себя от славян. Как в такой обстановке было строить ту семейную жизнь, к которой я решила стремиться?

Все же я старалась как могла. Когда из кранов в нашей квартире в Смиховском районе на Тржебизской улице пошла бурая вода, я бегала к фонтану на соседней улице, таскала воду для готовки и кипятила. Когда в постелях завелись клопы и блохи, я торжественно свалила все в костер и сменила матрасы и одеяла унылых расцветок на новые, яркие. Я отвлекала мальчиков от мыслей о том, что у нас больше нет свежего молока, фруктов и овощей, переключая их внимание на музыку, которую сколько угодно можно было слушать в концертных залах и церквях, на изысканную архитектуру города – например, на знаменитые городские часы над Старой ратушей.

Я перестала требовать от Альберта работы и старалась вжиться в роль «хаусфрау», которую он мне отвел. Однако Альберт не так часто бывал рядом, чтобы заметить мои старания. Теоретические исследования, преподавание, конференции заполняли все его дни, ночи же стали его основным рабочим временем, и мы с мальчиками по целым неделям его не видели. Единственным свидетельством постоянного присутствия Альберта была разбросанная по полу одежда и звуки его голоса, читающего лекции коллегам в гостиной поздно вечером, после того, как их наконец выставляли из кафе «Лувр», или после того, как закрывался еженедельный салон в доме госпожи Берты Фанты на Староместской площади.

Нельзя сказать, что мы были совсем заброшены. Альберт чувствовал, когда я была уже на грани, и иногда все же появлялся за семейными ужинами. Он подбрасывал мальчиков в воздух и щекотал, а однажды даже намекнул мне на некое сотрудничество. «Может, вернемся к теории относительности, Долли? Не поразмыслить ли нам о связи гравитации с относительностью?» На следующий день он вел себя так, будто никогда не произносил этих слов. Я постаралась не позволять себе расстраиваться из-за этого.

Иногда хотелось все бросить, но я понимала, что должна быть стойкой – ради Ханса Альберта и Тета. Я делилась своими переживаниями с Элен, писала ей о том, как я изголодалась по теплу и ласке, как я одинока и как благодарна ей за то, что она есть в моей жизни. Только с ней я и могла быть собой.

Мне казалось, что я переношу все это не без внешнего изящества, но в один из дней я увидела себя в зеркале. «Кто эта женщина?» – спросила я себя, глядя на собственное отражение.

Раздавшиеся после родов бедра, все еще тонкая талия скрыта под объемными складками некрасивого домашнего платья. Огрубевшие нос и губы, потерявшие форму брови. Когда-то сияющая кожа и блестящие волосы потускнели. Мне было всего тридцать шесть лет, а выглядела я на все пятьдесят. Что же со мной случилось? Может быть, то, что я так себя запустила, и стало одной из причин охлаждения Альберта?

В тот самый миг, когда на глаза у меня навернулись слезы, из спальни Тета раздался громкий лающий кашель. Тихонько открыв дверь, чтобы не разбудить младшего сына, я подошла посмотреть на него. Темными волосами и одухотворенными карими глазами он походил на старшего брата, но сложение у него было совсем другое. Если Ханс Альберт всегда был крепким коренастым мальчуганом, то Тет родился хрупким и то и дело подхватывал какую-нибудь очередную болезнь. Прага с ее загрязненным воздухом была ему совсем не на пользу.

Щеки у него раскраснелись, и я потрогала его лоб. Он весь горел. Меня охватил страх. Я бросилась к столу, написала записку врачу и, попросив соседку присмотреть за Тетом, побежала на улицу искать посыльного. Через час врач постучал в нашу дверь.

– Большое спасибо, что приехали, доктор. Вы появились быстрее, чем я надеялась.

В прошлый раз, когда Тет слег с высокой температурой, я прождал врача восемь часов, поэтому и теперь настроилась на долгое, тревожное ожидание.

– Я как раз был в соседнем доме. Там, видите ли, вспышка брюшного тифа, – объяснил он.

Сердце у меня бешено забилось. Тиф? Тет как-то пережил бесчисленные простуды, ушные инфекции и даже воспаление легких, но тиф?

Он ведь у меня такой слабенький.

Доктор заметил ужас в моих глазах. Он взял меня за руки и сказал:

– Пожалуйста, дайте мне осмотреть его, фрау Эйнштейн. Возможно, у него просто-напросто грипп, каких я немало повидал в Праге. Может быть, никакого тифа и нет.

Я провела его в комнату Тета, радуясь, что Ханс Альберт еще в школе, и стала глядеть, как врач осматривает моего обмякшего сына. Про себя я шептала «Богородицу», молясь, чтобы это была обычная простуда или рецидив какой-нибудь ушной инфекции, которые так часто случались у Тета.

– Не думаю, что это тиф, фрау Эйнштейн. Однако полагаю, что у вашего мальчика какая-то другая инфекция. Ему понадобятся ледяные ванны, чтобы сбить жар, и постоянное наблюдение. Справитесь?

Я благодарно кивнула, осенила себя крестным знамением и наклонилась к Тету, чтобы пригладить ему волосы. На мгновение я увидел раскрасневшееся от жара лицо Лизерль в постели, и сердце у меня замерло. Это не Лизерль, напомнила я себе. Это Тет, и он будет жить. И у него не скарлатина и не тиф, а самый обычный грипп. Но в то же время я понимала, что не могу больше подвергать детей опасности грязной пражской воды, воздуха и пищи. Из Праги нужно уезжать.

Через три дня после этого ужаса с Тетом Альберт вернулся домой с Сольвеевской конференции в Брюсселе, где собрались двадцать четыре самых ярких ученых Европы. В тот вечер я уделила особое внимание своему внешнему виду. Затем, не упоминая о болезни Тета и стараясь ничем не досаждать, я накормила Альберта ужином и не мешала ему расслабленно отдыхать с трубкой, рассказывая нам с Хансом Альбертом о конференции. С первых дней нашего приезда в Прагу Альберт держался так отстраненно, что теперь было большим облегчением видеть его оживленное лицо и слушать его рассказы. На конференции были все светила физики, о которых мы читали и говорили десятилетиями, – Вальтер Нернст, Макс Планк, Эрнест Резерфорд, Анри Пуанкаре и другие. Но на Альберта произвели впечатление не эти ученые старой школы, а новая группа парижских физиков: Поль Ланжевен, Жан Перрен и знаменитая Мария Кюри, которая сама получила Нобелевскую премию в Брюсселе.

У меня было что спросить о мадам Кюри: она была моим давним кумиром, и я восхищалась научным партнерством, которое сложилось между ней и ее покойным мужем. Именно такие отношения, как я когда-то думала, могли бы быть у меня с Альбертом. Однако его рассказы продолжались час за часом – за эти часы тяжелый кашель Тета мог бы уже заметить даже рассеянный Альберт, – и мое нетерпение росло. Когда минуло два часа, я, уложив Ханса Альберта и зайдя взглянуть на Тета, отважилась наконец задать пугающий вопрос:

– Альберт, как ты думаешь, нельзя ли нам все-таки уехать из Праги? Вернуться в Цюрих или переехать в какой-нибудь другой европейский город с более здоровым климатом?

Он помолчал, и между бровей у него пролегла глубокая морщина.

– Звучит ужасно по-мещански. Я знаю, что Прага не может похвалиться таким комфортом и роскошью, как Цюрих или даже Берн, но для меня это прекрасная возможность. Это довольно эгоистичная просьба с твоей стороны, Милева.

Милева? Кажется, он почти никогда не называл меня Милевой с тех пор, как мы покончили с формальными «фрау Марич» и «герр Эйнштейн» много лет назад в Цюрихе. Подавив обиду на это обращение и на несправедливые обвинения в «мещанстве» и «эгоизме», я сказала:

– Я прошу не для себя, Альберт. Это ради детей. Меня беспокоит то, как Прага отражается на их здоровье, особенно на здоровье Тета. Пока ты был в Брюсселе, мы тут сильно перепугались.

– О чем ты говоришь?

– На прошлой неделе Тету стало очень плохо. Мы подозревали тиф из-за зараженной пражской воды.

– Я думал, ты набираешь воду в фонтане и кипятишь.

– К сожалению, этого недостаточно.

Он молчал. Даже не спросил, как себя чувствует Тет.

Я встала перед ним на колени.

– Пожалуйста, Альберт. Ради детей.

Он смотрел на меня своими темно-карими глазами, а я думала – какой он видит меня? Видит ли он только мое изможденное лицо и оплывшие бедра? Или все же помнит и быстрый ум, и глубокую нежность? Ту Долли, которую он когда-то любил.

Его лицо не выражало ни сочувствия, ни тревоги – только отвращение.

– У меня отлично идет работа в Праге, Милева. А ты просишь меня отказаться от этого.

Альберт резко встал – так, что я отшатнулась и села на пятки, чтобы не упасть. Не подав мне руки, он перешагнул через меня и, направляясь в кухню, бросил:

– Ты всегда думаешь только о себе.

Глава тридцать четвертая

8 августа 1912 года

Цюрих, Швейцария

К счастью, возвращение в Цюрих зависело не только от моих неуслышанных просьб. Словно в ответ на мои молитвы, становившиеся уже привычной частью жизни, Цюрих сам поманил Альберта к себе. Наша альма-матер, Политехнический институт, прислала ему предложения работы, от которых он не мог отказаться – место старшего профессора теоретической физики и заведующего кафедрой. Я твердила себе, что не стану поддаваться иллюзиям, но все же надеялась, что возвращение в Цюрих поможет нам восстановить нормальные отношения.

Время, проведенное в Праге, было тяжелым. Тяжелым для организма и психики – моих и детей. Тяжелым для отношений в семье – мужа и жены, отца и сыновей. Обвинение, которое я когда-то высказала в адрес Альберта, – что мы с ним «один камень», но не «одно сердце», – оказалось удивительно точным, что особенно ярко проявилось в негостеприимном пражском климате. Но богемная атмосфера Цюриха наверняка смягчит его, и его черствое, непостоянное сердце перестанет без конца метаться туда-сюда. Можно будет вернуться хотя бы к внешним приличиям. На большее я уже не надеялась.

Подойдя к двери нашей новой квартиры в Цюрихе с полными руками продуктов с рынка, я толкнула ее. Задержалась на мгновение у порога, чтобы полюбоваться пятиэтажным зданием с лепниной, горчичным цветом эркеров, крышей из красной черепицы, железными воротами и видом на озеро, город и Альпы.

Как далеко мы ушли от наших студенческих времен.

– Эй? Есть кто-нибудь дома? – позвала я, поднявшись по лестнице и направляясь на кухню. Я оставила мальчиков с Альбертом на полчаса, чтобы сходить купить чего-нибудь к ужину, и теперь в доме было непривычно тихо. Мальчики нечасто оставались наедине с Альбертом, и я ожидала, что они будут шумно требовать его внимания.

Я начала разбирать продукты, потирая суставы: в последние месяцы состояние моих ног значительно ухудшилось, и крутой подъем по лестнице давался мне нелегко. Но Альберт никогда не слышал от меня ни слова жалобы: я была так счастлива вернуться в Цюрих.

Убирая в буфет последнюю банку, я услышала в гостиной мужские голоса. Не детские голоса наших мальчиков, а взрослые. Там был Альберт и кто-то еще. Но кто же? Мы только что въехали в новую квартиру на Хофштрассе, 116, вверх по улице от Политехнического института по крутому склону Цюрхерхофа, и, хотя в Цюрихе у нас было много знакомых, этот адрес мы еще никому не сообщали. По крайней мере, я так думала.

В коридоре раздался смех. Он показался мне странно знакомым. Может быть, пришли наши старые друзья – Гурвицы или Адлеры? Мы собирались скоро возобновить наши с ними музыкальные вечера, но о деталях пока не договаривались. Я положила перцы и лук на кухонный стол и вышла в гостиную – взглянуть, что же у нас за гость.

Это был Марсель Гроссман, наш бывший сокурсник по физическому факультету Политехнического института. Он почти не изменился с тех пор, если не считать седины на висках и морщинок вокруг глаз. Я подумала о том, какой старой, должно быть, покажусь ему: у меня-то волосы уже были тронуты сединой и лицо все в морщинах. И все же сердце у меня радостно забилось. Может быть, герр Гроссман внесет в нашу жизнь что-то замечательное? Друг, который знает меня со студенческих времен. Коллега-математик и ученый, с которым я когда-то советовалась по поводу сложных задач. Тот, кто знал меня с интеллектуальной стороны, а не только как мать и домохозяйку.

– Герр Гроссман! – воскликнула я и обняла его. – Как я рада вас видеть!

– И я вас, фрау Эйнштейн! – ответил он, сжимая меня в объятиях. – Мы так обрадовались, что Эйнштейны вернулись в знакомые места.

– Прошу вас. Не кажется ли вам, что после стольких лет знакомства пора называть меня просто Милевой?

Он улыбнулся.

– А вам не кажется, что пора называть меня просто Марселем?

– Итак, Марсель, Альберт сказал мне, что вы теперь глава математического факультета Политехнического института.

– Да, иногда самому не верится.

– Поздравляю. Вы молоды для этой работы, но она вам по плечу.

– Спасибо, – сказал он с улыбкой. – А вы как, Милева? Мальчики, наверное, занимают все ваше время?

Я взглянула на Альберта. Мне пришла в голову одна мысль. Может быть, именно Марселю и стоит намекнуть на нашу былую работу с Альбертом? Может быть, Марсель сможет открыть для меня какую-то дверцу, если узнает, что все эти годы после Политехнического института я продолжала заниматься математикой и физикой. Конечно, неофициально – ведь у меня нет диплома, но, может быть, репетиторство или какие-нибудь исследования? Тогда я могла бы удовлетворять свою страсть к науке, не завися в этом от Альберта. Возможно, тогда и напряжение между нами немного спало бы.

– Как многие знают, мы с Альбертом иногда писали кое-какие работы совместно, – сказала я.

– Так я и думал! – воскликнул Марсель, хлопая себя по ноге. – Я просмотрел несколько его статей и понял, что Альберт сам не справился бы со всеми этими математическими вычислениями. Вы всегда были сильнее его в математике. Да и большинства из нас.

Я покраснела.

– Это весомый комплимент от главы математического факультета Политехнического университета. И вот теперь я простая домохозяйка.

– Вы могли бы получить кафедру, если бы этот малый не отнял вас у науки, – сказал Марсель, подталкивая Альберта локтем.

Я рассмеялась. Так давно уже никто не думал обо мне иначе как о жене Альберта. Застенчивой, странной, хромой жене, как судачили обо мне сплетники везде, где нам случалось обосноваться. Всегда находился кто-то, кто выдавал мне такую оценку, прикрываясь желанием «помочь» мне преобразиться, чтобы стать более достойной роли профессорской жены. Меня хотели видеть подходящей парой Альберту, дружелюбному и обаятельному. Тому единственному Альберту, которого они знали, разумеется: тому, каким он бывал на публике.

– Раз уж мы заговорили о математике, ты и есть одна из главных причин моего переезда в Цюрих, – прервал нашу беседу Альберт, бросив на меня злобный взгляд.

Что я такого сделала? Может быть, он злится просто потому, что я разговариваю с Марселем? В последнее время его раздражало любое проявление моей прежней живости. Какой-то веской причины для раздражения у него не было: я же не сказала, какая часть его статей принадлежит мне. Всего лишь намекнула Марселю на соавторство в работе над статьями 1905 года, что и так мог предположить любой, кто знал нас со студенческих времен.

Разве это так плохо, что я хочу сама заниматься научной работой? Эта работа была ядром моей личности, связующей нитью с моим давно заброшенным духовным и интеллектуальным «я». Без нее я чувствовала пустоту внутри. Может быть, если у меня будет свое дело, наука перестанет быть полем битвы между мной и Альбертом, символом моей жертвы и обиды, и снова займет прежнее священное место в моем мире.

– Я? – переспросил Марсель, не скрывая удивления. – Что я тебе могу предложить такого, что способно заманить тебя в Цюрих? Я полагал, что кафедра физики в твоей альма-матер – достаточно заманчиво.

– Я хочу найти связь между теорией относительности и гравитацией – их влияние друг на друга, – чтобы написать продолжение статьи о специальной относительности, которая была номинирована на Нобелевскую премию в 1910 году и в прошлом году. И твой математический гений укажет мне путь.

Неужели я не ослышалась? Неужели он предложил Марселю работать вместе с ним над математическими расчетами для развития моей теории?

– А физикой мне не придется заниматься?

– Нет. Физикой займусь я, а ты займешься математикой.

Марсель скептически посмотрел на Альберта, словно пытаясь совместить легкомысленного студента, которого он когда-то знал, с преуспевающим физиком, стоявшим перед ним.

– Пожалуйста, Гроссман! Ты мне нужен, – взмолился Альберт. Затем он посмотрел на меня – очень пристально. – В сравнении с этой проблемой первоначальная теория относительности – просто детский лепет.

Марсель так ничего и не ответил, и Альберт снова спросил:

– Ты будешь работать со мной?

Преуспевающий физик, очевидно, победил. Марсель наконец сказал:

– Да.

Итак, вот кто будет новым партнером Альберта. Он отдал Марселю работу, предназначенную для меня. Я говорила себе, что надежда на сотрудничество давно угасла, но видеть эту передачу эстафеты своими глазами было невыносимо. Как мог Альберт вынудить меня стоять и смотреть, как он окончательно отнимает у меня обещанное им богемное сотрудничество? В работе над моей же теорией. Он же знал, как мне будет больно. После поездки в Берлин к родственникам на Пасху, четыре месяца назад, он заметно очерствел. Но я никогда не думала, что он может быть таким жестоким.

Глава тридцать пятая

14 марта 1913 года

Цюрих, Швейцария

– С днем рождения, папа! – закричали Ханс Альберт с Тетом, входя в гостиную. Мои маленькие мужчины принесли Альберту торт, и тот отложил свою трубку, чтобы взять его у них. Мы с мальчиками приготовили для Альберта сюрприз на день рождения перед тем, как отправиться на наш обычный воскресный вечер музыки у Гурвицев.

– М-м-м, мальчики, выглядит очень аппетитно. Не съесть ли мне его весь самому? Все-таки это мой день рождения, – поддразнил детей Альберт, блестя глазами. В эти краткие мгновения семейного счастья, с этим редким беззаботным Альбертом, я вспоминала, почему осталась с ним. Несмотря на его предательство с Марселем. И на многие другие обманы.

– Ну нет, папа! – запротестовал Ханс Альберт. – Это для всех.

– Да, папа. Для всех, – подхватил Тет, тоненьким голосом вторя солидному старшему брату.

Нарезав шоколадный торт щедрыми кусками и раздав всем желающим, я убрала тарелки и направилась на кухню. Я слышала, как Альберт подбрасывает в воздух Тета и как тот визжит от восторга. Это меня порадовало. До недавнего времени Тет был очень хрупким ребенком – он страдал от хронических головных болей и ушных инфекций, поэтому Альберт избегал игр с ним. Более крепкий, серьезный Ханс Альберт всегда был ему ближе. Как ни огорчало меня поведение Альберта, как я ни злилась на него, мне все же хотелось, чтобы у мальчиков сложились прочные отношения с отцом. Как когда-то у меня с папой.

– Осторожнее, – предупредил отца Ханс Альберт, когда тот подкидывал Тета. Всегда не по годам взрослый, Ханс Альберт серьезно относился к отцовской роли, которая так часто выпадала ему, когда Альберта не было рядом.

Семь месяцев в Цюрихе не принесли той новой жизни, на которую я надеялась, хотя знакомая обстановка и круг давних друзей, особенно воскресные музыкальные вечера в доме наших старых знакомых Гурвицев, помогали поддерживать мир между мной и Альбертом. В остальном все свободное от профессорской должности время Альберт проводил с Марселем. Моя посуду, проверяя домашние задания, читая мальчикам книжки и готовя их ко сну, я потихоньку слушала, как Альберт с Марселем работают до ночи. Начало их совместной работы было головокружительным: в бурных обсуждениях рождалась идея о том, что гравитация создает искажения в геометрии пространства-времени и, по сути, искривляет ее. Но дни становились длиннее, математические расчеты все более усложнялись, и оба начали все заметнее впадать в уныние. И в отчаяние. Они скрупулезно изучали геометрию пространства-времени Георга Фридриха Римана, экспериментировали с различными векторами и тензорами. Они хотели достичь той же цели, которую я поставила перед собой после смерти Лизерль, – разработать общую теорию относительности, которая распространяла бы принцип относительности на всех наблюдателей, независимо от того, как они движутся относительно друг друга, и постулировала бы относительную природу времени.

На этом этапе работа у них застопорилась. Они никак не могли добраться до святого Грааля, созданного, как убеждал себя Альберт, им самим, а не мной. Они взялись было за статью под названием «Основные положения теории относительности и теории гравитации», или «Entwurf», в которой излагали основы своей теории, но им пришлось признать поражение: математического метода для доказательства своей теории они пока не нашли.

Я могла бы подтолкнуть их к разгадке. И, хотя Альберт не впускал меня в мир своих теорий уже много лет – сколько-нибудь регулярная совместная работа прекратилась со времен «Машинхен», – я не спала все это время среди посуды и пеленок. Я читала, думала и потихоньку писала, расширяя рамки своей теории относительности. Я знала, что им нужно: отказаться от задачи найти закон физики, применимый к любому наблюдателю во Вселенной, и сосредоточиться на гравитации и относительности применительно к вращающимся и равномерно движущимся наблюдателям, применив другой тензор. Но я не спешила делиться своими знаниями: я ждала приглашения на танец. Если Альберт не намерен приглашать меня, то я не намерена для него танцевать.

Я смотрела, как он мучается. Это был единственный доступный мне бунт против его постоянно растущего раздражения, выливающегося на меня.

Альберт все больше хмурился, я все глубже уходила в себя и делалась еще мрачнее. Только Элен я могла признаться, что моя жизнь проходит в черном тумане, и рассказать, что, когда Альберт стал знаменитым физиком и важным членом научного сообщества, мы с мальчиками отошли для него на второй план.

Посуда после дня рождения была вымыта, кухня убрана, инструменты и ноты приготовлены, и у меня оставалось еще около часа, чтобы разобрать кипы бумаг в столовой перед тем, как идти к Гурвицам. Неаккуратный, по обыкновению, Альберт оставил на обеденном столе бумаги после работы с Марселем. Про себя я, хоть и приняла свою роль «хаусфрау», все же ворчала, что мне приходится исполнять обязанности его горничной. Как же так вышло, как моя жизнь превратилась вот в это?

Поверх записей, оставленных Марселем, валялся целый ворох писем с поздравлениями и пожеланиями ко дню рождения. Коллеги, вроде Отто Штерна, старые друзья, вроде Микеле Бессо, сестра Альберта Майя, его мать Паулина, даже кузина Эльза – все они вспомнили о дне рождения знаменитого профессора. А вот о моем – никогда. О моем даже сам Альберт не помнил.

Мне стало любопытно, что это за кузина Эльза, у которой он останавливался в Берлине в пасхальные каникулы в прошлом году, вместо того чтобы вернуться домой и праздновать вместе с нами.

Дорогой Альберт.

Пожалуйста, не обижайся на меня за то, что я нарушила наше условленное молчание и решилась поздравить тебя с днем рождения. Каждый день я вспоминаю нашу поездку на Ванзе на прошлую Пасху и твои слова любви. Чего бы я только не отдала, чтобы вновь пережить наши дни на Ванзе! Но раз уж я не могу заполучить тебя, поскольку ты женат, не можешь ли ты поделиться со мной хотя бы своей наукой? Можешь порекомендовать книгу по теории относительности, подходящую для дилетанта? И не мог бы ты прислать свою фотографию лично для меня?

Остаюсь твоя преданная

Эльза.

Пошатнувшись, я опустилась на стул в столовой. Я снова будто ушла с головой под воду, как в тот раз, когда читала письма с непристойными намеками от Анны Мейер-Шмид. Но теперь вместе с этим ощущением пришел ужас. Это ведь уже не просто мысли об измене. Это уже состоявшаяся измена. У меня не было никакой возможности ее предотвратить.

Я вновь перечитала эти отвратительные слова, молясь, чтобы я просто превратно их истолковала. Слишком близко приняла все к сердцу. Но ошибки быть не могло. Альберт и Эльза признавались друг другу в любви.

Я заплакала. Последний клочок надежды – на то, что Альберт даже если больше не будет моим партнером в науке, то все-таки остается моим мужем, – растаял у меня на глазах. Он любит другую.

В комнату вошел Альберт.

– Что случилось, Милева?

Милева – так он теперь всегда меня называл. Никакой больше Долли. И даже Мицы.

Не решаясь заговорить, я молча встала. Мне отчаянно хотелось уйти из дома. Неважно, что обледенелые улицы опасны, особенно с моей хромотой. Неважно, что день морозный, а я без пальто. Мне нужно было бежать отсюда.

Но выйти из комнаты можно было только мимо Альберта. Я задела его рукав, и он схватил меня за руку.

– Я задал тебе вопрос, Милева. Что случилось?

Я протянула ему письмо и пошла прочь. На улицу, в кафе, куда угодно, лишь бы не оставаться в этой квартире. Он перехватил меня.

– Куда это ты собралась?

– Мне нужно уйти отсюда. От тебя.

– Почему?

Я взглянула на письмо в его руке, без слов предлагая ему прочесть.

Продолжая удерживать меня одной рукой, он быстро пробежал письмо глазами.

– Так ты все знаешь?

Он вздохнул чуть ли не с облегчением.

Как он смеет вздыхать с облегчением?

Во мне что-то оборвалось.

– Как ты мог! После Анны, после всех твоих обещаний в долине Энгадин – как ты мог снова изменить мне! Да еще с собственной кузиной!

– Ты сама меня до этого довела, Милева. Своим вечно недовольным видом и мрачным настроением. Когда я был в Берлине на пасхальных каникулах в прошлом году, мог ли я не увлечься беззаботностью Эльзы?

Берлин. Пасха. Эльза. Его поведение, еще более бессердечное, чем всегда. Все стало ясно.

Я стала кричать и вырываться. Придвинувшись ближе, он обхватил меня за плечи и пробормотал:

– Не устраивай сцен перед мальчиками.

Я пыталась вырваться из его рук и броситься к двери, но он держал меня крепко. Я все же вывернулась и оттолкнула его. Он снова схватил меня, и я отбросила его руки.

Наши руки так и мелькали в воздухе, пока я не почувствовала, как его ладонь с силой отпечаталась на моем лице. Пощечина. Случайная или намеренная, я не знала. Я не могла думать ни о чем, кроме боли.

Я опустилась на колени, закрыв лицо руками. Боль была почти такой же сильной, как при родах, разрывавших мое тело. Жгло так, что я едва могла дышать, не говоря уже о том, чтобы всхлипнуть. По щекам потекли теплые струйки. Я посмотрела на свои ладони. Они были темно-красными от моей крови.

По коридору прошлепали две пары маленьких ножек.

– Что случилось, мама? – закричал Ханс Альберт. В его голосе звучали страх и тревога.

– Все в порядке, мальчики. С мамой все будет хорошо, – ответила я, поспешно закрыв лицо руками. Мальчики наверняка впали бы в истерику, если бы увидели, что у меня все лицо в крови.

Тет хныкнул:

– Маме больно, – и заковылял ко мне.

Мне не хотелось, чтобы мальчики видели, что сделал Альберт, поэтому я встала и сказала:

– Нет-нет. С мамой все хорошо, просто… просто… зуб сильно разболелся. Я прилягу у себя в спальне, пока он не пройдет, хорошо?

Уже из коридора я услышала, как Альберт говорит мальчикам:

– Давайте-ка напишем записочку Гурвицам – объясним, что не можем прийти сегодня на концерт, потому что у мамы болит зуб. А потом мы съедим еще немного торта, ладно?

Когда я скрылась в своей комнате, в голову сам собой пришел один из основных законов движения Ньютона. Этот закон гласил, что объект будет двигаться по определенной траектории до тех пор, пока на него не подействует какая-нибудь сила. Много лет я двигалась по одному и тому же неизменному пути – жены Альберта, но теперь на меня действовали три силы, которые я не могла игнорировать: Марсель, Эльза и рука Альберта, отпечатавшаяся на моем лице.

Теперь мой путь должен измениться.

Izgoobio sam sye. Я потеряла себя. Но дальше так продолжаться не может.

Часть третья

Если одно тело воздействует с некой силой на другое, то второе тело всегда воздействует на первое с точно такой же силой, противоположной по направлению.

Сэр Исаак Ньютон

Глава тридцать шестая

15 марта 1913 года

Цюрих, Швейцария

Стук в дверь эхом разнесся по квартире. Моя рука замерла в воздухе, и я оторвалась от мытья кастрюль. В животе у меня екнуло. Кто бы это мог быть? Я никого не ждала. Может, не отвечать? Но мальчики играли шумно, и тот, кто стоял за дверью, наверняка их слышал.

Приоткрыв дверь, я выглянула в щелку. Это были фрау Гурвиц и ее дочь Лизбет – мои самые близкие друзья в Цюрихе. Боже мой, что же делать?

– Здравствуйте, фрау Эйнштейн. Нам очень не хватало вас вчера, вот мы и захотели узнать, как вы себя чувствуете. У вас ведь зуб болел? – проговорила сквозь щель фрау Гурвиц.

– Большое вам спасибо, что зашли, – ответила я, не открывая дверь шире. – Зуб все еще болит, но с детьми я управлюсь.

– Нельзя ли зайти помочь?

– Нет, у нас все в порядке, но большое спасибо.

– Прошу вас, фрау Эйнштейн.

Как тут было отказать? Что будет выглядеть хуже для цюрихских академических кругов: подозрительная история о том, как Милева Эйнштейн (которую и без того считают своенравной и нелюдимой) не впустила в дом гостей, или слухи о моем разбитом, опухшем лице? Вина за первое ляжет на меня, за второе – на Альберта.

Я выбрала Альберта.

– Конечно, простите, пожалуйста, мою невежливость, – сказала я, отпирая дверь и распахивая ее перед Гурвицами. – Я не ждала гостей, поэтому все еще в халате. Приношу свои извинения.

Войдя в прихожую, женщины ахнули.

– О, фрау Эйнштейн, ваше лицо! – воскликнула фрау Гурвиц, в ужасе прикрывая рот рукой.

Инстинктивно я заслонилась рукой от посторонних глаз.

– Вид не очень приятный, я знаю. Зубная боль бывает жестока. Теперь вы понимаете, почему я не смогла прийти к вам вчера вечером.

Женщины умолкли и уставились на меня. Они прекрасно понимали, что мое лицо выглядит так не из-за зубной боли. Ни один зуб на свете не мог бы так изуродовать свою хозяйку. Если бы папа увидел меня сейчас, он бы задушил Альберта.

– Хотите, я принесу вам чай с пирогом? Я только что достала из духовки штрудель, – запинаясь, проговорила я в наступившей тишине.

Фрау Гурвиц оправилась от потрясения и сказала:

– Нет, спасибо, фрау Эйнштейн. Не хочется вас беспокоить. Особенно в таком состоянии. Мы просто хотели убедиться, что с вами все в порядке.

– Что ж, – я указала на свое лицо, – в порядке, насколько можно ожидать. Благодарю вас за визит.

Я сделала книксен, женщины ответили мне тем же, и мы распрощались.

В духовке кипело жаркое, по квартире плыл теплый, успокаивающий запах. Мальчики играли на полу в гостиной: строили крепость. Ханс Альберт был главным строителем, а Тет – его помощником. Книжки, которые я только что читала им вслух, лежали стопкой на полу возле дивана. На стороннего наблюдателя наша квартира произвела бы впечатление уюта, однако под внешней оболочкой бурлило все что угодно, только не мир и покой.

Альберт вошел в дом, хлопнув дверью. Сначала он поздоровался с мальчиками, пощекотал их, спросил, как прошел день. Я услышала его шепот: «Как мама сегодня?» – но подслушивать не стала и принялась вместо этого накрывать стол в столовой.

Покончив с этим, я снова пошла на кухню и едва не столкнулась с поджидавшим меня Альбертом. От темных кругов под глазами все его лицо было как будто в тени, а в руках он держал букет альпийских роз и примулы – цветов, привезенных из долин Альп. До сих пор он никогда не дарил мне цветов, разве что в день нашей свадьбы.

– Прости, Долли.

Он показал на мое лицо и протянул мне букет.

Не говоря ни слова, я взяла у него цветы и стала искать вазу. Это было не принятие его извинений, а лишь знак уважения к красоте и хрупкости самих цветов.

Он двинулся за мной.

– Я чувствую себя ужасно из-за твоего лица. И из-за Эльзы.

Я молча стала подрезать кончики стеблей и расставлять цветы в сине-белой фарфоровой вазе. Ваза была подарком от какого-то ценителя науки, – так сказал мне Альберт. Теперь я думала о том, кто же на самом деле ее подарил. Сколько еще лжи я от него слышала? Сколько еще у него было женщин? Остался ли в моей жизни хоть клочок правды?

– Я порвал с Эльзой через несколько недель после того, как все началось, в прошлую Пасху, Милева. Клянусь тебе. Даже в том письме Эльза сама пишет о нашем расставании.

Я кивнула, но ничего не ответила – продолжала готовить ужин. Резала хлеб, раскладывала по тарелкам жаркое, разрубала свеклу на четвертинки. Разве это не единственное, чего Альберт еще хочет от меня? Я ничем не отличалась для него от какой-нибудь наемной домашней прислуги. Больше ничего достойного внимания во мне не осталось, – он заставил меня в это поверить. Он опустошил меня.

– Милева, пожалуйста, скажи что-нибудь.

Что он ожидал от меня услышать? Что я его простила? Нет, не простила. Ни за то, что он меня ударил, намеренно или нет. Ни за Эльзу. Ни за Марселя. Тем более – за Лизерль. И уж точно не за то, что он обещал мне брак, построенный на научном партнерстве, и нарушил это обещание – солгал мне прямо в лицо, которое теперь к тому же было разбито.

– Милева, я хочу, чтобы у нас все наладилось. Меня пригласили читать лекции по фотохимии и термодинамике во Французском физическом обществе, и Мария Кюри пригласила нас пожить в ее доме в Париже, пока мы будем там. Я знаю, ты хотела с ней познакомиться, и мы никогда не были в Париже. Поедешь со мной?

Я смотрела в лицо Альберта, но не видела его. В голове мелькали виды Парижа и фотографии Марии Кюри. Я давно восхищалась знаменитой ученой, удостоенной Нобелевских премий в 1903 и 1911 годах – по физике и химии.

Я не знала, что делать, но решилась согласиться на эту поездку. Но исключительно ради своих целей. Не ради Альберта.

Глава тридцать седьмая

1 апреля 1913 года

Париж, Франция

Я всегда считала Цюрих центром всего академического и утонченного. Конечно, по сравнению с Нови-Садом, Качем, Прагой и даже Берном это так и было. Однако, идя по сияющим улицам Парижа под руку с Альбертом, рядом с мадам Кюри, когда мы отправились на ужин в компании ее дочерей и нескольких родственников-мужчин в качестве сопровождения, я поняла, что Цюрих по сравнению с изысканной французской столицей – провинция.

После неспешной прогулки по Венсенскому лесу – огромному, тщательно ухоженному парку на берегу Сены – Альберт спросил, почему он почти пуст. Мадам Кюри объяснила:

– Мне говорили, что последняя мода велит прогуливаться по парку только с трех до пяти часов. Сейчас уже больше. Приношу свои извинения, если вы надеялись полюбоваться на последние парижские фасоны.

– Мы никогда не заботились о моде, верно, Милева? А вы, мадам Кюри?

Из уст серьезной мадам Кюри неожиданно вырвался смешок.

– О моде? Боже мой, Альберт, никто никогда не обвинил бы меня в этом. Совсем напротив. И сколько раз я просила вас называть меня Мари?

Ее смех меня удивил, но ее ответ – нисколько. Было очевидно, что о моде она думает меньше всего. Вьющиеся, кое-как причесанные седые волосы и простое платье из черной тисненой материи придавали мадам Кюри такой суровый вид, что мне было даже как-то не по себе. Она выглядела типичной славянкой, особенно на фоне парижского стиля.

Мы вышли на один из широких нарядных бульваров, которыми по праву славился Париж. Когда мы шагали по тротуару, окаймленному высокими подстриженными деревьями, я вдруг почувствовала, как земля загудела под ногами. Я встревоженно взглянула на Альберта, но не успела спросить, откуда эта вибрация – мадам Кюри сказала:

– Это наша подземная электрическая железная дорога, так называемый метрополитен, или метро. Она перевозит пассажиров из одного конца города в другой – и обратно, если угодно, – по кольцу длиной в восемь миль.

Стоило мадам Кюри упомянуть об электричестве, как у них с Альбертом завязался разговор об этой таинственной силе, и Альберт стал рассказывать, как его семья пыталась организовать электротехнический бизнес. Мадам Кюри смеялась над пространным описанием неудач его семьи, и я видела, что Альберт нравится ей не только своим интеллектом, но и непринужденной манерой держаться. Я подумала, что эта очаровательная легкость должна быть приятна ей как передышка от обычного серьезного, формального тона, каким принято обращаться к лауреату Нобелевской премии. Видя мужа таким – излучающим непобедимое обаяние, которое он умел включать и выключать когда хотел, – я вспоминала Альберта моей юности. Того, каким он наедине со мной уже никогда не бывал.

Лицо мадам Кюри так и светилось во время этой оживленной научной беседы. В эти минуты я видела ту юную Марию Склодовскую, которой она была когда-то, – польскую студентку, стремившуюся преуспеть в тех дисциплинах, которые предназначались исключительно для юношей. Такую, какой была когда-то и я сама.

Пока они разговаривали, я думала, что Альберт, по своему нынешнему обыкновению, не пригласит меня принять участие в их беседе об электричестве. Я почтительно помалкивала и позволяла себе лишь любоваться омнибусами и трамваями, проносившимися мимо нас по бульвару. Какими устаревшими и медлительными были по сравнению с ними лошади и коляски, все еще ездившие по улицам Цюриха! То же чувство вызывали у меня и всевозможные кафе, мимо которых мы проходили по пути в ресторан: цюрихские заведения казались тесными и малочисленными в сравнении с этими бесконечными бистро, полными увлеченно беседующих посетителей.

Мадам Кюри взглянула на меня и спросила:

– А вы что думаете о внутреннем строении атомов, о котором говорил Эрнест Резерфорд на Сольвеевской конференции, мадам Эйнштейн?

Неужели мадам Кюри действительно хочет знать мое мнение? Я запаниковала: я не слишком внимательно следила за их разговором.

– Прошу прощения?

– Гипотеза месье Резерфорда, основанная на его экспериментах с радиоактивностью, так называемыми альфа-лучами, о том, что атомы почти полностью пусты, не считая крошечных ядер в центре и вращающихся вокруг электронов. Есть у вас какие-нибудь соображения на этот счет?

Когда-то мы с Альбертом непременно обсудили бы идею Резерфорда и пришли к собственным выводам. Но не теперь. Теперь этот вопрос застал меня врасплох. Заикаясь, я ответила:

– Я не имела чести слышать его доклад на конференции.

– Я понимаю. Однако ваш муж наверняка рассказывал вам о теориях месье Резерфорда. Кроме того, после конференции месье Резерфорд развил эту теорию в своих работах, которые вы, полагаю, читали. Многие не принимают его всерьез, однако я пока воздерживаюсь от каких-либо суждений. А у вас сложилось какое-то мнение об этом?

Я перебрала в уме те крупицы информации об идеях Резерфорда, которые мне удалось почерпнуть от Альберта или из его прочитанных по диагонали работ, и сказала:

– Я думала о том, нельзя ли идею Альберта, что свет состоит из квантов, применить не только к свету, но и к структуре материи. Это могло бы подкрепить представление месье Резерфорда о строении атомов.

Мадам Кюри какое-то время молчала, а Альберт смотрел на меня в ужасе. Наверное, я сказала что-то страшно глупое? Или мне вовсе не стоило отвечать? Мне было все равно, что думает Альберт, но очень важно, что думает мадам Кюри.

Наконец она заговорила:

– Хорошо сказано, мадам Эйнштейн. С такой точки зрения я на это не смотрела. Это революционная идея, но я склонна с ней согласиться. А вы, Альберт? Это наверняка было бы интересно связать с вашими теориями и тем самым развить их.

Смущение на лице Альберта сменилось гордостью. Но меня уже не волновала его оценка моего интеллекта. Я беседовала с мадам Кюри и отстояла свою точку зрения. Это было мое сокровище.

На следующее утро мадам Кюри и я сидели под зелеными ветвями конского каштана в саду возле ее квартиры на улице Глясьер, держа на коленях чашки чая. Альберт ушел читать лекцию, и мы с мадам Кюри впервые остались вдвоем. Хотя накануне я не без успеха участвовала в разговоре, при мысли о приватной беседе с легендой науки ладони у меня так вспотели, что чашка едва не выскользнула из рук. Какую тему затронуть в разговоре с этой удивительной женщиной? Я читала ее последнюю статью о полонии, но уже так отстала от современной науки, что боялась заводить об этом речь. А химия, в которой ее заслуги недавно были отмечены, никогда не была моей сферой. Если не считать благожелательного обмена мнениями об идеях Резерфорда по дороге на ужин в «Tour d’Argent», старейший и один из лучших ресторанов Парижа, мы до сих пор почти не разговаривали.

Я взглянула на мадам Кюри. Накануне вечером она попросила обращаться к ней «Мари», но мне трудно было даже мысленно называть ее иначе, чем «мадам». В наступившей тишине я выпалила первое, что пришло в голову:

– До меня дошли слухи, что мы с вами учились в одной школе. В разное время, конечно. В обергимназии в Загребе.

Она кивнула, но ничего не ответила. Неужели я сказала какую-то глупость?

– Я не сравниваю нас, конечно, – поспешила оправдаться я. Мне совсем не хотелось показаться излишне самонадеянной.

Пристально глядя в свою чашку, мадам Кюри сказала:

– Фрау Эйнштейн, я знаю о вашем обширном образовании и о вашем интеллекте. И знаю, что вы прошли программу Политехнического института по математике и физике. Но меня удивляет, что вы так и не вернулись к работе. У вас, очевидно, такой живой ум, полный научных идей. Как же вы могли растратить его на домашнее хозяйство?

Я онемела. Я слышу комплименты от мадам Кюри? Как же мне оправдаться перед ней за то, что я не вернулась в науку? Не отважиться ли намекнуть на свою причастность к авторству знаменитых работ 1905 года? Нет, нельзя. Альберт меня убьет.

В голову пришло только одно объяснение, которое не вывело бы из себя Альберта.

– С детьми это очень сложно. И пожалуйста, зовите меня Милевой.

Мадам Кюри отпила глоток чая и задумчиво проговорила:

– Милева, меня часто спрашивают, особенно женщины, как я совмещаю семейную жизнь с научной карьерой. Ну да, это было нелегко. Но для таких людей, как мы с вами, все нелегко. Мы из Восточной Европы, а живем в странах, где на выходцев из наших краев смотрят свысока. Мы женщины, которым полагается сидеть дома, а не руководить лабораториями и не преподавать в университетах. Наша специализация – физика и математика – до сих считается исключительно мужским делом. И кроме того, мы обе застенчивы, а работа в научной сфере требует публичных выступлений. В каком-то смысле семейные обязанности – это еще самое простое.

Что я могла ответить? Слава богу, она и не требовала от меня ответа.

– Мы с вами не так уж сильно отличаемся друг от друга, разница лишь в том выборе, который мы сделали. – Она усмехнулась. – И в том, каких мужей мы выбрали, конечно.

Я чуть было не фыркнула с полным ртом чая, так меня рассмешило это неожиданное, почти нескромное замечание. Покойный муж мадам Кюри, Пьер, как известно, всеми силами поддерживал ее карьеру. Уж не намекает ли она, что Альберт не чета Пьеру в этом отношении? Я часто думала о семье Кюри, семье двух ученых, и мечтала о таком же союзе. Когда-то я думала, что именно по этому пути мы пойдем с Альбертом.

– Я не имела чести знать месье Кюри, но его поддержка вас и вашей работы хорошо известна. Наверное, он был необыкновенным человеком.

Это был единственный дипломатичный ответ, который пришел мне на ум. – формулировка, позволявшая не сравнивать Альберта с месье Кюри напрямую. Такое сравнение было бы убийственным для Альберта.

– Я не знаю, как вы с Альбертом распределяете работу между собой, но мой муж с самого начала поощрял мою карьеру. Когда в 1903 году в комитет по присуждению Нобелевской премии поступила просьба снять мою кандидатуру с рассмотрения, Пьер публично выступил в мою защиту. Он настойчиво убеждал влиятельных членов комитета, что я стояла у истоков наших исследований, выдвигала идеи экспериментов и создавала теории о природе радиоактивности, – и это было чистой правдой. Но многие, те, кто послабее духом, не стали бы прилагать таких усилий.

Она ни о чем не спрашивала, но в ее словах звучал скрытый вопрос: а Альберт пошел бы на это?

Я постаралась ответить как можно более туманно, хотя и со всем уважением.

– Когда мы только поженились, наше положение не позволяло мне работать вне дома. Хотя мне этого, конечно, очень хотелось.

Мадам Кюри молчала целую минуту.

– Науке, конечно, нужны люди практичные, но ей нужны и мечтатели. Мне кажется, ваш муж – как раз из таких мечтателей. А мечтателям часто нужна нянька, так ведь?

Я рассмеялась. Неужели я действительно веду с Марией Кюри такой откровенный и серьезный разговор о моей семье и карьере?

– Это верно.

– Не знаю, поддерживал ли Альберт ваши научные стремления, но мои он, безусловно, поддержал. Вы знаете, что он встал на мою защиту в прошлом году, когда случилась эта неприятная история с моей Нобелевской премией?

Мадам Кюри замолчала, понимая, что пересказывать «неприятную историю» в подробностях излишне. Ученые всего мира заявили, что она недостойна Нобелевской премии, когда стало известно о ее романе с женатым ученым Полем Ланжевеном.

Я покачала головой. Альберт мне ничего не говорил. Как интересно: он скорее готов поддержать женщину, замеченную в прелюбодействе (пусть при этом умнейшую и достойнейшую), чем свою работящую и порядочную жену. Какой вывод из этого можно сделать о его морали и о том, кому он больше предан?

Мария заговорила снова:

– Может быть, когда обстоятельства позволят, Альберт снова начнет поощрять ваши научные занятия.

– Может быть, – тихо ответила я, прекрасно понимая, что Альберт вовсе не заинтересован в моей работе.

– Вспомните мои слова, Милева, когда погрузитесь в мертвящий круговорот домашних дел. Мы с вами не так уж сильно отличаемся друг от друга, разница лишь в том выборе, который мы сделали. И помните: сделать другой выбор никогда не поздно.

Глава тридцать восьмая

14 июля – 23 сентября 1913 года

Цюрих, Швейцария – Кач, Сербия – Вена, Австрия

Как раз тогда, когда я, черпая силы в словах мадам Кюри, начала обретать хоть какую-то уверенность в себе, Альберту пришел вызов из Берлина.

Руководящий пост в только что созданном Институте физики имени кайзера Вильгельма. Профессорская должность в Берлинском университете без обязательного преподавания. Членство в Прусской академии наук – величайшая научная награда после Нобелевской премии. Привилегии, престиж, деньги – и за все это не нужно ничего делать, только думать. Перспективы были настолько ошеломляющими, что они заставили Альберта забыть, как горячо он ненавидел Берлин своей юности. Его отвращение к этому городу и его жителям было так велико, что, когда ему было чуть больше двадцати, он отказался от немецкого гражданства и стал швейцарцем.

А может быть, все эти ужасные воспоминания смыло что-то совсем другое.

У меня Берлин вызывал только страх. Берлин – это семья Альберта, которая меня презирает. Берлин, как известно, настроен враждебно по отношению к восточноевропейским славянам, а я уж никак не арийка. Однако прежде всего Берлин – это Эльза, которая, как я подозревала, каким-то образом и организовала это предложение. Из-за Эльзы, несмотря на все заверения Альберта, что он разорвал их связь, я боялась, что Берлин станет для моего брака смертельным ударом.

Но выбора, судя по поведению Альберта, не было. Раньше мы всегда вместе обсуждали новые возможности и варианты переезда, но не в этот раз. После того как Макс Планк и Вальтер Нернст приехали в Цюрих, чтобы убедить Альберта принять предложение (от этой работы, как они торжественно заявили ему, зависело будущее науки), Альберт объявил, что мы едем в Берлин. Сначала я умоляла его остаться, но после его категорического отказа почти ничего не говорила уже несколько недель подряд, даже когда он сам донимал меня расспросами. Он словно надеялся, что я откажусь, и тогда можно будет уехать без меня.

Навстречу славе. И Эльзе – в этом я не сомневалась.

И все же я держалась за него. Сама не знала почему. Может быть, потому, что я стольким ради него пожертвовала, и теперь потерять его было для меня равносильно потере всего? Или я тревожилась о том, какое будущее ждет мальчиков после развода родителей? Или сама начала верить в те ужасные вещи, которые говорил мне Альберт? Чем пассивнее я принимала этот переезд, тем сильнее разгоралась его ненависть – словно он искал ссоры, чтобы внутренне оправдать готовность меня бросить. Однажды вечером в присутствии мальчиков он выкрикнул: «Ты способна убить любую радость!» В другой раз, при Гурвицах, назвал меня «самой угрюмой из всех ворчуний». Но я смотрела в грустные глаза моих дорогих мальчиков, думала о том, каково им будет нести на себе отвратительное клеймо развода, и не уходила.

К моему удивлению, Альберт согласился на летний отдых в августе, перед назначенным на осень переездом. Я не думала, что он согласится ехать в Кач, – он отказывался бывать там с тех пор, как Ханс Альберт был еще совсем маленьким, а пятилетнего Тета мои родители видели в последний раз и вовсе новорожденным, – но он согласился даже слишком охотно. Почти подозрительно охотно, на мой взгляд. Как только мы приехали в Кач, он начал затевать со мной ссоры из-за Берлина, и меня осенило: так вот в чем была причина его покладистости. Он надеялся разозлить меня настолько, что я сама решу остаться в Каче с родителями. Тогда меня можно будет бросить с чистой совестью. Мама и папа, видя, как грубо он обращается со мной, поддержали бы нас с мальчиками, если бы мы остались.

Но что бы он ни говорил и ни делал, меня ничто не трогало. Главное, что он согласился после Кача, двадцать третьего сентября, взять меня с собой на конференцию в Вену. Там меня ждала Элен.

Мы с Элен обнялись так крепко, словно хватались за спасательный плот в бурном море.

– Девушки, девушки, ваша встреча – это прекрасно, но нам пора, – проговорил Альберт шутливым тоном, попыхивая трубкой. Удивительно, как быстро он вернулся к своей обаятельной манере держаться на публике – будто и не он только что накричал на меня, чтобы я шла не рядом с ним, а позади. В эти дни он стал меня стыдиться.

Но мы его не слушали.

– Я так скучала по тебе, Мица, – сказала Элен.

– Я тоже по тебе скучала, Элен, – сказала я, утыкаясь лицом ей в волосы. В ее каштановых локонах появились ниточки седины, и морщинки между бровей стали еще глубже. Неудивительно. Последние два года Элен и ее семья переживали балканские войны, из-за которых стало трудно достать даже самое необходимое, а о путешествиях и речи быть не могло.

Как я была рада, что мы снова вместе! Нас ждали три чудесных дня, пока Альберт будет выступать, проводить встречи и общаться с коллегами. А мы с Элен будем по большей части предоставлены сами себе, если не считать лекций Альберта, на которых Элен выразила желание побывать – из вежливости, как я полагала. И мы будем совсем одни: мальчиков я оставила в Каче с родителями.

– Мы не виделись много лет, но я каждый день разговариваю с тобой. Все время веду с тобой мысленные беседы.

Элен засмеялась и стала похожа на прежнюю студентку.

– Я тоже, Мица.

Альберт снова прервал нас:

– Дамы, нам правда нужно идти. Нас ждет Восемьдесят пятый конгресс по естественным наукам, и до моей лекции осталось меньше часа.

Мы вышли с вокзала, где Элен встречала нас, и сели в кабриолет. За разговорами о ее девочках и о моих мальчиках, с постоянными комментариями Альберта об интеллектуальных способностях и музыкальных талантах сыновей, время пролетело незаметно. Не успела я опомниться, как мы уже сидели на своих местах в ожидании лекции Альберта.

Элен обвела взглядом заполненную до отказа аудиторию, и глаза у нее округлились. Она до сих пор и не подозревала, что Альберт такая знаменитость. О его растущей славе она узнавала главным образом из моих писем. Я оглядела зал в поисках знакомых лиц, но не увидела никого из профессоров Цюриха, Праги или Берна, с которыми успела познакомиться за эти годы. Только безымянное колышущееся море солидных усов и бород.

Женщин, кроме нас, ни одной.

– И это все из-за Альберта? – спросила Элен.

– Да, – ответила я, силясь улыбнуться. – Он теперь настоящая звезда.

Едва Альберт поднялся на сцену, как зал разразился бурными аплодисментами. Он просиял от такого восторга публики, глаза у него заблестели, на губах появилась широкая улыбка, в свете софитов стали видны седые пряди в его буйной темной шевелюре. Это был новый образ, который он начинал культивировать: эксцентричный, немного озорной, каким он был в студенческие годы. Сразу уловив такое его преображение, Элен сжала мою руку.

Мы с ней могли говорить без слов. Даже через столько лет.

Альберт откашлялся и громко обратился к своим поклонникам:

– Приветствую вас, уважаемые коллеги. Я благодарен вам за приглашение выступить на Восемьдесят пятом конгрессе по естественным наукам. Как вы и просили, сегодняшняя лекция будет посвящена моей новой теории тяготения, развивающей мою специальную теорию относительности, изложенную в 1905 году.

– Та самая твоя работа? – прошептала Элен.

Я кивнула.

Она взглянула на меня с горечью. Единственный человек в мире, кроме Альберта, знавший все об авторстве работ 1905 года, – в том числе и то, что это была дань памяти Лизерль, – она понимала, каким ударом было для меня, когда мое имя вычеркнули из этого проекта. От ее сочувствия глаза у меня начали наполняться слезами.

Сострадание было для меня непривычно в эти дни. Я уперлась взглядом в потолок: не хотелось, чтобы кто-то видел мои слезы.

Альберт начал рассказывать о той работе, которую они с Марселем успели завершить. Он писал на доске уравнения и сравнивал разработку своей теории тяготения с историей открытия электромагнетизма. Когда он стал рассказывать о двух изученных им теориях относительности, а затем излагать свою, в зале поднялся ропот. Альберт предложил задавать вопросы, бесчисленные руки взметнулись вверх, как волна, и профессор Густав Ми из Грайфсвальда поднялся, не дожидаясь, когда к нему обратятся. С очевидным раздражением профессор заявил, что теория Альберта расходится с принципом эквивалентности. Это было серьезное замечание.

Когда время для вопросов вышло и Альберт сошел со сцены, его обступили ученые. Одни спешили задать мудреные вопросы, понятные лишь посвященным, другие просили оставить автограф на его книгах и статьях. Когда толпа поредела, он подошел к нам.

– Что вы скажете, Элен? – спросил он. Невероятно – после всех этих льстивых восторгов ему хотелось еще. От кого угодно, только не от меня.

– Великолепно, Альберт.

Элен стала рассказывать о том, как много людей было в зале, и об их благоговейном восхищении. Это было именно то, что хотел услышать Альберт. Что же еще она могла сказать? Я знала, что Элен не разбирается ни в математике, ни в физике: она ведь училась на историческом факультете.

Идя по длинным проходам к выходу из зала и потом, уже на тротуаре, Элен с Альбертом продолжали говорить без умолку. Я слышала, как она спросила о Берлине, и он стал восторженно излагать историю нашего переезда.

Я, по требованию Альберта, держалась в нескольких шагах позади. Когда коллеги останавливали Альберта с вопросами или комментариями по поводу его лекции, они всякий раз обращались к Элен «фрау Эйнштейн», сколько она их ни поправляла. Меня – темную тень, падающую от яркого света Альберта, – они совершенно не замечали.

Наконец Альберт остановился где-то на углу, увлекшись спором с неугомонным профессором Ми, и мы с Элен ушли. Альберту все равно нужно было идти на новые встречи. Заметив на углу соседней улицы уютное кафе, мы заказали кофе и два куска торта «Линцер» – знаменитого в городе десерта.

Откусив кусочек торта с дурманящим вкусом корицы, миндаля и малины, Элен откинулась на спинку стула и вздохнула.

– Как давно я не пробовала такой роскоши.

– Ты пережила столько лишений, Элен.

Я обратила внимание на ее обтрепанное голубое платье – какое-то лоскутное одеяло, все залатанное и заштопанное. Это наверняка и был ее лучший наряд.

– Тебе тоже нелегко пришлось, Мица.

– Далеко не так, как тебе. У меня не было недостатка ни в здоровой пище, ни в других необходимых вещах. Надо мной не витал призрак войны. У меня все хорошо. Просто семейные трудности – ты знаешь, как это бывает.

Хотя Элен уже давно не упоминала о своих домашних неурядицах, я все время помнила о них.

– Мица, пусть тебе и не пришлось переживать тяготы военного времени, все равно твоя жизнь ужасна. Как ты думаешь, почему я здесь? Твои письма меня так встревожили, что я нашла способ добраться до Вены, чтобы повидать тебя. Но теперь, когда я вижу вас с Альбертом воочию и смотрю моей чудесной подруге прямо в глаза – я думаю, что тебе живется гораздо хуже, чем ты писала. Еще хуже, чем тогда, когда ты потеряла Лизерль.

Меня терзали противоречивые чувства. Я хотела возразить, что у меня все благополучно, – мантра, которую я твердила про себя годами и без конца повторяла папе с мамой, – но истинные чувства все же прорвались. Я заплакала.

– Мица, ты ходишь за Альбертом, как служанка. Боже мой, его коллеги называли меня фрау Эйнштейн, и ни ты, ни Альберт их не поправили. Какие бы у меня ни были размолвки с мужем, на людях он всегда обращается со мной уважительно. Как же у вас до этого дошло?

– Не знаю, Элен, – выговорила я сквозь слезы. – Не знаю.

– Альберт меня больше не интересует, – сказала Элен. – Мне не нравится тот человек, которым он стал.

С меня как будто сняли огромный груз. Никто другой не мог разглядеть его лицо за публичной маской.

– Правда, Элен? Я готова обнять тебя за эти слова! Все прочие друзья по-прежнему восхищаются его научными достижениями, хотя и видят, как он обращается со мной. Как будто профессиональное восхищение у них переросло в личную привязанность, и она нерушима, как бы постыдно он себя ни вел.

Элен схватила меня за плечо и повернула к себе лицом:

– Где ты, Мица? Где та блестяще одаренная девушка, которую я знала в пансионе Энгельбрехтов? Тогда ты была с виду такая тихая, но всегда готова была сразить своим острым умом кого угодно, если надо. Где же эта девушка теперь? Мы должны ее вернуть.

Ужасные рыдания сотрясали мое тело. Чопорные посетители кафе таращились на меня, но мне было все равно.

– Я не знаю, где она теперь, Элен, – плача, проговорила я.

– Мица, ты должна разбудить в себе то скрытое «я», ту сильную девушку, которой ты позволила проспать столько лет. Я хоть и не гадалка, но ясно вижу будущее. Тебе предстоит сражаться.

Глава тридцать девятая

18 июля 1914 года

Берлин, Германия

Альберта не было дома шесть дней – самое долгое его отсутствие без объяснений со дня нашего переезда в Берлин. Шесть дней Ханс Альберт и Тет спрашивали, где отец. Шесть дней мы сталкивались с коллегами Альберта, которые рассказывали о великолепных обедах и ужинах со знаменитым профессором. Шесть дней делали вид, что все наладится, когда он вернется в нашу квартиру на Эренбергштрассе, 33, откуда вылетел в гневе после того, как я всего лишь спросила, ждать ли его вечером дома к ужину.

Но я знала, что ничего не наладится, даже когда – если – он вернется. По настоянию Элен и по примеру мадам Кюри я стала искать в себе силы. Я больше не потерплю унижений от Альберта – ни личных, ни профессиональных. Если Альберт не ценит ту покорную помощницу, какой я стала в последние годы нашей совместной жизни, – несостоявшегося физика, у которого можно сколько угодно черпать идеи, и жену, готовую гнуться как угодно по его указке, – то тем более ему придется не по душе возвращение прежней Милевы. А именно она встретит его у дверей, когда он вернется после трусливого бегства к Эльзе, своей любовнице.

Сама мысль об Эльзе – надушенной крашеной блондинке, в точности такой праздной, изнеженной мещанке, каких Альберт так часто порицал, – вызывала у меня непобедимое отвращение. Не столько потому, что она «увела» у меня Альберта, сколько из-за ее вероломства.

– Пожалуйста, фрау Эйнштейн, позвольте вам помочь, – с учтивой улыбкой сказала Эльза, когда мы с мальчиками после Рождества собирались на поиски квартиры в Берлине. Альберт без моего ведома прислал ее в гостиницу – «в помощь» нам.

Я смотрела на рубиново-красную улыбку, нарисованную у нее на губах, не в силах выговорить ни слова. От такой ее дерзости – прийти сюда, к женщине, которую она обманывала, – я онемела.

Эльзу (она настояла, чтобы мы звали ее по имени) мое молчание не смутило.

– Я знаю всех лучших торговцев недвижимостью в Берлине. С удовольствием помогу вам отыскать подходящую квартиру, – проворковала она. Как будто она явилась сюда ангелом-помощницей ради меня и моих мальчиков, а не ради того, чтобы подобрать квартиру, где Альберту будет удобно с ней встречаться.

Я отказалась. Тет уже тянул меня за руку, а Ханс Альберт недоверчиво поглядывал на Эльзу. Мои мальчики видели то, чего не в состоянии был увидеть их отец. Что можно сказать о человеке, который смотрит в глаза тому, кого обманул, и делает вид, будто принес спасение?

Хлопнула дверь. Мальчики прижались ко мне. Хотя я никогда не рассказывала им о том, что происходит между мной и Альбертом, они все чувствовали. Их защитные инстинкты тут же пришли в полную готовность. Заглянув в их шоколадно-карие глаза, так похожие на глаза Альберта, и прошептав обоим на ухо, что все будет хорошо, я отправила мальчиков по спальням. Как бы я ни относилась к Альберту, мне не хотелось, чтобы они слышали наш разговор.

Я двинулась за Альбертом в его кабинет, где он скрылся, как только вошел в квартиру. Не поздоровавшись даже с мальчиками.

– Итак, Эльза наконец отняла тебя у меня? – проговорила я совершенно спокойно. К чему лишние слова? Лучше все прояснить сразу.

Альберт обернулся ко мне с удивленно поднятыми бровями. Когда мы приехали в Берлин, я недвусмысленно дала понять, что рассчитываю на его супружескую верность, но никогда не говорила об Эльзе напрямую. Мне было невыносимо произносить ее имя вслух – я даже предположить не могла, что он находит в этой вульгарной, необразованной матроне. Но после его шестидневного отсутствия, когда все эти дни я слышала за спиной насмешки его коллег на местном рынке, поскольку многие наши берлинские знакомые входили в давний круг общения Эльзы, этот этап был пройден.

– Эльза не может отнять у тебя то, чем ты не владеешь, – холодно ответил он.

Прежняя Милева съежилась бы от его ледяных слов, но я не дрогнула. Все так же спокойно я сказала:

– Позволь мне перефразировать. Ты бросаешь меня и детей ради Эльзы. Я правильно поняла?

На это Альберт не сказал ни слова.

– Это ведь не в первый раз, правда? Ты ведь уже давно бросил нас ради науки? – продолжала я.

Задыхаясь от злости, он выкрикнул:

– Это не я бросил тебя ради науки и других женщин. Это ты бросила меня, когда стала изводить своей ревностью и лишать любви. Это ты толкнула меня в объятия к Эльзе.

Я покачала головой, улыбаясь его ребяческим представлениям о жизни. Неужели он действительно настолько зациклен на себе, что считает, будто это я первой отказала ему в любви? Что моя потребность защитить себя и укрепившаяся в последнее время решимость возникли раньше, чем он стал мне изменять и отнял у меня мои честолюбивые научные стремления? Что это я толкнула его в объятия Эльзы? Это было настолько нелепо, что я даже не сочла нужным подбирать слова для ответа. Это было бы все равно что спорить с сумасшедшим. Притом с таким, которому слава дала в руки власть.

– Что ты улыбаешься? – спросил он сердито.

– Твои слова выдают типичный эгоизм, которого я уже привыкла от тебя ожидать. Но больше я этого терпеть не стану.

– Вот как? Я тут кое-что приготовил – думаю, тебе будет не до улыбок.

Он протянул руку. В ней был один-единственный листок бумаги.

– В самом деле? – спросила я, беря у него бумагу.

– В самом деле, – передразнил он. – Посмотри.

– Что это?

– Это список условий, на которых я готов остаться в этой квартире с тобой и мальчиками. Только ради того, чтобы не потерять связь с детьми. Что касается нас с тобой, то я хочу, чтобы у нас теперь были чисто деловые отношения, а личные аспекты свелись практически к нулю.

– Ты серьезно? – спросила я. Неужели он думает, что я – какое-то движимое имущество, на которое он может заключить контракт? Элен, будь она здесь, подняла бы крик, услышав такое требование, а что сделал бы папа, я и представить себе не могла. Даже мама не захотела бы, чтобы я оставалась с ним после этого.

– Абсолютно. Если ты не согласна на эти условия, то у меня не будет другого выбора, кроме как предложить разъехаться.

Я взглянула на лист бумаги. Он был весь испещрен каракулями Альберта и напоминал запись какого-нибудь физического эксперимента, какие мы с ним вели когда-то во множестве. Но чем внимательнее я его изучала, тем яснее становилось, что это не похоже ни на один документ, какой Альберт писал раньше. Пожалуй, вообще ни на один документ на свете.

Это был контракт, в котором было расписано ожидаемое от меня поведение. Я читала этот дикий договор пункт за пунктом, и мое возмущение росло. В бумаге перечислялись обязанности по дому, которые я должна выполнять для Альберта: стирка белья, приготовление еды, которая должна подаваться в его комнату, уборка спальни и кабинета, причем мне не разрешалось прикасаться к его столу. Еще более невероятным был список правил, которым я должна была «подчиняться» в личном общении с ним. Он требовал, чтобы я отказалась от любого общения с ним дома. Указывал, где и когда мне позволено говорить, что и как высказывать ему или в присутствии детей. Отдельным пунктом он запрещал мне претендовать на какую бы то ни было физическую близость с ним.

Этот документ действительно делал меня собственностью Альберта.

Я сказала, чувствуя, что Элен стоит рядом и поддерживает меня:

– И с чего ты взял, что я соглашусь на это? Что опущусь еще ниже, чем уже позволила тебе меня втоптать?

– Иначе я не останусь с вами в этой квартире, – проговорил он не без апломба. И тут я поняла, что он победил – независимо от того, соглашусь я или нет. Останусь с ним или нет.

Я сунула ему бумагу обратно. Грустно было думать, что я и так уже выполняла большую часть этих условий. Как же низко я пала.

Я глубоко вздохнула и спокойно сказала:

– Можешь не беспокоиться.

Он недоверчиво посмотрел на меня.

– Ты согласна на эти условия?

– Ну нет, Альберт, на такие условия я никогда не соглашусь. Ты можешь не беспокоиться по поводу того, оставаться ли тебе с нами в этой квартире. Мы сами уедем.

Глава сороковая

29 июля 1914 года

Берлин, Германия

Раздался свисток поезда, и Тет захлопал в ладоши. Он не понимал, что значит этот отъезд. Для него это был всего лишь очередной переезд на новое место. Их ведь уже столько было.

Для меня же путешествие в Цюрих означало совершенно иное. Цюрих был олицетворением старой дружбы, студенческих лет, возможностей работы, здорового климата и политической стабильности для мальчиков, а также шансом на счастливую жизнь без Альберта.

Альберт стоял рядом в ожидании, когда начнется посадка. Он обнял Тета и несколько раз пытался обнять Ханса Альберта, но мой старший сын вырывался из его объятий. Ханс Альберт был далеко не так наивен (или не так снисходителен), как его брат.

Двери поезда открылись, и оба мальчика крепко схватили меня за руки. Альберт присел перед ними, чтобы попрощаться в последний раз, и в уголках его глаз блеснули слезы. Это был первый признак раскаяния или грусти, какой я видела со дня нашего приезда в Берлин.

– Почему ты такой грустный, папа? – спросил Тет, наклоняясь к Альберту и протягивая свободную руку к его глазам.

Эта теплая ласка разбудила в Альберте что-то погребенное глубоко внутри. Он всхлипнул:

– Я буду скучать по вас обоим.

До этого я видела Альберта плачущим только один раз – когда умер его отец.

Неужели Альберт наконец-то раскаялся в своем поступке? Может быть, хотя бы в разлуке он начнет нас ценить, хотя я сомневалась, что Альберт способен всерьез измениться. «Хватит», – одернула я себя. Я не могла позволить себе думать об этом: это могло открыть лазейку для слабости. А я больше не могла мириться с его тиранией. Это было прощание с нашим браком.

Тет выпустил мою руку и обнял отца.

– Не расстраивайся, папа. Мы скоро увидимся.

Ханса Альберта не тронуло редкое страдальческое выражение на лице отца. Он только крепче прижался ко мне, не делая ни одного движения в сторону Альберта.

– Прошу садиться, отправляемся в Цюрих! – крикнул машинист из окна поезда.

– Идем, Тет, – сказала я. – Надо ехать.

Я взяла его за руку и, не оглядываясь на Альберта, повела обоих мальчиков в поезд. Мы сели в пустой вагон, и, когда я рассадила мальчиков по местам с книжками и лакомствами, а проводник сгрузил наш багаж на полки, я увидела, что Альберт все еще стоит на платформе. По лицу у него текли слезы.

Где же были эти слезы до сих пор? Я годами не видела сочувствия и сострадания ни к себе, ни к мальчикам, ни к Лизерль. Даже в последние недели, когда мы собирались разъезжаться, я не замечала никаких признаков тоски по поводу нашего неудавшегося брака или разлуки с сыновьями. Бедному Фрицу Хаберу, нашему знакомому профессору химии, пришлось заверять условия раздельного проживания, о которых мы так долго и мучительно договаривались. Право опеки за мной. Ежегодная сумма на содержание мальчиков. Совместный отдых с Альбертом, но ни в коем случае не в обществе Эльзы. Мебель и предметы обстановки, которые будут высланы мне в Цюрих. Доход от будущей Нобелевской премии, присуждение которой казалось мне вполне вероятным, учитывая, что его номинировали четыре раза за последние пять лет. Переговоры по последнему пункту вызвали единственный настоящий всплеск эмоций в ходе нашего расставания, но это была не печаль, а гнев. Альберт поначалу не желал расставаться с денежными поступлениями от Нобелевской премии, которую ожидал получить за какую-нибудь из четырех наших работ от 1905 года, но я настояла на своем. Поскольку он своим единоличным решением исключил мое имя из этих работ и тем самым отнял у меня саму премию, я заслуживала хотя бы денег.

По моим щекам не скатилось ни слезинки. Я словно окаменела.

Я улыбнулась встревоженным мальчикам, пытаясь прогнать их страхи. Вагон, хотя и был битком набит нашими вещами и богато украшен красным бархатом, казался на удивление пустым. Может быть, в нем чего-то не хватает? Наши чемоданы и прочий багаж лежали на стойках над головой, сумки и вещевые мешки рядом, на сиденьях. И уж конечно, дело было не в отсутствии Альберта: мы с мальчиками привыкли путешествовать без него, да, в общем-то, и жить без него. Так откуда же это ощущение? Может быть, то, чего недостает, – это Лизерль? Нет, она была здесь, со мной – путеводная тень моей жизни, далекая и в то же время близкая. Может быть, это неуловимое нечто было моим прежним «я», которое я оставляла навсегда. Впервые за долгое время я вновь чувствовала себя Мицей.

Послышался свисток поезда, и я выглянула в окно. Альберт стоял на платформе. С грохотом и ревом поезд начал набирать скорость, отъезжая от станции. Он мчался все быстрее и быстрее, и Альберт делался все меньше и меньше. Как квант. Или атом. Пока совсем не растаял в эфире.

Эпилог

4 августа 1948 года

Цюрих, Швейцария

Хуттенштрассе, 62

«Всякое тело продолжает удерживаться в своем состоянии покоя или равномерного и прямолинейного движения, пока и поскольку оно не понуждается приложенными силами изменить это состояние». Этот первый закон движения кажется мне красивым и глубоким – превосходное изложение одной из Божьих истин, открытых человеком. В юности я воспринимала этот закон как нечто относящееся исключительно к предметам, и только позже поняла, что люди тоже действуют в соответствии с этим принципом. Мой начатый с детства путь – путь математика, ученой-одиночки – шел по прямой до тех пор, пока не вмешалась некая сила. Альберт и был той силой, которая сбила меня с прямого пути.

Сила Альберта подействовала на меня в соответствии со вторым законом движения. Она увлекла меня за собой – в его направлении, с его скоростью – и стала моей силой. Взяв на себя роли его возлюбленной, матери его детей, жены и тайного партнера в науке, я позволила ему отсечь все мои качества, которые не вписывались в его клише. Развивала в себе другие качества, чтобы воплощать в жизнь его мечты. Молча страдала, когда мои желания не совпадали с его. Жертвовала своими профессиональными стремлениями ради его звездного взлета. Поступилась возможностью быть рядом с Лизерль.

И вот настал момент, когда я не могла больше подчиняться силе Альберта. Сработал третий закон движения: я сама приложила силу, равную по величине его силе и противоположную по направлению. Я вернула себе то, что мне принадлежало. Я ушла от него.

После этого для меня настал покой – вопреки всем законам движения. Я видела, как в Европу пришла война – одна, затем другая, и в эти годы моя милая, прозорливая Элен приходила мне на помощь, когда было нужно. Даже получив деньги за Нобелевскую премию, которые Альберт обещал мне при разъезде и которые помогли мне вырастить моих прекрасных сыновей – блестяще одаренного Ханса Альберта, ставшего инженером, и бедного Тета, страдавшего душевной болезнью, – я снова нашла применение своему интеллекту и страсти к науке: начала обучать перспективных девушек-ученых. Таких, какой могла бы стать Лизерль, если бы была жива. Таких, какой была когда-то и я. Может быть, эти девушки отыщут в науке еще не найденные элементы Божьего замысла и когда-нибудь расскажут мою историю.

Альберт у меня на глазах сделался чем-то вроде святого. Но мне никогда не хотелось снова оказаться в роли его жены. Я хотела бы вернуться только к роли матери Лизерль.

Что в своем прошлом я могла бы исправить, чтобы отменить смерть Лизерль? Выбрать с самого начала другой путь для наивной юной студентки? Вернуться в те дни, когда я была в Шпиле с маленькой Лизерль, а Альберт затребовал меня к себе? Или на вокзал, в тот день, когда я опоздала на поезд? Как мне найти дорогу к ней?

И вот теперь, сквозь темноту, я вижу. Вижу часы. Поезд. И понимаю.

Мне не нужно ничего менять в своих поступках. Ведь я сама поезд. Я лечу со скоростью света, а стрелки часов крутятся назад. Я вижу мою Лизерль.

Мица

Примечание автора

Признаюсь, когда я начинала писать эту книгу, у меня было лишь самое общее представление об Альберте Эйнштейне, а о его первой жене – Милеве Марич – я не знала почти ничего. Более того, я даже не слышала о Милеве Марич, пока не стала помогать своему сыну Джеку писать сочинение по замечательной детской книге «Кто такой Альберт Эйнштейн?», выпущенной издательством «Scholastic». В ней вскользь упоминалось, что первая жена Альберта Эйнштейна тоже была физиком.

Меня это заинтриговало. Кто была эта неизвестная женщина, ставшая физиком в то время, когда лишь очень немногие женщины получали университетское образование? И какую роль она могла сыграть в открытиях великого ученого?

Начав изучать жизнь Милевы, я узнала, что она была вовсе не такой неизвестной, как я думала: она стала предметом многочисленных дебатов в физическом сообществе. Вопрос о том, какую роль она могла сыграть в создании революционных теорий Альберта Эйнштейна в 1905 году, вызывал жаркие споры, особенно после того, как в 1980-х был обнаружен тайник с перепиской супругов за 1897–1903 годы, когда Милева и Альберт были еще студентами и только что поженились. В этих письмах Альберт с Милевой обсуждали свои совместные проекты, и они вызвали волнения в мире физики. Была ли Милева просто слушателем, на котором Альберт тестировал свои идеи, как считали некоторые ученые? Помогала ли она ему только со сложными математическими расчетами, как утверждали другие? Или же, как полагали отдельные физики, играла гораздо более важную роль?

Углубившись в историю Милевы, я обнаружила, что она интересна не только как приложение к истории Альберта Эйнштейна, но и сама по себе. Взлет Милевы – из захолустной, недружелюбной к женщинам Сербии в заполненные одними мужчинами физико-математические аудитории швейцарских университетов – был просто головокружительным. Вопрос, какую роль она в действительности сыграла для Альберта в тот звездный 1905 год, превратился для меня в исследование того, как Милева – после беременности, провала на экзаменах и замужества – вынуждена была подчинить свои научные амбиции и интеллект успеху мужа. Ее история во многом повторяла истории многих умных, образованных женщин, чьи стремления были отодвинуты на второй план в пользу супругов. Я считаю, что пришло время рассказывать такие истории.

Учитывая то, какой новый свет эта история проливает на знаменитого Альберта Эйнштейна, читателя может заинтересовать, сколько в ней правды, а сколько домыслов. В общей канве повествования – даты, места, люди – я по мере возможности старалась придерживаться фактов, позволяя себе некоторые вольности в художественных целях. Так, например, Милева в действительности не сразу остановилась в Цюрихе в пансионе Энгельбрехтов, а попала туда позже по знакомству, так что сцена встречи Милевы и ее отца с Энгельбрехтами полностью вымышлена, как и многие ранние сцены с Милевой и ее подругами по пансиону, хотя они вполне могли произойти, только немного позже. И конечно, в некоторых других случаях я тоже додумывала детали событий, о которых мне были известны лишь самые скупые факты. Чтобы читатели могли составить собственное мнение о реальной жизни людей, изображенных в этой книге, я предлагаю им ознакомиться с собранием документов и писем Альберта Эйнштейна и Милевы Марич, размещенным в Интернете на замечательном сайте http:// einsteinpapers.press.princeton.edu.

Конечно, не обошлось и без домыслов – книга ведь в первую очередь художественная. Так, например, настоящая судьба Лизерль остается тайной, хоть ее и пытались разгадать: Мишель Закхайм написала замечательную книгу «Дочь Эйнштейна, или В поисках Лизерль» – о том, как долгие годы вела эти поиски, так и не увенчавшиеся успехом. Может быть, Лизерль удочерила другая семья? Мне кажется вполне вероятным, что Лизерль умерла от скарлатины, из-за чего Милеве пришлось примчаться из Цюриха в Сербию.

Неизвестно и то, какой именно вклад Милева внесла в теорию 1905 года, приписываемую Альберту, хотя никто не оспаривает тот факт, что она по меньшей мере оказывала ему серьезную эмоциональную и интеллектуальную поддержку в это важное время. Но, зная, как Милева видела мир и как отчаянно любила свою дочь, – не можем ли мы предположить, что потеря Лизерль вдохновила Милеву на создание теории специальной относительности? Найти с помощью художественной литературы ответ на, казалось бы, неразрешимые вопросы из жизни Милевы, исследовать все «а если…» – вот в чем заключался мой главный интерес во время работы над «Тоже Эйнштейн».

Многие книги и статьи из огромной библиотеки материалов об Альберте Эйнштейне, включая http://einsteinpapers.press.princeton.edu, стали для меня большим подспорьем в создании этой книги. Из них особенно помогли и вдохновили меня следующие: «Альберт Эйнштейн – Милева Марич: Любовные письма» под редакцией Юргена Ренна и Роберта Шульмана[7]; «Влюбленный Эйнштейн: Научный роман» Денниса Овербая[8]; «В тени Альберта: жизнь и письма Милевы Марич, первой жены Эйнштейна» Милана Поповича[9]; «Эйнштейн: его жизнь и вселенная» Уолтера Айзексона[10]; «Жена Эйнштейна: работа и брак в жизни пяти великих женщин XX века» Андреа Габор[11]. Я перечислила лишь некоторые из них.

Цель книги «Тоже Эйнштейн» – не умалить вклад Альберта Эйнштейна в прогресс человечества и науки, а проследить человеческой историю, стоящую за его научными достижениями. Ее задача – рассказать о гениальной женщине, чей свет затерялся в гигантской тени Альберта, – о Милеве Марич.

Примечания

1

Притчи 19: 15.

2

Волосы в беспорядке! (нем.)

3

Клипан – грубый, невоспитанный молодой человек (сербскохорв.).

4

Спасибо (серб.).

5

Желаете пива? (нем.)

6

Сосиски с макаронами по-швабски.

7

Albert Einstein / Mileva Marić: The Love Letters. Ed. by Jürgen Renn and Robert Schulmann.

8

Overbye D. Einstein in Love: A Scientific Romance.

9

Popovic M. In Albert’s Shadow: The Life and Letters of Mileva Marić, Einstein’s First Wife.

10

Isaacson W. Einstein: His Life and Universe.

11

Gabor A. Einstein’s Wife: Work and Marriage in the Lives of Five Great Twentieth-Century Women.

Content

Мари Бенедикт
Тоже Эйнштейн

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть вторая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Часть третья

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Эпилог

Примечание автора

Примечания