Земский докторъ. Том 4. Смутные дни

Глава 1

Домой…

Казалось бы, как просто вернуться, ведь есть постановление о демобилизации — что еще надо? Купи полные карманы гостинцев, садись в поезд, да езжай с легким сердцем назад…

Однако же, нет. Бюрократия имелась и тут. Причем неподатливая, проросшая корнями в самую суть государственной службы, как кряжистый старый дуб.

Добрые люди подсказали — чтобы покинуть санитарный поезд и отправиться в село, нужны документы: без официального разрешения в эти смутные времена доктор рискует оказаться под подозрением как дезертир.

Поэтому пришлось оббивать пороги.

Первым делом Иван Павлович направился в Управление военно-санитарного ведомства, располагавшееся в сером здании на Литейном проспекте. Там, среди заваленных бумагами столов и дымящих папиросами чиновников, ему нужно было получить справку об увольнении с поезда.

Дежурный офицер, устало щурясь через пенсне, потребовал его документы: удостоверение врача и приказ о призыве. Иван Павлович предъявил пожелтевший лист с печатью, постановление о демобилизации. После долгого оформления (дежурный окончил четыре класса и писал крайне медленно) офицер выдал заветную бумагу с подписью и печатью.

Следующий шаг был сложнее. Доктору нужно было зарегистрировать своё возвращение в земство. Для этого он отправился в Губернское земское собрание, находившееся в двух часах езды на извозчике. В зале собрания царил хаос: земские деятели спорили о реформах и обсуждали будущую судьбу Императора, а в углу дремал подвыпивший бородатый писарь.

Иван Павлович предъявил справку из военно-санитарного ведомства. И опять долгие расспросы и какие-то непонятные подозрительные взгляды, после которых ему нехотя выдали новое удостоверение земского врача и направление в Зарное.

— Только осторожнее там, доктор, — щурясь через пенсне, буркнул председатель. — Времена нынче смутные.

Оставалось последнее: получить подорожную в полицейском участке, чтобы беспрепятственно добраться до села. Как оказалось, без нее вообще лучше никуда не выезжать — могут и пристрелить, никто и разбираться не будет кто ты таков есть. Особенно если вид подозрительный.

А вид у Ивана Павловича и в самом деле был еще тот — обветренное в долгом холодном путешествии на санитарном поезде лицо, усталые глаза, обрамленные черными кругами — результат долгих бессонных ночных часов работы у операционного стола, худоба еще эта. Не доктор, а беглец с каторги.

В участке на Садовой улице доктор столкнулся с молодым приставом, который, кажется, больше интересовался свежими слухами о Временном правительстве, чем бумагами врача. Пересказ всех новостей, которые Иван Павлович сам услышал, когда оформлял прошлые бумаги, сделали своё дело — подорожная была выписана.

К вечеру, с пачкой документов в кармане шинели, Иван Павлович стоял на перроне Николаевского вокзала. Поезд, который должен был увезти его в Зарное, пыхтел паром. Отправка — через сорок минут. Ожидание было томительным. В воздухе крепко пахло углем и махоркой. Хотелось уже скорее залезть в вагон, приютиться где-нибудь в углу и вздремнуть. Но приходилось толкаться на промозглом ветру.

Председатель губернского земского собрания оказался прав — времена и в самом деле начались смутные. И чувствовалось это во всем.

Над перроном стоял гул из голосов, криков, смеха, перебранки, лая. Старик в крестьянской шапке кричал что-то про «господ в Петербурге, которым конец», женщина в чёрной накидке держала на руках ребёнка и молча смотрела в одну точку — беззвучно молилась. Солдаты — грязные, небритые, с шинелями нараспашку — курили, переговаривались нервно и коротко, кто-то спорил о том, что теперь «власть у Совета, не у генералов». Один вдруг засмеялся, заглядывая в окно вагона:

— Царь, говоришь, отрёкся! Вот тебе и батюшка-император… Теперь все — равны? Ха! Попробуй скажи это унтеру…

Молодой поручик с острыми скулами и воспалёнными глазами попытался приструнить разболтавшихся, но его голос потерялся в шуме:

— Тишина! Прекратить разговоры о политике!

— Командуй на фронте, а здесь у нас — народ! — рявкнул с другой стороны мордатый солдат, в рваном пальто, с красной ленточкой на груди. Рядом стоял мужик с табуретом — видно, с вокзальной лавки утащил — и держал его, как знамя, на вытянутой руке.

Толпились пассажиры — беженцы и городские — каждый со своими узлами, баулами, с лицами настороженными и измученными. Кто-то расспрашивал о власти, кто-то молча сокрушенно тряс головой, кто-то, навзрыд, пересказывал слухи из вчерашней газеты:

— Государь отрёкся! Михаил — тоже! Временное правительство!..

— И как теперь нам? Как?

Вопрос остался без ответа.

Над платформой, чуть в стороне, на бочке стоял краснолицый мужик в форменном кителе, что-то кричал в толпу, махая шапкой. Судя по сизому носу и заплетающемуся языку — изрядно выпивший.

— Братья! Кончено рабство! Не слушайте генералов! Солдаты — к народу! Власть — Советам!

— А кто нас кормить будет, оратор?.. Ты?

— Не умрем с голоду!

От этого шума раскалывалась голова и Иван Павлович даже отошел к краю платформы, чтобы хоть немного отстраниться от этого всего.

— Временное правительство берёт бразды правления: Свобода или хаос? Берем

«Петроградские ведомости»! — по перрону бегал парнишка лет двенадцати, торговал газетами. Голос его, звонкий, тонкий, только добавлял головной боли. — Земля и воля! Крестьяне требуют раздела помещичьих угодий! Солдаты и рабочие объединяются: Советы бросают вызов правительству.

Иван Павлович уже хотел вежливо отправить парня торговать в другом месте, как парень закричал:

— Царь отрёкся! Николай II покидает престол ради спасения России!

Доктор не сдержался, все же купил газету — стало любопытно. Когда такие исторические моменты протекают перед тобой оставаться в стороне невозможно. К тому же это помогло отогнать мальчишку — паренек, едва получив оплату, убег торговать в другую сторону перрона.

Иван Павлович открыл газету на нужно странице, пробежал взглядом по статье, рассказывающей об отречении Императора.

'2 марта 1917 года в Пскове произошло событие, которое потрясло Российскую империю: император Николай II подписал манифест об отречении от престола. В окружении генералов и представителей Государственной думы, под давлением революционных волнений в Петрограде, царь уступил трон, передав его своему брату, великому князю Михаилу Александровичу. Однако Михаил отказался принять корону, оставив страну без монарха впервые за триста лет династии Романовых. Улицы столицы бурлят: одни ликуют, видя в этом начале новой эры свободы, другие шепчутся о грядущем хаосе, предрекая распад империи.

Отречение стало кульминацией нарастающего недовольства: война, голод и забастовки подточили веру народа в самодержавие. Петроград охвачен стачками, солдаты присоединяются к рабочим, а гарнизоны отказываются подчиняться приказам. Временное правительство, сформированное Думой под руководством князя Георгия Львова, обещает провести выборы в Учредительное собрание и установить порядок. Но в вагонах поездов и на сельских сходах уже звучат вопросы: сможет ли новое правительство удержать страну, раздираемую войной и внутренними распрями? Многие опасаются, что уход царя — лишь первый шаг к ещё большим потрясениям.

По слухам, Николай II и его семья находятся под охраной в Царском Селе, а некоторые источники утверждают, что бывший император готовится покинуть Россию. В народе множатся домыслы: одни верят, что он уедет в Англию, другие говорят о тайных переговорах с немцами. Пока же Россия стоит на распутье: крестьяне ждут земли, солдаты — мира, а рабочие — справедливости. «Русское слово» призывает читателей сохранять спокойствие и верить в будущее, но в воздухе витает тревога. Конец монархии открывает новую страницу, но никто не знает, будет ли она написана пером свободы или кровью раздора'.

— В газетах сейчас мало правды, — вдруг сказал кто-то, отвлекая Ивана Павловича от статьи.

Доктор поднял взгляд. Перед ним стоял высокий худой человек в круглых очках.

«Интеллигент», — тут же почему-то всплыло в голове у Ивана Павловича, хотя внешний вид не наталкивал на такие выводы: старые ботинки в грязи, на брюках виднеются заплатки, пальто залоснившееся, мышиного цвета, весит мешком, на голове — университетская фуражка, похожая на блин.

«Может быть, шарф?» — продолжил гадать доктор.

Длинный зеленый вязанный шарф был накинут на шею незнакомца в несколько колец и походил на огромного удава. С этим шарфом незнакомец выглядел как-то иначе, чем все остальные, словно выделяясь из толпы.

— А где ее, этой правды вообще много? — расплывчато ответил доктор.

— Где? — словно бы у самого себя переспросил незнакомец, чуть прищурившись. — Хм… раньше, бывало, в книгах. Теперь — разве что в лицах. Вон, посмотрите, — он кивнул в сторону солдатской группы у паровоза, — у того, с перебинтованной рукой, правды больше, чем в трёх последних номерах «Русского слова». Такие вещи рассказывает про фронт — я постоял немного, ненароком послушал, так чуть не поседел. Страшное говорит.

Иван Павлович машинально взглянул туда. Солдат стоял, покачиваясь от холода, прижав к груди перевязанную руку. Глаза у него были тусклые, но спокойные — те самые, какие бывают у людей, что всё уже поняли, и потому больше не боятся.

— Вы, стало быть, доктор? — спросил незнакомец.

— Да. Полевой хирург, — машинально кивнул Иван Павлович. И вздрогнул: — А вы как догадались?

— Я очень проницательный! Вижу людей насквозь! — загадочно произнес незнакомец. И вдруг улыбнувшись, добавил: — А еще от вас карболкой пахнет! Я этот запах хорошо знаю!

Иван Павлович рассмеялся.

— Ловко! А вы?..

— А я… — Незнакомец пожал плечами, махнул рукой. — Так. Преподавал словесность в Елисаветграде. Нынче собирался ехать в Петроград. Хотел к брату, а теперь не знаю — жив ли он. Он в Думе служил. При Временном комитете, вроде. Да и будет ли мне рад? Мы с ним никогда близки не были. А вообще мне хотелось бы туда, где потише.

— А вы уверены, что в Петрограде спокойнее? — усмехнулся Иван Павлович.

— Уверен, что неспокойно везде, — ровно ответил тот. — Просто в Петрограде хотя бы видно, почему неспокойно. Впрочем, знаете, я и сам, по правде говоря, не знаю куда мне на самом деле надо. В Петроград не поеду.

Доктор промолчал. Из глубины платформы донёсся гул — то ли митинг, то ли просто кто-то кричал, вдохновлённый новым временем. Опять лозунги, опять красные ленточки на шинелях. Лица то оживлённые, то обиженные, то испуганные.

— Всё будто бы меняется, а запах тот же, — задумчиво пробормотал незнакомец. — Порох, уголь и чужая кровь.

Иван Павлович посмотрел на странного собеседника чуть внимательнее. Сквозь очки блестели усталые, но живые глаза. Лицо худое, обветренное, с плохо выбритым подбородком. Како-то он не такой, в самом деле. И дело не в зеленом шарфе.

— И что же, не знаете куда ехать? — продолжил расспрос Иван Павлович.

Незнакомец улыбнулся.

— Нет, ну конечно же знаю. Это я так, в общем конечно же говорю, — незнакомец тяжело вздохнул, — про общий вектор направленности в нынешнее время. Хотя, знаете… Все говорят «смутное время», а по мне так это время возможностей. Тут вот давеча в газете прочитал, что есть вакансия сельского учителя. Подумал вот — а чем не работа? Вот и еду туда.

— Ну что же, учитель — это замечательно, нужная во все времена профессия, — кивнул Иван Павлович. — А что за село?

— Так это… Зарное называется.

* * *

Иван Палыч нахмурился, переспросил:

— Зарное? Погодите, как Зарное? Туда требуется учитель? Вы что-то напутали. Там же Анна Львовна Мирская, учительница своя есть, сколько я знаю. Всегда там была и будет. Не может быть такого, что в Зарное требуется учитель!

— Это я право не знаю, — пожал плечами собеседник. — Как так вышло, но вакансия открыта. Значит, уже не учительница получается ваша Анна Львовна. Может, уволилась? Бывает и такое. Не все выдерживают шумных детей. Увольняются и уезжают.

— Нет, она… она любит детей! — покачал головой доктор, окончательно растерявшись. — Она не могла уволится!

— Ну значит чего еще хуже, — чуть понизив голос, добавил незнакомец. — Заболела, а может и еще чего… не дай бог конечно! Нынче здоровье у всех неважное. Холода какие стояли. А витамина где брать простому народу? Все на фронт свезли.

— Нет, — покачал голов доктор. — Как заболела? О чем вы таком вообще говорите?

— Кажется, мои слова вас задели? — незнакомец вдруг глянул Ивану Павловичу прямо в глаза и тому стало стыдно, что он не сдержался. — Я, возможно, сболтнул лишнего? Я прошу меня простить, если это как-то вас оскорбило. Я не хотел.

— Нет, ничего страшного, — взяв себя в руки, ответил доктор. — Просто… Анна Львовна моя близкая знакомая и я… А что за газета, где вы прочитали объявление?

— Так вот же, извольте.

Незнакомец, порывшись в кармане шинели, достал сложенную газету.

— Вот, сами гляньте, — сказал он, протягивая лист. — В «Ржевском вестнике» объявление. Я его вырезал, чтоб не забыть.

Иван Палыч взял газету, развернул её. На смятой странице, среди объявлений о продаже дров и найме кучеров, выделялся небольшой текст, напечатанный жирным шрифтом:

В село Зарное требуется учитель для начальной школы. Знание арифметики, письма, Закона Божьего обязательно. Жалование — 30 рублей в месяц, с предоставлением жилья (комната при школе). Обращаться к старосте села.

— Ничего не понимаю, — буркнул себе под нос доктор, возвращая газету. — И в самом деле объявление…

Может, уехала по необходимости? Только вот по какой? Неужели что-то связанное с нынешними политическими событиями? И предупредить ведь не смогла, эх!

— Когда это напечатали? — спросил Иван Павлович.

Незнакомец пожал плечами.

— Да с неделю назад. Я как увидел, решил ехать. Все-таки, село, школа. Спокойно, без войны. Хотя и там, поди, слышно?

Иван Павлович задумался. Повисла неловкая пауза. Чтобы хоть как-то ее заполнить, собеседник спросил:

— А вы куда? Если конечно это не тайна!

— В Зарное село еду.

— Тоже в Зарное? — оживился собеседник. — Получается вместе поедем! Так веселей будет! Кстати, а вот и поезд подкатил!

Раздался протяжный гудок и проводник объявил посадку.

* * *

— Я только сейчас осознал! — незнакомец шлепнул себя по лбу. — Мы с вами столько долго разговариваем, а так и не представились! Я прошу простить мою бестактность.

Он протянул щуплую руку.

— Степан Григорьевич Рябинин.

— Петров, Иван Павлович, — ответил доктор, принимая приветствие.

Рука у Рябинина была холодной и на удивление крепкой.

— Ну вот! — улыбнулся тот. — Другое дело! Познакомились. Теперь можно и садиться.

Они прошли в вагон.

Степан Григорьевич снял фуражку и уселся на лавку. Иван Палыч привалился к стене рядом. Уложил саквояж на коленях, пальцы невольно принялись теребить ремень, а мысли кружились вокруг Зарного.

«Анна… Аннушка… — думал он, — Почему же ушла? Неужели… беда?»

Рябинин, казалось, этой задумчивости своего спутника не замечал и что-то все время говорил, заполняя своими словами все купе:

— Война, Иван Палыч, это конечно, дело жестокое, страшное… Я, знаете, в гимназии детей учил — арифметике, истории, Закону Божьему, кхм… хотя с этим, знаете ли, не все гладко было, но это в другой разговор… Так вот, учил детей — и думал, что воспитываю их для мира, для порядка. А война всё ломает: вчерашний ученик, что Пушкина наизусть читал, сегодня в штыковую идёт или под нож или пулю попадает. И что же? Правильно это? Вот и говорю…

Иван Павлович задумчиво смотрел в заиндевевшее окно и лишь кивал головой, не слушая спутника.

Как доехали до нужной станции — так и не понял, весь был погружен в серые мысли.

И едва сошел с перрона, как тут же взял фаэтон, и даже торговаться не стал — хотел как можно скорее увидеть родное Зарное: Анну Львовну, Аглаю, Гробовского, в конце концов. Поручик наверняка частый гость туда. Интересно, как там?

Но Анна Львовна конечно же была главной и первостепенной причиной спешки. В Зарном ли вообще Аннушка? А может, уехала куда? А может, вообще что-то случилось? Что-то нехорошее, о чем и думать не хотелось. Нет! Прочь эти мысли! Прочь!

Чувствуя тревогу и спешку Ивана Павловича, Рябинин деликатно сказал, что ему нужно зайти еще в пару мест, прежде чем ехать в саму деревню и не стал навязываться лишним пассажиром, за что доктор был ему чрезмерно благодарен, хоть и ощущал легкий укол вины за такое.

Фаэтон домчал до родных полей быстро. Вот и знакомая до боли дорога, такая же, в колдобинах и грязи. Вот и первые домишки. Тут Лешка Гусев живет — его лечил от глазной болезни, тут Ванька с Феодосией — по родильным делам бывал у них, там Николай с трещинной в ребре, вон там — Свиридовы, Громовы, Ивановы… А еще где-то там Аннушка…

Но едва сошел Иван Павлович с фаэтона и взглянул с пригорка на село, понял — что-то незримо тут изменилось. Теперь это было уже не то Зарное, к которому он привык и которое помнил. Что-то было не так. Не в порядке. Не на месте.

Серая ядовитая тень смутных дней упала на Зарное, не предвещая ничего хорошего ни для самого села, ни для одинокого путника, вернувшегося домой.

Глава 2

Иван Палыч проводил Рябинина — встретил того по пути, — до самой школы. Из вежливости и так… очень уж хотелось поскорее увидеть Анну!

Кругом ничего не изменилось — все та же рощица, накатанная санями дорога с просевшею от оттепелей колею. Усадьба Ростовцевых на холме, синеющий вдали лес.

— Не сожгли усадьбу-то, — глянув вдаль, негромко промолвил доктор. — Хотя, по России, я слыхал, пылают…

Поправив очки, Рябинин неожиданно рассмеялся:

— Да бросьте вы, Иван Палыч! Сейчас, слава Богу, не пятый год. Коли и шалят где мужички — так самую малость. А помещики нынче все, как один — с красными бантами! Да что там помещики — великие князья!

— Да-а, — соглашаясь, задумчиво покивал доктор. — Сами же генералы государя и арестовали. Главнокомандующего! Отречься заставили… И никому теперь не нужен бывший царь.

— Это вы верно заметили — бывший! Ныне же — просто гражданин Романов, — Степан Григорьевич поплотней запахнул шарф.

Зеленый! На фоне старого пальто и просящих каши ботинок смотревшийся как-то не комильфо. Верно, он у него один, шарф-то… А вообще — модно! Маяковский, «Бубновый валет», футуризм.

— Здравствуйте, Иван Палыч! А я гляжу — вы не вы? — попался по пути мужичок с котомкой за плечами. Из бывших пациентов, некогда спасенных доктором от тифа. Как его звали, Иван Палыч уже и запамятовал… то ли Ковалев, то ли Журавлев… А впрочем, не важно…

— На побывку?

— Насовсем, — приветливо улыбнулся доктор. — Ну, как тут у вас? Что нового?

— Да как сказать… — мужичок развел руками. — После царя-то, вроде бы, и не хуже стало. Кто не лентяй, да у кого хлеб да яйца. Да маслице… Эвон!

Залихватски ухмыльнувшись, крестьянин сбросил с плеча котомку, развязал… и вытащи оттуда… шикарный, с золотым тиснением, том энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона:

— Эвон, чего выменял! Всего-то на десяток яиц!

— Шикарно! — развел руками доктор. — Это где ж так меняют?

— Дак на площади, у трактира… где рынок всегда был… На станции еще, прям на платформе! — мужичок рассмеялся, показав редкие желтые зубы. — Городские, почитай, кажный день приезжают. Вещи везут, на еду меняют! Деньги-то нонче — бумага! И тают, как снег весной… Голодно в городе-то! Не-е, ныне у кого продукты — тот и прав!

— Это вы, милейший, верно заметили, — поддакнул Рябинин. — До войны шевиотовый костюм шестьдесят рублей стоил, а ныне — тысяча! Тысяча! Да видано ли дело, господа?

— Хо, костюм! Что там костюм? Эвон, дрова-то, просили десятку за сажень, а ныне — сорок! А где — и сорок два! А как без дров? Никак без дров-то! Слава Богу весна скоро! Теплеть будет.

Сдвинув на затылок треух, крестьянин засунул энциклопедию обратно в мешок. Похвастал:

— Детишкам вот, взял. Сам-то грамоте не учен… Так что, Иван Палыч, говорите, хорошая книжка-то?

— Отличная! Тем более, за десяток яиц. Не прогадал ты, голубчик.

Раскланявшись с мужичком, путники зашагали дальше. На площади перед трактиром, лабазом и лавками уже толпился народ — торговали, с лотков и просто с рук. И да — видно было много городских, судя по одежке — мелких служащих. В основном — женщины, пожилые мужчины, подростки. Понятно, царя скинули, а война-то никуда не делась. Так и в газетах писали — война до победного конца!

Чувство щемящей ностальгии вдруг охватила Ивана при виде знакомых мест. Почти ничего не изменилось — те же дома, трактир, лавки… Разве что стало как-то… грязнее, что ли… Мусор везде, собаки кости таскают. Что ж, раз уж нынче демократия, так можно и улицы не мести?

А вот и школа. Длинное одноэтажное здание земского начального училища. Ни беготни, ни ребячьих криков. Пустой двор. А на дверях — большой амбарный замок!

— Н-да-а, — покачал головой Иван Палыч. — Все же хорошо, что я вас проводил. Однако, придется идти за сторожем… Хотя… Эй, парнишка!

Доктор подозвал пробегавшего мимо паренька в больших, не по размеру, валенках и подпоясанном армячке.

— Ась, барин? Ой… — мальчишка остановился, узнал. — Господин дохтур! Приехали!

— Ты… сторож школьный, знаешь, где живет?

— Мефодьич-то? Знаю.

— Сбегай, голубчик, позови… И ключи пусть с собой прихватит!

— Ага… Посейчас, быстро!

Паренек умчался, едва не теряя на бегу валенки.

— А хорошее здание! — между тем, заценил Рябинин. — Видно, что теплое. Интересно, с дровами как? Сами знаете, сколько сейчас стоят.

— Ну, какое-то количество, я думаю, есть… — Иван Палыч потер руки. — Не хватит, в управу пожалуетесь.

— Хм… в управу… — хмыкнув, Степан Григорьевич хитро прищурился. — Думаете, нынче в земствах денежки есть? Думается, легче с мужичками местными договориться. Кругом — леса! Напилят дров-то… Тем более, полиции-то нынче нет. Следить некому!

Да уж… Еще с неделю назад, в самом начале марта, Временное правительство, пришедшее к власти после отреченья царя, объявило о необходимости замены полиции народной милицией с выборным началом — о чем писали во всех газетах. Объявить-то — объявило, однако, сам процесс сильно затягивался. Зато лихо шла амнистия! Из тюрем выпускали вообще всех подряд — и революционеров, и уголовников, такие уж наступили времена! В городах громили полицейские участки, охотились на городовых и околоточных… Выпущенные уголовники подливали масла в огонь!

Эх… где ж нынче Гробовский, Лаврентьев, молодой урядник Прохор Деньков? Где-то скрываются? Да живы ли вообще?

— Хо! Иван Палыч! Наше вам! — у калитки показался, наконец, школьный сторож — небольшого росточка дед в армяке и треухе. — Вернулись-таки? Отпустили?

— Отпустили, Елизар Мефодьич, отпустили, — здороваясь, улыбнулся доктор. — Насовсем. А это вот — учитель новый. По объявлению.

— А-а! — поднявшись на крыльцо, сторож загремел ключами. — То-то я и смотрю.

— Рябинин, Степан Григорьевич… — поправив шарф, церемонно представился учитель.

Сторож заулыбался:

— Рад, очень рад! А то совсем учить некому. Один учитель у нас уволился, к детям подался, на Кубань — там, говорят, сытнее. А другая… Анна-то Львовна — в политику подалась!

— Что⁈ В политику? — удивился доктор.

— А то! Всеми женскими делами нынче заправляет! О как! В этом, как его… в Комитете… Не, вру — в Совете… Нынче две власти у нас! Ну-у… проходите же… Прошу! — показывая, сторож прошел вперед. — Вот классы… А вот и комната… Вещи вот еще Анны Львовны остались… Не все успела забрать! Машина за ней приехала — шикарная! Вся деревня сбежалась смотреть… Представитель такой важный вышел… Как его… Комиссар! Или не комиссар, по-другому как-то… Вас, говорит, Анна Львовна, в депутаты выбрали… Так что извольте народу послужить! Так и сказал. Именно такими словами… И завертелось тут все! Анна-то Львовна первым делом вам письмо написала… Лично на станцию относил! Получили, Иван Палыч?

— Не-ет…

— Да уж… с почтой нынче — швах! А вы, Степан Григорьевич, располагайтесь. Сейчас я вам печечку растоплю, чаек…

— Вот это было бы неплохо! — размотав шарф, Рябинин зябко потер руки.

Доктор рассеянно осматривал комнату. Чувство щемящей грусти вдруг охватило его, ощущение какой-то безвозвратной потери принялось терзать мозг. Вот, за этим столом они с Аннушкой частенько сидели, пили чай… Здесь же впервые поцеловались… Или не здесь? Не важно… теперь — не важно… Как-то грустно все… и немного забавно. Вещи… Милые сердцу вещи… Аккуратно сложенные в коробку пластинки: Юрий Морфесси, Шаляпин, Эмская… Перевязанные бечевкой книжки и брошюры… Чернов. Керенский… Прежде за такое можно было запросто — в участок! Нынче же эти люди — при власти. И Анна — с ними. А что? Правые эсеры — авторитетная демократическая партия, ничуть не хуже кадетов или там меньшевиков. Керенский вообще нынче — министр юстиции…

Что же она даже записки не оставила! Иван Палыч тряхнул головой… А с чего бы ей записки-то оставлять? Кому? Она что, знала, что возлюбленный вот так вот возьмет и вернется с фронта? Для самого-то доктора внезапно все произошло, не успел даже опомниться. А уж для остальных-то… Так что не нужно Аннушку корить ни за что! Надо ее просто найти и увидеться… Да! Именно так!

— Ну, что, господа? Я тогда — в больничку. Уж не терпится посмотреть, что там да как?

На станции, видать, недавно прибыл поезд. По дороге, мимо больницы, к центру деревни шли люди — местные и городские. Последних было заметно больше… видать, и впрямь, успели уже оголодать.

Завидев доктора, деревенские улыбались, останавливались, приветствовали — и это было приятно. А ведь не забыл, народ-то! Помнят.

— Глядите-ка, доктор!

— Иван Палыч! Здравия вам! Неужто, с фронта да к нам?

— И вам не хворать! К вам, к вам, в Зарное. Только не с фронта, а с санитарного поезда.

Вот и отворот на больничку. Дорожка почищена, как и двор… Ну, да — вон и Андрюшка с лопатой!

— Здоров, Андрей!

Мальчишка оглянулся… заулыбался, бросил лопату:

— Иван Палыч! Вы!

— Я, я… Ну, как вы тут? Как Аглая?

— Аглая на обходе сейчас… Глафира вечерами приходит — помогает.

— Ну и славненько… — тихонько засмеялся доктор. — Гляжу, не изменилось ничего. А с лекарствами как? Со шприцами?

— Ой, это, Иван Палыч — к Аглае… А я ваш мотоциклет в сарай укатил! Ну, в бывшую конюшню…

Бывшая больничная конюшня (ныне, судя по всему — гараж) располагалась на заднем дворе, сразу же за больницей.

— В сарай, говоришь…

— Ага!

Опередив доктора, Андрюшка распахнул двери… Верный мотоциклет — темно-серый «Мото-Рев — 'Дукс» бы заботливо укрыт сеном и никаких видимых повреждений не имел. Бензина — доктор не поленился, проверил — оказалось почти полбака. Садись, да поезжай!

В углу сарая стояли приставные мотоциклетные лыжи. Ну, сейчас от них толк небольшой — весна, март месяц, снег уже рыхловатый синий, скоро и вообще таять начнет.

Ах, весна… Неужели?

И снова нахлынула ностальгия… Только теперь, о той, прежней, московской жизни в начале двадцать первого века. Модная столичная клиника, продвинутый молодой хирург — Артем. И какая-то пустая жизнь. Как на автомате. Без любви, без детей, без… бывшая жена не считается…

А потом Артем вступился за девушку… получил смертельную рану… И оказался здесь, в теле молодого земского доктора Иван Палыча Петрова. И эта — чужая — жизнь вдруг стала для него своей. Потому что — люди, любимое дело… и, конечно же, Анна Львовна, милая Аннушка… Ах, скорей бы свидеться уже!

Впрочем, как сейчас здесь, в больнце? Верно, Аглая уже закончила обход.

Юная заведующая земским лечебным учреждением обход закончила и теперь заполняла журнал. Эта румяная деревенская красотка, казалось, ничем не напоминала бы докторицу, если бы не белый халат. Круглое, с высокими скулами, лицо с россыпью веснушек было сейчас необычайно серьезным, от усердия девушка даже высунула кончик языка.

Доктор стоял в дверях, любовался. Потом тихо позвал:

— Аглая…

Девушка подняла голову. В карих глазах ее вспыхнули-взорвались золотистые искорки. Дрогнула рука. Упала, сорвалась с пера большая жирная клякса!

— И-иван Палыч… В-вы?

— Да вот, прислали обратно… Ну, здравствуй, Аглая, милая! Как ты тут?

Зарыдав от радости, девчонка бросилась доктору на шею, словно к родному отцу или брату. Да, да — девчонка. Сколько ей был? Еще только двадцать? Или уже двадцать один? Маловато, конечно, для начальницы… Впрочем, в те времена взрослели быстро. Особенно — крестьянские девушки. Бывало, и в пятнадцать лет — замуж. Нынче, правда, не за кого почти было. Мужиков в окопы позабирали — война!

— Ой, Иван Палыч, всяко было, — успокоившись, Аглая начала, наконец, рассказ. — Бывало, и больные не слушались — сбегали, и лекарства заканчивались, и дрова… Но, ничего, в земстве помогали, не отказывали… Самое страшное, когда не знаешь, от чего лечить? Я тогда все симптомы записывала, как вы научили, и — на телеграф. В город, врачам… Те ответы присылали… А иногда и сами приедут. Вот, Николай Саввич, такой хороший доктор… Да, Иван Палыч! — осеклась девушка. — У нас опять, по-моему, тиф! Я одного в изолятор положила…

— Правильно! — взяв стетоскоп, доктор поднялся на ноги. — Вижу, и халат мой на месте… Ага!

Больной — худющий, лет семнадцати, подросток — скрючившись, лежал под серым казенным одеялом и тупо смотрел в стенку.

— Что давала? — обернулся Иван Палыч.

— Жаропонижающее, хинин…

— Хорошо. Сейчас симптомы посмотрим… Рвет?

— Рвет, — тихо простонал больной. — И в уборную все время тянет.

Что ж… Лихорадка, слабость, тошнота, диарея…

— Пить хочется постоянно?

— Не-е…

— Судороги бывают?

— Не…

— Аглая… давление как? Не пониженное?

— Нет. И температур тридцать семь и девять…

— Значит, не холера, — доктор взял больного за руку, посчитал пульс. — Кожные покровы нормальные, потери сознания нет… Нет, не холера… Говоришь, понос?

— Угу…

— Похоже на дизентерию. Руки не моют, антисанитария… Запросто… Что ж… Аглая, давайте пройдем в смотровую да прикинем, чем его полечить?

Ну, и чем было лечить? Антибиотиков еще не было… Диета, клизмы с шиповником, физиотерапия… Ну, и что-нибудь для восстановления нормальной микрофлоры кишечника…

— Однако, болезнь серьезная… хоть и в легкой форме. Надо семью проверить!

— Он с бабкой живет.

— И до полного излечения не выпускать!

* * *

Вечером сели пить чай. Аглая, Иван Палыч, Андрюшка… ну и еще подошла Глафира — красивая девушка из добровольных помощниц.

— Ох, калитки-то вчерашние, черствые! — искоса посматривая на доктора, сетовала Аглая. — Знала бы, седни бы испекла! Ох, Иван Палыч, расскажите-ка, как там, на войне?

— Плохо, ребята, — нахмурясь, доктор покачал головой. — Всем плохо, и нашим, и немцам. Всем, кто в окопах, в госпиталях. Или, как у нас, в санитарном поезде… Кстати, я там младшего Суботина повстречал и солдатика… бывшего своего пациента. На одной ноге уже… Как же его… Терентьев, Елисей. Тоже, вроде как, в Зарное собирался.

— Елисей Терентьев⁈ — ахнул Андрюшка. — Так его ж дед Семен приютил, лесник… С внучкой своей, Марьяной. Ну, которую вы, Иван Палыч лечили, помните?

— Да помню… Ну? И что Елисей?

— Как царя скинули — большой человек стал! — важно пояснил подросток. — Председателем избрали.

— Чего председателем? — доктор глотнул чайку из большой жестяной кружки. — Колхоза иди кооператива?

— Этого, как его… Совета! — Андрюшка наморщил лоб. — Уездного Совета рабочих солдатских депутатов! От партии анархистов-синдикалистов, вот!

— Ой, Андрей! — ахнул Иван Палыч. — Я смотрю, ты тут в политике самый подкованный!

— Это уж — да! — хором подтвердили девчонки. — Он даже на митинги ездил!

— И еще поеду! — захорохорился парень. — Знаете, как интересно? А в том Совете еще и Анна Львовна! В комитет по правам женщин, вот так! От правых эсеров! Там, в совете-то, еще и левые эсеры есть, анархисты и даже большевики!

Доктор потупил глаза:

— Так что же, Анна… Анна Львовна, в город уже переехала?

— Да пока только с неделю, как там…

С неделю. Ладно, найдем… Член Совета депутатов, не хухры-мухры! Вот ведь, с политикой этой, не знаешь, где найдешь, где потеряешь. При царе едва на каторгу не угодила, а нынче — уважаемый человек, депутат!

— А еще есть Комитет временного правительства, — между тем, продолжал просвещать Андрюшка. — Там кадеты, октябристы, меньшевики, немного правых эсеры. Фармазоны все! Ну, эти… масоны, во.

— Наши, земские, все под Комитетом, — напомнила Аглая. — Чарушин да Ольга Яковлевна — большие люди теперь. При власти! И все бы хорошо, только денег нету. Что могут — дают, но… Сказано — самим крутиться!

— Еще жандармов всех разогнали, — Андрюшка пригладил волосы. — Вместо них какая-то народная милиция будет. А до нее — общественная полиция. Что такое — никто не знает. Однако, студенты с белыми повязками в городе ходят. Замечания пьяницам делают. Верно, они это и есть!

— Да-а… — вздохнула Аглая. — Как-то там Алексей Николаич? Даже подумать страшно… Жив ли хоть?

— Алексей Николаевич — человек умный, прорвется! — Иван Палыч покачал головой. — Еще и нас навестит, попомните мои слова… Так что за него не беспокойтесь! А лучше скажите-ка, как тут, в Зарном?

— Самый зажиточный — дядька его! — юная красотка Глафира кивнула на Андрюшку. — Трактир у него, лавка, лабазы…

— У кого продукты — тот нынче и царь! — поддержала подружку Аглая. — Мужики на войне… на землице работать почти что и некому! Потому кулаки и плОтят… Так что ныне и в батраках все ж лучше, чем в городе-то голодовать!

— А что? И так! — покивал Андрей. — Мужик счас при деньгах! На хлебушек цены растут! Компенсации за реквизированных лошадей выплачивают! Солдаткам всем — песни! Говорят, правда, скоро трактиры все закроют… Ну, да как-нибудь.

Смеркалось. За окном, во дворе, мелькнула вдруг чья-то быстрая тень. Показалось? Очень может быть.

Попив чаю, девушки и Андрюшка засобирались по домам. До темноты успеть надо было!

— А то керосин нынче дорог, — одеваясь, усмехнулся Андрей. — Так что — без фонарей. А в городе — электричество экономят! Так в газетах и пишут — воспрещается электрическое освещение реклам, вывесок и всего такого… а также наружное освещение театров, кинематографов, магазинов, ресторанов… Так что в городах — тьма египетская! Что вы смеетесь-то? Так ведь и пишут! Еще и в квартирах на свет — норма. Кто нарушает — тому триста рублев штрафа! Или три месяца тюрьмы. Вот так-то!

— Да, да, так и пишут… — уходя, подтвердила Аглая. — Иван Палыч, тут у меня в столе, газеты… Можете почитать!

— Обязательно!

Проводив всех, доктор посмотрел в окно. Все же, был кто-то во дворе или и впрямь — показалось? Верно, показалось — что там и брать-то? Разве что «Дукс»… «Дукс»! По нынешним-то смутным временам… А без транспорта-то на селе плохо! А вдруг? На всякий случай пойти, шугануть… Вдруг да мальчишки шакалят?

Снег во дворе Андрюшка почистил, так что никаких следов было не видно. Да и темнело уже.

Взяв керосиновый фонарь, доктор направился к сараю. Да вроде бы и здесь все хорошо. Дверь вот только неплотно прикрыта. Так это он мог и сам оставить. Вполне!

Подойдя к сараю, Иван Палыч все же заглянул внутрь. Поднял фонарь повыше. Ну, вот он — «Дукс»! На месте.

И тот час же что-то холодное уперлось врачу в правый висок!

Что это — ствол револьвера? Похоже, так оно и есть…

— Что вам нужно? — не теряя самообладания, поинтересовался доктор.

— Тихо, Иван Палыч… — голос злодея показался знакомым. — Из больницы все твои ушли?

— Ушли. Но…

— Постав фонарь и повернись… Ага… Ну, здравствуй, дорогой мой доктор!

— Господи… Гробовский! Алексей Николаич! Вот так номер… да-а…

Глава 3

— Алексей Николаич, чёрт тебя дери! Это ты? Ну и шуточки у тебя!

— Ну не мог не разыграть! — Улыбнулся тот, убирая оружие. — Тем более незаряженный револьвер — патронов нет. Рад встрече!

Обнялись.

— Что ты тут делаешь? — спросил Иван Павлович, разглядывая Гробовского. Выглядел тот несколько иначе с последней их встречи — пропал задорный блеск в глазах, на щеках худоба проступила, лицо осунулось.

И только увидев, что на шинели нет погон, Иван Павлович догадался.

— Из-за того, что полицию отменили приехал?

Гробовский грустно улыбнулся.

— Отменили, Ваня, отменили, — сказал он, качнув головой. — Третьего марта Временное правительство сказало: полиции конец, теперь народная милиция, с выборами. А где она? Да ты и сам, наверное, все знаешь? — Он махнул рукой. — В Петрограде двадцать седьмого четыре тысячи уголовников выпустили — амнистия! Представляешь? Эти гады по улицам шарят, грабят. В городах студенты дружины сколачивают, с белыми повязками пьяниц гоняют. Смех! А я, пристав бывший, теперь как тать в нощи. Где мне быть? Ни там, ни сям. Вот в Зарное подался, тут народ знакомый, Аглая. Да и ты вернулся. Уже веселей!

— А револьвер? Не забрали?

— Да я разве его отдам? — улыбнулся тот. — Это наградной. Патронов вот только… Ну ничего, раздобуду. Без оружия нынче нельзя — уголовники, анархисты, все с ножами да револьверами. Я тут Зарное стерегу, по старой дружбе. Слыхал, Анна Львовна твоя в Совете теперь заседает? От правых эсеров, депутат! Вон какие дела делаются! Да ладно все обо мне, как сам?

Иван Палыч коротко рассказал о своих приключениях на санитарном поезде.

— Вижу тоже не скучал! — улыбнулся Гробовский. — А тут то что будешь делать? Так же людей лечить? Так вроде Аглая теперь в больнице. Или ее обратно в санитарки?

— Про это никто ничего не сказал, — пожал плечами доктор. — Срочно пришла бумага, вызвали — а зачем? — не знаю.

— Это скоро узнается, — ответил Гробовский. — Если вызвали — значит понадобился. И дай бог для хорошего дела. А дела нынче творятся все больше плохие и темные.

* * *

Причину вызова в Зарное Иван Павлович узнал буквально на следующее утро. Полночи проговорив с Гробовским, — Анны Львовны все равно не было в селе, задержалась на собраниях, — доктор решил съездить к Чарушину — нужно было обозначить свое прибытие и разузнать что да как. В каком он вообще теперь качестве здесь?

«Дукс»… Сколько же не катался на нем? Как приятно вновь почувствовать его мощь! Мотоциклет заурчал, словно кот, давно не видевший своего хозяина. Поехали, родимый!

Деревянное здание земской управы теперь выглядело не так, как прежде — его внезапно покрасили в серый цвет, да и табличку обновили. После Февральской революции все земства преобразились: старые крестьянские учреждения — сходы, суды, правления — упразднили, а вместо них учредили волостные земские собрания, избираемые на всеобщих прямых выборах с тайным голосованием. Исполнительным органом стала управа, подчинённая Всероссийскому земскому союзу. Чарушин и Ольга Яковлевна теперь были у власти и заправляли делами.

Иван Палыч стряхнул мокрый снег с шинели, вошёл в управу. В тесной комнате, пропахшей махоркой и чернилами, за столом, заваленным бумагами, сидела Ольга Яковлевна. Не изменилась она нисколечко, словно Иван Павлович выдел ее вчера — все та же сигарета во рту и пишущая машинка, громыхающая как раскаты грома.

— Здрастье! — улыбнувшись, произнес доктор.

— Иван Павлович! — басовито протянула секретарь. — Приехали!

— Приехал, — кивнул тот. — А Чарушин?

— У себя. Заходи. Он ждет.

— Иван Палыч! — едва вошел доктор в кабинет, воскликнул Чарушин, вставая и протягивая руку. — Живой! С поезда санитарного, значит? Ну, здравствуй, голубчик! Как же рад тебя видеть!

— Здравствуйте, Виктор Иванович, — улыбнулся доктор, пожимая руку. — Прибыл в Зарное, вот, доложить решил.

— Хорошо, что вернулся, Иван Палыч. Все у тебя хорошо? Ран нет?

— Нет, здоров.

— Ну вот и отлично!

— Слыхал, земства теперь по-новому работают? — осторожно спросил доктор. — Выборы, собрания, Всероссийский земский союз?

Чарушин кивнул:

— Ага, Иван Павлович, всё переменилось. Буквально в одно мгновение. Волостные собрания учредили, выборы прямые, тайные — всё как в Петрограде велели. Сходы крестьянские разогнали, суды ихние тоже. Мы с Ольгой Яковлевной в управе теперь, дела вершим. Но, — он развёл руками, — финансирование — увы и ах! Временное правительство сказало: крутитесь сами. Денег нет, а дел — во! — Он ткнул в стопку бумаг. — Хлеб для города, дрова для школы, больнице твоей лекарства… Всё на нас.

Немного помолчав, поджав губы, добавил:

— В Ржеве ещё хуже. Городские на еду меняют книги, одежду.

— Тут тоже уже, — сказал Иван Павлович, вспоминая вчерашний разговор.

Чарушин ничего на это не ответил.

— Виктор Иванович, я узнать хотел…

— Зачем вызвали? — закончил за него Чарушин и широко улыбнулся. — Сейчас расскажу. Да ты присядь. Чаю хочешь?

Иван Павлович согласился — хоть и наступила весна, но морозец еще пробирал. Да и мчать на «Дуксе» было еще тем занятием — продувало насквозь.

Пока наливали чай Чарушин начал объяснять:

— Иван Палыч, тебя с поезда санитарного не просто так вызвали. Сняли, так сказать, в самый жаркий момент. Медицина у нас теперь земская, никакого министерства, всё на местах. В Петрограде решили — центральный надзор это тирания, пережиток прошло. Во как! — Чарушин хохотнул. — Вертись значит сам, как хочешь. И теперь кто в лес, кто по дрова, каждый уезд сам за себя. Вот, держи.

Чарушин протянул ему кружку горячего чаю. Доктор отпил.

— Однако же все мы взрослые люди, все прекрасно всё понимаем — без контроля хаос начнется. А ежели тиф, как тогда? А ежели дизентерия или еще какая болезнь, хворь приключится среди населения сельского? Как тогда быть? Куда бежать? У кого помощи просить? В общем, Управа постановила: нужен человек проверенный, чтобы больницы, фельдшерские пункты, аптеки в уезде держать в порядке. Чтобы и надзор был, и когда нужно подсказал, а может и пожестче сказал. Рука нужна крепкая, которая бы не дала всему развалиться. И чтобы в курсе всех дел медицинских был. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Иван Павлович. — Только не понимаю причем здесь я!

— Ну как же! — хлопнул руками Чарушин. — Ты и есть этот проверенный человек, который в курсе всех медицинских дел. Я так и сказал — Петров, и больше никто! Тебя выбрали, Ваня. Будешь уездным комиссаром по медицинским делам.

— Чего⁈ — удивленно протянул Иван Павлович. — Комиссаром?

— Ну да!

— Вот так дела! Без меня меня женили! Это ж… ответственность, — только и смог выдавить доктор.

— Вот только не говори мне, что ты ответственности боишься! — жестко ответил Чарушин.

— Не боюсь, но… А лекарства, дрова, врачи… Да те же дрова. Я их выбивал сколько? На одну только больницу! Деньги где брать?

Чарушин наклонился вперёд:

— Ну как-то же крутились до этого! Иван Палыч, да ты пойми — у нас выбора нет. Оставим все как есть — у нас через месяц все деревни слягут. Сам же понимаешь. Никакого контроля. Мы будем помогать — в силу своих возможностей. Сейчас время такое — смутное. Черт его знает что завтра будет. А нам что теперь, людей на произвол судьбы бросать?

— Нет, не бросать, — хмуро ответил доктор.

— Вот и я так говорю. Они там, — он кивнул на потолок, — пусть пока разбираются, решают, власть делят. А нам главное людей сберечь. Их и так с войны мало вернулось.

Чарушин подошел еще ближе, совсем тихо добавил:

— К тому же, это лучше, чем воевать, Иван Палыч. Там, на фронте, под пулями да в грязи ты солдат латаешь, а половина не выживает. Да и сам все время под обстрелом. Рискуешь. Зачем тебе это? Здесь ты дома, в Зарном, среди своих. Спасёшь сотни, а то и тысячи. На войне ты один из многих, а здесь — главный, весь уезд на тебе держится. Ты здешний, народ тебе верит. Да и я на тебя положиться могу. С мужиками договоришься, аптекарей убедишь. Все у тебя получится.

— Слишком уж ты оптимистичен, Виктор Иванович! — едко ответил доктор.

— Реалист. И ещё, Ваня, — он понизил голос, — тут ты сам себе хозяин. Никаких царских приказов, сам правила ставишь, для людей. Соглашайся. У меня правда выбора нет. Как и у тебя.

— Ну Виктор Иванович…

— Иван Павлович, мы тебе комнату дадим. Хочешь? Рядом с Анной Львовной будешь, в городе. Говорят, она такие речи двигает — заслушаешься. Ну?

— А фронт работ какой?

— Да совсем пустяковый. Вот твой круг, — Чарушин принялся загибать пальцы. — Пять деревень под тобой: Зарное, Рябиновка, Ключ, Вяземка и Липовка. В Зарном — больница, ты её знаешь, Аглая там надрывается. Две аптеки в уезде. Фельдшерские пункты есть в Рябиновке и Вяземке, но там лекарства на исходе, а фельдшера — один на двоих, да и тот пьёт. Твоя задача — всё это в порядок привести: лекарства добыть, дрова для больницы, фельдшеров в чувство. В общем, в кулак всех взять, чтобы не развалилось все это. Ну, согласен?

— Согласен, — выдохнул Иван Павлович.

— Ну вот и отлично! — Чарушин принялся трясти руку доктора. — Вот, кстати, это тебе. Знал, что согласишься, сразу оформил.

Он вытащил из кармана красные корочки, протянул доктору.

— Это что такое?

— Мандат!

Иван Палыч взял документ, развернул его, прочёл:

Мандат

Сим удостоверяется, что Петров Иван Павлович назначается комиссаром по медицинским делам Зареченского уезда. Уполномочен координировать работу земских медицинских учреждений, совершать надзор за обеспечением и снабжением лекарствами, предотвращением эпидемии. Выдан волостной земской управой г. Зареченск, март 1917 г.

— Быстро же вы! — усмехнулся доктор.

— Время не ждет, — ответил Чарушин.

* * *

Переселиться в Зареченск Иван Павлович отказался — не видел в переезде необходимости. По крайней мере, пока. Во-первых, с Анной можно было встречаться и в селе, ведь она жила именно там, не променяв Зарное на город. Во-вторых, добираться до других сел было сподручнее именно с села, а не с города — проселочные короткие дороги уже оттаяли и можно было не теряя время на разъезды на поездах домчать до любой точки на «Дуксе». Ну и в третьих, привык он к Зарному, прикипел душой. Как он мог его бросить? К тому же и больница родная тоже там. И Аглая. Не бросит он их.

Впрочем, в новом статусе к Аглае он уже должен был относиться иначе. Теперь она — лишь главный врач больницы, которую он должен проверять. А значит и спрос с Аглаюшки другой, более строгий. Эх, и зачем только на это все согласился?

Просто так проститься с Чарушиным не удалось — он тут же всучил ядовито-зеленую папку с бумагами.

— Это еще чего? — не понял доктор.

— Ну коль ты в новой должности — то и принимай дела. Тут по всем селам выписки и документы. Как будет время прочитай, посмотри.

Выйдя от Чарушина, Иван Павлович решил проведать Анну — сказали, что она как раз тут, в городе.

«Дукс» остановился у здания Совета — старого купеческого дома, теперь завешанного красными флагами и лозунгами. Внутри было шумно, словно в улье — гудели голоса, скрипели половицы, постоянно кто-то ходил.

Доктору даже стало не по себе от этой суеты. Он спросил у паренька в потёртой тужурке, где найти Анну Львовну. Тот, махнув рукой, указал на кабинет в конце коридора.

— Анна Львовна там, с женским отделом, — буркнул он. — Только занята она, заседание.

Иван Палыч прошёл к двери. Сквозь щель доносились голоса — звонкий, уверенный голос Анны, обсуждавшей что-то о школах для женщин и рабочих правах. Он постучал, но никто не ответил. Постучал еще раз, настойчивей. Дверь приоткрыл бородатый мужчина в очках, с пачкой бумаг.

— Вы к кому? — спросил он, прищурившись, явно недовольный пришедшим.

— К Анне Львовне, — ответил доктор. — Петров я, Иван Палыч, из Зарного доктор…

— Она занята, — отрезал мужчина. — Вы что, не видите? Заседание женского отдела идет, потом с эсерами совещание. Ждите, если хотите, часа через три, может, освободится.

— Да мне бы просто…

— Важное совещание идет! Ожидайте!

И захлопнул двери.

Иван Палыч потер переносицу. Вот так сельская учительница! Не попасть теперь просто так. Ждать три часа. И то, если повезет.

Нет, ждать он конечно не будет — встретиться тогда уж в самом Зарном вечером. Иван Павлович сел на лавку в коридоре, достал из кармана карандаш с бумажкой, нацарапал:

Анна Львовна, заезжал к вам в Совет. Не застал, дела зовут. Я в Зарном, приехал. Найдите, если в Зарное выберетесь. Иван Палыч.

В записке старался сохранить нейтральный тон — мало ли кто ее еще прочитает?

Вновь постучался и всучил записку тому же бородатому мужчине. Потом вышел на улицу.

Весна. Март дышал теплом, и воздух, ещё сырой от тающего снега, пах землёй и пробуждающейся жизнью. Лужи на булыжной мостовой отражали бледное солнце, пробивавшееся сквозь рваные облака. Снег, что ещё вчера лежал сугробами, теперь оседал, обнажая чёрные проплешины земли вдоль дороги. Грело. С крыш домов капала талая вода, стекая в канавы.

Иван Павлович сделал глубокий вдох. Как же хорошо!

И уезжать не охота. Но пора. Впереди много работы в новой должности — с чего начинать не понятно и непочатый край всего.

* * *

Зарное. Вместо того, чтобы идти в больницу, Иван Палыч решил проведать своего нового знакомого Рябинина. Наверное, чувствовал в нем какую-то родственную душу — Степан Григорьевич был тут новенький, как и Иван Павлович в своей новой должности, будь она неладна.

В школе было тихо, никаких ребячьих криков. Идет урок? Амбарный замок на дверях исчез, а во дворе виднелись следы сапог. Иван Палыч уже собрался постучать, как вдруг заметил знакомую фигуру у забора — Вася, сын кузнеца Никодима.

— Иван Палыч! Вернулись! — воскликнул паренек, заметив доктора. — А я думал, вы на поезде санитарном навсегда уехали.

— Здравствуй, Вася, — улыбнулся Иван Павлович, внимательно оглядывая парня. — Вернулся. А ты что тут делаешь?

— Так в школу иду.

— В школу⁈ Ты⁈

— Мне тятя разрешил. После ваших лекарств я совсем выздоровел.

— Выздоровел?

— Конечно! Меня потом еще Аглая долечивала вашими лекарствами.

— Сердце не шалит? Точно все в порядке?

Вася кивнул:

— Хорошо, Иван Палыч, честно! Дыхалка, правда, иногда подводит, но не как раньше. Я зарядку утром делаю. Батя говорит, я теперь как здоровый — по кузне помогаю, вон, уголь ношу. Ваши лекарства, поди, помогли. И настои те, горькие, пил, как велели.

Иван Палыч, прищурившись, положил руку на плечо парня.

— Молодец, Вася. А слабость бывает? Головокружение?

— Не-а, — мотнул головой Вася. — Ну, если долго бегаю, пыхчу малость. Кстати, я хочу стать доктором — как вы!

— Что? — улыбнулся Иван Павлович.

— А что? Стану доктором, буду людей лечить. Правда папка пока не знает… — парень потупил взор.

— Уж он то не обрадуется такому!

— Это точно! Он хочет, чтобы я кузнечное дело продолжил. Мы сейчас неплохо живем. Но я решил — стану доктором. Я книги даже читаю всякие медицинские. Иван Павлович, вы поможете мне? Научите ремеслу?

— Вася, я бы с радостью, но мне некогда. Новая должность — дел по горло.

— Ну пожалуйста!

— Ладно, как выдастся минутка, чего-нибудь расскажу. Ты главное учить в школе хорошо. У вас вроде учитель теперь новый. Кстати, где он?

— В классе, — махнул Вася в сторону школы. — Книжки разбирает, уроки готовит. Сейчас как раз скоро должен начаться. А вот как раз и он!

Из школы, приметив доктора, вышел Рябинин. На шее по прежнему зеленый шарф, в руках — мел.

— Здравствуйте, Иван Палыч!

Доктор поздоровался.

— Как обустроились, Степан Григорьевич?

— Обустроился, с Божьей помощью. Школа, конечно, не хоромы — крыша течёт, дров маловато, но детишки приходят, учатся. Арифметику любят, особенно Вася, сын кузнеца, — головастый парнишка, — он потрепал паренька по макушке. — Пушкина им читаю, про Онегина вот первый урок провели, глаза горят. Только, — он вздохнул, — учебников не хватает, да и с керосином для ламп беда. Но ничего, крутимся, как велено.

— С керосином везде сейчас туго. А живете? Комнату дали?

— Живу при школе, комнатка есть, печка топится. Мужики с дровами помогли, бабы молоко носят — за уроки их детям. Зарное доброе, люди свои. Вот только, — он замялся, глядя на лужи, — скучно порою. Вечерами сижу, книжки читаю, а душа просит чего-то… живого.

Иван Палыч, прищурившись, спросил:

— Живого? Это как?

Рябинин оживился, глаза заблестели.

— Театр, Иван Палыч! В гимназии, бывало, ставили с учениками сценки — Гоголя, Островского. Детишки в восторге, да и я сам… душа поёт, когда на сцене. Думаю, кружок театральный при школе открыть. Детишек собрать, Васю того же, девчонок из Рябиновки. Декорации из досок сколотим, костюмы из старых платьев сошьём. Может, «Ревизора» поставим, или что попроще, для смеха. В Зарном-то, кроме трактира, развлечений нет, а людям радость нужна, особенно нынче, в смуту.

Доктор улыбнулся, кивнул.

— Дело хорошее, Степан Григорьевич. Театр — он душу лечит.

— Это вы верно сказали! В самую точку! Душу лечит! — голос Рябинина задрожал — было видно, что доктор задел самые сокровенные струны его сердца. — Театр — это… это… Жизнь!

Иван Павлович не ожидал, что его слова так растрогают учителя и даже смутился. Повисла неловкая пауза.

— А что это у вас за бумаги такие важные? — спросил Рябинин, кивая на ядовито-зеленую папку в руках у доктора.

— Да это мне в честь новой должности в управе всучили… постойте, а почему вы решили, что они важные?

— Так вон у вас бланк выглядывает, а на уголке у него красным карандашом на латыни написано — «Infectio mortifera», — Рябинин взглянул на доктора и все тем же учительским тоном добавил: — Если мне не изменяет память это можно перевести как «смертельная инфекция».

Глава 4

Гробовского спрятали в больнице, в изоляторе. Аглая подсуетилась, повесила новые занавески и даже принесла из дому герань в кадке. Иван Палыч тоже не ударил лицом в грязь — усмехнулся, да написал крупными буквами на листке бумаги:

Infectio mortifera!!!

(Смертельная инфекция!)

Входить строго запрещено!

— ту самую надпись, которую приметил Рябинин в его папке. Признаться, углубляться в эти документы Иван Павлович не сильно то и хотел. А то, что там было написано «смертельная инфекция» — это наверняка из разряда «у страха глаза велики». Сейчас главнее с Гробовским решить — ведь он на нелегальном практически положении.

Доктор хотел еще и череп с костями изобразить для пущей наглядности на двери, но посчитал что это все же излишне.

Все бы хорошо, но и Аглая с доктором, и сам Алексей Николаевич прекрасно понимали, что мера эта — временная, и вечно в Зарном не отсидишься.

— Да вечно и не надо! — как-то вечерком Иван Палыч заглянул в «изолятор» на чай… Сам же и пришел с чайником и калитками — кружки в палате имелись. — Знаешь, Алексей Николаич, сейчас такое время — все прямо на глазах меняется! Сегодня так, завтра этак! Преступность растет — в городах из дому вечером не выйти! Вон и указа уже о временной общественной полиции вышел… И о народной милиции — тоже! Без таких профессионалов, как ты — думаю, не обойдутся! Погоди, дай только время…

— Милиция… полиция… какая-то общественная… — расставляя на тумбочке кружки, заворчал бывший агент. — Что это за звери? С чем их едят? Не знаю.

— Так ты газеты-то читай! Зря, что ли, привез? — насыпав в кружки заварку, доктор разлил кипяток.

— Да читаю!

Взяв в руки «Уездные ведомости», Гробовский отчего-то повеселел.

— Забавная тут вышла статейка! Даже не одна… Вот, послушай: «Кража в Зареченской типографии! Неизвестные преступники, ударив сторожа камнем по голове, похитили приводные ремни типографских машин. Дело ведет комиссар общественной полиции Василий Петраков». Хм… Петраков… не знаю такого… А ты?

Поручик (или уже — бывший поручик) вопросительно посмотрел на доктора. Тот пожал плечами:

— Ты ж, Алексей, знаешь — я без году неделя тут. Только что, так сказать, вступил в должность… Комиссар теперь! Не знаю, правда, хорошо это или плохо.

— Должность — это всегда хорошо, — вздохнув, ностальгически заметил Гробовский. — Плохо, когда без должности. Жалованье какое обещали?

Иван Палыч хмыкнул:

— Теперь, Алексей Николаич, по-новому говорят, по революционно-демократическому. Не жалование, а зарплата!

— Че-го⁈

— Заработная плата!

— А-а… И сколько?

— Триста рублей.

— Х-хо! Такие бы деньги да с год назад! — посмеявшись, поручик махнул рукой. — Шиковал бы. Ныне же… А, что там говорить! Вот еще статейка…

Подкрутив фитилек керосиновой лампы, Гробовский взял другую газетку — «Зареченский вестник»:

— «В ночь с двадцатого на двадцать первое марта неизвестная банда напала на завод товарищества „Анкоров и Ко“, похитив…» Внимание! «…похитив приводной ремень длиной в тридцать два аршина и весом около десяти пудов! Банда вооружена револьверами, передвигались на грузовом авто неизвестной марки. Комиссар общественной полиции Василий Петраков предполагает саботаж». О как! Саботаж он предполагает…

— Николаич… — отхлебнув из кружки жидкий чаек (уж какой был), доктор недоуменно глянул на собеседника. — А зачем они вообще эти ремни тырят? Куда они нужны-то? Нет, ну, правда же — саботаж. Прав этот Петраков…

— Так-то — да, — согласился Гробовский. — Без приводного ремня ни один заводской станок работать не будет… Однако, я тут на досуге подумал… Хорошо, что у меня статское пальто и костюм партикулярный имеется! Сейчас бы не купил…

— Ну да, — доктор повел плечом. — Хороший у вас костюм, не спорю. И пальто… Но…

— А вот, Иван Палыч, скажи, шуба сейчас сколько стоит?

— Ну-у… рублей триста, наверное, стоит… Как моя зарплата!

— Да, примерно так, — покивал Алексей Николаевич. — А самое дешевое на зиму что?

Доктор задумался:

— Ну-у… тулуп, наверное. Ну, полушубок дубленый, что обычно крестьяне носят…

— Верно! — хлопнул в ладоши Гробовский. — И стоит он всего семнадцать рублей. Только в продажу такие полушубки не поступают — на фронт идут! Вообще, с кожей проблемы… Смекаешь?

— А-а-а! — до Ивана, наконец, дошло. — Так, думаешь, никакой это не саботаж?

Беглый сыщик весело рассмеялся:

— Конечно, не саботаж! Типичное корыстно преступление. Не знаю, что там их Вася Петраков думает, но я б это все раскрыл быстро. Барыг бы проверил, и так… пошуршал бы. Плевое дело-то! Эх…

Поручик снова загрустил, и Иван Палыч дал себе слово непременно встретиться с этим Петраковым и переговорить… На предмет привлечения старых опытных специалистов!

* * *

Доктор нынче ночевал на свое «квартире», у Аглаиной матушки. И утром был весь «в шоколаде». Картофельная запеканка с румяной корочкой, называемая местными «толченка», овсяная — на молочке — каша, такая, что ложка стоит, каравай вкусного заварного хлеба, испеченного только что, прямо с утра… Еще молочко, яйца, маслице… Семья Аглаи вовсе не бедствовала — две стельные телки, нетель, куры и гуси. Да и землица не пустовала — сдавалась в аренду, а плата принималась продуктами. К тому же недавно получили компенсацию за реквизированных для воинских нужд коней. Да и зарплата Аглаи тоже кое-что значила, по крайней мере — пока…

— Ох, закормите вы меня!

— Кушайте, кушайте, Иван Палыч! А то ведь вечно все на бегу.

А в это — верно! Бегать пришлось, нужно было всех проверять, составлять отчеты — новая должность обязывала. Вот и Аглаю надо будет проверить… Аглаю Федоровну…

— Аглая, журнал приема заполнен?

— Ага!

— А книга учета медикаментов?

— Ой…

Вот, то-то что — ой…

— Беги, заполняй, живо!

Ну вот ведь… Не пнешь, так и никакого порядка!

Честно сказать, и журнал приема был заполнен кое-как! Никакой наглядной картины эпидемиологической обстановки в Зареченском уезде у Ивана Палыча после прочтения не возникло. И что было делать? Гнобить Аглаю? Но, ведь старалась девчонка, делала, как могла, как умела… И ведь с целой больницей справлялась! Ничего, подучить немножко…

А отчет уж ты, Иван Палыч, сам делай! На то ты и комиссар. Господи, слово-то какое! Впрочем, обычное… ничего демонического. Означает просто — представитель органов власти, госслужащий…

* * *

Солнце сияло. Дороги кое-где — на пригорках — подсохли, в лесу же можно было еще проехать и по зимникам. Хорошо, пока слякоти не было — ночью заморозки, днем — теплынь. Вымораживало, подсушивало… Красота! Только вот, надолго ли? Скоро реки вскроются… да, если зарядят дожди — поплывет половина округи. Поэтому, надо пользоваться, пока хоть куда-то проехать можно. Да и бензин, слава Богу, есть — еще старые запасы остались, после призыва Ивана в армию никто на мотоциклете не ездил.

Выкатив из сарая «Дукс», Иван Палыч протер его от пыли, кое-где добавил смазки, долил бензина в бак.

Надев мотоциклетную сбрую — кожаная куртка, шлем, очки — уселся в седло да дернул кик-стартер…

А вот нате вам, утритесь!

Не завелся мотор! Даже не дернулся… И что это могло быть? Свечи? Вернее — свеча, цилиндр-то один.

Запасная свечка имелась.

Заменив старую, доктор снова дернул.

Вздрогнув, двигатель заржал, словно застоявшийся конь, дождавшийся, наконец, воли! Завелся, так сказать, с полтычка… Вот ведь! Тут с новой должностью нервы сплошные, еще и мотоциклет словно живой — подкидывает шуточки! Ну-ка, братец, давай без этого! Ты — верный помощник. Вот и будь любезен — помогай!

Что же! Пора в путь. Там, где дорога.

И снова, как прежде — ветер в лицо, а в глаза — яркое весеннее солнце! Мотор урчал довольно и ровно, «Дукс» глотал версты, не замечая, где-то пробираясь по обочинам, а где-то — лавируя между грязных коричневых луж. Мчал в тучах брызг, распугивая воробьев!

На санях уже не ездили, на телегах пока — тоже. Разве что — верхом или на волокушах — там, где лошадь пройдет. В этом смысле мотоцикл был — спасение.

Прокатив мимо рощицы, Иван Палыч резко повернул влево — к усадьбе.

Ростовцевы встретили его с восторгом!

— Ах, Иван Палыч, дорогой! Как же славно, что вы вновь с нами! C’est adorable! Это просто прелестно!

Вера Николаевна протянула для поцелуя ручку, Юра же безо всяких церемоний бросился на шею:

— Иван Палыч! Как же я рад! Про фронт расскажете?

— Разве что про санитарный поезд…

— Ну, пойдемте же пить чай!

Вроде б ничего не изменилось. Та же столовая, те же венские стулья… только вместо портрета Николя Второго — Председатель совета министров (глава Временного правительства) князь Львов, представительный мужчина с густой окладистой бородой. Он же — министр внутренних дел и председатель Всероссийского земского союза. Прекраснодушный интеллигент, либерал и демократ по зову сердца, как не преминула заметить Вера Николаевна. Все такая же подтянутая, суровая с виду, но с некой аристократической нервностью, она прицепил на платье красный бант, всецело одобряя демократическую революцию.

Ах, Николай, Николай, гражданин Романов… Никому-то ты оказался не нужен! Всем надоел…

— А вы знаете, мы недавно ездили в город, — взяв кусочек сахара, улыбнулась Ростовцева. — Навестили Ксению… Господи, всюду солдаты, митинги… Везде жгут костры, грязь. C’est affreux! Это ужасно! Такое впечатление, что дворники совсем не работают. Наверное, тоже митингуют. Да! Подругу Ксени недавно ограбили! Показали нож и… Сняли шубку, горжетку, даже шляпкой не побрезговали. Сумочку взяли… а деньги с хохотом выкинули прямо в лужу! Представляете — с хохотом!

— Вера Николаевна! Мужички к вам приходят? Ну, арендаторы? — Иван Палыч все же не так просто заехал — Ростовцевых повидать.

Помещица отмахнулась:

— Да были вчера… Часть долгов заплатили…

— А откуда приходили?

— Из Купянки, с Заречья, из Никанорова…

— А Ключ?

— Оттуда не было. Хотя, должны… Говорят, у них болезни какие-то! Прохор из Купянки сказал. Представительный такой мужчина, совсем на крестьянина непохож, — улыбнулась Ростовцева. — Представляете, спрашивал у меня, в какие акции сейчас лучше вложится? Я присоветовала Нобеля, железные дороги… Только не в «Международный дирижабль»!

— Куда-куда? — удивленно переспросил гость. — Что еще за дирижабль такой?

— Да во всех газетах реклама их! — Юра тоже вступил в разговор. — Акционерное общество. Пятьсот процентов прибыли обещают! Я так думаю — врут. Обыкновенная «панама».

— Так священник-то наш, отец Николай, тоже в них вложился! — пояснила Вера Николаевна. — Со страху, что деньги сгорят. Народ ведь на новую церковь жертвует, а цены растут, как на дрожжах! Вот он и вложил… Вы, Иван Павлович, как думаете, не обманут?

— Если вовремя заберет… — хмыкнув, доктор покачал головой. — Значит, говорите — Ключ… Послушайте, а вы вот так, на отшибе, не боитесь? Времена-то сейчас неспокойные! Сами говорите, в городе бандиты шалят.

— Ха! У нас прислуга же… верная! — рассмеялся Юра. — И револьверы найдутся. Даже маузер есть! Так что чего бояться-то? Я и сама стрелять умею. Мама, скажи?

Ростовцева рассеянно кивнула.

— Верная прислуга… — уже уходя, буркнул себе под нос Иван Палыч. — Ну-ну…

* * *

Все же, он решил заехать на станцию, купить свежих газет, да и так, узнать последние новости.

Разогнался под горочку у самой «железки» — красота! Да так, что едва не врезался в раскорячившуюся посередь дороги телегу!

Нет, ну надо же так поставить. Застрял, что ли? Да нет, не похоже.

— Эй, любезный! Вы что так встали-то? Э-эй…

Заглушив двигатель, молодой человек соскочил с сиденья… и озадаченно застыл.

В телеге, свесив босые (!) ноги, сидел какой-то человек в одной рубахе с жилеткою! Да не просто сидел, а, низко опустив голосу, плакал! Даже можно сказать — рыдал.

— Э-эй! Что случилось-то?

— У-у-у… Украли-и-и! Ограбли-и-и! Ироды окаянные… Душегубцы…

Поняв глаза, запричитал мужик… в коем доктор тут же признал местного мельника, человека довольно зажиточного и себе на уме.

— Господи! Кто ж тебя ограбил-то, Фома Егорыч?

— И-и-ироды…

— Э, да у тебя кровь! — присмотревшись, Иван Палыч бросился к привязанному к багажнику саквояжу. — Давай-ка, братец, перевяжу… Да поедем на станцию — обогреешься. А то, знаешь ли, воспаление легких…

— Ироды-ы… Ограбили… Украли-и-и…

* * *

Что именно произошло, доктор узнал уже на станции, после того, как мельника отпои горячим чаем и чем покрепче.

Еще поутру, по морозцу, Фома Егорыч решил отвести на станцию с десяток мешков муки — свезти на поезде в город да с большой выгодою продать, точнее сказать, обменять на сепаратор или что-нибудь подобное.

— А ить там нынче дорога-то — на телеге-то не проедешь.

Ну, ясно — распутица.

— Еду. Везу… Тут вдруг — парни! Откуда ни возьмись… Не наши, городские все. Молодые, верно — скубенты. Один, толстомордый такой, и говорит… Что, говорит, везешь, дядька? А ну-ка, тулупчик сымай! И револьвертом мне под нос тычет. У тех — тоже наганы… Я было за вожжи, как мне — по башке… Очнулся — ни сапог, ни одежки, ни мешков… Хорошо, лошадь не увели, оставили!

— Так они сами-то на конях были? — полюбопытствовал тощий телеграфист.

— Не, не видел…

— Как же они мешки-то?

— Так на закорках! На себе.

— На себе-е?

— Я краем глаза-то видел… К железке все потащили, к рельсам… А там эта… тележка такая на колесиках.

— Дрезина, что ль?

— Во-во! Резина. На этой-то резине мой хлебушек и уехал! Уу-у-у… Ироды-ы…

* * *

— Входит Призрак! Где у нас Призрак? Василий, спишь? — Степан Григорьевич грозно обернулся в зрительный знал.

— А? Я уже!

Вася, сын кузнеца, быстренько вбежал на импровизированную сцену, где уже стояли две девочки, надо сказать, весьма растерянные. Дело-то было непривычное!

— Марцелл! — громким шепотом подсказал Рябинин.

Одна из девчонок вздрогнула:

— Тсс! Замолчи! Смотри, вот он опять!

— Совсем такой, как был король покойный, — тут же продолжила другая. — Похож на короля? Взгляни, Горацио!

— За Горацио пока я побуду…

Новоявленный учитель улыбнулся, поправив на шее зеленый шарф, и с чувством продекламировал:

— Да! Я пронизан страхом и смущеньем… Ну, что, ребятишки? Объявляется антракт! Здравствуйте, Иван Палыч! Рад, что зашли! А мы вот… репетируем.

Рябинин с улыбкой протянул руку. Худое, обветренное лицо его, с трехдневной щетиной, выглядело необычайно одухотворенным.

— Вижу, решили замахнуться на Вильяма нашего, Шекспира? — с чувство пожал руку доктор. — Похвально, Степан Григорьевич, похвально. Как Василий? С ролью справляется?

— Толк будет… Я вот подумал — что там «Ревизор», когда и Шекспира можно! Чайку?

— Да нет, спасибо. Я чего зашел-то… Анна Львовна, учительница бывшая, за вещами не заглядывала?

— Только что забрала! Пластинки и книжки…

— Только что⁈

— Да-да. Ей новую квартиру предоставили, по мандату. В трактире, на втором этаже.

— А-а, где гостевые комнаты… Да, там получше будет. Однако, шум…

— Да бросьте вы — шум! — Степан Григорьевич расхохотался и поправил очки. — В газетах пишут — скоро все питейные заведения закроют до окончания войны! Есть в правительстве такая инициатива…

— Закроют? Ну-ну, поглядим… — недоверчиво усмехнулся Иван Палыч. — Говорите, в трактире… пластинки забрала уже… А давайте я — граммофон! Я как раз туда…

Не слушая никаких возражений, доктор схватил со стола граммофон и вышел на улицу.

Сельский трактир располагался рядом. Все так же. Та же стойка, тот же музыкальный аппарат, те же «Амурские волны»… Или — «На сопках Маньчжурии»?

— А, господин доктор, здравствуйте!

Из-за стойки выглянул сам нынешний хозяин трактира, Игнат Устиныч Феклистов, двоюродный дядька Андрюшки. Степенный, с ухоженной рыжеватой бородою и «брегетом» на серебряной цепочке, Игнат Устиныч выглядел вполне преуспевающим господином… каковым, собственно говоря, и был.

— Анна Львовна… жиличка…

— Там! Наверху. Лучшую комнату ей выделил. Все — согласно мандата…

Наверху…

Несмотря на мешавший граммофон, доктор в три прыжка преодолел лестницу… Толкнул приоткрытую дверь…

— Можно?

Анна Львовна разбирала вещи… Обернулась…

— Да-да, входите…

Дивные глаза ее вдруг вспыхнули бирюзой:

— Иван!

Поспешно поставив граммофон на пол, Иван Палыч распахнул объятия…

— Как же я… а ты…

— Я тоже… но… дела… дела… Навалились, как проклятые! Ты знаешь, как тут большинство женщин живут? Это «Домострой» какой-то! Ничего, мы их в цивилизации вернем…

Кто-то осторожно постучал в дверь… Феклистов! С никелированным кофейником!

— У нас тут чаек готов… Сушки я велю принести. Сыщется и немного вина… Будете?

Ну, а что ж?

— А помнишь, как мы слушали граммофон? Танцевали… Давай?

— Я не против…

Поставив пластинку, Иван Палыч опустил иглу.

— Мы бы-ыли молоды с тобой… — низким голосом запела Варвара Панина.

Обнимая, Иван Палыч поцеловал Аннушку в губы, чувствуя, как затрепетало все ее тело.

Какие тугие застежки… Да, наконец…

Шурша, сползло на пол платье…

— Мы бы-ыли молоды с тобой… Бы-ыли… Бы-ыли… Бы-ыли… — пластинку заело, но, никто не замечал…

* * *

С утра Иван Палыч выехал в дальнюю деревню Ключ. По-морозцу, да и светало нынче не так уж и поздно — весна, апрель скоро.

Что там у них за «Infectio mortifera»? Обычная дизентерия? Или что похуже — холера, тиф? Во всем этом предстояло разобраться… Но, сначала — добраться, что тоже — тот еще квест! Сначала — лед, потом — грязь да лужи…

Свернув на лесную дорожку, доктор сбросил скорость… И вдруг услышал выстрелы!

Впереди, на растопленной весенним солнцем полянке, гарцевали незнакомые парни на сытых конях! С полдюжины человек в папахах и в куртках из «чертовой кожи».

Полдюжины… И все — вооружены. Выход тут — только один…

Резко развернув «Дукс», Иван Палыч газанул с проворотом колес и тут же помчался обратно. Над головой просвистели пули…

Глава 5

Оторваться от преследователей удалось довольно быстро — стало сразу понятно, что догнать мотоцикл не было целью этих лихих парней. Так, пугнули, чтобы не совался куда не следует.

«А куда я собственно сунулся?» — подумал доктор, выворачивая на дорогу. Место вполне обычное, дорога на Ключ. Может, какие-то уголовники прячутся?

Нужно с этим разобраться. И желательно быстрей. К Гробовскому заскочить? Нет. Потом, позже. Таких лихих сорвиголов с большой дороги сейчас много развелось. С каждым разбираться — жизни не хватит. Сейчас нужно в Ключ. Все-таки и основными своими делами необходимо заниматься. А судя по странной надписи на бумагах, которые передал Чарушин, дела там смертно опасны!

Иван Павлович улыбнулся. Он успел ознакомиться с отчетом, который составил какой-то фельдшер, осматривая пациентов в Ключе. Парень оказался молод и неопытен. Стандартную дизентерию принял за страшную эпидемию смертельной болезни. Впрочем, пренебрегать даже такими отчетами нельзя. Написано — значит нужно проверить.

До Ключа добраться удалось другой дорогой. Встретил староста — Прохор Семёнович, мужик лет пятидесяти, коренастый, с широкими плечами и густой бородой, тронутой сединой. Его лицо, обветренное и красное от мартовского ветра, покрывали глубокие морщины, а глаза, серые и цепкие, смотрели на доктора настороженно.

— Здравствуй, Иван Палыч, — прогудел он низким голосом. — Слыхал, ты нынче комиссар? Добро пожаловать в Ключ, хоть и не с радостями.

Иван Палыч спрыгнул с «Дукса».

— Здравствуйте, Прохор Семёныч. Что за беда у вас? Слыхал, хворь какая-то?

Староста сплюнул в сторону и вытер рукавом бороду.

— Хворь, Иван Палыч, да ещё какая! Трое лежат пластом. Говорить не могут — вроде в горле что-то у них, болячки какие-то. Жар, слабость, кашель, пятна по телу. Фельдшер из города приезжал, Егорка, вихрастый такой, в очках. Всех осмотрел, бумагу накарябал, а толку — ноль. Ни лекарств не дал, ни что за хворь, не сказал. Укатил в город, ищи его теперь. Я, грешным делом, книжку старую читал, — он понизил голос, — там про сифилис писано. Пятна, слабость, всё сходится, Иван Палыч. Я жене своей показал книгу, она тоже причитала — тоже, говорит, похоже на то. Неужто сифилис у нас, доктор?

Иван Палыч, услышав про сифилис, напрягся. Еще этого не хватало! Впрочем, надо самому посмотреть. Диагноз, который поставил староста, да еще и по какой-то книжке — это очень сомнительный диагноз.

— Без паники, Прохор Семёныч. Проводите к больным, я осмотрю.

— Конечно провожу! — оживился тот. — Только ты, Иван Палыч, не убегай как тот прошлый доктор.

— Не бойся, не убегу!

Прохор Семёнович, крякнув, кивнул и повёл доктора к избе, где устроили лазарет.

Доктор надел марлевую повязку, начал осмотр. Первым был мужичок лет сорока. С симптомами староста не обманул — жар, на шее и груди алеют красные пятна, язык обложен белым налётом, горло покрывает сыпь. Кашель сухой, надсадный, пульс частит — 110 ударов в минуту. Пациент жалуется на слабость и ломоту в теле.

— Ну? — в нетерпении спросил староста.

Доктор лишь отмахнулся — рано. Надо полную картину составить в голове.

Следующей была женщина, Марья, лет тридцати, с такими же алыми пятнами на руках и груди, жаром до 39 и болью в горле. Голос хрипел, кожа на ладонях слегка шелушилась.

— Жена его? — спросил доктор, уже понимая что к чему.

— Жена, — кивнул староста.

Последним был мальчик лет восьми, сын Марьи, Петя. У него сыпь покрывала всё тело, особенно лицо, температура держалась на 40, а из горла вырывался сиплый кашель. Глаза ребёнка слезились, он вяло отвечал на вопросы доктора.

— Неужели сифилис? — опять не удержался староста. И шепнул: — У ребенка то как? Ведь такая болезнь, взрослая…

Иван Палыч нахмурился, отложил стетоскоп.

— Не сифилис это, Прохор Семёныч. Обычная скарлатина. Опасно, особенно для детей, но лечить можно. А взрослые… так от ребенка заразились. Не паникуйте, разберёмся.

— Не опасна?

— Не так, как сифилис.

Староста вытер пот с лица, выдохнул.

— Слава Богу, Иван Палыч! А то я уж думал, пропадём. Что делать-то?

— Перво-наперво, изолировать больных, — строго сказал доктор, роясь в саквояже. — Скарлатина строго карантинная болезнь. Вход в палату ограничить. Одежду и бельё дезинфицировать.

— Это мы сможем!

— Больному обеспечить постельный режим минимум на неделю, но лучше дольше. Комнату проветривать, постель менять регулярно, полы мыть. Кормить бульонами, избегая грубой пищи — у них горло у всех воспалено. Кстати, насчет горла — полоскать теплой водой с солью или отваром ромашки. Найдете ромашку?

— Найдем, Иван Павлович! Есть у нас травница, сыщем!

— Хорошо. Имей ввиду, Прохор Семёнович, скарлатина может вызывать осложнения на сердце, поэтому следить за пульсом, давать настойку валерианы. Если будут какие-то изменения — сразу же телеграфировать мне. В запасах есть салициловая кислота и йод?

— Маловато, — понурился Прохор. — Ничего же не выделяется. И фельдшер, ирод, ничего не оставил. Но из запасов что-нибудь найдем. У людей поспрашиваем, люди добрые — помогут кто чем может.

Иван Палыч достал блокнот и нацарапал записку.

— Вот, Ефиму и Марье — салицилку, по ложке раствора каждые четыре часа, жар сбивать. Пете — то же, но половину дозы, и ромашковый настой для полоскания горла. В Зарное Аглае пошлите, она пришлёт, что есть. Я в город телеграфирую за лекарствами. И следите, чтоб никто к больным без нужды не лез. Заразная штука.

Прохор Семёнович просиял, сжал руку доктора.

— Благодарствую, Иван Палыч! Спаситель наш. Ежели б не вы, сгинули бы. Вот что значит опыт! А то это молодой прибежал, глаза — как блюдца, написал что-то в бумажках и исчез. А ты хоть успокоил. Подожди-ка…

Староста метнулся в угол избы, вытащив из-под лавки свёрток, завёрнутый в холстину. Развернул — пара новеньких кожаных ботинок, чёрных, с крепкой строчкой и блестящими носами.

— Вот, бери, в подарок. Денег у нас нет, но вот хоть так отблагодарю. Иван Палыч, тебе дарю. Кстати, в вашем Зарном купил. Взял — да малы оказались, жмут. А тебе в самый раз будет, за твою доброту.

Иван Палыч, опешив, глянул на ботинки. Кожа была добротная, юфтевая, швы ровные — такие в городе рублей под сорок уйдут. Он вспомнил свои стоптанные сапоги. А тут… И в самом деле в селе сейчас не бедствовали, особенно те, у кого было хозяйство, раз могли такие подарки раздавать.

— Это что, Прохор Семёныч? Ботинки?

— Ага, — кивнул староста, сияя. — Берите, Иван Палыч, благодарность от Ключа. Вам по деревням мотаться, а в этих по грязи сподручнее.

— Спасибо, — улыбнулся доктор, — но не возьму. Ботинки добрые, кожаные, вижу. Но не могу. Сам понимаешь — должность у меня сейчас не такая, чтобы просто так подарки от всех брать.

Прохор, крякнув, убрал свёрток.

— Понимаю, Иван Павлович. Понимаю. Ну яичек хоть возьмёшь в дорогу? Да гуся. Запечешь дома.

— Прохор Семенович…

— Эх, — вздохнул староста. — Ну как же? Бесплатно что ли ездил сюда?

— Не бесплатно, — ответил доктор. — Мне зарплату земство платит. Так что не переживай.

— Ну, как знаешь, доктор. Но мы не забудем. Зови, ежели что, а я за больными присмотрю. Все как велено сделаем.

Иван Палыч попрощался со старостой и направился обратное в Зарное — предстояла долгая нудная бумажная работа.

* * *

Уже в самом Зарном, подъезжая к больнице, Иван Павлович встретил Игната Устиныча, дядюшку Андрюши. Тот шел с большой сумкой, еще и за спиной нес неподъемный рюкзак.

— В городе был, — пояснил Игнат, останавливаясь, чтобы перевести дыхание и кивая на свою ношу. — Прикупил кое-чего. А у вас как дела, Иван Павлович?

— По разному, — ответил доктор.

— А новости какие в городе, не знаете? Говорят, питейные скоро закроют. Вот переживаю как будем. Даже решил другим делом попутно заняться — а то мало ли. А вы никак с Ключа? Говорят, там хворь какая-то приключилась.

«Интересно, откуда он знает что я с Ключа?» — подумал доктор. И отмахнулся:

— Да так, пустяк, — и спросил, чтобы перевести разговор: — А как Андрюша ваш? Учится у Рябинина?

Игнат расправил плечи, гордо кивнул.

— Учится, Иван Палыч, и неплохо! Степан Григорьич хвалит — говорит, арифметику схватывает, да и в театре его кружка пробуется. Парень растёт. Только шустрый больно, за ним глаз да глаз.

— Хорошее дело, — улыбнулся доктор. — Тоже заходил в школу. Рябинин Шекспира ставит.

— Куда ставит? — не понял Игнат. — Шекспир — это же конюх с Ключа который?

— Это… впрочем, не важно. Игнат Устиныч, мне пора — еще бумажной работы полно.

— Да, конечно, не смею отвлекать, — кивнул тот. И прищурился, глянув на ноги доктора. — Иван Палыч, а ботинки-то ваши… Вижу, крепкие, да стоптались совсем. По грязи на «Дуксе» гоняете, поди, кожа износилась?

Иван Палыч опустил взгляд на свои ботинки — кожа и правда потрескалась, швы разошлись от вечных луж.

— Есть такое, — пожал он плечами. — Но пока держатся.

— Иван Палыч, вы непременно ко мне загляните! Сам шью, наладил производство ботинок. Мастерскую открыл. Как и говорил — на всякий случай, вдруг трактир того самого, закроют. Кожа юфтевая, хорошая, крепче не найдёте. Для вас, как доктору, отдам недорого — за тридцать рублей. В городе такие под пятьдесят уйдут, а то и дороже, кожа нынче в цене!

Доктор, хмыкнув, покачал головой. Опять ботинки? Сегодня явно ботиночный день! Все так и норовят новую обувку всучить!

«Может и вправду взять? Ведь не в подарок, за деньги, да и позволить могу».

— Спасибо, Игнат Устиныч, за заботу. Как-нибудь на минуте загляну.

На том и распрощались.

Родная больница… Иван Павлович остановился у входа, откатил «Дукс» во двор. И с удовольствием размялся после поездки в Ключ.

Весна набирала силу: воздух пах сырой землёй и дымом от печей. Чирикали воробьи, прыгая по голым веткам. Зарное… как же он по нему соскучился!

Мысли доктора кружились вокруг отчета по Ключу — думалось, как все составить, попутно размышляя, как под это дело выбить лекарств и перевязочного материала для Ключа. В селе был дефицит с этим.

Сняв очки и шлем, он поправил саквояж и вдруг заметил вдалеке знакомую фигуру, ковыляющую вдоль забора у сарая. Человек, ссутулившийся, в потрёпанном тулупе и низко надвинутой шапке, показался знакомым, но доктор не мог вспомнить, кто именно это такой.

Иван Палыч прищурился, вгляделся. Вроде бы какая разница кто идет? Знакомые у доктора в Зарном были практически все. Но что-то в душе не давало отвести взгляд. Какое-то тревожное чувство. Казалось, что это знакомство тянется уже давно. И не самые хорошие воспоминания несет.

Фигура двигалась медленно, опираясь на палку, и явно не замечала его. Доктор, нахмурившись, шагнул ближе, и тут его осенило.

Субботин! Старший Субботин!

Тот самый, который воровал морфий и едва не отправил Ивана Павловича в тюрьму. Однако же сам угодил туда.

«Выпустили, значит, по амнистии», — подумал доктор, невольно сжав кулаки. Только этого еще не хватало!

Но как?.. как его могли выпустить? Впрочем, чему он удивляется? Гробовский ведь рассказывал, как 27 марта в Петрограде было выпущено на свободу около четырех тысяч уголовников. Новая власть посчитала их вполне порядочными людьми. Видимо Субботин тоже попал под эту категорию.

М-да уж, добропорядочный…

Иван Павлович присмотрелся, и кровь застыла в жилах: лицо Субботина, мелькнувшее, когда тот поправил шапку, было изуродовано. Глубокие шрамы, словно от ножа, рассекали щёки — один тянулся от виска к подбородку, другой пересекал лоб, оставляя рваный рубец. Левый глаз заплыл, почти закрытый воспалённой коркой, а губа кривилась от старого пореза, обнажая зубы в жутковатой гримасе. Кожа вокруг шрамов была синюшной, местами шелушилась, будто раны плохо заживали. Настоящий Джокер.

«Господи, кто ж его так?» — мелькнуло в голове.

И вдруг понял. Ведь Субботин, чтобы скосить себе срок, сдал своего подельника Сильвестра с потрохами. Еще когда в том поле Иван Павлович и Гробовский крутили бандитов, Субботин заверещал, что все расскажет. Доктор не знал, зачлось ли Субботину чистосердечное признание, но в тюрьме видимо такое стукачество сокамерники не одобрили. Спрос был.

Значит, Егор Матвеич вернулся? Интересно, куда это он идет… Домой? Нет, дом в другой стороне. Тогда куда же?

Не сдержав любопытства, доктор решил тайно проследить за ним, оставив «Дукс» у забора. Не верилось ему, что отсидка в тюрьме, тем более такая короткая, исправила закоренелого преступника. Не такой он, Субботин. Вот и сейчас что-то замышляет.

Иван Палыч, пригнувшись, двинулся за Егором Матвеичем, держась в тени амбаров и заборов.

Субботин свернул к трактиру. Ну конечно, куда же еще? Решил отпраздновать освобождение.

Иван Палыч, укрывшись за углом сарая, наблюдал, как тот вошёл внутрь.

Из трактира донеслись громкие голоса. Доктор, подобравшись ближе, заглянул в щель между ставнями. Субботин стоял напротив Игната Устиныча Феклистова, нового хозяина трактира и тыкал в того пальцем. Хриплый голос гостя слышался даже на улице.

— А ты ничего не путаешь, Устиныч?

— Ничего не путаю. Теперь это уже не твой…

— Это мой трактир, Игнат! — рявкнул Субботин, стукнув палкой по полу. — До тюрьмы я его держал! Ты тут каким боком оказался? Амнистия вышла, я вернулся, так что отдавай, что моё!

Игнат, скрестив руки, покачал головой, его глаза сузились.

— Не так быстро, Егор Матвеич. Трактир я получил по закону, когда тебя посадили. Документы есть, всё у меня чисто. Думаешь, я такой лакомый кусок просто так отдам? Нет, твое время прошло.

Субботин, багровея, шагнул к стойке, его шрамы исказились в гримасе.

— Закон⁈ Какой закон к черту? Ты на моём наживался, пока я в кутузке гнил! Отдавай, Игнат, или худо будет!

Игнат, не дрогнув, упёрся руками в стойку.

— Пугать меня вздумал? Смотри, Игнат, времена нынче другие, а у меня друзья еще остались. Не твой это трактир больше, и точка. Не хочешь по хорошему, будет тебе по плохому.

— Ты меня не пугай!

— А не пугаю, я предупреждаю.

Он развернулся, стукнул палкой, и побрёл к выходу. Иван Палыч отшатнулся от окна, спрятавшись за сараем. Субботин, не замечая его, прошёл мимо, волоча ногу, и скрылся в переулке.

Вот так страсти. Субботин, не успев вернуться из тюрьмы, начал отвоевывать свои владения. Хваткий дядька.

Иван Павлович направился в больницу. М-да, будет о чем поговорить сегодня с Гробовским. Как бы настоящая война не началась за трактир. Кусок и в самом деле лакомый, просто так его отдавать никто не будет.

Подъехав к больничному двору, доктор заглушил мотор. Тишина настораживала: ни суеты, ни больных у ворот. Сняв шлем и очки, Иван Палыч поправил саквояж и вдруг увидел Аглаю, выбежавшую из больницы. Её лицо было бледным, глаза красными от слёз. Сразу понял — беда.

Иван Палыч поспешил к ней.

— Аглая! Что стряслось? — крикнул он, чувствуя, как холод пробежал по спине.

Аглая, вытирая слёзы дрожащей рукой, всхлипнула. Её фартук был смят, волосы выбились из-под косынки.

— Иван Палыч, они забрали его! Алексея! Гробовского забрали!

— Кто забрал?

— Пришли какие-то люди, в чёрных плащах, с револьверами. Трое, лица шарфами закрыты. Вломились в изолятор, вытащили Алексея Николаича и уволокли в телегу. Я кричала, хотела остановить, а один мне револьвер под нос сунул, велел молчать, не то хуже будет. Ускакали к лесу, в сторону Ключа!

Иван Палыч замер, сердце заколотилось.

— Чёрные плащи? С оружием? Когда? Давно?

— Полчаса не прошло, — всхлипнула Аглая. — Я не знала, что делать! Они ваш листок с «Infectio mortifera» сорвали, даже не испугались. Я кричала, говорю — умрете, зараза ведь. Да только они даже не послушали меня. Словно знали, что ничего там опасного нет. Иван Палыч, а вдруг его убьют?

Доктор сжал челюсть.

«Знали, где искать, — подумал он. — Кто-то проболтался».

Он положил руку на плечо Аглаи.

— Спокойно. С Гробовским ничего они не сделают.

В это хотелось верить. Но ведь если не убили тут, сразу, а куда-то уволокли, значит и нужен он им живим? Интересно знать бы еще, кому это «им»…

— Успокойся, — произнес Иван Павлович. — Мы что-нибудь придумаем. Вытащим Гробовского из беды.

И понял — бумажная волокита и отчеты по поводу сегодняшней проверки в Ключе отходят на второй план. Не до них сейчас. Совсем не до них.

Глава 6

— Как — увезли? Аглая, попытайся рассказать все более подробно, — сказал доктор. — Вот так просто — бросили на телегу?

— Так, Иван Палыч, — горестно вздохнула Аглая. — Бросили и увезли.

— Подожди, а Гробовский… Ччто Алексей Николаич? Не сопротивлялся? Не пытался бежать? — Иван Палыч недоуменно потер переносицу.

Как-то все это было не очень-то похоже на поведение Гробовского. Насколько его уже успел узнать доктор, господин поручик попытался бы вырваться, бежать… Уж револьверов бы точно не испугался, у него и у самого револьвер имелся… и еще небольшой пистолетик — браунинг. Так почему же… Разве что… Ну, да — испугался! Только не за себя — за Аглаю.

И все же… что-то тут было не то!

— А третьего дня кто-то у забора ошивался, высматривал… Мне показалось — Гвоздиков, Яким! Ну, помните…

— Не думаю, чтоб он так быстро из тюрьмы добрался… Не думаю… — покачал головой доктор. — Аглаюшка, успокойся… Давай-ка чайку! Посидим, да подумаем, как Алексею Николаичу помочь?

— Да как уж ему теперь и поможешь-то?

Иван Палыч, подбросив мелко наколотых дровишек, поставил на плиту чайник. Весело взвилось пламя.

Заведующая больничкой развязала принесенный из дому узелок. На этот раз не совсем калитки — просто пирожки из обдирной муки, с яйцом и квашеною капустой. Вкусные! Да когда у Аглаи было не вкусно? Видать, хотела порадовать дружка, однако — увы…

Увезли… Трое… Молодые парни в черных плащах. Сюр какой-то! Зорро… Фанфан-тюльпан!

— И что, мандата никакого не показали?

— Не! — девчонка шмыгнула носом. — Говорю ж, револьверт под нос сунули… А Алексею-то, может, какую бумагу и показали — я не видела.

— В сторону Ключа, значит…

Доктор снял с плиты закипевший чайник. Задумался, разливая кипяток по кружкам, куда Аглая уже успела сыпануть сушеного чабреца да кипрея. Хоть и не китайский чай, да все ж духовитый!

Ключ, дальняя деревня… Доктор припомнил парней, которые в него стреляли как раз по дроге на Ключ. Пришлось по другой дороге ехать — в обход… Хорошо, бандиты не погнались. Просто пугнули, отогнали… Чтоб, чего не надо, не увидал? Верно, так… Интеллигентные какие бандиты! А Гробовского вон, грубо бросили в телегу…

А доедет ли подвода до Ключа? Если бы поутру, по морозцу — да, но вот сейчас… Вряд ли! И, тем не менее — бросили и ускакали…

— Аглаюшка! Ты сказал — ускакали. Что же, у них, кроме подводы, еще и кони были?

— Так да. Двое на конях, один — в телеге. Кони хорошие, сытые… А гнедой-то жеребец и вообще знакомым показался! Кажись, я его у нас, в Зарном, видала.

Знакомый жеребец, хм… Лучше б из парней кого узнала!

— То есть, парни все — в черных плащах?

— Ну, в таких… из чертовой кожи… недлинных, — прикрыв глаза, задумчиво протянула заведующая. — Шоферы в таких обычно… и еще, говорят, летчики. Да и мОлодежь щеголять любит. Модничают!

— А… они тебе что-то сказали? Может, заикался кто?

— Да не помню я, — девчонка пожала плечами. — Они и не разговаривали-то со мной. Почти. Револьвертом погрозили — и все! Один — такой ловкой, за старшого у них — приказывал.

— Ловкий? — насторожился доктор. — А почему ты так думаешь?

— Видала, как на коня сел. Птицей — в седло! Да на дыбы — с шиком. Ну, того… жеребца гнедого… А до того — вроде как прихрамывал.

— Кто прихрамывал — жеребец?

— Да парень же! Этот мне постарше других показался… — Аглая налила чай в блюдце и потянулась к сахарнице. — Все молодые, хваткие… в шарфах.

— В зеленых? — вспомнив Рябинина, неожиданно хохотнул доктор.

Собеседница удивленно подняла голову:

— Почему — в зеленых? В обнаковенных шарфах, шерстяных, серых…

— А тот, что прихрамывал… Как именно, на какую ногу? — словно бы вспомнив что-то важное, Иван Палыч совсем позабыл про чай.

— Не знаю, как и сказать… Не то, чтоб совсем хромал… Да вот этак!

Встав, девушка прошлась по комнате, подволакивая левую ногу.

Не выдержав, доктор хлопнул в ладоши:

— Молодец! Молодец, Аглаюшка… Здорово все изобразила! Гнедой жеребец, говоришь… ногу левую подволакивает… ловок в седле… Ну, точно Аглая Федоровна — тебе в театре играть! Хотя бы в школьном — Офелию! Он как раз театр собрал, Шекспира ставит.

— Скажете тоже Иван Палыч, — сконфузилась девушка. — Вы чаек-то пейте — остынет! Я сейчас сахару наколю…

Щелкнули щипчики. Взяв в руку блюдце, Аглая подула на чай, отхлебнула… вернее — с шумом втянула в себя… Это называется — сёрбать. Все деревенские так пили — ловко. А вот у доктора не поучалось, хотя и пробовал. Обливался!

Ловко.

Доктор прикрыл глаза.

Не подвела профессиональная память! Тот ловкий парень, что был за старшего… Подволакивал левую ногу — осколок сильно повреди суставы и связки, и в здешних условиях ничего с этим поделать было нельзя. Хромал… Зато отлично держался в седле, еще бы — казак! И конь у него — огонь. Гнедой жеребец по кличке Арнольд!

Деньков! Прохор Деньков, урядник!

Становые в Зарном оба хромали — и Деньков, и его непосредственный начальник, пристав — штабс-капитан Петр Николаевич Лаврентьев.

Та-а-ак…

— Аглая, а ты наших становых давно ли видала? Ну, пристава с урядником?

Девушка поставила блюдце:

— Ой, Иван Палыч! Да-авно… Почитай, с месяц уже… Да больше! Как царя-то — того… так с тех пор и не видала. Так ведь их отменили же! Ну, всю ж бывшую полицию… Бедный Алексей Николаевич!

— Ничего, Аглаюшка! Думаю, с Алексеем Николаевичем не все так плохо будет. Услышим еще про него! Уж точно — подаст весточку.

Потянувшись, доктор поднялся на ноги и подошел к окну. Посмотрел, как шли по дороге на станцию люди. Верно, к поезду.

Ого! И Анна Львовна там! Тоже пешком… Между прочим, представитель власти! Что же ей экипаж-то не выделили? Так и ясно — время такое теперь.

— Я сейчас… — схватив оставшуюся еще со времен санитарного поезда шинель, молодой человек рванулся на улицу.

— Аннушка! Анна Львовна! Эгей!

— Иван! — обернувшись, улыбнулась учительница. Вернее, уже бывшая учительница, ныне же — облеченное властью лицо, представитель уездного Комитета Временного правительства.

— В город?

— Ну да… Совещание в Комитете. Сам генерал Лукъянов приедет, руководитель войск внутренней стражи. Царский еще!

— Так его что же — не того? — изумился Иван Палыч.

Аннушка засмеялась:

— Он же одним и первых новую власть признал! Вот и приказ издал — с призывом к своим войскам проявить лояльность и верность Временному правительству. Так что, по-прежнему — в начальстве. Одно слово — генерал!

— Да уж… Генералы у нас всегда в цене, при любой власти! — цинично хмыкнул доктор. — Жаль, к обычным поручикам, урядникам да штабс-капитанам сие не относится…

— Ничего-то ты, Иван, в политике не понимаешь! — Аннушка весело рассмеялась и потрепала возлюбленного по волосам.

Элегантная шапочка, горжетка. Модное пальто из плюша, зеленое с большими круглыми пуговицами. Серая юбка из тафты, с накладными — по последней моде — карманами…

— Ань! Тебя хоть в кино снимай! — восхищенно присвистнув, Иван Палыч хотел было схватить девушку в объятия, закружить… Да постеснялся прохожих.

— Ладно, пошла я… А то на поезд опоздаю. Сегодня, верно, у Ольги Яковлевны заночую…

— Ольге Яковлевне — поклон! Ох… Как бы она тебя курить не научила!

— Да ну тебя!

— Тебе бы экипаж, Анна! — засмеялся доктор. — С кучером! А лучше — какое-нибудь шикарное авто! «Роллс-ройс», «Лорен-Дитрих»… «Антилопа-Гну»…

— Да есть нас авто, в Совете… Какой-то английский грузовик. А в Комитете, между прочим — «Изотта Фраскини»! Правда, говорят, такая, что… ого-го и увы!

Фыркнув, Анна Львовна повернулась и ускорила шаг.

Вернувшись обратно в больничку, Иван Палыч доверил вечерний обход Аглае, сам же уселся писать отчет о скарлатине в деревне Ключе. Слава Богу, весна, день прибавился, и было еще светло — не надо было жечь керосин или те же свечи.

— В ходе беседы со старостой так же было выяснена целесообразность…

Или лучше — «прояснена целесообразность»? Нет — «целесообразно было бы…» Или, все же…

Тут доктор задумался, и с пера на листок писчей бумаги упала красивая синяя клякса.

— Вы прям, как ученик, — войдя в смотровую, улыбнулась Аглая. — Так, говорите, с Алексеем-то Николаичем нормально все будет?

— Думаю, да.

— А почему? Почему вы так… Ой! АвтО! — девушка подбежала к окну.

Иван Палыч и сам уже услыхал надсадный вой двигателя, перемежаемый какими-то хлопками навроде револьверных выстрелов.

— Кажется, застряла… Неудивительно — в нашей-то грязи!

Мотор взывал раненым динозавром, пару раз рыкнул… и затих.

— Ну, верно, сейчас к нам за помощью придут, — прокомментировал доктор. — Мы же тут рядом.

Он сам, любопытствуя, подошел к окну.

Открытый, с натянутым тентом, автомобиль, с колесами, как у телеги, вероятно, когда-то выглядел вполне себе презентабельно. Однако, заметно было, что колеса-то — разные, клаксона вообще нет, и хромировка на радиаторе и фонарях-фарах облезла. Какого цвета кузов, было не разобрать — забрызган грязью по уши.

Выбравшись из кабины, пожилой усатый водитель в крагах принялся крутить заводной рычаг, называемый остряками — «кривой» стартер. Впрочем, безуспешно… Поняв, что дело-то — швах, пассажиры вышли из салона и дружно зашагали к больничке. Первым шел субтильного телосложения юноша, кудрявый блондин в студенческой тужурке с золотистыми пуговицами и с непокрытою головою. За ним — трое солдат с винтовками с примкнутыми штыками! Да и парень был вооружен — поверх тужурки виднелась кожаная офицерская портупея с деревянной кобурою! Неужели — маузер?

— Инте-ересно, это еще что за делегация? — протянул Иван Палыч. — Ла-адно, поглядим… Небось, про кузнеца спрашивать будут… Или лошадь просить.

С крыльца донесся грохот шагов. Кто-то постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел.

Тот самый субтильный юноша лет семнадцати — двадцати на вид. Однако, да — с маузером, а в петлице — красный бант! И весь из себя серьезный… серьезнее некуда.

— Здравствуйте! — вошедший поправил пенсе и строго посмотрел на доктора. — Кто здесь Ращупкина Аглая Федоровна, управделами земской больницы?

Спрятав усмешку, Иван Палыч кивнул на Аглаю:

— Похоже, что она…

— Да, я, — девушка поправила косынку. — А что случилось? И вы, вообще, кто?

— Начальник общественной полиции Зареченского уезда Петраков! — грозно расправив плечи, парнишка тут же стушевался. — Или уже — милиции… А, впрочем, неважно. Вот мой мандат!

— Да верю я, верю… — растерянно закивала Аглая.

Еще б не поверить, когда сразу за юным начальником сверкали штыками винтовки! И солдатики были такие… солидные…

— Это товарищи из Совета депутатов… — юноша оглянулся на солдат. — Оказывают поддержку…

Тут доктор хмыкнул: хорошо было бы сказать — «пока оказывают». Начало апреля уже! Скоро и знаменитые «апрельские тезисы» Владимира Ульянова (Ленина). «О социальной сущности двоевластия», еще там что-то… и — самое главное — «Никакой поддержки Временному правительству!»

Правда, в Советах пока что главную скрипку играли меньшевики и эсеры, а этим на Ильича было плевать. Так что, в случае чего, солдатики, несомненно, исполнят свой долг!

— Так вот! — между тем, откашлялся Петраков.

Петраков! Василий! А-а, вот о ком писали газеты.

— У нас имеются сведения, что в вашей больнице скрывается бывший жандарм и агент царской охранки… некто Гробовский. Попрошу его выдать!

Не зная, что и сказать, Аглая беспомощно посмотрела на доктора.

Пришлось вмешаться.

— Кто-кто? — глянув на представителя власти, иронически усмехнулся Иван Палыч. — Так вы уж, любезнейший, уточните — жандарм или агент охранки? Сколь помню, он вообще — сыскной, и должен бы проходить по министерству юстиции… у Александра Федоровича. А, впрочем, у нас его нет и не было! Прошу, можете здесь все осмотреть… Аглая Федоровна, покажите все господам… пардон — гражданам.

— А вы, вообще, кто? — Петраков, наконец, соизволил поинтересоваться. — И что делаете в учреждении Земского союза?

— Петров, Иван Палыч, земский врач, — светски представился доктор, — Я здесь работал когда-то… Нынче же — комиссар по медицинским делам уездного Комитета… Вот мой мандат!

Иван Палыч торжественно вытащил бумагу:

— За подписью господина Чарушина!

— Вы знаете Чарушина? — парнишка недоверчиво прищурился.

Доктор покивал:

— И его, и Ольгу Яковлевну. Это ж все наши, земские…

— Ныне — Всероссийский земский союз! Что ж, очень рад… — Петраков протянул руку. — То есть, получается, нас ввели в заблуждение? То-то мне сразу показался подозрительным этот тип… Гвоздаков… Гвоздев…

— Может, Гвоздиков? — ахнула Аглая. — Так вот это…

— Да, да, он… — начальник полиции (или уже — милиции) задумчиво покивал. — Его из Совета направили… как жертву царского режима, вставшего на путь исправления. Правда, мне он почему-то таковым не показался…

Гвоздиков!

Доктор похолодел… Нет, не обозналась Аглая. Успел-таки добраться до родных мест! Значит, и Сильвестр может быть где-то рядом. Субботин же тоже здесь!

— Что же, значит вы, гражданин Петров Иван Павлович, этого самого Гробовского не видели?

— Отчего же? Видели. Как какого-то бывшего схватили какие-то бандиты! А уж Гробовский то был или кто…

Кто-то истово забарабанил в окно!

Аглая дернулась:

— Так и стекло разобьют, ироды! Кто там?

Дверь отворилась.

— Господи… Викентий Андреевич! Что с вами?

Телеграфист.

Со станции. В одном сюртуке, растрепанный… и на лбу — кровь.

— Там… шофер сказал, что… Господа полиция! Помогите! Станцию грабят!

— Что-о?

— Станцию… целая банда… там…

Доктор закусил губу — Анна Львовна тоже там… Ждет поезда…

Услыхав о банде, Петраков с досадой хватанул себя по лбу:

— Эх, машина-то… Ничего, пешком… бегом! Солдатушки!

— Зачем бегом? — Иван Палыч уже принял решение вмешаться. — У меня мотоциклет, «Дукс»… Господин Петраков, идемте! Аглая, телеграфиста перевяжи…

— Мотоциклет? Славно! Быстро домчим! Так, граждане солдаты… Я — уехал, а вы — пешком!

— Ясно, гражданин начальник! Сделаем.

Надо отдать должное, Василий Петраков труса не праздновал и настроен был решительно, по-боевому.

Миг — и они с доктором уже летели в наступающих сумерках, освещая дорогу ярким светом ацетиленовой фары.

Вот и станция.

С виду, как будто все спокойно. На платформе полно людей. Ждут поезда. И не похоже, что кто-то их напугал.

— Хм, интересно… Что здесь можно грабить? — выключив фару, задумчиво протянул Иван Палыч. — Кассу? Так там такие суммы, что… Разве что телеграфный аппарат унести?

Петраков неожиданно улыбнулся:

— А буфет? Там ведь есть буфет?

— Ну, да-а…

— Вот, продукты и грабят… Потом на телегу и…

А ведь правильно сообразил парень! Недаром — полицейский начальник.

— Буфет, видно, заперли… — Василий рассуждал вслух. — Телеграфист случайно увидел, убежал… Бандиты же сейчас все тащат через кухонный вход… Надо искать подводу! Не так сие и сложно — где дорога, там и подвода.

— Вы ищите… А я на разведку… Если что — свистну три раза!

— Ага!

— Да! — не успев далеко отойти, доктор вдруг обернулся. — Тут разъездные пути… Если не подвода, то… Ищите дрезину!

— Дрезину? Ага-а…

* * *

Анну Львовну Иван узрел сразу, еще издали. Стояла на платформе среди всех прочих.

— Что, еще не уехала?

— Ох… Иван, напугал! Не уехала — в вагон не забраться! Народу-у… Это потому что поезд — дальний. Ничего, вот-вот местный поедет. Я думаю — уеду… Ой… Иван, ты как здесь?

— Телеграфисту плохо!

— Викентию Андреевичу? То-то смотрю — телеграф не работает. Буфет, кстати, тоже закрыт…

— Ладно, побежал я… Поезд не пропусти!

Обняв подругу, Иван Палыч, не стесняясь, поцеловал ее в губы.

Тусклый керосиновый свет. Пустой зал ожидания — все вывалили на платформу. Буфет тоже пуст — дверь на кухню заперта.

Что ж — служебный вход… или, как туту именовали — кухонный…

Черт! Надо было бы попросить револьвер.

Подумав так, Иван Палыч тут же и хмыкнул — тогда уж лучше винтовку! Еще лучше — станковый пулемет конструкции инженера Хайрема Максима, какой был когда-то на санитарном поезде.

Ага… Доктор едва успел спрятаться за угол, увидев, как из распахнувшейся двери появился парень с мешком!

Похоже, парень тоже что-то заметил. Сняв с плеч мешок, вытащил из-за пояса револьвер. С десяток секунд постоял, обернулся:

— Яким! Там кто-то это… следит!

— Кабы следили — давно бы взяли, — послышалось из подсобки. — Тащи, давай! Еще всего три ящика осталось. Тушенка!

Яким? Иван Палыч вздрогнул. Неужели, и вправду — Гвоздиков? Молодой бандит и старый враг, некогда цеплявшийся к Анне.

Эх, худо без револьвера! Надо хоть в управе спросить… В Комитете… А то вон, Петраков — с маузером! Так ему по должности.

Еще один парень… и еще… Вдвоем тащили ящик. Вот еще. Похоже последний. А вот и… Гвоздиков? А черт его! Поди, разбери тут — фонарь-то далеко…

Чуть выждав, доктор проскользнул мимо здания станционного вокзальчика и вслед за парнями нырнул в темноту.

Оказавшуюся не такой уж и темной — луна, да и фонари на разъезде… Ага! Вот они!

Чьи-то темные тени проворно тащили ящики и мешки.

Четверо. Всего-то четверо!

Эх, Викентий Андреевич — у страха глаза велики!

Хотя, если они все вооружены.

Доктор чертыхнулся, едва не споткнувшись о рельс. Железка! Значит, и вправду — дрезина. И эти парни… Те самые, что ограбили мельника? Очень может быть…

— Стоять! — хлестко прозвучало из темноты. — Именем правительства — руки верх, живо!

Громыхнул выстрел.

Парни побросали ящики и поняли вверх руки. Из-за деревьев, с маузером в руках, показался Петраков.

И снова выстрел!

Только на этот раз стрелял кто-то из бандитов.

Еще выстрел… еще!

— Да он тут один! Тоже мне, Аника-воин… Сейчас… Грузите ящики! А я добью…

А ведь и в самом деле — добьет!

— Руки вверх! — свистнув три раза, громко закричал Иван Палыч. — Живо — всех перестреляю!

Парни затаились и открыли огонь. Засвистели пули. Доктор прижался к семафору. Не хватало еще на рельсы залечь!

— Да нет там никого! На понт берут, сволочи! Кузьма, проверь! А я того…

Кто-то подбежал, стреляя из револьвера. Сбоку шмыгнул второй.

Однако, плохо дело!

— И этот один! — послышался крик. — Вон, за семафором!

— Палите, парни!

Снова раздались выстрелы. Разодрав рукав, пуля оцарапала доктору кожу.

Ну вот, ввязался!

Ну, так не оставлять же этого парня, Василия, бандитам на раздрай! У доктора и мысли такой не возникло. Тем более, Петракова он сам же сюда и привез. Теперь получается — подставил!

И что же, однако, теперь? А ползти к лесу.

— Похоже, готов… Я гляну! Кузьма, подстрахуй…

Кто-то бросился к семафору.

Выстрел!

— Кузьма-а! Ну, ты чего?

Снова выстрел.

Бегущий упал и завыл, катясь по шпалам.

Кто-то стрелял по бандитам из перелеска! Кто?

Послышался лязг и гул.

Оставшиеся в живых бандиты разгоняли дрезину. А ведь уйдут! Те, кто в живых остался… Двое… да и вообще — один… Интересно, как там Петраков? И кто, черт побери… А! Верно, солдатушки пешком добрались — успели.

— Иван Палыч! — вдруг тихо позвали сзади. — Ты как, цел?

— Да цел вроде…

Доктор быстро обернулся:

— Господи… Алексей Николаич! Ну, никуда от тебя не деться! Ты… ты как здесь? Тебя ведь… А-а-а! То был Деньков, урядник… верно?

— Лаврентьев тоже там, в лесу… прячутся, пока… неспокойно в стране, — подойдя, Гробовкий спрятал наган. — Предлагали и мне. Отказался… Я не разбойник, не волк. Я сыскарь, охотничья собака! Чего мне в лесу делать? Вот, сейчас на поезд — и в город. Пережду там. А там уж, как Бог даст…

— Удачи, Алексей Николаич! И спасибо тебе за все… Не ты бы…

— Спасибо. Ты это, Аглае объясни… как сможешь… Скажи, что не бросаю ее, вернусь, как только… в общем скажи ей… чтобы сильно не расстраивалась…

Шаги Гробовского затихли во тьме.

— Василий! Вы как там? — шаря по кустам, громко выкрикнул доктор.

— Кажется, немного ранен… — из кустов послышался стон.

Доктор улыбнулся, подходя:

— Ничего, перевяжем!

Где-то совсем рядом послышался стук колес. Поезд…

Глава 7

Банда Гвоздикова ушла — догонять их сейчас было опасно. Одного правда из банды удалось подстрелить — Гробовский помог. Но и с другой стороны случились потери. Петраков…

— Василий… — Ивану Павловичу хватило и одного взгляда, чтобы понять, что дела не так хороший, как говорил Петраков.

— Нормально, ерунда, — продолжа шептать тот, держась за окровавленную руку.

— У тебя… черт! — Иван Палыч нашёл Василия, скорчившегося у дерева в кустах. — Рука прострелена!

— Да ерунда!

— Постой, осмотрю.

Иван Павлович присел на корточки. Кровь текла сквозь пальцы, пропитывая тужурку. Пуля пробила плечо насквозь, задев артерию — кровь хлестала ритмичными толчками, ярко-алая.

— Держись! Будет больно, — рявкнул Иван Палыч, срывая с шеи платок. — Артерия перебита, сейчас остановим. Сейчас платком. И еще…

— Какая еще артерия… — кажется, Петраков не понимал всю серьёзность ранения.

Эх, молод, слишком молод…

Доктор туго перетянул плечо выше раны, используя ремень от саквояжа. Кровь замедлилась, но Петраков побледнел, закатил глаза.

«Только бы не потерял сознание».

— Солдаты! — крикнул доктор в темноту. — Сюда, живо! Начальник ваш ранен!

Трое, пришедших с Петраковым, подбежали, звеня штыками.

— Гражданин доктор, что с ним? Помощь нужна?

— Еще как, — ядовито ответил Иван Павлович. — В больницу надо начальника вашего, в Зарное. Найдите что-нибудь, желательно телегу. На «Дуксе» его уже не перевезем.

— Там телегу видел, — кивнул второй солдат, указывая на пути.

— Сгодиться! Только с хозяином самой телеги договоритесь, — скомандовал доктор. — И тряпок чистых, если есть, найдите. Живо!

Солдаты метнулись к телеге, стоявшей у путей.

— Доктор… я все? — кажется, только теперь до Петракова начала доходить вся серьёзность ситуации.

— Все нормально будет… если успеем до больницы добраться.

* * *

До больницы добраться успели — телегу с захудалой лошадкой гнали лихо. Едва спустили раненного с воза, как Иван Павлович приказал солдатам гнать телегу обратно — вернуть хозяину. В больницу к Аглае заскочили как ураган, посреди ночи. Надо отдать должное Аглае та быстро включилась в работу и уже через пять минут операционный стол был готов.

— Аглая, свети ярче, — сказал доктор, надевая фартук.

И вдруг почувствовал то почти забытое чувство, которое приходило к нему, когда он работал в этой больнице — чувство максимальной сосредоточенности и понимания. Понимая с Аглаей, которая схватывала все на лету и знала что делать лишь взглянув на доктора.

Петраков, бледный как полотно, лежал на столе. Стонал. Ничего, молодой, сильный, должен выкарабкаться.

Доктор, промыв рану йодом, начал осмотр. Пуля прошла навылет, кость не раздробив, а вот плечевую артерию задела. Кровь сочилась, несмотря на жгут. Иван Палыч, стиснув зубы, ввёл обезболивающее в ткани вокруг раны — Василий дёрнулся, застонал.

— Терпи, начальник, — пробормотал доктор, готовя иглу и шёлковые нити. И кивнул Аглае: — Приступим.

В углу, в печке, потрескивали поленья — жар нужен был не столько для тепла, сколько для кипячения воды и стерилизации инструментов.

— Кровь, — сказала Аглая, указывая на рану, из которой толчками хлестала алая струя. — Артерия… плечевая.

Молодец, правильно определила.

— Эфир, — приказал Иван Павлович. — Держи маску плотно. Не дай очнуться.

Аглая поднесла ватную маску к лицу Петракова, дождалась, когда эфир начнет действовать, кивнула доктору.

— Можно начинать.

— Скальпель.

Плечо уже распухло — видимо сказалась тряска на телеге. Доктор аккуратно рассёк ткани.

— Сюда зажим, оба. Глубже… Ещё глубже.

Темно. Мало света… Но Иван Павлович уже знал, где искать: в ямке между головкой плечевой кости и ключицей, где пульсировала разорванная артерия. Ага, вот и она…

— Нашёл. — Голос его был спокойным, почти отстранённым. — Аглая, шелк. Быстро.

Закрепить зажим. Кровь сразу же остановилась. Промокнуть. Ага, так то лучше. Так, теперь самое главное. Доктор осторожно прошил артерию, связывая обрывки, не забыв оставить место под дренаж.

— Шансы есть? — тихо спросила Аглая, но не из жалости, а больше из научного интереса.

— Если не начнётся гангрена — выживет, — бросил Иван Павлович. — Если не будет кровотечения — рука будет двигаться. А вот инфекции боюсь.

Потом, смахнув пот со лба тыльной стороной ладони, принялся зашивать разрез.

* * *

Операция прошла успешно. Иван Павлович не сомневался, что Петраков выживет. Главное правильно организовать послеоперационный уход. А Аглая в этом профессионал.

Раненного перевели в палату, привели операционную в порядок. Доктор уже собирался направиться отдыхать — все-таки третий час ночи, — но увидев грустную Аглаю, остановился. Нужно было рассказать ей про Гробовского. Ведь переживает же девчонка за своего кавалера.

Иван Палыч, кашлянув, остановился у стола, где девушка сортировала бинты.

— Аглаюшка, дело есть. Про Алексея Николаича поговорить надо.

Девушка замерла, насторожено взглянула на доктора.

— Что-то прояснилось? Жив ли? — голос её дрогнул.

— Жив, — кивнул доктор, прислонившись к стене. — И не похитили его, как мы думали. Те, в чёрных плащах, — не бандиты были. Пытались спасти его, вывести.

Аглая, нахмурившись, отложила бинты.

— Спасти? От кого? И куда он делся?

Иван Палыч вздохнул.

— Слушай, Аглая. Времена смутные сейчас, сама знаешь. Заключенных еще освободили. А Гробовский много кому дорогу перешел, много кого за решетку отправил. Опасно ему стало тут. Мы его в изоляторе прятали не зря — за ним могли охотиться. Да и вон, Петраков, которого мы сейчас латали, тоже приходил за ним — сама видела. Новая власть пока еще не разобралась до конца, кто враг, а кто друг. Гробовского Деньков, урядник, и Лаврентьев увезли тогда — хотели от беды спасти. И спасли — Петраков никого не нашел. Но нашел бы, рано или поздно. Так что… В городе Гробовский переждёт, пока уляжется все. Сказал, тебе все объяснить.

Аглая, шмыгнув носом, уставилась в пол.

— Значит, не бросил он… А я уж думала…

— Конечно не бросил! — мягко сказал Иван Палыч. — Просил передать, чтоб ты не расстраивалась сильно. Вернётся, как сможет. Он не из тех, кто бегает. Сам переживает, что пришлось так расстаться с тобой, даже не попрощавшись.

Аглая кивнула, вытерла уголком платка глаза.

— Спасибо, Иван Палыч. А то сердце не на месте было.

— Понимаю, — доктор улыбнулся. — Ты за Петраковым присматривай, он выздоравливает, но слаб ещё.

Доктор уже собирался уйти, как Аглая сказала:

— Иван Павлович… тут такое дело…

— Что такое?

Аглая замялась, опустила взгляд в пол. Руки принялись теребить фартук. Девушка шмыгнула носом, готовая вот-вот расплакаться, подняла глаза на доктора.

— Иван Палыч, спасибо вам… за правду про Алексея Николаича. А то я уж думала, совсем пропал. Сердце-то не на месте было, — её щёки порозовели, голос стал тише.

— Да не за что! — улыбнулся доктор.

— Иван Палыч… я… даже не знаю, как сказать, — девушка продолжала смотреть в пол, словно чего-то сильно стесняясь. — Только вам могу открыться, больше некому, — она замялась. — В общем… Я… от Алексея Николаича… беременная.

Иван Палыч замер. Даже не сразу поверил собственным ушам.

— Что? — тихо переспросил он.

— Беременная… — одними губами прошептала Аглая.

Иван Павлович кашлянул, потер переносицу, чтобы скрыть растерянность.

— Аглая… вот это… Господи, ну и дела. Давно знаешь?

— Две недели уж, — тихо ответила она, не поднимая глаз. — Сначала не верила, думала, померещилось. А потом… Поняла, что правда. Только не знаю, как быть. Кому рассказать? Алексей Николаич ушёл, я ему даже не сказала, не успела… он не знает… я… боюсь.

Доктор шагнул ближе, положил руку на её плечо, стараясь говорить твёрдо.

— Аглаюшка, радость ты моя, ты не переживай. Это ж радость, дитё — всегда радость, даже в смутные времена. Я за тебя рад, честно. Вот молодец! И поддержу во всём тебя, не сомневайся. Будем думать, как лучше сделать. Алексей Николаич вернётся, а пока ты не одна — я тут, больница тут. Все будет нормально. Не переживай!

Аглая подняла глаза, слабо улыбнулась, но слёзы всё же блеснули.

— Спасибо, Иван Палыч. Вы… вы как отец родной. Прям от сердца отлегло. Только не говорите никому, ладно? Стыдно пока… Без мужа то… Не положено у нас так… засмеют…

— Ни словечка, — кивнул доктор. — Это твоя тайна, сама решишь, кому открыться. А я присмотрю, чтоб ты себя берегла. Если что — зови, я всегда рядом.

Аглая вытерла глаза платком, кивнула.

— Хорошо, Иван Палыч. Пойду бинты проверю, а то… разревелась тут.

Доктор кивнул. И только когда Аглая ушла, позволил себе немного эмоций:

— Во как! Ну Гробовский! И когда успел?..

Наверное было и хорошо, что Алексей Николаич не узнал о такой новости — точно бы никуда не поехал бы. А тогда… тогда неизвестно что было бы. Впрочем, одно наверняка было бы понятно — Гробовский бы не долго радовался такой новости и уже сейчас сидел бы за решеткой.

* * *

Спалось плохо и утром Иван Павлович встал разбитый. Сразу же решил пробежаться по больнице — осмотреть больных и в большей степени начальника общественной полиции Зареченского уезда господина Петракова. Или товарища? Как теперь правильно?

Василий лежал на койке у стены. Не спал. Его молодое почти мальчишеское лицо было бледным, но глаза блестели живостью. Увидев доктора, Петраков попытался приподняться, но Иван Палыч махнул рукой.

— Лежите, Василий… Кстати, как вас по отчеству?

— Андреевич я, — тихо ответил он.

— Василий Андреевич, лежите, не вставайте. Как самочувствие?

Петраков слабо улыбнулся.

— Бывало лучше, гражданин доктор. Плечо ноет, но… жив. Аглая сказала, вы мне артерию зашили?

— Зашил, — кивнул Иван Палыч, придвигая табурет. Он ощупал повязку, проверил пульс. — Жар вижу спал, кровотечения тоже нет. Дренаж в порядке. Слабость?

— Все хорошо. Когда можно будет выписаться?

— Экий вы какой быстрый! Не так скоро, Василий Андреевич, как вы хотите. Рана серьёзная, есть большой риск заражения. Так что нужно понаблюдать. Да вы и сами разве не чувствуете?

Петраков облизнул белые губы, кивнул.

— Чувствую. Слабость и в самом деле имеется. И болит еще… — и немного смущенно добавил: — Может, укольчик какой?

— Сделаем. Конечно, в городской больнице больше возможностей по лечению, но пока не могу дать разрешение на перевозку — растрясем рану, может открыться кровотечение, а повторно зашивать… риски возрастают в разы. Так что полежите тут пока.

Петраков кивнул.

— Согласен, доктор. Здесь спокойнее. Да и… — он усмехнулся, — в городе Совет, Комитет, суета. А тут тихо так. Аглая пирожки сегодня вон принесла, с капустой. Вкусные, между прочим. Тысячу лет таких вкусных не ел!

— Ещё бы, — улыбнулся Иван Палыч. — Аглая умеет вкусно готовить. Ешьте, силы набирайтесь. И без геройства — с койки не вставать, маузер не тягать.

— Понял, — хохотнул Петраков, но тут же поморщился, тронув плечо. — А что с теми бандитами? Гвоздиков сбёг?

— Сбёг, — нахмурился доктор. — Одного подстрелили, он с дрезины свалился, но Яким, ушёл.

Петраков вздохнул.

— Жаль… Но мы справимся, доктор. Все равно поймаем всех, — он тяжело вздохнул. — Дел, конечно, много. Еще воровство ремней этих!

— Это которые с типографии и завода стырили? Читал в «Ведомостях». Сторожа камнем по голове, ремень в тридцать два аршина уволокли. Читал, что вы решили, что это саботаж.

— Саботаж, он самый, — кивнул Петраков. — Без ремней станки стоят, заводы продукцию не выпускают. Самый настоящий саботаж.

Иван Палыч, прищурившись, задумался.

— Саботаж? Гробовс… — доктор вовремя прикусил язык. — Один мой знакомый, помнится, смеялся над этим. Мол, не саботаж, а корысть. Я вот тоже так думаю. Саботаж ведь можно и проще сделать — порезать эти ремни тут же, или подпалить.

— Вы как профессиональный террорист говорите! — усмехнулся Петраков.

— Лишь предполагаю.

— Да я шучу. Вы правы, я тоже этим вопросом задавался — почему, к примеру, просто механизм какой не заклинили или деталь не сломали? А именно ремни?

— Зачем с собой утаскивать? — продолжать рассуждать доктор. — Они же ведь тяжеленые — на горбу то их волочь! Значит понадобились. А зачем? Кожаные ведь они, да? Прочные, добротные. Из такой кожи чего только не сделаешь.

— Чего? — Петраков приподнялся, но поморщился от боли. — Пояса, что ли шить?

— Пояса — ерунда, — махнул рукой доктор. — Пояса можно и из материала попроще. А кожа дорогая нынче, с ней беда, нехватка.

— Не пояса, тогда что? Шубы?

— Ну хоть бы и шубы. Шуба нынче — триста рублей, как моя зарплата, а полушубок крестьянский — семнадцать, да и те на фронт идут. Вот и прикиньте: ремни — это ж готовая кожа. Разрезал, сшил — и готово.

— Да какая шуба! — усмехнулся Петраков. — Вы видели эти ремни приводные?

— Нет.

— А я видел. Кожа такая толстая, плотная… ну какая в самом деле шуба? Ее же не прошибешь ничем. Из такой шубу сшить — она весить будет пуда два! В подметки не годиться такой материал!

— В подметки? — задумчиво переспросил доктор. — А вот в подметки, наверное, сгодиться… А на ботинки? На ботинки пойдет?

— На какие ботинки? — не понял Петраков.

— На хорошие, кожаные, какие по пятьдесят рублей в городе продаются!

— На ботинки — думаю, подойдут. Кожа крепкая там. Сшить только надо.

— Вот именно! — оживился Иван Палыч. — Кожа крепкая, для подошвы или верха — самое то!

Петраков внимательно посмотрел на доктора.

— Иван Павлович, вы о чем-то догадались?

— Я, кажется, вам дело раскрыл с воровством ремней, Василий Андреевич! — широко улыбнулся Иван Павлович.

И подумал:

«Вот ведь Гробовский! Догадался первым! Правда с ботинками не докрутил».

* * *

Иван Павлович рассказал Петракову о своих соображениях и мыслях. Поведал и о Игнате, который совсем недавно предлагал ему купить ботинки собственного производства.

— Игнат Феклистов? Знакомая фамилия. Здешний житель, которому нынче отошел трактир?

— Он самый, — кивнул доктор.

— М-да, — протянул Петраков. — Интересно. Думаешь, Феклистов в этой схеме?

— Как говорится не пойман — не вор, но слишком все гладко ложиться. Ботинки эти я видел у старосты Ключа — он тоже себе взял. Хорошие ботинки, кожаные. Не могу говорить, что сшиты именно с тех ремней с завода, но… Где еще можно взять кожу в нынешнее время?

— Вот именно, что нигде, — кивнул Петраков. — Кожа нынче — в цене. А ремень — кожа готовая. Разрезал, сшил — вот тебе ботинки. Или сумки, сёдла. На базаре такое за полсотни уходит. Схватит нужно негодяя! Немедленно!

Петраков уже готов был бежать делать арест.

— Ты погодь, Василий Андреевич, не спеши. Схватить вы его всегда успеете. Только что вам с одного Игната?

— Что ты имеешь ввиду?

— Думаете, Игнат один смог своровать ремни с завода? Сам же говорил, что они очень тяжелые.

— Тяжелые, — кивнул тот.

— Потом привезти их к себе еще нужно. Да так, чтобы никто не заметил. К тому же где их хранить? Они же ведь большие. Их сначала разрезать нужно. Опять-таки одному это сделать возможно? Нет. Тут наверняка целая банда замешана.

— Да, ты прав, — задумчиво протянул Петраков.

— Задержать Феклистова сейчас — спугнём остальных. Надо слежку организовать. Поглядеть, кто к нему в мастерскую ходит, с кем шушукается, куда кожа уходит. Игнат не один, это точно.

— Верно. Я б своих солдат послал, да они в город уехали, отчёт везти. Вызывать их обратно — подозрительно будет. Спугнем негодяев. А я тут лежу… Эх, доктор, выздоравливать мне надо! И как можно скорее.

— Ну тут уж постараемся как сможем.

Петраков посмотрел на доктора, сказал:

— Слушай, Иван Павлович… помоги? Побудь моими глазами на время? Приглядись к этому Игнату. А как только я немного в себя приду — так сразу и организую расследование.

— Василий Андреевич, у меня у самого дел своих по горло…

— Я понимаю, но о многом не прошу. Просто примечай что он делает. Сходи даже может к нему, купи эти ботинки — заодно и осмотришься. А насчет денег для покупки не переживай — выпишу нужную сумму с Комитета. Ну, что скажешь? Выручи один раз. Должен буду.

«Должен?» — подумал доктор. Кто знает, может когда-нибудь получится этим долгом Гробовского от тюрьмы спасти?

— Ладно, — нехотя выдохнул Иван Павлович. — Схожу сегодня к Игнату в мастерскую, посмотрю что и как.

— Отлично!

* * *

Ближе к обеду телеграммой срочно вызвал к себе Чарушин, пришлось собираться, ехать. Иван Павлович уже успел несколько раз пожалеть, что согласился на эту комиссарскую службу — спокойно сидеть на месте явно не получится, сплошные разъезды.

Припарковав «Дукс», Иван Павлович направился к зданию Совета. Хотелось верить, что повод для вызова не был печальным.

Чарушин был задумчив и даже чаю не предложил — сразу же перешел к делу.

— Иван Палыч, рад видеть! — пожав руку, сказал он. — Садись, дело серьёзное, — он указал на стул, сам потирая виски.

Иван Палыч поставил саквояж у ног, сел.

— Что стряслось, Виктор Иванович? Вы по поводу скарлатины в Ключе? Что-то с отчетом не так?

— С отчетом? Нет, он выше всяких похвал! Я, признаться, никогда таких отчетов не читал. Написано все — грамотно, так в газетах не пишут, как ты написал. Я выше отчет передал, ты там бинты просил, думаю организуем, изыщем в резервах. Я по другому делу тебя вызвал.

Чарушин нахмурился, вытащил из ящика конверт.

— Вот, смотри. Бумага пришла не совсем обычная… Да не переживай ты так! Бумага другого толка. Перевод на крупную сумму пришел, чек по предъявлению в банке.

Доктор присвистнул.

— Нам? Для больницы Зарного? Неужели финансирование наконец выбили, Виктор Иванович⁈

— Размечтался! — рассмеялся Чарушин.

— А для кого тогда?

— А вот это придется тебе самому узнать.

— Как это? Вы какими-то загадками говорите.

— Говорил бы понятливей, если бы сам знал в чем дело, — вздохнул тот. — Деньги пришли для какого-то детского госпиталя, перемещённого, якобы в одну из наших деревень. Но название села на конверте не разобрать — чернила размазаны, видно, на почте нелепость вышла. Вот, смотри сам.

Он протянул конверт. Адрес — земский Комитет, для перемещенного, то есть временно переведенного из зоны боевых действий, детского госпиталя № 27, а вот уточняющее село не видно — его закрывает жирная чернильная клякса. Видно почтальон случайно в спешке наляпал, или может еще где поставили помарку. Да так «удачно», что ни одной буковки не видно — ни начала названия села, ни даже его окончание. Гадай теперь. Назначение чека: денежное снабжение.

— Но у нас же нет перемещенных госпиталей в уезде, — резонно заметил доктор, возвращая конверт.

— Вот и я о том же! Но деньги то поступили. И надо разобраться куда их передать.

— А сумма серьёзная?

— Серьёзная, Иван Павлович. Очень серьёзная. Десять тысяч рублей. И спрос с нее тоже будет серьёзный. Если не тем деньги передадим нас живо к стенке поставят. И это я сейчас не шучу. Так что, — Чарушин придвинул конверт ближе к доктору, — разберись с этим. И будь осторожен — потому что на кону не только твоя, но и моя жизнь.

Глава 8

Яркое апрельское солнце, клонясь к закату, весело заглядывало в окна. По сверкающим спинкам больничных коек прыгали яркие солнечные зайчики. Снег уже почтив весь стаял, и лишь остатки его притаились на заднем дворе, у забора, угрюмыми синими сугробами. Дороги подсохли, однако же, не везде — если до города и до более-менее крупных сел можно было спокойно добраться на телеге, то о лесных дрожках сказать такого было нельзя. Таяли, вскрывались, болота, разлились ручьи, так что в тот же Ключ — только в обход и никак иначе.

— А мы вот так! — сидя на койке, Петраков азартно передвинул фигуру. — А? Что скажете, Степан Григорьевич?

— Хм… — поправив очки, Рябинин ненадолго задумался и, что-то прикидывая, зашевелил губами. — Ладно-с! А я — рокировочку! Оп-па!

— Однако, вы и хитер, — рассмеялся раненый.

Начальник уездной общественной полиции (пока, вроде, так называлась) заметно шел на поправку, молодой организм брал свое. Иван Палыч уже подумывал на следующей недельке выписать парня в город — пусть уже долечивается там!

Что же касаемо господина Рябинина, то в последнее время он все чаще захаживал в больницу. Поначалу сам обратился по поводу хрипов в груди и ревматизма, потом стал приходить на уколы да и так — поболтать, сыграть с тем же Петраковым в шахматы. Ни Иван Палыч, ни Аглая сему не препятствовали. Доктор считал, что Василию общение сейчас как раз очень даже полезно, Аглая же… Аглаю терзали иные заботы…

— А конем! Вот!

— А тут мой ферзь!

— Где ваш ферзь? Вот уже и нету!

Скрипнув дверью, в плату заглянула Глафира, юная помощница Аглаи, худенькая, румяная, с круглым курносым лицом и толстой светлой косой с синею лентой.

— Ой, опять вы здесь! — Рябинина она отчего-то не жаловала, а вот что касаемо Петракова…

— Василий Андреевич! А я вам молочка принесла… Холодненькое! Доктор сказал — вам полезно. Крынку я в смотровую поставила… Вы бы туда играть перешли, пока я тут уберусь…

— Да-да, Глафира, обязательно! — широко улыбнулся Василий. — Степан Григорьевич, пошли.

Вскоре компанию им составил и Иван Палыч, вернувшийся из соседнего села, куда ездил навестить амбулаторных больных… ну и разузнать кое-что по порученному Чарушиным делу. Перемещенный детский госпиталь № 27 он в селе не нашел, да, честно говоря, и не очень на то надеялся. Уж если бы здесь, под боком, что-то такое было — так знал бы! Значит, не под боком… Да и было ли? Но, ведь деньги-то кому-то пришли! И весьма солидная сумма.

Ну, конечно, если и напортачить — так не расстреляют! Смертная казнь еще 12 марта отменена правительственным декретом. Однако и получить пятнадцать лет каторги — приятного мало!

По пути доктор заехал на станцию — купил свежих газет и теперь, усевшись поближе к распахнутой форточке, с любопытством почитывал новости.

— Ну, что там, Иван Палыч? — деловито расставляя фигуры, Петраков обернулся. — О чем пишут?

— Так по вашей части и пишут! — хмыкнул доктор. — Вот… Извольте-ка!

Иван Палыч громко зачитал самое, по его мнению, интересное. — Министерство внутренних дел издало циркуляр «О необходимости сохранения и возобновления деятельности сыскных отделений по делам уголовного розыска». О как!

— Да-а, — Василий задумчиво покивал. — Найди их теперь, сыскных! Все поразбежалися…

— Все, да не все, — загадочно протянул Иван Палыч. — Гробовский вон, из сыскных! Ты Василий Андреевич, его ведь арестовывать собирался?

— Собирался, — сделав ход, Петраков покусал тонкие губы и поправил на носу пенсне.

Выглядел он до неприличия юно, а пенсне все ж таки добавляло солидности, и доктор сильно подозревал, что стекла там — простые, без всяких диоптрий. Впрочем, мог и ошибаться.

— Собирался… — повторил Василий, чуть смутившись. — А сейчас бы на службу взял. Согласно циркуляру. Хотя, в нашей службе каждый день изменения. Сегодня я начальник, а завтра — кто знает?

— У вас, Василий Андреевич, хотя бы профильное министерство есть, — доктор оторвался от газеты. — У нас же — только местное руководство. И это руководство — я!

— Так хорошо же!

— Чего ж хорошего? Если б я еще и деньги умел печатать? Или знал бы, у кого спросить…

— А действительно, у кого спросить? — заинтересовался Рябинин. Сверкнули сквозь очки живенькие глаза. Худое лицо его, со всегдашней небритостью, внезапно озарилось улыбкой…

— Шах вам, Василий Андреевич!

— Ох ты ж… А мы — так!

— Ага-а-а… — Степан Григорьевич тупо уставился на доску и надолго задумался.

— Говорите, не знаете, у кого денег спросить? — неожиданно хохотнул Василий. — В финансовом комитете можно… И в том же Совете депутатов… где эсеры и меньшевики… Да-да, там тоже деньги крутятся — вполне могут дать. У частных лиц, опять же! Благотворителей в любой газете найдете. Только надо подробные заявки составить… И лучше явиться лично… Так вы, Степан Григорьевич, «Гамлета» ставите?

— А? Ну да, ну да… Да! — Рябинин вдруг оживился. — Давно хотел спросить — где в Зареченске можно купить театральный грим, парики и все такое? Костюмы-то мы из старых занавесок сладим…

— Грим, парики… — задумчиво протянул Петраков. — Так в «Диезе» же! Музыкальный магазин господина Хромова! На Второй Дворянской, сразу напротив аптеки. Там граммофоны, пластинки, ноты… Ну, и для театра что-то, думаю, вполне можно заказать.

— Спасибо, Василий Андреевич!

А ведь начальство этого неуловимого госпиталя вполне может обратиться еще и к благотворителям, да в тот же комитет, в Совет… — неожиданно подумал доктор. — Где-нибудь да дадут — денег много не бывает. Может, там и поспрашивать? Мало ли, уже обращались? Госпиталь номер двадцать семь. Детский… А, с другой стороны, можно и в газете объявление дать! Мол, представителей просим явиться за денежным переводом, со всеми необходимыми документами. Обращаться в уездный Комитет Временного правительства, в отдел «здравоохранения и общественного призрения».

Или — рановато еще в газету? Вдруг какие аферисты объявятся? За деньгами-то — глаз да глаз. Да и госпиталь этот… Чай, не иголка — найдется.

— А мы — ладьей! Вот так… — наконец, сделал ход Рябинин.

* * *

На следующий день, прямо с утра, у больницы остановился большой легковой автомобиль, выкрашенный белой эмалью. Из авто выбрались старые знакомые доктора из уездной земской управы, ныне — служащие Комитета. Виктор Иваныч Чарушин, Ольга Яковлевна, и еще парочка вальяжных господ, коих Иван Палыч раньше видел лишь мельком.

— Ой! — ахнула Аглая. — Неужто, проверка?

Доктора тоже вдруг самые нехорошие предчувствия. Хоть тот же Чарушин или Ольга Яковлевна были людьми не чужими, однако же, двое статских вызывали какие-то смутные опасения. И они явно были здесь главными! Один — высокий, усатый, худой, второй — крепенький, черневый, с эспаньолкой… Сам председатель, глава местной власти! Как его… Воскобойников.

— Проходим, проходим, господа!

Первым в больничку вбежал Андрюшка — принес охапку дров. Заодно и сообщил про машину — что уж успел углядеть:

— Думал — «Лорен-Дитрих»! Ан, нет — «Изотта-Фраскини». Милан! Франция! Правда, ангела с радиатора кто-то спер…

— Милан — Италия, Андрей, — поправил доктор.

И больше не успел ничего сказать — в смотровой показалась представительная делегация.

— Здравствуй, Иван Палыч! — улыбаясь, протянул руку Чарушин. — Не пугайся, мы не с ревизией. И ненадолго. Ну, кое-кого ты тут знаешь…

— Ольга Яковлевна, добрый день!

— Добрый, добрый, Иван Палыч! — странно было видеть секретаря управы без привычной папиросы. Видно, докурила на улице или в машине…

— Вы лично еще не знакомы, господа? — улыбнулся Виктор Иваныч. — Это вот — Петров, Иван Палыч… доктор и наш комиссар по здравоохранению… Вот Иван Палыч, позволь представить… Воскобойников, Павел Ильич — председатель Комитета… Краюшкин, Федор Кузьмич — товарищ председателя…

«Товарищами» тогда называли заместителей, коих у главы уездного Комитета было два — Чарушин и этот вот Краюшкин.

— Мы, собственно, не к вам, дорогой доктор, — церемонно пожав руку, протянул Воскобойников. — А к нашему герою… вашему, так сказать, пациенту! Он в палате один?

— Господа, в палату все ж таки бы нежелательно! — Ольга Яковлевна вытащила из сумочки пачку дешевых папирос «Тройка». Повертела в руках, но не закурила, а, вздохнув, убрала прочь и снова посмотрела на доктора:

— Так как себя чувствует наш Василий Андреевич? Может сюда прийти?

— Да пожалуйста! — пожал плечами доктор. — На той неделе его вообще в город отпущу.

— Вот как? Это было бы просто прекрасно! — довольно потеребив бородку, покивал Воскобойников.

— Аглая… приведите…

Войдя в смотровую, Петраков напряженно покусал губу:

— А я вас в окно еще заметил, господа. Значит, по мою душу?

Вытащим какую-то бумагу, Воскобойников выступил вперед:

— Дорогой Василий Андреевич! Позвольте довести до сведения несколько правительственных циркуляров. Так сказать, по вашему профилю. Во-первых…

Чиновник откашлялся и продолжил:

— Циркуляр министерства внутренних дел за подпись министра, князя Львова. «О необходимости сохранения и возобновления деятельности сыскных отделений по делам уголовного розыска». Так что, дорогой господин Петраков, будет восстанавливать уголовный сыск!

— Хорошо — не жандармерию, — не выдержав, пошутил Василий.

— Будет надо — восстановим и ее! — Воскобойников шутки не принял. — Да-да, восстановить сыск! А то шпана совсем распоясалась. Бандиты никого не бояться, грабят средь бела дня. Да что там говорить, господа! Так что, Василий Андреевич, ищите опытных сыскарей… И сам лично будешь за ними приглядывать… Ибо что?

— Что?

— Ибо имеется еще и постановление правительства «Об учреждении милиции»! Это — во-вторых… Милиция сия объявляется исполнительным органом государственной власти на местах, как указано — «состоящем в непосредственном ведении земских и городских общественных управлений». Начальниками местной милиции могут быть лица с образованием не ниже среднего, назначенные городской или уездной земской управой.

Начальники милиции должны ежегодно отчитываться перед Городской думой или Уездным собранием, а также перед комиссаром Временного правительства в данной местности. Министр внутренних дел осуществляет общее руководство, обеспечивает разработку нормативно-правовой базы и организовывает ревизии на местах. Подпись — председатель правительства князь Львов! Так что, Василий Андреевич, с этого момента вы — начальник уездной и городской милиции. Как там дело о краже приводных ремней, кстати?

— Работаем…

— Что ж, удачи. И, господин Петраков, работайте поэнергичней!

Воскобойников неожиданно улыбнулся:

— За сим удаляемся! Есть еще дело одно — закрыть местный вертеп! Опять же, согласно постановлению от двадцать седьмого марта о запрете на изготовление и продажу спиртного. До конца войны, так-то! А то, что же это получается? Одни воюют, а другие спокойно себе пьянствуют? Непорядок!

Вот тут доктор был полностью согласен. Однако, ничуточки не сомневался, что закрытый трактир обязательно возобновит работу… нелегально.

— Вы, Василий Андреевич, особо-то не хорохорьтесь и в огонь не лезьте! — провожая Петракова в палату, вскользь заметил Иван Палыч. — Недели две — три просто набирайтесь сил! Плечевая артерия — не шутка.

— Вот и Степан Григорьевич мне то же самое сказал, — Петраков улыбнулся. — Этими же самыми словами. Да, вы про просьбу мою не забыли? Насчет глаз…

— Не забыл, не забыл… помню… Идите, Василий Андреевич… отдыхайте.

Плечевая артерия… Что же, Рябинин разбирается в медицине? Ну-у, верно, немного… Как всякий интеллигентный человек.

* * *

Где искать Гробовского, доктор, конечно, не знал. Зато хорошо представлял, у кого можно об этом спросить… Вдруг да повезет? В конце концов, верных людей у поручика в городе — раз, два и обчелся.

И вновь ревет мотором верный «Дукс»! Проносятся по сторонам леса, поля, перелески. Низко над пожней грачи кружат стаями, зеленеет молоденькая травка, перемежаемая мохнатыми солнышками мать-и-мачехи. Вкусно пахнет набухшими почками и клейким первым листом… Середина весны, однако!

Вот и город. Помпезный вокзал, извозчики, афишная тумба, оклеенная рекламой синематографа: «Тайна охранки», «Тайна дома Романовых», «В цепких лапах двуглавого орла», «В лапах Иуды» («Провокатор Азеф»)… Тот еще репертуарчик, однако!

Девушки в весенних пальто и шляпках, студенты. Много солдат. И что они не на фронте? Стоят, митингуют… Все — с красными бантами!

Тротуары засыпаны шелухою от семечек. В скверике, прямо на газоне, выпивали и закусывали какие-то люди. Духовой оркестр неподалеку играл «Амурские волны»…

Проскочив шумный проспект, доктор поверну налево. Спешился и, оставив «Дукс» у парадной, вошел… не встретив ни привратника, ни дворника…

Знакомой латунной таблички — «А. П. Везенцевъ, мастеръ-граверъ» — на дверях не оказалось. Как видно, украли… Звонок тоже не работал, пришлось стучать. И довольно долго.

— Кто там? — наконец, послышался за дверями дребезжащий голос. — Кто-кто? Доктор? Я не жду… Постойте, постойте… Господин Петров? Иван Палыч? Алексея Николаевича друг…

Гравер ничуть не изменился — все тот же живенький старичок с венчиком седых волос и остроконечной бородкой. Небольшого росточка, подвижный, как ртуть. Разве что выглядел чуть устало…

— Алексей Николаевич сказал, что вам можно доверять… Да, он был. Ночевал пару ночей. Потом ушел. Сказал, его можно найти в синематографе Коралли. Это недалеко, на Ярославской… По четным дням просто постойте у входа… Сегодня как раз четный. Сеанс на семь вечера…

Семь вечера. Синематограф Коралли…

Поблагодарив гравера, доктор спустился вниз.

Еще оставалось время, чтобы заехать в Совет, тоже располагавшийся неподалеку, в центре города, в особнячке, до войны принадлежавшему какому-то немецкому кондитеру.

Домчав до особняка минут за десять, Иван Палыч оставил мотоциклет у чугунной ограды и вошел во двор. Во дворе шел митинг. Сброшенная с пьедестала статуя наяды валялась под ногами собравшихся, с пьедестал же вещал какой-то патлатый деятель в тужурке с красным бантом:

— Граждане свободной России! Мы, партия социалистов-революционеров, стояли истоим за полную социализацию земли! За изъятие ее из товарного оборота, из частной собственности — в общенародное достояние!

— Верно! Даешь! — одобрительно закричали солдаты. Похоже, почти все они были из недавних крестьян…

И в окопы явно не торопились, несмотря на все призывы правительства. Поднимаясь по широкой лестнице, Иван Палыч подумал вдруг, что задерживать солдат в городе очень выгодно самому Совету. Он же — «рабочих и солдатский депутатов». А солдаты нынче — реальная сила. Пожалуй, даже единственная!

— Куда? — в дверях нарисовался солдатик с винтовкой и в гимнастерке с красным бантом.

— Мне бы Мирскую, Анну Львовну… Она тут по женским делам у вас…

— Мирская… — солдатик задумался, подозрительно глядя на доктора… — Нету нас таких! И вообще, посторонних пускать не велено!

— Кем не велено? — возмутился Иван Палыч. — Я, между прочим, в Комитете…

— А нам Комитет не указ! Хотим — поможем, нет — так нет… Сила-то вся у нас, вона!

Солдат засмеялся, показав желтые прокуренные зубы.

— Доктор! — послышалось вдруг с лестницы, сверху. — Иван Палыч! Это ж — вы?

Одноногий солдатик на костылях помахал рукой…

— Тереньтев! — узнал доктор. — Елисей! Ты… так как здесь?

— Товарищем председателя! — Елисей приосанился. — Вот, избрали… А Анны Львовны сейчас нет. Поехала по деревням, за феминизм агитировать! Бричку ей выделили, кучера и еще пару солдат. Вот, только что и уехала. Так что нескоро будет…

— Что ж… занятой человек…

Иван Палыч неожиданно ощутил укол ревности к этому не совсем понятному для него «феминизму». Оно понято — борьба за права женщин и все такое… Однако, в глухих деревнях подобные идеи прокатят вряд ли.

* * *

Вечером, без пяти семь, доктор фланировал у входа в синематограф Коралли. Нынче давали две фильмЫ: «В цепких лапах двуглавого орла» и «Провокатор Азеф». Судя по количеству народа, картины были весьма интересными.

Тут же сновали мальчишки — торговали самодельными леденцами и газетами.

— «Вечерние новости»! Нападение рабочих на господина Милюкова!

— Северо-Американские Соединенные штаты вступили в войну!

— Господин… вас просют… — один из мальчишек тронул доктора за рукав и указал пальцем. — Эвон, в сквере…

Иван Палыч перевел взгляд: какой-то господин в расстегнутом весеннем пальто и с бородкою, поднявшись со скамейки, помахал шляпой…

— Господи, Алексей Николаич! — подойдя, ахнул доктор. — Вот ведь — с бородой! — не узнал.

— Конспирация, — Гробовский пробурчал вполголоса. — Как у какой-нибудь, прости господи, шантрапы.

— А теперь, Алексей Николаевич, тебе скрываться не надо!

— Как это — не надо?

— А вот газеты надо читать!

Сказать ли ему о беременности Аглаи? Да, пожалуй, пока что не стоит. Пусть сначала легализуется, ну, а потом… Там девчонка сама решит…

Внимательно выслушав доктора, Гробовский задумался:

— Что-то я такое слышал… в газетах читал… Однако же — с трудом верится! Я уж было собрался на фронт…

— Погоди, Алексей Николаич… На фронт успеешь! — охолонул Иван Палыч. — Тем более, у тебя и тут есть… за кого отвечать. Аглая поклон передавала.

— Аглая… — поручик вздохнул. — Ну, раз поклон… Ну, да ладно — попробую. Бог не выдаст, свинья не съест… Этот Петраков… Что за человек-то?

— Бывший студент… кажется, технологического… С четвертого курса отчисли за политику. В окопы — не успели. Революция…

— Ну-у… поглядим…

* * *

Все же чувствуя уколы совести — обещал ведь Петракову кое за кем присмотреть — Иван Палыч по пути заехал в трактир… Который, вообще-то, должны были закрыть согласно постановлению, но, вот, однако…

Вроде, все как обычно…

— А мы теперь закрыты! — тряхнув бородой, угрюмо заявил из-за прилавка Игнат Устиныч Феклистов. — Власть приказала…

— А… обедать где же? — не зная, что сказать, поинтересовался доктор.

Феклистов повел плечом:

— Обедать можно и у нас. По продуктовым карточкам! Водку, вино — нельзя…

Продуктовые карточки, повсеместно вводимые с конца марта в целях борьбы с голодом, следовало получить в управе, у Ольги Яковлевны.

Карточки!

Вот ведь, дожились…

Простившись с трактирщиком, доктор заехала в школу. Уроки уже закончились, но Рябинин с ребятами увлеченно репетировали «Гамлета»…

— Через неделю премьера! — не преминул похвастать Степан Григорьевич. — Не целиком конечно, но так… пару частей… Для начала! Иван Палыч, вы ведь человек большой… В управу не заглядывали? Кроме денег они еще и карточки обещали… ну, продуктовые… Я бы сам спросил, завтра поеду… Но, как-то невместно, что ли… Можно, на вас сошлюсь?

— Да пожалуйста… — доктор развел руками. — Я у вас мотоцикл оставлю? Ненадолго…

— Ради Бога!

Вечерело. По темно-голубому небу пробежала оранжевая полоска заката. Из «закрытого» трактира тянуло запахом вчерашних щей… Интересно, они тоже — по продуктовым карточкам?

Иван Палыч просто хотел постоять на углу, у лабаза, посмотреть — кто заходит в трактир, что туда привозят… Ну, и Анну Львовну дождаться, наконец!

Мимо прогрохотала крытая рогожкой подвода, запряженная парой сытых коней. Лошадьми правил молодой парень с синюшным лицом, в длинного покроя армяке и картузе. Незнакомый, чужой…

Интересно, что ему здесь надо?

С заднего двора трактира доносился стук молотков — сапожная мастерская работала вовсю.

На краденом сырье?

Заскрипели, отворились ворота…

Торопясь, Иван Палыч завернул во двор вслед за подводой…

— А-а-а, доктор! — прозвучал позади чей-то насмешливый голос. — И что ты тут вынюхиваешь?

Глава 9

Субботин…

Он стоял, скрестив руки, в потёртом армяке, с картузом, надвинутым на лоб. Сильно изменился с момента последней встречи. И не в лучшую сторону. Его лицо, пересечённое глубокими шрамами — от виска до подбородка, — казалось маской. Знатно его конечно расписали в тюрьме. Ухмылка растянула рубцы, делая его похожим на оживший кошмар. Ну настоящий Джокер из известных комиксов и фильмов!

— А-а-а, доктор! — протянул Субботин, сплюнув шелуху от семечек. — Вновь встретились! Что вынюхиваешь тут? Опять за мной следишь? А я вот вернулся, хоть ты меня и посадил! Не ожидал?

Иван Палыч, стиснув ручку саквояжа, выпрямился.

— Во-первых, я тебя не сажал, Егор Матвеич. Ты сам себе срок организовал. Во-вторых, разве не заслужено ты его получил? Ты закон нарушил. Вот и поплатился за это, понес ответственность.

Субботин шагнул ближе, ухмылка стала шире, обнажив кривые зубы. И едва заговорил, как шрамы на его лице зашевелились, как живые — сказалось отсутствие нормального лечения, затянуло всю кожу.

— А теперь вышел! — рявкнул он. — Амнистия, Иван Палыч! Значит, и не было никакого нарушения! Чист я перед законом, как стёклышко, получается чист!

Доктор холодно посмотрел на него.

— Амнистия — не оправдание.

— Да ты не волнуйся, — отмахнулся Субботин. — Если думаешь, что мстить тебе буду, то зря. Не до тебя сейчас.

— Вот уж спасибо за одолжение! — язвительно ответил Иван Павлович.

— А ведь мог, — понизив голос, сказал Субботин. — Мог. Так что зря ты так. Просто… не охота руки марать. Пока не охота.

— Угрожаете?

— Предупреждаю. Дам тебе совет, доктор: не суйся, куда не звали. Занимайся своими делами, а в чужие — не лезь. Власть нынче другая, не такая, которая тебе благоволила.

И с этими словами он развернулся и пошел прочь.

Появление здесь, у трактира, Субботина было понятно — опять пытается забрать себе свое. Но вот не понятно другое — имеет ли он отношение к махинациям с ремнями? Вряд ли, потому что Игнат ему теперь как кость в горле — его трактир забрал, — и вести с ним дела едва ли он будет. Так что Субботина исключаем из этой схемы? Нет, вот тут бы не спешить и поспешных выводов не делать.

«Нет уж, — злобно подумал Иван Павлович, провожая Субботина взглядом. — Соваться у буду куда хочу и когда захочу».

И направился прямиком к Игнату Феклистову.

* * *

Субботина в трактире не оказалось — видимо уже успел переговорить с новым хозяином.

«Надеюсь, он еще жив», — хмуро подумал доктор, проходя глубже. От Субботина теперь можно ожидать чего угодно. Мог и Игната, скажем, по голове огреть — пребывание в тюрьме, пусть и не долгое, дало бывшему кулаку какой-то безумной звериной дикости.

В трактире пахло кислыми щами. Сам Игнат стоял у прилавка и всем своим видом показывал, что разговор с Субботиным был не самым дружественным.

— Иван Павлович, какими судьбами? — без всякого приветствия буркнул он.

— Здравствуй, Игнат Устиныч, — начал доктор, кашлянув. — Решил вот ботинки заказать, по твоему совету. Ты вроде мастерскую открыл?

— Открыл.

— Ну вот. Мои сапоги стоптались совсем. Сможешь сшить? Крепкие, чтоб по грязи ходить.

Игнат оживился.

— Ботинки? Могу, Иван Палыч. Кожа у меня добротная имеется, а сам я на совесть шью. Рублей за сорок сделаю, через неделю заберёшь. Устроит?

Доктор кивнул, спросил:

— А мерки?

— Да прямо сейчас и снимем! Пошли в мастерскую!

Они прошли в тесную комнату, где Иван Павлович тут же принялся жадно оглядываться.

Сапожная мастерская Игната Устиныча ютилась в тесной комнате за трактиром, отгороженной от главного зала скрипучей дверью с облупившейся краской. Помещение, едва ли больше кладовки, пропахло кожей, воском и потом. Узкое окно, заросшее пылью, пропускало скудный свет, отчего тени от свечей на столе метались по стенам, покрытым потрескавшейся штукатуркой. В углу громоздился верстак, заваленный обрезками кожи, нитками и гнутыми гвоздями. Среди них доктор заметил широкий свёрток кожи. Так-с, а вот это уже интересно…

На верстаке лежали инструменты: молотки, шило, кривые иглы и деревянные колодки, грубо вырезанные под разные размеры обуви. Пол устилали обрезки кожи и стружка, хрустевшая под ногами. У стены стояла шаткая полка, где в беспорядке теснились банки с воском, пара готовых ботинок — лоснящихся в своей новизне.

В углу, на табурете, валялся потрёпанный армяк, а рядом — жестяная кружка с недопитым чаем. Потолок, низкий и закопчённый, нависал так, что Игнат, грузный и высокий, то и дело задевал его головой, чертыхаясь.

— Тесновато конечно, но мне и этого хватает, — как бы извиняясь, произнес Феклистов. — Так значит башмачки себе хотите, Иван Павлович? Это мы можем. Это мы умеем. Садитесь вот сюда, я с вас мерки сниму живо.

Доктор сел на пыльный стул. Игнат принялся снимать мерки.

— Кожа, говоришь, добротная? — спросил как бы невзначай Иван Павлович. — А откуда берешь? Нынче ж могут и обмануть — вместо кожи всякое подсунуть.

Игнат замялся, опустив глаза.

— Кожа хорошая, Иван Павлович, настоящая, не сомневайтесь. У знакомого одного купил. В городе, на базаре. Хороший человек, надёжный. Кожу возит, я беру. Делов-то.

— Ага, — протянул доктор. — А много возит?

— Ну, хватает, — уклончиво буркнул Игнат, отводя взгляд. — Для ботинок, сумок.

Иван Палыч, делая вид, что разглядывает ботинки на полке, заметил в углу мастерской еще один свёрток кожи, небрежно брошенный на верстак. Край свёртка был необычно широкий, с ровными краями и следами машинной строчки. Но даже не это привлекло внимание доктора. В уголке виднелось клеймо — буквы «А и Ко», едва заметные. Уж не клеймо ли это «Анкоров и Ко», чьи ремни украли в марте?

Так-с, становится все более интересно. Поднажать? Рискованно, но…

— Игнат Устиныч, и все-таки хотелось бы знать откуда кожа? Сам понимаешь — сорок рублей на земле не валяются, хочется гарантию иметь, что не обманут, заменитель какой не подсунут.

Игнат замер на миг. Его пальцы, державшие карандаш, дрогнули, и он кашлянул, отводя взгляд.

— Да кто привозит… — буркнул он, теребя бороду. — Знакомый, говорю ж, из города. Да ты сам пощупай. Вот, возьми кусочек, если боишься что обману.

Он поднял с пола небольшой огрызок, протянул доктору.

Иван Павлович не растерялся, тут же сказал:

— Игнат Устиныч, ты мне хороший кусок дал, из такого еще можно кошель сшить. Не разбрасывайся добром так. Давай я лучше вот этот возьму, поменьше. Да он и с буквами какими-то, клеймами, такой на ботинок не возьмешь.

Несколько секунд Игнат размышлял и Иван уже подумал, что его раскусили. Но сапожник улыбнулся, кивнул:

— Бери! Из такого и в самом деле ничего не сошьешь!

Стараясь не выдать своих эмоций, доктор положил кожу в карман. Потом, минут через десять, распрощался с Феклистовым и вышел из трактира, не веря в собственную удачу.

* * *

Следовало идти к Петракову, чтобы рассказать о своей находке, но Иван Павлович знал, что сейчас у него процедуры и отвлекать его не хотелось. Василий — парень молодой, горячий, ему только дай повод, он тут же уйдет с процедур. Так что лучше потом, а сейчас…

Ситуация с десятью тысячами бесхозных рублей до сих пор была непонятной. Вопрос нужно было решать как можно скорее, пока всякие проверки сверху не приехали. А ведь могли — спросить дошли ли деньги адресу, как используются, все ли в порядке? В порядке конечно же ничего не было. Деньги у Чарушина и кому они предназначаются тоже неизвестно.

Вот ведь ситуация! Столько денег — и некуда деть!

Поэтому Иван Павлович все же решил обойти пару инстанций, пока имелось время.

Для начала заглянул в редакцию газеты «Уездных ведомостей», которая располагалась в тесном домишке на Второй Дворянской. Под видом оформления годовой подписки нашел главного редактора, расспросил осторожно про возможные объявления на направление помощи, скажем, детскому госпиталю.

— Ничего такого не было, — ответил лысоватый редактор в клетчатом жилете. — Если не верите, могу вас в архивы направить, но память у меня хорошая.

— Верю, — кивнул доктор. — В архивах нет нужды.

Следующим по списку была «Сельская Газета», но и там ничего разузнать не удалось. Уже почти отчаявшись, Иван Павлович решил пойти на почту — уж там то должны хоть что-то знать.

На почте, в душной комнатке с деревянным прилавком, пахло сургучом и бумагой. За стойкой суетился старик-почтальон, Фома Игнатьич, с седыми бакенбардами и добродушной улыбкой.

— Фома Игнатьич, — начал доктор, — привет!

— Привет, Иван Павлович! Ты чего, письмецо отправить пришел?

— Нет, я спросить хотел кое о чем.

— Так спрашивай!

— Перевод недавно денежный для госпиталя № 27, детского, пришёл к Чарушину.

— Ну, — кивнул почтальон. — Был такой. До востребования.

— До востребования? — уточнил доктор. — Это как?

— Это значит, что забрать должен был определенный человек.

— А кто?

— Да я не знаю, — потупив взор, ответил старик. — Тут несчастье случилось… У меня руки трясутся, старый я совсем стал. Тут начал заполнять бумаги, за чернильницей потянулся, да и уронил ее. Залил тут все. И квиток на чье имя должно прийти, и сам конверт. Там села не видно. Растяпа я!

— Поэтому Чарушину и отдали, — догадался доктор.

— Верно, — кивнул почтальон. — Уж он то умный, разберется кому отдать.

Доктор — точнее уже комиссар, — задумался. Если перевод должен был прийти на определенное имя, то сам этот человек как минимум должен об этом знать. Значит, скорее всего должен прийти. Или уже приходил…

— Фома Игнатьич, а помимо Чарушина кто-то появлялся, про перевод интересовался?

— Да появляется тут много кого. Вон, на днях, даже ваш новый учитель Рябинин был — спрашивал про коробки ненужные. Он там спектакль ставит школьный, ему нужно для реквизита. Интеллигентный молодой человек, очень начитанный. Приятно было пообщаться.

— Нет, не то. Я имею ввиду тех, кто бы спрашивать именно про деньги?

— Да вроде никто пока не спрашивал про них, — пожал плечами почтальон.

— Фома Игнатьич, как только будут интересоваться, ты сразу его ко мне направляй. Или лучше вот что. Скажи, что перевод поступил, но передать ты его сможешь только на следующий день — ну такой порядок, пока все документы заполнишь, пока квитанцию там выпишешь. В общем скажи, чтоб пришёл он на следующий день. А сам мне телеграмму дай. Я примчусь.

— Хорошо, — кивнул почтальон, явно ничего не понимая. — Будет исполнено.

— Не забудешь?

— Обижаешь, Иван Павлович! У меня руки старые, это да. Но память — как у молодого!

* * *

Коль оказался в городе, то нашел и Гробовского. Тянуть уже было нельзя и Иван Павлович уговорил его ехать в Зарное прямо сейчас — прямиком в больницу.

— В больницу я конечно хочу, Аглаю увидеть, — кивнул Гробовский. — Но вот с Петраковым этим встречаться… Нет никакого желания!

— Да пойми ты, что времена меняются буквально каждый день! Не будет уже охоты. Напротив, можно должность вполне официальную получить при новой власти. Да и повидаться тебе с Аглаей нужно… как можно скорее.

Гробовский, услышав имя любимой, все же согласился. И первым же поездом рванули в Зарное.

К больнице подходили в полном молчании. Гробовский — было видно, — волновался.

— Надо было цветов купить! — выдохнул он, хлопнув себя по лбу.

— Надо было, — согласился доктор.

— Постой, давай в трактир хоть забежим — купим конфет или еще чего?

— Вряд ли найдешь там теперь хоть что-то, — хмыкнул комиссар. — Закрывают трактир. Да и без цветов думаю примут тебя горячо. Пошли.

В палате было тихо. Петраков, уже вставший с койки, листал бумаги в смотровой. Увидев посетителей, отвлекся.

— Василий Андреевич, добрый вечер, — начал Иван Павлович, поставив саквояж у двери. — У меня кое-какие новости для вас по поводу дела о краже ремней. Но сначала другое дело…

Он кивнул на спутника.

— Вот, привёл человека. Алексей Николаевич Гробовский, бывший поручик, сыщик опытный. Для вашего сыскного отделения — самое то.

Петраков отложил бумаги, медленно подняв взгляд.

— Гробовский? — холодно протянул он. — Знакомая фамилия.

— Еще бы! — не удержался тот, но получив незаметный тычок локтем от доктора, замолчал.

— Тот самый…

— Василий Андреевич, — перебил его Иван. — Думаю, господин Воскобойников, который недавно заглядывал сюда, будет рад услышать, что вы, как новый начальник уездной и городской милиции, начали немедленно набирать сыщиков, для исполнения постановления правительства.

Петраков растерялся от таких слов, кивнул.

— Так я…

— Вот вам готовый сыщик — умнейший человек, с большим опытом, — не давая тому опомниться, продолжил Иван Павлович. — Имеет на свое счету множество задержаний, в том числе и вооруженных бандитов, убийц. Опытнее его не найти.

Доктор вновь ткнул Гробовского локтем.

— Именно так, — пробурчал тот. — Я сыск знаю, воров ловил, а не бумажки перекладывал. Могу пользу принести.

Петраков поправил пенсне.

— Пользу? — буркнул он. — Ты, Алексей Николаич, от ареста сбежал, а теперь в милицию просишься? Не больно ли смело?

Напряжение повисло в воздухе.

— Погоди, Василий Андреевич, не горячись, — подняв руку, вмешался Иван Павлович. — Циркуляр Львова же был спущен? Сыск восстанавливать велено, а где вы сыщиков найдёте? Нигде. Я за Гробовского ручаюсь.

— Ручаетесь? Ладно, доктор, твоё слово вес имеет. Но ты, Гробовский, — он перевел взгляд на спутника доктора, — под моим глазом будешь. Один шаг не туда — и амнистия не спасёт.

Гробовский кивнул, сдерживая усмешку.

— Понял, Василий Андреевич. Я за правду, не за барыш.

— Хорошо. Сегодня оформлю все документы, поставим на должность тебя, Алексей Николаевич. Есть тут как раз одно дельце с пропажей ремней, — сказал Петраков и повернулся к доктору. — Кстати, Иван Павлович, а ты говорил, что у тебя новости какие-то есть?

— Есть, — улыбнулся комиссар и достал из кармана кусок кожи с клеймом «А и Ко».

* * *

Иван Павлович подробно рассказал о своей встрече с Игнатом. Не оставалось никаких сомнений, что Феклистов один из участников воровства ремней. Имелись даже и доказательства.

— И это хорошо, — сказал Петраков. — Феклистова этого уже считай взяли, себе на срок он заработал.

Но нужно было найти и других подельников. Вот только как? Взять Феклистова за жабры и надавить? А если не сдаст? Тогда что?

Решили организовать слежку за Феклистовым. Петраков назначил Гробовского ответственным по этому делу, за одно, как понял Иван Павлович, и посмотреть нового сыщика в деле. Гробовский с энтузиазмом согласился. На этом и распрощались.

Выйдя из палаты, Алексей Николаевич первым делом поинтересовался где Аглая. Иван не знал, поэтому лишь предложил поискать ее в палатах.

Новая руководительница больницы обнаружилась на крыльце. О приезде дорогих гостей она ничего не знала и не ожидала увидеть сейчас их тут.

— Аглая, — тихо позвал Гробовский, останавливаясь в двух шагах. — Здравствуй. Вот, вернулся.

— Алексей Николаич… — только и смогла выдохнул она, глядя на Гробовского как на призрака.

А потом, выдохнув, вдруг бросилась тому на шею.

Объятия длились долго. Девушка не сдержалась, всплакнула.

— Ну что ты! — улыбнулся Алексей Николаевич. — Что ты! Не плачь!

— Господи, как же рада вас видеть! Думала, похитили вас! Думала, все, не свидимся больше… Иван Павлович сказал потом, что все с вами нормально, в городе вы. А я и не знала, вернетесь, или останетесь там…

— Да зачем мне там оставаться? Вернулся, — улыбнулся тот. — Куда ж я от Зарного? Тут всё моё. И ты тут.

Аглая покраснела, теребя платок сильнее.

— Алексей Николаевич, я… — и замолчала. — Я… я молилась, чтоб вы вернулись.

Гробовский кивнул на крыльцо.

— Давай сядем, Аглая. Расскажи, как ты. Устала?

Аглая опустилась рядом, чувствуя тепло его плеча через тонкую ткань платья.

— Устала, да. Иван Павлович все больше теперь по делам мотается, а я… всё по больнице. Глафира помогает, но всё равно хлопот много. А ты?

Она глянула на Гробовского.

— А я теперь тут. Должность мне дали, сыщик теперь я! Спасибо Ивану Павловичу за это. Так что все в порядке. С тобой буду, Аглая.

— И не уедете никуда?

— Да куда я уеду! — рассмеялся тот. — Чего ты?

— Просто я… Просто… Алексей Николаевич…

— Да ты чего дрожишь вся, Аглаюшка? — встревожился Гробовский. — Никак что-то случилось?

— Случилось… — одними губами выдохнула она. — Тут… в общем я… в общем мы… — И глянула на доктора. — Иван Павлович, вы скажите. Я не могу, стесняюсь сильно.

— Что сказать? — напрягся Гробовский, поворачиваясь к Ивану Павловичу.

— А то, что батей ты теперь будешь! — рассмеялся тот.

— Что? — только и смог выдохнуть Гробовский. И повернулся к девушке. — Аглая, это правда?

— Правда… — одними губами пошевелила та.

— Так чего ты стесняешься? Чего молчишь? Это же здорово! Это же просто здорово!

Он схватил Аглаю за плечи, принялся крепко обнимать, потом и вовсе закружил с ней.

— Чего же молчала! Ну дуреха! Да тут кричать от радости надо!

— Да боялась я! — рассмеялась та. — Не знала, как отреагируете.

— Да ты же моя Аглаюшка! Да ты же мое солнце! Иван Палыч, слыхал? У меня дите будет!

— Поздравляю!

— Ну Аглая! Молчала, как рыба! Ну даешь!

— Так как же, не замужние — стыдно, говорить будут…

— Да ну их всех к черту! Пусть что хотят говорят! А насчет не замужние… Сыграем свадьбу, слышишь? Прямо завтра! Иван Павлович, что скажешь? Пойдешь дружком на свадьбу ко мне?

— Пойду!

— Ну вот, Аглая. Все, завтра же распишемся и — и свадьбу играть!

Аглая залилась радостным смехом.

— Всех пригласим! Все село! Даже этого, Петракова, будь он неладен! Всех!

«Думаю, одного гостя все же видеть не рад будешь», — подумал Иван Павлович, вспоминая жуткую изрезанную физиономию Субботина.

Но вслух ничего не сказал.

Глава 10

Свадьбу все же пришлось перенести — нынче просто не было времени. Начальник милиции Петраков требовал от нового сотрудника результата, и как можно скорей. Слава Богу, Аглая оказалась девушкой понимающей, тем более, что Алексей Николаевич нынче поселился в Зарном, в бывшем трактире, а ныне — «Гостинице 'Гранд-Отель». Так сказать, с Анной Львовной стали соседями.

Правда, обоих было дома не застать. Анна Львовна вовсю занималась женским вопросом, и заняться было чем — права женщин в уезде нарушались повсеместно, особенно — в деревнях. Тут и ранние — с четырнадцати-пятнадцати лет — браки, и снохачество — чего греха таить! В городе тоже забот хватало, в первую очередь — малолетняя проституция, в годы войны расцветшая пышным цветом. До чего дошло — эмиссары подпольных публичных домов специально ездили по деревням и, по сути, скупали у бедняков несчастных девчонок.

Что же касается Гробовского, то тот сразу же развил самую бурную деятельность, и первым делом хорошенько расспросил доктора… Хорошо, Петраков уехал в город, долечиваться амбулаторно — можно было спокойно поговорить.

Как выяснил новоявленный сотрудник милиции путем личного сыска, кожу (точнее сказать, приводные ремни) в сапожную мастерскую Феклистова привозил на подводе неприметный сельский парень в серой сермяжной косоворотке, поверх которой был накинут вполне городской пиджачок. Парень, как парень — круглое курносое лицо, модный картуз, сапоги гармошкой. Звали его Никитой, а чаще просто — Картуз, и жил он в деревне Ключ.

Поначалу Гробовский подумывал даже, что именно там, в Ключе — база грабителей, однако вскоре сам же и выяснил — нет, не так. Деревня — не город, каждый человек на виду, тем более — чужой. О том, что Никитка Картуз частенько берет подводу и куда-то уезжает, конечно, знали все. Знали и считали, что парень занимается извозом в Зареченске и по ближним деревням. Так многие делали, у кого была лошадь. Кто скопил на коляску — тот подавался в легковые извозчики, кто не скопил, тот — как Никита Картуз — в ломовые. Обычное дело!

— Однако, Иван Палыч, не все так просто!

Приятели сидели в меблированной комнате Гробовского, на втором этаже «Гранд-Отеля». В больничке все же имелись больные, и обсуждать приватные дела там было не очень сподручно. Тем более, не хотелось лишний раз нервировать Аглаю…

Да и недолго до бывшего трактира идти — деревня!

— Не все так просто, — сняв в керосинки чайник, Алексей Николаевич заварил сушеный кипрей, принесенный Аглаей. С чаем в последнее время стало плоховато… впрочем, как и со многим другим. Деньги обесценивались, продукты пропадали. Правительство ввело карточки, прежде всего на хлеб, общественные деятели и земства организовывали пункты питания для семей рабочих и солдат и временные благотворительные столовые.

Ввели и госмонополию на продажу и куплю зерна, по сути дела — самую настоящую продразверстку с указанием, какое количество зерна и круп имел право оставить землевладелец на пропитание и на семена для будущего посева. Для контроля за всем этим была создана так называемая Хлебармия!

Карточки на хлеб, мясо, жиры и сахар были введены повсеместно. Нормы выдачи продуктов, впрочем, соблюдались плохо. Да еще попробуй, купи! Везде появились длиннющие очереди, называемые в народе — «хвосты». К слову сказать, более-менее обеспеченные люди для стояния в очередях обычно кого-нибудь нанимали.

Продуктовыми карточками снабжали теперь и сотрудников государственных и земских организаций. Милицию — в том числе, и Петраков должен был лично поставить Гробовского на довольствие. Ведь не вечно же в приживалах, на Аглаиных пирогах!

— Видишь ли, Иван Палыч, — заварив кипрей, продолжал поручик. — Это только кажется, что так просто привезти из города товар… Ту же кожу… ремни. Времена сейчас смутные, лихого народу много!

Доктор хмыкнул:

— Так они сами — лихие!

— И кроме них, много шаек есть, — отмахнулся сыскарь. — И что прикажешь делать? Охрану для подводы выделять? Так слишком уж приметно. Тем более, по приказу Совета подводы могут проверить солдатские патрули! Так что на подводе — опасно.

— Но они же как-то везут! Сам сказал — этот вот, Никита Картуз из Ключа…

— Везут! Но, вот — из города ли? — загадочно отозвался Гробовский.

Иван Палыч сообразил сразу:

— Думаешь, есть у них где-то поблизости схрон? Но, ведь и туда товар как-то доставлять надо.

— Верно! Надо! Тебе сахару сколько? Аглая вчера карточки отоварила.

— Я вообще без сахара пью!

— Хороший ты гость Иван Палыч! По нынешним временам — отличнейший!

Доктор с удовольствием посмеялся, рад был, что Гробовский начал шутить. Посмеялся, и хитро прищурился:

— Я так понимаю, если не на поводе, тогда — по железной дороге?

— Верно! — хлопнул в ладоши Алексей Николаевич. — В самую точку бьешь! Да, там тоже патрули! Однако же, поезда сейчас ходят плохо, народу битком… Поди, всех проверь!

— Но и тюки с кожей — не котомки! Заметны!

— Так! Но ведь есть место, которое не проверяют… Вот, посмотри…

Поручик вытащил из ящика комода кусок кожи с клеймом «А и Ко», тот самый, что передал ему Петраков, а тому — доктор. Так сказать — вещдок!

— Ну, Иван Палыч, ничего не замечаешь?

— Да ничего, — доктор пожал плечами. — Кожа, как кожа. Я ее уже несколько раз видел.

— А ты внимательней посмотри!

— Ну-у… Вот, тут разметка углем… Ясно же — портные мелом размечают, сапожники — углем…

— А с чего ты взял, что это вообще — разметка? — хохотнул сыскарь. — Ну-ка, подумай. Откуда еще уголь может взяться? А?

— Черт побери! — Иван Палыч ошарашено всплеснул руками. — Так паровоз же!

— Точнее — тендер! — торжествующе уточнил Гробовский. — Вот там они все и везут! Паровозная бригада прикормлена. Ночью остановятся на тихом разъезде… перегрузят…

— На дрезину! — доктор уже сообразил, что к чему. — И потом — в схрон. А поезд — местный, уж точно не экспресс. Так, что, я полагаю, Алексей Николаич, паровозную бригаду ты уже нашел?

— Ну, пока нет еще… Но, найду, в этом не сомневайся! Всенепременно найду. Ты чай-то пей! Да можешь и с сахаром…

— Карточки! — Иван Палыч вдруг стукнул себя по лбу. — Вчера ж только был в управе! Забыл взять. А ведь их еще отоварить надо… Там же, в городе — в деревне-то они кому и нужны? За дюжину яиц уже двадцать пять просят! А фунт масла — десять рублей! А раньше — шестьдесят копеек был… А зарплата у нас с тобой, Алексей, — триста пятьдесят! Вроде, и хорошая… Но, маленькая. С таким ценами — не сладить никак.

— Так и поезжай завтра в город, — улыбнулся Гробовский. — На «Дуксе» своем туда-сюда живенько обернешься. Меня заодно отвезешь.

— Ох ты какой, Алексей Николаич, хитрый! А бензин-то у меня уже того… На самые крайние вызовы. Нобели, знаешь, тоже цену ломят — будь здоров! Так что уж завра — на поезде…

— Ну, на поезде, так на поезде, — покладисто согласился поручик. — Только надо пораньше, с утра… Да, Иван! Ты там, в Комитете, попроси хоть какой-нибудь револьвер. Все равно, какой. Вещица нынче не лишняя.

* * *

Все свои дела в Зареченске доктор уладил неожиданно быстро: получил и жалованье (или, по-теперешнему — зарплату) и продуктовые карточки, а кроме них, еще и наряды на питание больных, на кое-какие лекарства и на бензин. Последнее радовало — завтра можно было ехать заправляться, да еще и прихватить с собой. Правда вот, есть ли сейчас у Нобелей бензин? Добраться до складов, спросить — все же далековато, да и поезд уже…

Высматривая извозчика, Иван Палыч увидел вдруг стоявший напротив управы грузовик с открытой кабиной и укутанным тентом кузовом. Повезло — сидевший в кабине усатый шофер в кожанке явно кого-то дожидался…

Перебежав улицу, доктор вскочил на подножку:

— Друг, где заправлялся? У Нобеля?

— Там, — солидно кивнул водитель.

— А что, бензина-то на складах много?

— Да пока есть… Но, я б поторопился, а то знаешь…

Есть… Что ж, завтра тогда…

Повезло и у вокзала… Да еще как повезло! Рядом, в булочную, только что завезли свежеиспеченный хлеб. И, похоже, что завезли неожиданно — никакой очереди еще не собрались, так что…

— Мне по карточке — фунт! И еще без карточки, за деньги…

— Хлебом за деньги не торгуем!

— А что за деньги?

— Баранки, бублики, галеты…

— Ну… дайте бублики, что ли!

— А мне — баранки! Во-он ту вязанку. Всю!

Веселый женский голос… Знакомый… Весьма!

Иван Палыч обернулся:

— Анна! Вот ведь, не знаешь, где встретишь.

— А я тебя давно заприметила, — Анна Львовна выглядела, как всегда — изумительно. Длинная приталенная юбка зеленой тафты, распахнутое летнее пальто, из-под которого виднелся салатового цвета жакетик с широким поясом… И модная высокая шляпка с искусственной розочкой!

— Бежала за тобой, бежала… Запыхалась вся! Хотела покричать, да постеснялась. А тут смотрю — ты в лавку зашел… А я домой сейчас — обустраиваться! Понимаешь Иван, дел невпроворот! А народу мало… Вот и приходится… Вчера у подружки ночевала, позавчера… Да сколько можно-то? И тебя вот не видела — вечность! Соскучилась!

Ах, как же приятно было слышать такое!

— И я… Аннушка! Я зарплату получил… Пошли в кафе… Я знаю тут, рядом. До поезда-то еще почти час!

А вот ту везенье закончилось. Поезд подали только вечером! Впрочем, влюбленные времен зря не теряли — сходили в синематограф на «Тайну дома Романовых» и «Провокатор Азеф».

Ни та, ни другая фильмА Аннушке не понравилась:

— Как-то пошло все… А Распутин вот ни капельки не похож!

— Не похож, это точно! — со знанием дела кивнул Иван Палыч.

Кивнул, и вспомнил свое настоящее… то еще, старое, имя — Артем… клинику, Москву двадцать первого века… по которой почему-то нисколечко не скучал… и куда его обещал вернуть сам Григорий Распутин. Лично обещал… Ну, не то, чтобы вернуть — попробовать.

— Ты что вдруг такой грустный? — Анна Львовна решительно взяла кавалера под руку.

— Просто задумался, — широко улыбнулся доктор. — Странная штука — жизнь.

— Да ты у нас философ! Ой… давай газет купим!

— Давай.

На небольшой площади перед выходом на платформы торговали вразнос всякого рода прессой.

— «Тайны царского ложа»! — наперебой орали продавцы-мальчишки. — Сашка и Николашка!

— «Вечерний Зареченск»! Куда пропадают девушки?

— «Тайны царского ложа»!

— Николашка и Сашка!

— «Театральный вестник»! Большая статья о Шаляпине!

— «Театральный вестник» дайте! — Аннушка отсчитала денежки…

— Анна Львовна! Здравствуйте! И вам Иван Палыч — поклон!

У платформы встретился знакомый, Парфен Акимыч Кузькин, кряжистый крепкий мужик лет шестидесяти, до самых глаз заросший пегой густой бородою. В Зарном он, кроме всего прочего, торговал керосином и еще был церковным старостой.

— Здравствуйте, Парфен Акимыч! Каким судьбами здесь?

— Да вот, ездил к Нобелям, насчет керосину. Завтра, говорят, будет! Подводу с бочками погоню.

— А про бензин не знаете?

— Бензин есть! — поправив картуз, лабазник почмокал губами. — На поезд?

— Ну да…

— Так дальний-то уже ушел… Полняком! А наш-то, местный, то ли будет, то ли нет… Вот незадача! Не знаю, в город пойтить, аль тут дожидаться?

Внезапно послышался гудок паровоза…

— А вот кажись, и наш! — насторожился Кузькин. — А и вправду — наш… Эва, паровозик-то маленький… И вагоны! Ой, щас народ попрется! В окны полезут — да-а!

Третий класс и впрямь, набился битком, а вот вагоны второго класса оказались полупустыми. Что же касаемо первого класса, то такового в этом поезде не было вовсе. Так ведь и не экспресс, а всего-навсего местный «подкидыш». И даже паровоз у него — маневровый, смешной такой «самоварчик»…

Пока садились, пока дали отправку, уже начало смеркаться, так что ехали уже в полной темноте. В вагоне второго класса зажглись лампочки, в третьем тоже зажглись — но, всего четыре на весь вагон…

Анна и Иван Палыч сидели, по сути, вдвоем. Никто не мешал — Парфен Акимыч экономил и поехал третьим классом. Впрочем, что тут и ехать-то?

Позади разместились двое пареньков, на вид лет по шестнадцати, гимназисты или уже студенты. Оба — в тужурках и серых форменных фуражках, кои было принято носить в реальных училищах. Один — бледнокожий блондин, второй — рыжеватый, с веснушками. Об молчаливые и чрезвычайно серьезные. Настолько, что хотелось смеяться!

Аннушка в полголоса зачитывала интересные места из театральной газеты — просвещала.

— Убийственно длительные антракты на «Юдифи», когда ее поет Шаляпин в опере Зимина. После каждого акта двадцать минут перерыва; можно даже пообедать в антракт. Если это делается, потому что Шаляпину нужно в антракт отдохнуть, то это причина, с которой нужно считаться. Но нужно также считаться с публикой, которую эти антракты расхолаживают. Если это делается для того, чтобы удлинить спектакль, то…

Поезд неожиданно дернулся и встал.

— Ну вот, — сказал кто-то невдалеке. — Опять — в чистом поле. Небось, пропускаем кого-то.

— Так экспресс на Читу!

— Нее-е! Не на Читу! Харбинский. Сейчас пролетит — увидите.

Глянув в окно, Иван Палыч увидел освещенный единственным фонарем разъезд… и прокатившую мимо дрезину!

А если это…

Двое парнишек — те самые гимназисты — вдруг вскочили, и, надев на рукава белые повязки, опрометью бросились к выходу…

— Ого! — ахнула Аннушка. — У них, кажется, наганы!

— Такие юные бандиты?

— Да нет же! Наоборот — белые повязки!

На улице затрещали выстрелы…

— Аня, ложись!

Доктор вовсе не собирался никуда вмешиваться, тем более, что револьвер он попросить забыл. Да и Анна была рядом…

Впрочем, любопытство взяло свое…

Иван Палыч глянул в окно… И едва успел отпрянуть!

Брызнули осколки стекла, разбитого револьверной пулей… Кто-то закричал в ночи… Снова выстрелы! Крики! Кто-то пробежал… упал…

Черт возьми!

В упавшем доктор узнал Петракова…

Выстрел!

Светленький гимназист, вскрикнув, схватился за бок…

Петраков… Зачем он здесь? С его-то раной! Кровью сейчас истечет и…

— Аннушка, я быстро!

— Я с…

— Нет! Если поедем — дергай стоп-кран!

Ага, дергай… А если вся паровозная бригада — бандиты?

— Василий Андреевич! — выпрыгнув из вагона, доктор бросился к раненому. — Ты как?

— Терпимо, — узнав, улыбнулся тот. — Виктора посмотрите… Вон, парнишку…

Из вагонов уже прыгал народ — выстрелы, дело такое… Кто-то уже заголосил…

— Па-апрашу без паники! — выстрелив из наган вверх, из лесу появился… Гробовский!

— Именем общественно поли… тьфу-ты! Милиции! Господа, спокойно садитесь в поезд… По вагонам, говор-рю, мать вашу!

Снова выстрел!

Народ мигом бросился в вагоны…

Между тем, Иван Палыч уже осмотрел гимназиста, блондинчика… Слова Богу, пуля прошла по касательной. Больше досталось одежде…

Появился и второй гимназист. Который с веснушками… Под дулом револьвера он гордо вел двоих парней со связанными руками… Хотя, нет, не связаны — наручники!

— Василий Андреевич! — подойдя, Гробовский кивнул на гимназистиков. — Это и есть твои лучшие кадры?

— А других и нет, — потупился начальник милиции. — А эти со мной с февраля! Ребята геройские…

— Это я заметил… Еще б ума бы! А вообще — молодцы, труса не праздновали… Господи, Иван Палыч! Ты-то как здесь?

— Стреляли…

Сказав так, доктор громко расхохотался… Вспомнил известный фильм. Ведь, почти дословно…

* * *

Вечером пили чай в смотровой. Аглаю Иван Палыч отправил домой, отдыхать, а дежурить кому-то надо было. Тем более, клиентов прибавилось — не считая подраненного гимназиста Вити и самого Петракова с открывшейся раной, еще и один бандитский прихвостень — кочегар с паровоза.

— Ну, Василий Андреевич! — перевязывая, ругался доктор. — Ну, совсем вы мой труд не цените! Сунулись… А, если б меня бы не оказалось? Истекли бы кровью — и все…

— Что ж… Отдал бы жизнь за дело демократической революции! За народ.

Петраков улыбнулся… и тут же сконфузился:

— Уж извините, доктор… Постараюсь больше не так…

Господи, сколько ж ему лет-то? Восемнадцать… двадцать?

Как позже пояснил Гробовский, на «железке» повязали всех. Весьма кстати пришлась помощь нескольких бывших агентов, коих ангажировал лично Алексей Николаевич. И перед властями особенно не светил. Ну и гимназисты не сплоховали… Как выразился Гробовский — «Их бы еще годика три поучить»!

Да вот не было трех годиков… И одного даже не было…

Насчет Андрюшкиного дядьки — Феклистова — поручик, в отличие от Петракова, сильно сомневался.

— Соскочит! Присяжного поверенного наймет хорошего… По новому — адвоката. Скажет — не догадывался, не знал. А если парни на него покажут — оговорили! Соскользнет… Сейчас адвокатам вера большая. Сам министр юстиции из их числа… как его… Керенский! А еще, Иван, скажу тебе честно… Шайку-то эту мы накрыли… Но! Это только вершки. Есть еще кто-то такой… эдакий! Крученый, хитрый… Чувствуется рука! И дело о приводных ремнях — это так, эпизод… Думаю, очень скоро еще что-то услышим! И куда более громкое.

* * *

На следующий день доктор помчал в город на «Дуксе». За милиционерами и арестованными прислали аж два авто — грузовик и «Лорен-Дитрих». С ними уехала и Анна Львовна. С Иваном Палычем они договорились встретиться вечером. Пойти в театр на «Тайну Романовых», а вечером вернуться в Зарное на мотоциклете.

В городе все только и говорили, что о подвиге новой демократической милиции! Мальчишки-газетчики кричали на всех углах:

— Покончено с бандой грабителей!

— Дело приводных ремней раскрыто!

— Начальник милиции Петраков делится секретами сыска!

О Гробовском — ни слова.

Ну, так, верно — и хорошо… Меньше мелькает — меньше к нему внимания. Впрочем, немного обидно все же было. Ведь без Гробовского ведь ничего и не удалось бы сделать.

В Комитете Чарушин вновь напомнил о «зависшем» без адресата переводе:

— С нас ведь не слезут, ты понимаешь, Иван Палыч?

— Да понимаю, Виктор Иваныч, как не понять… Тут просто ошибка вышла!

Рассказав о старике почтмейстере, доктор попросил у Чарушина револьвер.

— Да нет у меня никакого револьвера! — растерянно поморгал Виктор Иваныч. — Вот, ей-Богу, нет!

— А в Совете депутатов?

— В Совете, может и есть. Только они с нами делиться не станут!

— Что ж… жаль…

Ну, нет — так нет… Зато вечером — в театр, с Анной!

— Иван Палыч, — бросив в пепельницу недокуренную папиросу, задержала Ольга Яковлевна. — Погоди-ка…

Хриплый голос земской деятельницы звучал сейчас как-то по-особенному загадочно.

— Ты про револьвер спрашивал? Ну, револьвера нет… Есть это…

Выдвинув ящик стола, Ольга Яковлевна достала оттуда… маленький блестящий пистолет — «Браунинг». Из тех, что еще именуют «женскими»…

— На, Иван Палыч! Владей. Бери, бери, у меня еще есть…

— Так ведь… откуда у вас…

— Откуда у меня — это уже не твое дело. Ты бери. Тебе нужней. Вон, что ни день, то под пулями ходишь.

Доктор возражать не стал.

Здесь же, в Комитете, доктор неожиданно встретил Рябинина.

— Ого, Степан Григорьевич! И вы здесь?

— Обиваю пороги! — задорно сверкнув стеклами очков, засмеялся учитель. — Хочу летний лагерь открыть. Ну, с палатками, как у бойскаутов, слышали? Наших, деревенских, кто хочет. Ну и городских, тех, кто без призрения… Место выберем, будем спектакли ставить… Эх! Сам господин Воскобойников загорелся! Сказал — хорошее дело. Вот только средства… Ну, сколько могут… А я вот еще в Совете спрошу! Как думаете, дадут?

— Может, и дадут, — Иван Палыч пожал плечами. — Только вы им не говорите, что в Комитете одобрили… Так вы сейчас в Совет? Давайте, я подвезу…

— С удовольствием!

В Совете, прямо во дворе, все суетились и бегали. Шофер в кожанке деятельно заводил грузовик, солдаты забрались в кузов…

— Случилось что? — заглушив «Дукс», поинтересовался доктор у пробегавшего мимо мужчины в куртке из «чертовой кожи». — Вы Мирскую Анну Львовну не видели?

— Что? Мирскую? Так напали на них… На уполномоченных Совета! Деревня Ключ, что ли… Там и напали! Наши со станции телеграфировали… Там мы сейчас туда!

Глава 11

Иван Палыч гнал «Дукс» по просёлочной дороге. Конечно же он рванул туда, в Ключ, не раздумывая ни секунды. Опасно? К черту! Там — Анна. И он сделает все, чтобы ее защитить.

Пыль вилась за колёсами, а мотор ревел, заглушая утренних воробьёв. Однако доктору сейчас было не до пения птиц. Сердце колотилось:

«Анна… только бы была жива… только бы все в порядке…».

Кто мог напасть? Кто-то из местных? Субботин? Решил через нее отомстить доктору? Или что-то связанное с ее политической карьерой? Второй вариант более правдоподобен.

«Хорошо, что удалось „Браунинг“ раздобыть», — подумал Иван Павлович, прибавляя газу.

Впереди, почти у развилки на Зарное, показалась подвода, запряжённая гнедой кобылой. На ней, укутанная в платок, сидела Анна, бледная, но живая, рядом — Гробовский. Доктор затормозил, чуть не врезавшись в телегу.

— Анна! — крикнул он, спрыгивая с мотоцикла. — Жива? Цела?

Анна, с растрёпанными волосами и порванным рукавом жакета, слабо улыбнулась.

— Иван Палыч… жива, слава Богу. Алексей Николаич вот домой везет.

Гробовский устало кивнул, похлопал его по плечу.

— Доктор, всё в порядке. Анна жива и невредима, не переживай. Везём её домой, в Зарное. Поедем вместе? Там, у меня в номере, все и обсудим. Думаю, и Петракова пригласить нужно. Есть что обсудить.

Иван Палыч облегченно выдохнул, кивнул, чувствуя, как тревога отпускает. Он завёл «Дукс» и поехал рядом с подводой, то и дело глядя на Анну.

* * *

Вечером они собрались в номере Гробовского в «Гранд-Отеле». Вновь заварили чай из кипрея, чтобы согреться.

Петраков сидел на стуле, растерянный, не понимая причину сбора.

— Анна Львовна, расскажи, как всё было, — начал Гробовский, кашлянув.

Анна сжала платок, глубоко вдохнула. Было видно, что она волнуется. Её голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо.

— Я в Ключ ездила по женским вопросам, от Совета, — начала она. — Там беда: девчонок малолетних в город сманивают, в публичные дома. Старики шептались, что давеча какой-то человек приезжал, предлагал деньги за девушек. Я с Советом хотела старосту расспросить, бумаги собрать. Вчера, после обеда, поехала на фаэтоне, с кучером из города. У околицы заметила другой фаэтон — тёмный, с занавесками. Кучер мой сказал, что те, мол, тоже про девчонок спрашивали. Я насторожилась, хотела приглядеть, может быть лицо человека увидела бы, чтобы потом опознать. Но тут…

Она замолчала, её пальцы задрожали. Гробовский, подвинув кружку с кипреем, кивнул ей, мол, продолжай.

— Напали, — тихо сказала она. — Трое, в картузах, лица платками замотаны. Один с револьвером, другой с ножом. Кучера моего ударили, он упал, но успел убежать. Я в сарай кинулась, у околицы, там сено, спряталась. Стреляли, но не в меня, кажется, — в воздух. Кричали: «Где она?» Наверняка запугать хотели.

— А лица? Лица разглядели? — с трудом сдерживаясь, спросил Петраков.

— Лица… один был похож… впрочем, лиц не разглядела, темно было.

— Анна Львовна, говорите все как есть. Что вы видели.

— Да как будто один немного похож на одного знакомого из Зарного, но это точно не он. Ошиблась, сейчас понимаю что ошиблась, — Анна заметно занервничала. — Не разглядела толком никого. Признаться, испугалась немного. Потом они уехали. Алексей Николаевич помог, спас.

— Вот такие дела, господа, — выдохнул Гробовский.

— И кто же это? — спросил Петраков. — Гвоздиков? Его люди?

— Не Гвоздиков, — ответил Алексей Николаевич. — Вряд ли он — не его поле. Он по другим делам. Чую, тут кто-то ещё.

— Надо бы Ключ обыскать, старосту тряхнуть. И фаэтон этот найти. Запомнили его? — спросил Петраков у Анны.

Девушка покачала головой.

— Фаэтон обычный, тёмный, без номеров. Кони гнедые, но я не разглядела. Всё быстро было.

— Анна Львовна, вы бы на время прекратили такие поездки по селам, — учтиво произнес начальник милиции. — Сами видите что происходит. Не безопасно.

— Не могу я сидеть, Василий Андреевич. Девчонки страдают там, я должна…

— Должна, но живая, — оборвал ее Петраков. — Если вас… к-хм… в общем, если пострадаете вы от шальной пули какой с вас прок? Поберегите себя — не для себя самой, а для тех девочек, которым вы помогаете.

Спорить с Анной конечно было бесполезно и Иван Павлович это знал. Но сейчас она вдруг кивнула, приняв доводы Петракова.

— Постараюсь.

— Ладно, господа. Я завтра в Ключ, с гимназистами, пройдусь, посмотрю что там.

— Василий Андреевич, у вас же рука… — всполошился доктор.

— Не переживайте, я с Гробовским. А вы вот лучше Анну Львовну займите чем-нибудь, чтобы у нее и в мыслях не было никуда ездить!

* * *

После таких лихих событий нужно было развеется. И повод появился совсем скоро.

Вечером, в последний день апреля, прошла театральная премьера Рябинина, которой, надо сказать, предшествовала весьма крупная рекламная компания.

Баба Аксинья, женщина деятельная и не лишённая артистизма (в молодости, по слухам, участвовала в сценках на Масленицу), родственница одного из актеров, рассказала о спектакле своей подруге Дуне, а та — всем, кого повстречала по пути: включая кобылу Ласточку и почтальона, ехавшего с депешей в уезд. Дед Фрол поведал о грядущем культурном событии своему лучшему другу — псу Касьяну — а заодно и троим мужикам, с которыми делил скамью у плетня. Один из них, правда, был глуховат и решил, что будет «показ житья царевича» — но всё равно пришёл.

Также не малую роль в привлечении внимания сыграла афиша. Рябинин, человек прогрессивных взглядов и неиссякаемой веры в воспитательную силу Шекспира, разослал учеников с «афишами», аккуратно написанными на развёрнутых тетрадных листах. На каждом значилось:

Впервые в Зарном! Трагедия в 2 действиях. ГАМЛЕТ. С участием учеников сельской школы. Билеты — отсутствуют. Приходите!

Один экземпляр прибили к двери бывшего трактира (ныне отель «Гранд-Отель»), другой — к столбу у колодца, а третий каким-то образом оказался на корове старосты — приколот к холке ленточкой. Корова не возражала.

Словом, к вечеру зал в школе ломился от желающих приобщиться к вечному. Пришли даже те, кто ни читать, ни писать не умел — но решили, что раз в деревне ставят Гамлета, значит, нужно быть там, где происходит что-то важное.

Деревянные скамьи зала были отодвинуты к стенам, перед черной доской поставили два самодельных занавеса, скроенных из старых оконных штор — некогда цветастых, теперь выгоревших до унылого серого. В углу чадила керосиновая лампа. Зрители — крестьяне, старики, бабы с ребятишками на руках — сидели тихо, не шевелясь, как в церкви.

На сцену вышел Гамлет — пятиклассник Мишка Селиверстов, высокий, сутулый, с не по возрасту серьезным лицом. Плащ его был сшит из бархатной занавески, перехваченной у горла пуговицей от шинели. Парень очень серьёзно начал нараспев читать:

— Быть иль не быть… — и уже на третьей строчке сбился. Застыл, глядя в темноту, потом — подсказка откуда-то сбоку, и продолжил, путаясь, но упрямо: — И в смертной схватке с целым морем бед…

Офелия, Анюта Пронина из пятого класса, хрупкая, с рыжими косами и венком из сухих трав, говорила свои реплики так тихо, что приходилось наклоняться и ловить каждое ее слово. Когда она уходила со сцены, она действительно казалась утонувшей — не в воде, а в своей детской печали.

— Эта дочка Степки Пронина?

— Его.

— Ты посмотри-ка на папку как похожа! Вылитая!

— А вот тихая не в пример отцу своему! Тот горластый…

Кто-то шикнул старушкам, чтобы сидели молча.

Пауза затянулась — Гамлет застыл у «трона», нервно сжимая край плаща. За кулисами зашуршало — Рябинин зашептал:

— «Слова, слова, слова…»

Мишка вздрогнул, вспомнил, поднял глаза.

— «Что вы читаете, милостивый государь?» — повторил Полоний, играемый Гришкой Зотовым.

— «Слова, слова, слова», — отозвался Гамлет.

— «Я спрашиваю: что вы читаете?»

— «Клеветы, сударь. Вот, например, этот сатирик говорит, что у стариков седые бороды…»

— А у нашего то деда Кузьмы и бороды то нет! Лысый, как коленка! — старушки опять начали шептаться, за что получили порцию шиканья.

Вышла Гертруда — старшая из учеников, Маша Кудрявцева, дочь пахаря. Её шея была обмотана кружевным воротником, прикреплённым английскими булавками.

Гамлет подошёл к ней, и зал затих. Он заговорил, сбиваясь, забывая слова, но вдруг — прорвалось:

— «Матушка! Матушка, вы оскорбили моего отца!»

Маша чуть растерялась, но ответила:

— «Гамлет, что ты говоришь? О чём эти речи?»

Он опустил глаза. Тихо, чуть дрожащим голосом:

— «Вы заменили его — так скоро… и тем, кто был ему не ровня. Отец мой был — этот небесный идеал…»

Она прошептала:

— «Не мучь меня… не мучь… сердце моё треснет…»

Вскоре появился и Вася — сын кузнеца Никодима. На нём — старая, молью изъеденная штора цвета мышиного пуха, накинутая на плечи. К поясу прикрепили цепь — настоящую, от погребного замка, тяжёлую, ржавую. На голову надели белый платок, туго завязанный под подбородком, чтобы не видно было ушей. Лицо было посыпано мукой — «для мертвенности», как объяснил потом Рябинин.

Вася осторожно прошел к центру сцены, будто боялся, что доски не выдержат его загробного величия. Вытянул руки вперёд, как в лунатическом сне. Сзади кто-то загремел связкой железяк, чтобы «создать атмосферу». Железки с грохотом упали — зрители вздрогнули, но Вася остался в образе. Могильным голосом произнес, нараспев как в церкви:

— «Я дух отца твоего… осуждённый… блуждать по земле…»

На слове «блуждать» он заикнулся и повторил его трижды, но потом собрался и продолжил, глядя на Гамлета так строго, как только мог.

— «Если ты сын мой — отомсти за убийство!»

В зале кто-то ахнул.

— «Прощай теперь… Помни обо мне…»

Он сделал шаг назад, запутался в своей «цепи», споткнулся, чуть не рухнул, но удержался и величественно исчез за занавеской, сорвав овации.

Иван Павлович сидел на заднем ряду, вместе с Анной Львовной. Впечатление от спектакля было двояким. С одной стороны трогательные сценки умиляли. Все эти самошитые костюмы — из накидок, занавесок, тряпок, — постоянные паузы и судорожное вспоминание реплик, но такая искренняя игра. С другой стороны — становилось жалко этих детей, Иван Павлович и сам не знал почему. Словно смотрел выступление сирот. О чем честно и поделился с Рябининым после спектакля. Учитель на удивление отреагировал на это без злобы, даже обрадовался.

— Так это же хорошо!

— Хорошо?

— Жалость — это очень мощная эмоция.

— Но в спектакле…

— Они не профессиональные актеры. Многого не могут. Но даже если вызывают такое чувство — уже хорошо. Отклик, Иван Павлович. Понимаете? Зрительский отклик.

— Кажется, вы не совсем меня поняли. Жалость — имеется ввиду… — Иван Павлович задумался, подбирая нужные слова, не хотелось говорить про стыд.

— Пусть зритель сочувствует! — не дав ему закончить, сказал Рябинин. — И вообще… Есть у меня одна идея, Иван Павлович. Я подумываю… организовать гастроли. В уездный город. Со школьным спектаклем. С «Гамлетом».

— Гастроли? — удивился доктор.

— Ну да. С детьми. С нашими. Вася, Мишка, Анюта… Они, конечно, путают слова. А декорации — ну, ты видел. Но душа у них… понимаешь, они играют как будто это всерьёз. Не как артисты — как будто правда у них всё это. Они становятся героями. А это — редкость. Это, может, и есть театр.

— Театр… — протянул Иван Павлович, медленно и чуть опасливо, как человек, который никогда в жизни не видел театра, но подозревал в нём нечто крамольное. — Гастроли, это конечно интересно… Степан Григорьевич, но ты хоть представляешь, как туда ехать? Телегой с детьми? Да еще реквизит.

— С этим решим, — сказал Рябинин. — Может, и реквизит возить не будем. Минимализм — вот новое модное течение сейчас в театральной среде. Только сцена, актер и зритель. Ничего лишнего.

Иван Павлович помолчал. Потом вздохнул, потёр лоб.

— Ну ты и… фантазёр

— А иначе зачем мы тут?

Рябинин откланялся и ушел к детям.

— Не суди его строго, — мягко сказала Анна Львовна. — Он работает как умеет. До этого никто еще не ставил с детьми спектакль. Даже я не смогла — все времени не было, хотя очень хотелось. А он смог. Посмотри на зрителей и на детей. Они счастливы. А он еще и гастроли им организовать хочет. Чудо, а не человек!

Иван Павлович нехотя согласился, хотя и не смог побороть это странное двоякое чувство.

* * *

Погони и перестрелки своим чередом, а работу никто не отменял и ее нужно было выполнять. Поэтому Иван Палыч стоял сейчас у деревянного шкафа с аптечными склянками, перебирал пузырьки и коробки, занося в тетрадь остатки. Рядом стояла Аглая, протирала инструменты, то и дело одним глазом косясь на комиссара.

Иван Павлович нахмурился, отложил пустой пузырёк.

— Аглая, — сказал он, потирая переносицу, — у тебя же аспирин совсем кончился. И йод на исходе, два пузырька всего. Хинин тоже, три дозы осталось.

Аглая заглянула через его плечо.

— Иван Палыч, я же говорила, в город надо съездить, в аптеку земскую. Я могу, завтра с утра! Всё куплю, и йод, и аспирин, и хинин. Я мигом!

Доктор закрыл тетрадь, улыбнулся, но покачал головой.

— Нет, Аглая, я сам лучше поеду.

— Это потому что вы жалеете меня, да? — выпалила она. — Думаете, я на сносях, слабая, не справлюсь?

Иван Палыч, опешив, замер, но тут же рассмеялся, мягко и тепло. Шагнул к ней, положив руку на плечо.

— Аглая, ну что ты? Жалею, конечно, берегу, — признался он, глядя в её встревоженные глаза. — Ты и так больницу тянешь, больных выхаживаешь, еще вон и Глафиру успеваешь учить. Но не только поэтому. Мне в город правда надо, не только за лекарствами. Так что по пути и для тебя в аптеку заскочу.

Аглая, всё ещё дуясь, отвела взгляд, теребя фартук.

— Всё равно могла бы съездить, — буркнула она. — Не немощная я.

Доктор улыбнулся, покачал головой.

— Верю, Аглая, ты у нас боевая. Но послушай старика, — он подмигнул. — У меня «Дукс» есть, я быстрее домчу, все проще, чем транспорт искать.

Аглая улыбнулась.

— Ладно, Иван Палыч. Только вы там осторожней. Слышала, в Ключе опять неспокойно, после того, что с Анной Львовной случилось такое. Как бы эти бандиты на дорогах не стали на людей нападать.

— Не переживай. Все будет нормально.

Скрипнули двери, в комнату вошел Вася.

— О! Аглая, знаешь ли ты кто к нам сейчас явился?

— Кто? — удивленно спросила та.

— Настоящий талантище! Актер! Василий!

Парень от такого представления застеснялся.

— Ну что вы, Иван Павлович, скажете тоже!

— Правду говорю. Ну, молодец, вчера отыграл Призрака в «Гамлете»! Мне очень понравилось!

Вася покраснел, теребя картуз.

— Спасибо, Иван Палыч. Мы с ребятами старались. Степан Григорьич говорит, если хорошо играть, можно в город на гастроли поехать. Представляете⁈

— Да, про гастроли он и мне говорил.

— Степан Григорьевич говорит, там важные люди будут, богатые. Хотят наш спектакль посмотреть. Степан Григорьич сказал, если жалостливо сыграем, денег дадут — на учебники, на краски.

— Так и сказал? — удивленно переспросил доктор.

— Ага.

— Надо больше трагедии, он так сказал. Люди, говорит, трагедию любят. Чтоб все плакали, тогда денег больше дадут. Он в Комитет какой-то ходил, с Воскобойниковым говорил.

— Жалостливей, говоришь? — сказал Иван Павлович. — Ну, вы вчера и так Аглаю до слёз довели. А что за Комитет, знаешь?

Вася пожал плечами.

— Не, не знаю. Степан Григорич сказал, там важные люди, из города. Может, из думы? Он хочет, чтоб мы их удивили, тогда школе помогут. Учебники купят.

— Учебники — это конечно дело хорошее… — задумчиво проговорил Иван Павлович. — А ты чего пришел? Случилось поди чего? Сердце болит?

— Не беспокойтесь, Иван Павлович! Все у меня хорошо. Я… это… хотел про докторское дело спросить. Хочу, как вы, людей лечить. Можно?

— Все же не передумал?

— Нет!

Доктор, тронутый его искренностью, подвинул стул ближе.

— Конечно, Вася. Спрашивай, что хочешь. Медицина — дело нелёгкое, но благое.

Вася, набравшись смелости, выпалил:

— А как вы узнаёте, что у человека болит? Ну, когда он сам не знает?

— Смотри, Вася, главное — слушать и смотреть. Больной тебе расскажет: жар, кашель, боль в груди. А ты ещё глаза проверяешь, пульс щупаешь, слушаешь, как дышит. Вот, вчера Петракова смотрел, начальника милиции — рана открылась, а он молчал, я по бледности понял.

Вася, широко раскрыв глаза, кивнул.

— А если кровь идёт, как остановить? Я видел, как Глафира бинты кипятит, а дальше что?

— Кровь — дело серьёзное, — ответил доктор. — Кровотечение разное бывает, артериальное, венозное, капиллярное…

Доктор принялся подробно рассказывать, щедро пересыпая свой рассказ научными терминами. Надо отдать должное, Вася слушал внимательно, не отвлекался и запоминал.

— Понял?

— Не все, но… сложно…

— Это ничего. Сложно и мне было в начале.

Иван Павлович потрепал парня по макушке.

* * *

В город Иван Павлович вырвался этим же днем — выдалось пара часов, решил воспользоваться моментом. Заглянул в аптеку, купил всего, что нужно. К Чарушину забежал.

Выгадал все же минутку и забежал на почту. Хоть Фома Игнатьич и не подавал телеграммы по поводу явки владельца денег, но доктор все же зашел — вдруг старик запамятовал.

— Фома Игнатьич, доброго утра! — начал Иван Палыч, отряхивая шинель. — Я опять по тому переводу. Для госпиталя № 27. Не приходил никто, не спрашивал?

Почтальон, водрузив очки на нос, покачал головой.

— Не-а, Иван Павлович, никто не приходил. Прошу не беспокоиться — о вашем деле я помню. Пока никого. Постой-ка, Иван Павлович…

Почтальон, будто что-то вспомнив, хлопнул себя по лбу и полез под прилавок, где в ящике громоздились старые газеты, перевязанные бечёвкой.

— Ты ж говорил про детский госпиталь № 27, так? Еще в прошлый раз, когда приходил сюда.

— Говорил.

— Я это название запомнил, потому что где-то уже слышал. Погоди, сейчас найду… Ага, вот оно!

Он вытащил потрёпанную газету, датированную декабрём 1916 года, и протянул её доктору. «Русское слово», номер за 20 декабря, с заголовком, от которого у Ивана Палыча похолодело внутри. Он развернул лист, и его взгляд упал на статью, напечатанную мелким шрифтом.

Трагедия под Ржевом: Детский госпиталь № 27 разрушен

В ночь на 15 декабря 1916 года немецкая авиация нанесла жестокий удар по окрестностям Ржева. Одной из целей, случайно или нет, стал детский госпиталь № 27, располагавшийся вблизи железнодорожного узла и приютивший сирот, потерявших семьи в войне.

Благодаря отваге сестёр милосердия и местных жителей всех детей удалось эвакуировать до того, как огонь поглотил остатки госпиталя. А вот само здание пострадало основательно — оно было стёрто с лица земли: от деревянных стен и крыши остались лишь дымящиеся руины.

Местные власти сообщают, что госпиталь восстановлению не подлежит. Также известно, что сам госпиталь № 27 прекращает свою деятельность, а сирот разместят по существующим госпиталям.

— Как это? — не смог сдержать удивления Иван Павлович.

Мысли путались. Госпиталя № 27 оказывается уже не существует с декабря 16 года. Сейчас — март. Четыре месяца прошло. А деньги ему шлют. Причем госпиталь-призрак якобы на данный момент перемещенный, то есть временно базирующий в Зареченском уезде.

— Фома Игнатьич, — хрипло сказал Иван Палыч, — эту газету я заберу. И если кто спросит про госпиталь или перевод — сразу мне телеграмму.

— Конечно! А что, Иван Павлович, большие деньги перевели?

— Большие, — уклончиво ответил доктор.

— Ну вы не переживайте, ежели кто и явится, я, как договаривались, сразу телеграмму дам. Память-то у меня — ого! — Он постучал себя по лбу и подмигнул. — А знаете в чем секрет? Золотой корень. Травку сам собираю, сушу. А потом щепотку заварить — и пить перед едой. Очень полезная штука. Хотите, я и вам сейчас заварю?

— Нет, спасибо! — улыбнулся Иван Павлович. — Фома Игнатьич, а вообще переводы денежные в последнее время еще были? Может, кто забирал?

Почтальон задумался, почесав бакенбарды. Его взгляд скользнул по заваленному бумагами прилавку, где лежала толстая книга учёта.

— Переводы? А ведь и в самом деле был, один. «Красный Крест» сделал перевод, так же, на имя, до востребования.

— В самом деле? — заинтересовался доктор. — И его забрали?

— Забрали.

— А кто? Кто забрал?

— Так это… новенький то ваш и забрал.

— Кто новенький? — не понял Иван Павлович.

— Ну этот… Как его? Сейчас, — он принялся листать журнал. — Ага, вот! Ваш учитель новенький забрал, Рябинин его фамилия… Милейшей души человек!

Глава 12

Игната Феклистова в милиции продержали недолго — как и предполагал Гробовский, выпустили за недостатком улик. Тот вернулся в бывший трактир — ныне гостиницу, и, как ни в чем ни бывало принялся хозяйствовать, переориентировав сапожную мастерскую просто на починку обуви.

Двоюродный племянник Игната Устиныча, Андрюшка, в больницу теперь заглядывал редко, но, вовсе не потому что дядька его не пускал. С открытием гостинцы дел стало невпроворот, там более, что и ресторанчик втихую работал — кормили господ постояльцев. А таковых было немало! Кроме более-менее постоянных жильцов, типа Гробовского или Анна Львовны, в гостевых комнатах еще ночевали и припоздавшие к поезду пассажиры. Поезда нынче ходили нерегулярно, а добраться в город на коляске или даже в телеге стоило денег. Феклистов же цены не задирал, да и вообще — вел себя тише воды, ниже травы. Как предполагал поручик — наверняка, задумал какую-то очередную аферу.

Из голодного города в деревню нынче потянулись многие, везли ценные вещи, меняли на молоко, яйца и все такое прочее. И это еще не начался май!

Тот же Парфен Акимыч, лабазик и церковный староста, сменял бочонок квашеной капусты на астролябию. Зачем ему астролябия, и вообще, что это такое, лабазник не знал — но слово было красивое, а сам предмет — загадочный. Парфен Акимыч повесили астролябию в лавке — для украшения. Просто вбил большой гвоздь.

Иван Палыч по-прежнему исполнял обязанности комиссара, да еще по мере сил занимался больничкой, сильно переживая за Анну Львовну. Вот ведь как там, в Ключе, все повернулось! А, если б застрелили? Что тогда? Хорошо, в Совете хватало солдат, и проблему тогда решили быстро…

После утреннего обхода доктор дал Аглае наставления по поводу нескольких трудных случаев, и отправился к «Гранд-отель», навестить Гробовского и — если повезет — Анну. Та вполне могла уже уехать — за ней иногда присылали машину, тот самый «Лорен-Дитрих». Или «Изотту-Фраскини»? Нет, «Изотта» была при Комитете…

Слава Богу, Зареченск все же был не столицей, и Комитет с Советом не то, чтобы жили дружно, но старались держать нейтралитет и зря своих людей не подставляли. В отличие, от той же столицы, где Временное правительство (власть без силы) и Петросовет (сила без власти) смотрели другу на друга волками, и было совершенно не ясно, во что все это выльется.

Сам Иван Палыч… Вернее, сказать, Артем, историю, конечно, изучал… очень давно, еще в школе. Но, больше налегал на биологию и химию, история ж — поскольку постольку, то есть, имел представление о событиях весны — лета 1917 года — на уровне среднего российского гражданина. То есть — практически никаких. Ну, знал, конечно, о том, что произойдет в конец октября, и даже немножко помнил про Корниловский мятеж… но так, смутно…

Глобальной мысли вмешаться в исторический процесс и Артема как-то не возникало — не до того было! Так он и так вмешался, можно сказать, каждый день, исполняя функции не только доктора, но и медицинского комиссара. Выходило, помогал пока Временном правительству, точнее — местному земству, пытавшемуся хоть как-то поддержать порядок.

Свергнутого царя никто не вспоминал (разве что в синематографических пасквилях), повседневная обычная жизнь с каждым днем становилась все дороже и труднее, складывалось такое впечатление, что страна потихоньку погружается в смуту… Правда, местная власть делала все, чтоб этого не произошло, в отличие от власти общероссийской.

Артем все же понимал, что в смуту Россия все же провалится, и большевики, возможно, — меньшее зло. Тот же товарищ Артем… тезка… Интересно, как там он? Как младший Субботин?

— Анна Львовна у себя? — войдя в «Гранд-Отель», поздоровался доктор.

— У себя. И господин Гробовский — тоже, — Феклистов сухо кивнул, однако обиды никакой не выказал. — Где ж им всем быть? Воскресенье!

На стене, за стойкой, вместо портрета государя-императора, висел князь Георгий Львов, министр-председатель, буйной своей бородою чем-то похожий на былинного Илью Муромца, рядом расположилась кривовато написанная вывеска — «Благотворительная столовая». Сидевшие за столиками мужики, заглянувшие передохнуть по дороге в город, чинно хлебали борщ и даже сняли шапки.

Пастораль! Идиллия!

Прав, прав Гробовский, Феклистов наверняка что-то задумал… Пусть даже и не слишком криминальное, но…

Поднявшись по лестнице на второй этаж, доктор нос к носу столкнулся с Андрюшкой — тот несся куда-то с кипой постельного белья!

— Здрасьте, Иван Палыч! К Анне Львовне?

— К ней…

— А я вот пока занят — расширяемся! Но, как освобожусь, обязательно загляну в больницу!

— Заходи, Андрюш, — искренне улыбнулся доктор. — Будем рады…

Вот и нужная дверь… номер — «12»…

Иван Палыч осторожно постучал…

— Заходите! — прозвучал звонкий голос.

Толкнув дверь, доктор остолбенел на пороге.

Анна Павловна, в юбке из светло-зеленой тафты и такого же цвета блузке, стояла напротив большого зеркала… и целилась в свое отражение из револьвера!

— Бум! — завидев вошедшего, девушка быстро обернулась. — Иван!

— Ты бы наган-то опустила… — подойдя ближе, усмехнулся тот.

— А, да он не заряжен… — поставив для поцелуя щечку, беспечно отмахнулась Аннушка. — Я и не умею еще заряжать… не научилась… А наган мне Тереньтев Елисей велел выдать. Ну, наш предсовета. Чтоб, ежели что… Только…

Девушка неожиданно вздохнула:

— Я и стрелять не умею, и не представляю даже, где его носить? В сумочке наган явно лишний. А спуск какой тугой! Еле-еле выжала.

— Анна! — загадочно улыбнулся доктор. — А давай меняться!

Он вытащил из кармана миниатюрный «браунинг»:

— Ты мне — наган, а я тебе — вот это.

— Ой! — обрадовалась девушка. — Какая изящная вещица! Она что же, стреляет?

— А то!

— Меняемся! Только… мне бы показать бы, как заряжать…

Иван Палыч расхохотался:

— Знаю, кто нам все покажет… И даже покажет, как правильно стрелять…

Через полчаса они уже стояли в рощице. Аннушка, Иван Палыч и Гробовский. Депутат Совета по женским делам азартно целилась в старый трухлявый пень.

— Вот, Анна Львовна… мысленно совмещаем целик с мушкой… и с пнем… — терпеливо учил поручик. — Одновременно начинает плавно давить на спусковой крючок… давим, не дергаем… выстрела не подлавливаем и не ждем…

— Ага-а-а… — девушка азартно закусила губу.

— Анна Львовна! Ты не тот глаз закрыла! — засмеялся доктор.

Бахнул выстрел. Вместо пня пуля угодила в старую осину.

— Ну, вот, Иван Палыч! Вечно ты все испортишь! Ах, день-то какой славный! — Аннушка потянулась. — Может, хвать уже стрелять? Аглая уже скоро должна подойти… Да вот она, кажется, на пригорке! Аглая-а! Эгей! Мы здесь!

Прямо на свежей траве расстелили старую скатерть. Вытащили из принесенной корзинки бутылочку «Цимлянского», купленного по случаю Гробовским… Уселись — Иван Палыч с Аннушкой, Алексей Николаевич с Аглаей…

Праздновали сразу две помолвки.

Поручи разлил по кружкам вино… и вдруг приложил палец к губам:

— Кажется, за нами следят, господа! Во-он, в тех кустах кто-то прячется… А ну-ка!

Гробовкий вытащил револьвер:

— Девушки — живо за осину! Иван, ты справа, я слева! В клещи возьмем…

Прячась за деревьями, оба побрели к зарослям. Отведя ветки, доктор осторожно выглянул… узрев за кустами знакомую фигуру в скуфейке и рясе, возившуюся с укрепленным на треноге фотоаппаратом.

Появился и Гробовский:

— Господи, отец Николай! Фотографируете?

— Да вот, решил, так сказать, на пленере… До обедни время есть… Вдруг слышу — стреляют! Вот и затаился… — священник — молодой, с рыжеватой бородкою и поврежденной на фронте рукой, резко обернулся. — О! Здравствуйте, господа! А вы выстрелы слышали?

— Это мы стреляли, — светски улыбнулся доктор. — Тренируемся. Заодно — пикник. Кстати, отец Николай! А не могли бы вы сфотографировать всю нашу честную компанию? А потом мы хотели бы в церковь…

По пути в церковь доктор и Гробовский чуть поотстали — разговаривали. Иван Палыч все же решил посоветоваться со специалистом по поводу финансовых дел… Только про свои подозрения насчет Рябинина же решил пока что ничего не говорить — вдруг да совпадение, ошибка? Чем позорить честного человека, тем более — учителя, лучше уж для начала разобраться во всем самому!

— Детский госпиталь? — выслушав, Алексей Николаич задумался. — Ну да, бывало, бомбили… А номер вполне спокойно могли потом и другому госпиталю присвоить! Он ведь в реестре остался. Что же касаемо крупного перевода… От кого перевод?

— От государственной организации…

— Хм… — покачал головою поручик. — Знаешь, Иван, государственной организацией может прикинуться и частное лицо. Чтоб не было лишних вопросов! Сейчас же никто не проверяете, не до того… Пойдем-ка, Иван Палыч, Анну Львовну догоним! Кой-что надобно у нее уточнить…

Вопрос поручика касался пропавших по деревням девушек, предположительно, угодивших в публичные дома.

— Анна Львовна, хотя бы кого-то — конкретно… Чтоб можно было узнать…

— Да я тех парней не узнаю… они в масках…

— Я не про парней. Я про девушек…

— Про девушек? — Аннушка ненадолго задумалась. — Ну, вот, хотя бы… Некая Устинья Провоторова. Лет ей семнадцать, на вид — все двадцать, девчонка рослая. Мать говорит — те, на фаэтонах, сманили в город, в прислуги. Весточки пока не было. Мать — вдова, Устинья — бесприданница. Может, и лучшему, что в город? Только вот, ни слуху, ни духу об Устинье уже недели три!

— Та-ак… — потер руки поручик. — Уже кое-что… Что еще об этой Устинье известно?

— Да так, мелочь всякая, — Анна Львовна пожала плечами. — Вафли любит. И синие ленты — в косу.

* * *

Слова Гробовского о госпитале Иван Палыч уже на следующий же день слово в слово повторил и Чарушину. Правда, и про Рябинина тому тоже сказал.

— Рябинин, хм… — Виктор Иваныч задумался, заходи по кабинету. — Это учитель новый, так?

— Ну да. Из нашего же Зарного.

— Ага, ага… Так, коли перевод от частного… под видом казенного… Тогда это не наш криминал, а их. Того, кто перевел — и кто получил… или получит… Говоришь, Рябинин? Ну, может, ничего такого за этими и нет… Но ты, Иван Палыч, все же за учителем присмотри! Все равно ведь пока там, в Зарном! Но что сомнительно. Рябинин — такой человек хороший, спектакль, говорят, поставил детский…

На улице сразу же налетели газетчики, Иван Палыч и «Дукс» не успел завести.

— «Вечерний Зареченск»! Беспорядки в Петрограде! Рабочие против войны!

— «Ведомости», покупайте «Ведомости»! Петроградский Совет требует создания кАлиционного правительства!

— Открытие картинной галереи на Рижской улице!

— Беспорядки в Петрограде!

— Картинная галерея на Рижской!

— КАлицинное правительство!

— Какое-какое? — доктор вытащил из кармана мелочь. — Дай-ка газетку… А! Коалиционное! Ясно.

Иван Палыч еще заехал к Нобелю, за бензином — пока, слава Богу, был! — а потом почти до вечера проторчал на экстренном заседании в Комитете. Речь шла о текущем моменте! О том, о чем писали в газетах. О недоверии народа правительству, выступавшему за продолжение всем надоевшей войны, о демонстрациях в Петрограде, о позиции Петросовета…

— Я так понимаю, господа, дело идет к созданию коалиционного правительства! — слезая с трибуны, махнул рукой Воскобойников. — Так что приготовьтесь к эсерам, зсдекам и всем таким прочим…

Там же, во дворе особняка уездного Комитета доктор с удивлением заметил Рябинина посреди целой кучи детей.

Неужто, и вправду, организовал городские гастроли? А сюда зачем пришел? Еще и с детьми… с юными артистами…

Петров подошел ближе:

— Здравствуйте, господа!

— Здравствуйте, Иван Палыч! — хором отозвались дети. — А мы спектакль ставили!

— Да-да, — протянув руку, Рябинин сверкнул очками и как-то смущенно улыбнулся. — В театре «Мистериум», у господина Свежина. Ну, знает, Глеб Свежин, известный театрал. Так вы знаете, народ был! И даже хлопали.

— Что ж, поздравляю… А здесь вы чего?

— Да подводу ждем. Сюда должны подъехать. У нас вон, и реквизит… — поправив очки, Рябинин кивнул на мешки, стоявшие у чугунных ворот, и достал из кармана бумажку. — Так, ребята! Проверим всех по списку… Селиверстов Михаил…

— Я!

— Пронина Анюта!

— Тута!

— Григорий Зотов…

— Здесь!

— Василий… Ага, вижу… — Степан Григорьевич подслеповато прищурился. — А Гертруда где? Ну, Маша Кудрявцева?

— Так она с подружкой встречалась, вы сами разрешили! — напомнила Анюта Пронин, хрупкая, с рыжими косичками, девчушка. — А потом с ней и осталась. Сказала, что сама доберется! Ей матушка разрешила. Да и восемнадцать уже — взрослая.

Степан Пронин, отец Анюты, работал путевым обходчиком и слыл человеком весьма прогрессивных взглядов, потому и дочка его одевалась и вела себя по-городскому, и даже вот, тоже, по-городскому, заплетала волосы в косички, которое ей, кстати, очень даже шли. Деревенские же незамужние девушки всегда носили только одну косу… Две — это уже замужняя дама!

— Матушка разрешила! — Рябинин возмущенно пожал плечами. — Нет, Иван Палыч, вы слышали? Ну, что с ними делать? Анюта! Что хоть за подружка-то?

— А, не знаю, я ее раньше не видела, — тряхнув косичками, пожала плечами девчушка. — Взрослая такая, красивая. На Машу чем-то похожа. Одета по городскому, но, небогато. Лента синяя в косе. И добрая! Вафлями меня угостила…

Доктор насторожился: синяя лента, вафли… А не Устинья ли это? Та самая девушка из Ключа…

— Та-ак… Вот что, Степан Григорьевич… Девушку вашу я поищу! — решительно завил Иван Палыч. — ты вези детей… Только мне оставь кого-нибудь, кто бы Машу вашу знал…

— Можно мне? — тут же вызвался Василий.

— Постой-ка, Васенька! — Анюта Пронина решительно ухватила парнишку под локоть. — Ты бегаешь плохо, забыл? А я — хорошо! И Машу знаю и ту, вторую, видела… Тем более, и родители у меня сейчас тут, в городе… До самой ночи пробудут. Так что — остаюсь. Без меня, Иван Палыч, вы эти девушке ни за что не найдете!

Что ж, упросила. Бойкая оказалась девчонка! Впрочем, впрягаться в это дело сам по себе доктор вовсе не собирался.

Искоса посматривая на девчонку, углядел на крыльце знакомую фигуру в тужурке и замахал рукой:

— Василий Андреевич! На ловца и зверь…

— Иван Палыч? — подойдя, Петраков протянул руку. — Еще не уехали?

— А меня Анюта зовут! — Пронина тоже пожала руку начальника милиции. И тот ничуть не удивился!

Лишь улыбнулся:

— Очень приятно!

— И мне!

— Василий Андреевич, тут вот какое дело…

Понизив голос, доктор кратко пояснил ситуацию.

— Та-ак. Девушки, значит… А не связано ли это… Впрочем, этим Гробовский занимается… Но, и тебе я надежного человека выделю… Да ты его знаешь!

Петраков повернулся и замахал рукой:

— Михеев! Витя!

На зов обернулся молодой человек, кудрявый блондинчик, тот самый, немного подраненный при поимке бандитов на железной дороге…

Подбежав, вытянулся:

— Здравствуйте, господин доктор!

— Здравствуйте, Виктор. Как себя чувствуете? Рана не болит?

— Да зажила уже…

— А я — Пронина Анюта! — девчушка протянула руку. — Буду вам во всем помогать! Только вы, Виктор, повязку снимите. Чтоб лишнего внимания не привлекать.

— А девушка дело говорит! — прощаясь, одобрительно кивнул Петраков. — Ну, удачи! Виктор, потом обо всем доложишь.

— Готовы? — похоже, юная Анюта всерьез взяла на себя роль командира. — Ну, пошли тогда…

Девушка привела доктора и милиционера к уличному ларьку, располагавшемуся неподалеку, на людном перекрестке.

— Здесь мы вафли покупали и содовую. А вон там, — Анюта показала на видневшийся невдалеке сквер. — Они и сидели, болтали. Ну, Маша и та девушка…

Все трое дружно направились в сквер. Все, вроде бы, выглядело там чинно и благородно, по-старому, как до войны. Неспешно прогуливались бонны с колясками, няньки присматривали за возившимися в песочнице более старшими детьми… Несколько старичков на скамейках играли в шахматы.

Вроде бы, глянешь — тринадцатый год на дворе… Однако, разговоры:

— Хлебные карточки украли, представляете? Как жить-то теперь?

— Налетели вчера ночью, прямо в парадное! Цепочку на двери перекусили — и ножом!

— Господи, Господи! Страсти-то какие!

— … шла себе, шла… а ее раз — и раздели! Целая шайка. Прям среди бела дня!

— Говорят, в Петрограде-то — новая революция!

— Господи… На это-то раз кого свергают?

Сыскная троица расположилась на скамейке для рекогносцировки.

— Сейчас мы их всех опросим, — негромко промолвил Виктор. — Шахматистов, нянечек…

— У-у, — Анюта отрицательно качнула головой. — Напрасно прогуляетесь.

— Это почему это? — заинтересовался Иван Палыч.

Таких продвинутых девчонок он видел только там… у себя. В будущем…

— С момента, как мы расстались, прошло часа три, — между тем, пояснила Пронина. — Так что эти нянечки и бонны — мимо. Недавно пришли. Шахматисты же, кроме своих шахмат вообще ничего кругом не замечают…

Виктор тряхнул головой и хмыкнул:

— И все же…

— Вон, видите — будочка? — перебила девчонка. — Там, рядом, чистильщик обуви был… рыжий такой парень. Сейчас нету… Верно, перекусить пошел. Надо его подождать. Чистильщик — народ приметливый, это вам не шахматисты.

— Что ж, подождем… минут двадцать… — хмыкнув, Виктор поднялся на ноги. — А я все же пройдусь, поговорю…

Чистильщик обуви — рыжий парнишка лет шестнадцати — появился минут через пять. Раскрыл коробку, разложил щетки и ваксу…

— А вот кому штиблеты почистит? Подходи, налетай! Можем и сапоги!

Виктор уже был тут, как тут. Уселся, выставил ногу.

И вернулся к скамейке весь из себя довольный:

— Видел он двух девиц. Запомнил. Одна, сказал, лярва… ой… — глянув на девчонку, юный милиционер запнулся и покраснел.

Анюта расхохоталась:

— Ничего я такого не слышала! Я вообще все плохие слова мимо ушей пропускаю.

— Вот и молодец! — смущенно хохотнув, Виктор продолжил.

По словам чистильщика обуви, девицы не ушли из сквера пешком, а укатили на фаэтоне с поднятым верхом. Без номера! Как бы выразился Артем — Иван Палыч — «нелегальный таксист».

— Прямо по Первой Дворянской и покатили… а уж дальше — Бог весть.

— Да-а, — выслушав, расстроился доктор. — И где нам теперь этот фаэтон искать?

— Так… Фаэтон с поднятым верхом, — Анюта прикрыла глаза. — В погожий день. Многие могли бы слегка удивиться… А значит, вспомнить! Пошли на Дворянскую! Ищем… пока не знаю, кого… Кто мог бы… Торговцы сигаретами, мальчишки-газетчики, извозчики…

— Да уж, — покачал головой Виктор. — Как в сказке! Поди туда, не знаю, куда… Ищи то, не знаю, что…

Иван Палыч лишь хохотнул:

— Такая уж ваша милицейская работа!

К его удивлению, фаэтон вспомнили многие. Даже масть лошадей — гнедые — и кучера — парня в сером кафтане и картузе с лаковым козырьком.

— На Рижскую он повернул… А там уж больше некуда — тупик! Так что, верно, обратно…

— А что там у нас на Рижской? — доктор вытащил из кармана газетку. — Картинная галерея у нас на Рижской, вот что! Заглянем? Не так уж и далеко…

Небольшой двухэтажный особнячок со светло-зеленым недавно оштукатуренным фасадом располагался в глубине сада и выглядел довольно мило, хотя и несколько запущенно. Как, впрочем, и сад. Гипсовые покоцанные наяды, дриады… небольшой фонтан без воды, запущенные клумбы.

И да — матерчатая вывеска над крыльцом — «Картинная галерея 'Ар-Нуво». Вход — десять рублей.

Десять рублей! Одна-ако…

Новоявленные сыскари все же подошли к кассе…

— Несовершеннолетним воспрещается! — сквозь окошко зыркнул недобрым взглядом кассир. — Девочка и вы, юноша, извините!

— Да я… — дернулся было Виктор…

Иван Палыч тут же схватил его под руку:

— Тсс! Спокойненько сидите в саду и ждите. Думаю, я скоро…

Купив билет, доктор вошел в заведение…

Кроме кассира, у входа имелся и плечистый охранник. Или швейцар?

— Прошу, проходите, сударь!

Приглушенный свет. Повсюду мягкие портьеры, альковы… Картины на стенах… Не так уж и много. Не сказать, чтоб импрессионизм… и даже на кубизм не тянули… Так, ученические копии известных картин: «Утро в сосновом лесу», какие–то серые волки, царевичи, царевны… Не сказать, чтоб откровенная мазня, но, так… на уровне младших курсов уездных художественных училищ.

Впрочем, ценители у подобного искусства имелись, правда, не очень много — и почему-то одни мужчины…

Прохаживались, смотрели… К кому-то подбегали служители, что-то в полголоса спрашивали…

Вот и доктор услышал вдруг за спиной негромкий вкрадчивый голос:

— Сударь желает девочку? Блондинку, брюнетку… рыженькую? Смею заверить, цены — вполне. И девочки — тоже.

Глава 13

Теперь все стало на свои места — и дешевые картины выставки, служившие лишь прикрытием борделя, и высокая цена за вход. Тоже прикрытие. Не выставка это ни какая, а самый настоящий бордель…

— Мне бы… — произнес Иван Павлович, с трудом взяв себя в руки. — Мне бы… Что-нибудь такое…

— Понимаю! — хитро улыбнулся прислужник. — Господин-с необычного хочет? Это мы можем. У нас найдется даже для изысканного вкуса. Так что именно интересует-с?

«Словно какой-то кусок мяса на выбор предлагает», — с отвращением подумал доктор.

И принялся лихорадочно вспоминать слова Анюты Прониной и Анны Львовны, как они описывали девушку.

— Мне бы… молоденькую… лет, так, семнадцать…

— У-у, а господин знает толк! Но это будет стоить чуть дороже. Все-таки, молодость, сами понимаете.

— Я плачу.

— Это слова настоящего мужчины!

Иван Павлович с трудом сдержался, чтобы не врезать этому негодяю. Продолжил описание:

— И чтобы в формах, понимаете? Взбитенькую. Чтобы такую, деревенскую.

— О! У нас как раз есть кое-что для вас. Пройдёмте в комнату.

— В комнату?

— Конечно! Не здесь же! — прислужник начал повизгивать — видимо засмеялся.

— В самом деле, — кивнул доктор. — Пошли.

Они направились по узким коридорам «галереи». Тусклые лампы бросали пятна света на потёртые портьеры, пахло дешёвыми духами и табачным дымом. Картины на стенах — копии волков и царевен — казались насмешкой над названием заведения. Ловко, конечно же они это придумали.

Прислужник, ухмыляясь, открыл тяжёлую дверь в конце коридора.

— Проходите, сударь, — произнес он. — Девушка скоро будет. Всё, как заказывали: молоденькая, деревенская, в формах. Ждите.

Дверь скрипнула, и доктор вошёл в тесную комнату с низким потолком. Стены обиты выцветшим бархатом, на столике — керосиновая лампа, кровать застелена мятым покрывалом.

Прислужник захлопнул дверь. Иван Палыч огляделся. Окон не было, только маленькая отдушина под потолком.

«В случае чего и бежать то некуда…» — нервно подумал доктор. И вдруг насторожился — а что делать, если не ту приведут? Просить другую? Как бы не заподозрили чего.

Прошло минут десять, показавшихся вечностью. Дверь снова щёлкнула, и вошла девушка. Совсем юная, лет семнадцать, с бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Её русые волосы были заплетены в толстую косу, украшенную синими лентами, которые ярко выделялись на фоне её простого серого платья. Девушка остановилась у порога, опустив взгляд, и сжала руки, словно боялась.

— Вот, что заказывали. По оплате поговорим после-с! — кивнул прислужник и вышел.

Доктор, почувствовав укол в сердце, шагнул ближе, стараясь не напугать девушку.

— Устинья? — шепнул Иван Палович. — Устинья Провоторова?

Девушка явно не ожидала услышать свое настоящее имя, вздрогнула. И встала в оцепенении, лишь моргая большими глазами, глядя на доктора, ничего не понимая.

— Я не причиню тебе вреда. Меня зовут Иван Павлович Петров, я доктор из Зарного. Я пришел сюда, чтобы помочь тебе.

— Помочь? — одними губами прошептала девушка. — Ирод убьет нас! И меня, и вас!

— Ирод? — не понял доктор.

— Это главный. Который здесь всем заправляет. Мы его так называем.

— Не бойся, никто нас не тронет. Пошли. Твоя мать тебя ищет. Сказали, тебя в город сманили, в прислуги.

Девушка, услышав про мать, задрожала, её глаза наполнились слезами.

— Мама… — прошептала она. — Я… я не хотела. Они сказали, работа в городе, хорошая. А потом… сюда привезли. Я не знала… Меня держат тут. Я не по своей воле…

Доктор, стиснув кулаки, почувствовал, как ярость закипает в груди.

«Сволочи, — подумал он. — Девчонок в бордель тащат, под видом работы».

Он шагнул ближе, понизив голос.

— Устинья, я тебя вытащу. Но скажи, остальные девочки здесь?

— Остальных я никого не знаю, они старше меня. Они уже давно… этим занимаются… Я одна… — голос девушки вдруг задрожал и она расплакалась. — Помогите мне, пожалуйста! Помогите…

— Я помогу, только тише, не плачь! Нельзя, чтобы что-то заподозрили. Поняла?

Устинья послушно закивала головой, тут же вытерла слезы с щек.

Иван Палыч сжал руку Устиньи, осторожно подошёл к тяжёлой двери комнаты. Его сердце колотилось, но он заставил себя дышать ровно. Не паниковать. Паникой тут не поможешь.

Повернув ручку, он чуть приоткрыл дверь. Выглянул. Щель осветила тусклый свет коридорной лампы. Никого. Только далёкий смех и звон бокалов доносились откуда-то справа. Пахло табаком и дешёвыми духами, портьеры колыхались от сквозняка.

— Держись за мной, — шёпотом сказал доктор. — Идём тихо, поняла?

Устинья кивнула, синие ленты в её косах задрожали, как крылья бабочки.

Они шагнули в коридор, осторожно прикрыли за собой дверь, стараясь не скрипеть. Коридор был узким, с потёртым ковром и низким потолком, стены украшали дешёвые картины — всё те же волки и царевны.

— Знаешь куда идти?

Девушка покачала головой.

— Я тут первый раз… Простите…

— Ладно, не страшно. Разберемся. Главное ни на кого не выскочить.

Двинули вперёд, но коридор вскоре разветвился: налево — тёмный проход, направо — освещённый, откуда доносились голоса. Доктор замер, прислушиваясь. Громкий мужской смех, звон стекла, женский визг.

«Посетители, — подумал он. — Надо обойти».

Он выбрал тёмный проход, надеясь, что он ведёт к выходу. Устинья, сжав его руку, шагала за ним, её дыхание было частым, но она старалась не шуметь.

Коридоры оказались настоящим лабиринтом: повороты, тупики, двери без ручек. Один раз они наткнулись на запертую дверь, за которой слышался приглушённый женский смех и звук гармошки. Дверь открылась и из нее вывалился пьяный военный, требуя пепельницу. И только быстрая реакция не дали путникам обнаружить себя. Они притаились за дверью и пришлось некоторое время ждать, когда посетитель вновь зайдет в комнату.

Свернули в другой коридор, где свет был ещё тусклее, а стены покрыты плесенью.

Вдруг из-за угла послышались шаги и громкий голос:

— Ну, где там эта рыженькая? Сказали, уже готова!

Доктор мгновенно прижал Устинью к стене, за портьеру. Двое мужчин в сюртуках, пошатываясь, прошли мимо, один нёс бутылку. Их смех эхом отдавался в коридоре. Устинья дрожала, но молчала, её пальцы впились в руку доктора. Он дождался, пока шаги затихнут, и шепнул:

— Пронесло. Идём дальше.

Они миновали ещё один поворот, остановились у очередной развилки.

«Куда же теперь? Эх, вспомнить бы путь, которым вел прислужник. Вход был через сад, — подумал Иван Павлович. — Должен быть коридор к задней двери».

Он выбрал проход, где пахло сыростью и углем, надеясь, что он ведёт к выходу. Дверь и в самом деле походила на наружную.

Он толкнул ее, пригляделся в черный прямоугольник пространства. Выход или нет?

Тусклый свет лампы из коридора упал на потёртый ковёр, стол. Еще одна комната?

Иван Павлович шагнул вперёд, прислушиваясь. Темно — хоть глаз выколи. Тишина, только далёкий смех и звон стекла. Он выдохнул, думая: «Кажется, здесь. Видимо что-то вроде предбанника».

Но, распахнув дверь шире, он замер. Прямо перед ним, в полумраке небольшой комнаты, стоял человек. Но даже малого света хватило, чтобы понять кто это.

— Сильвестр? — одними губами пораженный прошептал Иван Павлович.

* * *

Это и в самом деле был он.

«Ничуть не изменился», — невольно отметил Иван Павлович. Разве что глаза злее стали. Волчьи глаза.

Но почему? Почему он здесь, а не в тюрьме? Выпустили по амнистии? Неужели даже с такими статьями, которые были у него выпускают? На что они надеялись? Что такие демоны на путь истинный встанут? Он тут же, едва вышел, целый бордель организовал!

Сильвестр…

Вот так встреча! Тысячу лет бы таких встреч не перепадало бы!

Сильвестр тоже не ожидал увидеть здесь доктора и опешил. Но лишь на секунду. А потом криво усмехнулся.

— Какие люди! Доктор! Решили заглянуть ко мне поразвлечься? А как же Анна Львовна? Уже не радует? Видимо слишком занята, я слышал она высоко пошла, в политику. Не до вас стало.

Он сделал шаг вперед.

Устинья, ахнув, прижалась к стене. Едва слышно проговорила:

— Это он… Ирод…

В руке Сильвестра показался пистолет. Эх, нужно было свой достать! Но поздно. Только потянись, дернись — и противник откроет пальбу. Оставалось только одно…

— Беги! — шепнул он Устинье.

И слава богу, девушке не пришлось повторять — она тут же юркнула прочь. Послышался ее торопливый цокот туфелек.

— Стоять! — рявкнул Сильвестр, на мгновение отвлекшись от доктора, чем Иван Павлович и воспользовался — тоже рванул прочь.

Грохнуло. Противник сразу же открыл огонь. Пуля врезалась в косяк, осыпав щепки. Вскрикнула Устинья, но не из-за попадания — просто испугалась.

— Беги! — повторил доктор, следуя за ней.

— Не уйдёшь, доктор! — прорычал догоняющий сзади.

Извилистые коридоры спасали — будь они прямыми Сильвестр уже давно пострелял доктора и девушку.

— Сюда! — выдохнул Иван Павлович, толкнув девушку к двери.

Повезло. Это был выход. Правда не тот, с которого Иван Павлович зашел на эту «выставку». Запасной выход вывел их во внутренний сад. Нужно было оббежать здание, чтобы добраться до милиционера Виктора. Но…

Иван Павлович понял, что так делать нельзя. По крайней мере не вместе с Устиньей. Если пойдут на главный выход, то и Сильвестр погонится за ними. А у него — пистолет в руках, и отсутствие какой-либо морали в голове. У Виктора же в спутниках — школьница Анюта. Да еще и народу вокруг. Если Сильвестр откроет огонь, то может очень много бед принести…

Нужно отвести его в сторону, во дворы!

— Беги к главному входу! — выдохнул доктор Устинье. — Там наши. Виктор, светленький такой. И девочка с ним. Анюта. Они помогут.

— А вы?

— Я… скоро буду… Давай, скорее!

Сзади послышался скрип двери, и Сильвестр, с револьвером в руке, шагнул во двор.

— Иван Палыч! — рявкнул он. — Хватит бегать!

Устинью как ветром сдуло. Доктор наконец вытащил оружие, но стрелять не стал — слишком темно. Он метнулся к садовой ограде, где виднелась калитка. Грянул еще один выстрел, пуля чиркнула по бочке, осыпав его щепками. Доктор пригнулся, пробрался меж деревьев, слыша, как Сильвестр ломится вперед сквозь ветки, ругаясь.

— Ты опять лезешь не в своё дело, доктор!

Иван Палыч добрался до калитки и выскочил на улицу. Огляделся. И побежал вдоль улицы, подальше от главного выхода, чтобы увести Сильвестра от детей и скопления народа.

Противник клюнул на эту уловку, пошел следом.

— Иван Палыч! Где ты?

Вместо ответа доктор выстрелил на звук голоса. Не попал.

Нужно было уходить. Тут слишком тесно и едва Сильвестр появится, как шансов словить пулю будет гораздо больше.

Иван Палыч помчался по узким дворам, мимо куч мусора, битых ящиков, рваных мешков, трухлявых досок. Едва не споткнулся о ведра с углем, которые видимо приготовил еще с утра дворник, да так тут и оставил — день выдался теплым и топить не требовалось.

— Не уйдёшь, доктор! — прорычал за спиной Сильвестр.

И выстрелил.

Пуля обожгла плечо. Иван Палыч вскрикнул, упал. Быстрый осмотр показал — повезло, пуля лишь шаркнула по коже, содрав ее. Пустяк.

Доктор выстрелил в ответ.

Сильвестр выругался, спрятался за ведра с углем. Только теперь он понял, что лучше молчать — на голос сразу же стреляют.

И опять грохнуло, на это раз целая очередь. Потом — тишина.

Доктор перепрыгнул через кучу мусора, споткнувшись о ржавую бочку, и свернул в узкий проход меж двух сараев. Там и затаился.

Тишина. Только ветер зашуршал рваной газетой, да где-то мяукнула кошка. Шаги Сильвестра затихли. Доктор, вытерев пот со лба, напряг слух. Ничего.

«Неужели отстал? Или затаился?» — подумал он, чувствуя, как дрожат пальцы.

Он осторожно выглянул из-за угла. Пусто. Возвращаться было опасно — Сильвестр мог поджидать. Но и сидеть тут до вечера тоже было бессмысленно? Рискнуть?

— Иван Палыч? Живой?

Гробовский!

— Алексей Николаевич, я тут! Живой! Осторожно, тут Сильвестр! У него оружие!

— Убежал уже, — ответил Гробовский. — Спугнули мы его.

Доктор вылез из укрытия, подошел к своему спутнику.

— Устинья все рассказала, — пояснил тот. — Я как услышал — сразу сюда. Понял твой маневр. Молодец, что на задворки его увел. На улице народу полно. Если бы пальба началась… У тебя кровь на плече!

— Пустяк, — отмахнулся доктор. — Поцарапало. Ульяна как?

— В порядке. Иван Павлович, ты сопроводи ее до Ключа, прям матери в руки и передай. А я пока людей вызову, надо с этой «галереей» разобраться и освободить остальных девчат.

* * *

Встреча матери и Устиньи была конечно эмоциональной, полной слез. Доктор оставил их, не стал лезть с расспросами, лишь шепнул женщине, чтобы дочку без пригляду больше не оставляла и направился в Зарное.

Усталость навалилась на плечи и хотелось как можно скорее улечься в кровать и выспаться.

Иван Палыч толкнул дверь своей комнаты. Тусклый свет керосиновой лампы осветил небогатое убранство. Кровать с продавленным матрасом, стол с чернильницей и бумагами, да стул — а больше ничего и не надо. К тому же комната была тесной, особо и не разгуляешься по мебели.

Доктор оглядел комнату. На первый взгляд всё было на месте: бумаги сложены, кровать застелена, занавеска на окне чуть колышется от сквозняка.

Но все же что-то было не так.

Мелочи выдавали чужое присутствие. Чернильница стояла не у края стола, как он привык, а ближе к центру, и перо лежало не в канавке, а рядом. Книга «Анатомия» Грея, которую он оставил открытой на странице с позвоночником, была закрыта, а закладка — старый рецепт — торчала криво.

Доктор нахмурился, подошёл к комоду. Ящик, где он хранил письма и записи, был чуть приоткрыт, хотя он всегда задвигал его до упора. А в углу, у кровати, валялась пуговица — не его, чужая, с медным блеском, какие носят на сюртуках городских щёголей.

Кто-то рылся в его вещах… Старались аккуратно, но…

Кто был? И что искали?

Иван Павлович поднял пуговицу, рассмотрел внимательно. Нужно было как можно скорее узнать кому она принадлежит.

* * *

— Громче! Громче, Зотов! Еще громче! Гриша, ты кашу ел сегодня? А чего еле губами шевелишь?

Гриша потупил взор.

Пыльные лучи солнца пробивались через щели в окнах, падая на стены ученического класса и импровизированную сцену — несколько досок, застеленных старыми занавесками. Дети, в самодельных костюмах из простыней и цветной бумаги, топтались, повторяя текст.

— Это же эмоциональная сцена! Больше звонкости голосу. Ну ты чего? — спросил Рябинин, подойдя ближе. — Стражник Бернард, которого ты играешь, он же ведь сильный. Ты стоишь на ветру, в ночи, у замка Эльсинор! Где твой голос? Стражник же не может быть слабым и мямлить слова.

— Я… стараюсь, Степан Григорьич…

Рябинин вздохнул, обвёл взглядом детей. Потом шагнул к центру сцены, раскинув руки.

— Дети, послушайте! — начал он. — Чтобы сыграть героя, надо стать героем. Не просто слова говорить, которые вы выучили, а жить ими! Гриша, ты когда на сцену выходишь, ты уже не просто мальчик из Зарного. Ты — Бернардо. Ты стражник, что разговаривает с призраком в ночи! Представь: холод, тьма, ветер. Да, ты боишься призрака. Но от этого говоришь еще громче — чтобы вспугнуть его. И чтобы себя таким образом приободрить. Вспомни, как ты зимой в лесу боялся волков. Вложи это в голос!

Гриша, теребя край простыни, кивнул. Анюта, хихикнув, шепнула Васе:

— Гришка и мышей боится, какие волки?

Вася поправил корону, фыркнул, но Рябинин, услышав, строго взглянул на них.

— Анюта, и ты, Василий! Вас это тоже касается. Офелия, Гамлет — вы должны жить своими ролями. Офелия любит и страдает, Гамлет мстит. Погрузитесь в эти роли! Представьте: вы не в школе, а в замке, где тени шепчут о предательстве. Закройте глаза, почувствуйте это!

Дети переглянулись.

— Да поймите же вы! Погружение в роль — это когда ты забываешь себя. Гамлет не думает о картошке в огороде, он думает о мести! Бернардо не думает о школе и оценках, он ищет призрака! Готовьтесь к роли: представляйте, живите, дышите ею. Тогда зритель поверит, заплачет, раскроет кошелёк…

Рябинин задумался.

— Знаете что? Чем объяснять сотню раз на словах одно и тоже, давайте я вам дам лучше упражнение. Чтобы вы научились погружаться в роль. На практике попробовали. Значит так…

Он осмотрел детей.

— Все вы будете погружаться в одну роль. Сложного ничего там не дам. Скажем, чтобы веселее было, станете шпионами. Как вам?

Дети оживленно зашептались.

— Шпионами?

— Ну да. Это не сложно. Вот, например, в «Гамлете» тени — это тоже шпионы, они следят за каждым шагом героев. И сегодня вы станете такими тенями! Вы должны следить за человеком так, чтобы он вас не заметил. Быть невидимыми, как настоящие шпионы — но, конечно, не по-настоящему, — он подмигнул, но глаза остались холодными.

— А если нас увидят? — робко спросил Зотов.

— Так в том и смысл упражнения — чтобы вас не увидели. Прячьтесь за углами, ходите тихо, смотрите издалека. Запоминайте: где был, с кем говорил. Потом расскажете мне. Это для спектакля, для того, чтобы научить вас роли.

Дети зашептались, возбуждённые.

— А… писать надо? Что увидим? — спросил Гриша.

— Можно и писать, — одобрительно кивнул Рябинин. — Но главное — запомнить. И не болтать. Шпионы молчат, как призраки. Все поняли.

Дети радостно закивали.

— А за кем следить? — спросил Гриша.

Рябинин улыбнулся и совсем тихо ответил:

— А следить вы будете… за Иваном Палычем, нашим земским доктором!

Глава 14

Гробовский заглянул в больницу уже вечером, когда шел с поезда. Зашел за Аглаей, но и доктор бы рад, весь уже извелся от любопытства.

— Ну, что? — заулыбалась Аглая. — Чайку… да пойдем?

Девушка шустро развела керосинку, поставила чайник… Поручик, чмокнув невесту в щечку, уселся на топчан и устало вытянул ноги:

— Эх, Иван Палыч! Испортил ты мне всю обедню.

— Но… — вскинулся было доктор.

Алексей Николаевич со смехом махнул рукой:

— Ла-адно, понимаю! Правильно действовал — девчонку спасал.

— Однако, и ты вовремя там оказался, — проверяя недавно заполненный Аглаей журнал, усмехнулся Иван Палыч.

Гробовский пожал плечами:

— Так говорил же! Давно этого черта Сильвестра выпасал… Тут, чую, напал на след! Ан, смотрю, в скверике Витюша наш с девочкой. Сидят, воркуют… Он мне про тебя и сказал. Ну, а дальше ты знаешь… Кстати, вторая-то девчонка, как ее…

— Гертруда?

— Ка-ак⁈

— По роли — Гертруда, а так-то она Маша, — отложив журнал, Иван Палыч расставил на столе кружки. — Свалила, зараза, не сказавши никому…

— Кого свалила? — снова не понял сыскарь.

— Ну, Устинью проводила да уехала домой на попутной подводе. Родичей каких-то встретила… И в Зарном была раньше всех! — доктор вдруг потупился. — Жаль, Сильвестр ушел! Ищи его теперь… Ох, виноват — понимаю…

— Никуда этот черт не денется! — неожиданно хохотнул Гробовский. — В Москву ему нынче не в масть — старые грешки не пускают. А здесь, в уезде, все связи! Бордель — это так, для разгону. Как и приводные ремни… Не-ет! Тут крупную аферу ждать надо! Где большими деньгами запахнет — там и Сильвестр. Объявится, не сомневайся!

* * *

Пуговица! Медная, сияющая… Не давала она доктору покоя вот уже целых три дня. Понятно, не сама пуговица, а тот, кто ее оставил. Кто забрался в каморку Ивана Палыча и что-то там искал? А что можно было искать? Какие такие ценности? Деньги доктор не копил — да и с нынешней каждодневной инфляцией это выглядело бы глупо.

Тогда что? Ну, разве что почтовый квиток от перевода на десять тысяч! Ну да, ну да… Вот это — может быть. Искали, да не нашли! Квиток этот доктор хранил на работе, в смотровой, в столе среди прочих бумажек, в которых сам черт ногу бы сломал! Как говорится, подобное прячь среди подобных… А вообще, не худо бы отдать квиток Чарушину. Он же власть!

Аглае нынче был предоставлен выходной — уехала с женихом в город, присматривать наряд для свадьбы. Вот Иван Палыч ныне и был за нее. Провел утренний обход, записал все в журнал, да благостно улыбнулся. Больных нынче было мало — всего-то трое. Поздней весной в деревнях обычно не болели, начиналась страда, и все болячки куда-то уходили, возвращаясь лишь ближе к зиме. Некогда было болеть! Посевная, покосы, выпасы…

На крыльце послышались торопливые шаги… Скрипнула дверь и на пороге возникла худенькая румяная девчушка с круглым курносым лицом. Синяя юбка, белая с вышивкою рубаха, поверх — овчинный жилет-кожух, в светлой косе атласная голубая лента. Модница!

— Ой, Иван Палыч… Припозднилась, чо ли…

— Здравствуй, Глафира, — доктор спрятал улыбку. — Так… самую малость…

— Ну, тогда пойду, приберусь…

Сняв овчинку, девушка загремела ведрами.

И вдруг резко обернулась:

— Иван Палыч! А к нам иностранец приехал! На автомобиле! В клетчатых портках! Вся деревня смотреть сбежалась. И я…

— Понятно! — доктор как раз собирался зайти к Анне Львовне. — Поглядим, что там за иностранец… хм…

Иностранца Иван Палыч встретил уже по пути — тот ехал на большой легковой машине непонятной марки… похоже, что на станцию или, скорее — в город. Клетчатая кепка-шотландка, рыжие космы, пышные бакенбарды, белый пиджак. Какие штаны — не видно — в салоне сидел. Этак восседал важно, и на доктора не обратил никакого внимания — лишь блеснули стекла пенсне…

Экий франт! И что ему тут надо? Впрочем, мало ли? Может, хочет основать какую-нибудь земельную концессию…

Проходя мимо школы, Иван Палыч с удивлением посмотрел на пустующий двор, обычно полный ребячьего веселья. В классе — насколько можно было разглядеть через окна — тоже никого не было. Даже сторож Мефодьич — тот отсутствовал. Интересно… зайти?

— Здрасьте, Иван Палыч! — на крыльце вдруг возник знакомый мальчишка — Вася, сын кузнеца Никодима, и нынче, похоже, один из любимчиков Рябинина.

— Иван Палыч, Степан Григорьевич не велел беспокоить!

— Что так? Занемог?

— Не-е! — рассмеялся Василий. — Бумаги какие-то составляет. К нам тут иностранец приезжал… Шотландский скаут!

— Скаут! — доктор хохотнул и закашлялся. — Неужто, и вправду — шотландец!

— Истинно так! — истово перекрестился мальчишка. — Какой-то главный там у них. Хочет с нами, со Степаном Григорьевичем, это… концессию на летний лагерь! Сильно Степана Григорьевича хвалил, потом с ним о чем-то в кабинете говорили… Так что мы теперь все будем скауты! Эх… скорей бы лето.

— Да многих ли отпустят? — усомнился доктор. — Огороды, покосы, скотина…

— Отпу-устят! — Василий важно надул щеки. — Во-первых, дней на десять всего… А во-вторых — иностранец! Все бесплатно. За счет Великой Британии! Построения разные, игры… и еда — от пуза! Родители уж многие захотели… Иностранец же! И — бесплатно.

— Ну, коли бесплатно — тогда понятно… Тогда сам Бог велел!

* * *

В город Иван Палыч и Анна Львовна приехали на поезде. На «Дуксе» Анушке было неудобно — в юбке не поедешь, сесть боком — намаешься, все же далековато, а надевать конно-спортивные панталоны — слишком вызывающе. Ладно бы в деревне, в лесу…

Однако же, нынче был особый день, можно сказать — праздничный. Председатель уездного Комитета Временного правительства господин Воскобойников лично просил всех своих сотрудников в обязательном порядке присутствовать нынче вечером в местном театре, где должно было развернуться некое празднично-помпезное действо, посвященное пропаганде внутреннего военного займа, пышно именуемого «Заем Свободы»!

Что ж, надо, так надо… Анна Львовна надела самую красивую свою блузку, и самую дорогую шляпку, недавно подаренную Иваном. Доктор тоже примоднился, насколько мог — белая сорочка с галстуком, до блеска начищенные штиблеты, шляпа… Изящная пара, черт побери! Так ведь первым классом и поехали — в проходящем экспрессе других билетов не было.

Еще на станции Иван Палыч купил газеты, местные, и центральные, более-менее свежие. Усевшись у окна, развернул кадетскую «Речь», по сути дела, официальный орган правительства. Зачитал Аннушке вслух:

— К вам, граждане свободной России, к тем из вас, кому дорого будущее нашей Родины, обращаем мы наш горячий призыв. Сильный враг глубоко вторгся в наши пределы, грозит сломить нас и вернуть к старому, ныне мертвому, строю. Только напряжение всех наших сил может дать нам желанную победу. Нужна затрата многих миллиардов, чтобы завершить строение свободной России на началах равенства и правды.

Не жертвы требует от нас Родина, а исполнения долга…

— Я думаю, мы еще это сегодня услышим, — улыбнулась Анна.

Доктор пошуршал газетами:

— А вот что ваши эсеры пишут: подписку на Заем Свободы организованно провели — рабочие петроградской фабрики «Русская цветопись». Одесские металлисты, потратив на облигации пятнадцать тысяч рублей из больничной кассы, заявили: «раз буржуазия уклоняется от исполнения долга, рабочие отдадут на алтарь Родины последние крохи»… О как! А вот еще… Газета «День»… «Тянулись тысячи рук с кредитками, с драгоценностями, с обручальными кольцами. Военные снимали с себя знаки отличия, простые женщины, возвращаясь из 'хвостов», отдавали хлеб, сахар и прочее, добытое с таким трудом. Многое сейчас же продавалось с аукциона за неслыханные цены. Подписка на заем в Петрограде достигла семидесяти пяти миллионов рублей… Ого! В целом же по стране она составила в среднем около двадцати миллионов в день.

— Однако! — учительница покачал головой. — А местные-то что пишут? Дай-ка — «Ведомости»… Ага! В театре сегодня ожидается… концерт учащихся женской гимназии… И выступление… знаменитой актрисы Софьи Гославской! Ничего себе! — ахнув, Аннушка всплеснула руками. — Вот это да! Сама Софья Гославская!

— А кто это? — невинно поинтересовался доктор.

Анна Львовна округлила глаза:

— Да ты что, Иван! Кроме своих микробов вообще ничего не знаешь? Да помнишь, на той неделе в синематограф ходили? «Обрыв» смотрели. Она там играла Марфиньку.

— А-а-а… — Иван Палыч сделал вид, что вспомнил. — А еще она где снималась?

— Да много где! «Руслан и Людмила», «Снегурочка», «Ревность», «Сестра милосердия»…

— Сестра милосердия… — прикрыв глаза, негромко протянул доктор. — Наверное, хороший фильм…

Санитарный поезд… Женечка, Мария Кирилловна, сестрички… где ж вы теперь? Все там же, в поезде? Мария Кирилловна, впрочем — нет… А Завьялова, интересно, из контрразведки — куда? И выпусутили ли вообще? С его то хотьбой по краю и дружбой с такими сомнительными людьми…

— Иван! Иван! Ты спишь, что ли? Приехали!

Вокзал оглушил газетчикам:

— Заем Свободы! Заем Свободы! Уже в Зареченске!

— Создано кАлиционное правительство с участием эсеров и меньшевиков!

— Ого! — на ходу удивился доктор. — Ань, слышала? Ваши в правительство вошли. Не только в Совете теперь!

— И правильно! Давно пора было пригласить в правительство представителей революционных партий!

— Заем Свободы! — продолжали вопить мальчишки. — Сегодня в театре — госпожа Гославская!

— КАлиционное правительство создано!

— Коалиционное, дефективный! — Иван Палыч хмыкнул и, взяв Аннушку под руку, быстро зашагал к извозчикам.

* * *

Уездный театр блистал электрическим светом и солнечными зайчиками, проникавшими в фойе сквозь большие витринные окна. Еще не начинало смеркаться, а народ уже собрался. Воскобойников во фраке с манишкой, его заместитель Краюшкин в таком же наряде.

Вот Чарушин помахал рукой… Ольга Яковлевна… спасибо ей за «браунинг»…

Иван Палыч светски раскланивался со знакомыми…

Вот кто-то хлопнул по плечу:

— Здоров, Иван Палыч!

Петраков! В новом защитного цвета френче с красным бантом. Таком же, как и у военного и морского министра Александра Федоровича Керенского, эсера и бывшего адвоката. С кобурою на поясе.

— И тебе, Василий Андреевич не хворать. Как здоровье?

— Вашими заботами!

— Здравия желаю! — завидев начальство, подбежал запыхавшиеся милиционеры, похожие на старшеклассников-гимназистов. Да собственно, они ими и…

Один из них, Виктор, отвел доктора в сторонку и этак довольно стеснительно поинтересовался насчет «той девушки»…

— Ну… Анюта… Как она?

— Да все хорошо с Анютой! Учится, в театре играет.

— Она говорила… Офелию… — застенчиво улыбнулся Виктор. — Ну, передавайте поклон.

— Обязательно…

— А, может… я еще и записку напишу…

— Иван, смотри-ка!

Доктор оглянулся: Анна Львовна показывала на большие плакаты, которые прямо на глазах вешали рабочие сцены.

Один изображал стоящего на трибуне солдата в шинели и с винтовкой в руках. Внизу развевались темно-красного цвета знамена, а сверху шла надпись — «ЗАЕМЪ СВОБОДЫ». На другом двое гимназистов или юных рабочих на фоне красного знамени и дымящихся заводских труб призывали обывателя подписываться на Заем Свободы: «Родина и Свобода в опасности! Дайте государству деньги для борьбы с врагом». На третьем плакате Георгий Победоносец браво рази змея копьем, утверждая — «Старый строй повержен. Воздвигайте здание свободной России»!

— Красиво! — заценил доктор.

— Красиво? Это же Кустодиев… Ой! — Анна Львовна вплеснула руками. — Верхний-то край оторвался…

В фойе уже бежали рабочие с лестницей. Один, с молотком, полез наверх, второй держал лестницу… Вот посмотрел наверх… на миг обернулся… Скуластый… Курносый нос, рыжеватая прядь, выбивающаяся из-под фуражки, нагловато-вороватый взгляд…

Черт! А это, случайно, не… Нет, у Гвоздикова лицо пошире… и понаглее… Этот же… Хотя…

— Иван, Иван, смотри! — Анна Львовна дернула доктора за руку.

В фойе только что вошли несколько человек из уездного Совета во главе с председателем Елисеем Терентьевым. Нынче он был уже не на костылях, а на протезе, с палочкой, и передвигался вполне уверенно… бережно поддерживаемый под руку писаной красоткой в модной, с карманами юбке, и сером жакетике с баской и витым шнуром.

— Господи! — ахнула Анна Львовна. — Это не наша ли Марьяна? Внучка Степана, лесника… Нет, ты посмотри, какая стала! Молодец…

— Иван Палыч! Анна Львовона! — председатель и его спутница замахали руками и подошли поздороваться, выказать все свое уважение. В конце концов, и Марьяна, и Елисей были обязаны доктору жизнью.

Пока поздоровались, повыспрашивали, что да как… Когда Иван Палыч обернулся, рабочих уже не было…

Так что же — все-таки Гвоздиков? Или показалось? А даже если и Гвоздиков, он вполне мог отстать от криминала… и вот, подался в рабочие сцены… Все равно! Надо будет Гробовскому сказать.

— Господа! Господа! — заволновалась Анна Львовна. — Уже третий звонок! Идемте же в зал скорее!

Первым выступил Воскобойников. Взойдя на трибуну, он нудно — но, слава Богу, недолго — зачитал загодя написанный доклад, после чего передал слов гимназисткам.

Под бурные аплодисменты на сцену вышли девушки в коричневых гимназически платьях и белых парадных передниках. Проникновенными голосами гимназистки спели а-капелла «Холодно, сыро в окопах» из репертуара Марии Эмской, после чего принялись по очереди читать стихи.

Все за свободой — туда!

Люди с крылом лебединым

Знамя проносят труда…

— Велимир Хлебников, — шепотом прокомментировала Аннушка. — Ах, как же славно…

Хлебникова — и не только его — читала и появившаяся под шквал оваций актриса Софья Гославская.

Времыши-камыши

На озера береге…

Сверкающие глаза. Локоны. Шикарное вечернее платье с голыми плечами. Золотой кулон.

Ах, как ее принимали! Настоящая звезда.

Где каменья временем,

Где время каменьем…

Ну, а после началась собственно рекламная кампания… Иван Палыч (Артем), конечно, золотые времена «Лени Голубкова» и МММ не помнил, но… родители рассказывали…

На трибуне показался какой-то вальяжный господин в смокинге и с седой бородою. Как шепотом пояснили соседи — представитель самого министра финансов Шингарева.

Отпив водички из поставленного на трибуну графина, вальяжный господин откашлялся и…

— К вам, граждане свободной России, к тем из вас, кому дорого будущее нашей Родины, обращаем мы наш горячий призыв… сильный враг глубоко вторгся в наши пределы… только напряжение всех наших сил… затрата многих миллиардов… требует от нас Родина…

Иван Палыч едва не расхохотался в голос: представитель министерства финансов один в один пересказывал газетную статью, кою доктор прочел еще в поезде.

Однако, мог бы и получше подготовиться, ага…

Все же пришлось пожертвовать двадцать рублей — иначе было неудобно.

* * *

Гвоздиков — не Гвоздиков… Целый день Ивану Палычу казалось, что за ним кто-то следит. То в больничке, за окном, вдруг сверкнули чьи-то глаза, то скользнул юркая тень за забором…

— Глюки пошли, — усевшись в смотровой, буркнул себе под нос доктор. — Зеленые, блин, человечки! Доработался! Тяпнуть, что ли, спиртяшки? Впрочем, нет — сначала к Гробовскому. Сказал — к пяти дома будет, пораньше.

Экономя бензин, доктор махнул рукой Аглае, да пошел пешком — что тут было и идти-то. Мимо рощицы, по непыльной дорожке, прибитой ночным дождем да свернуть напрямик, на тропинку, бегущую меж зарослей ивы и краснотала. Желтели, колыхались солнышки-одуванчики, прислушивались к чему-то зеленовато-серые «медвежьи ушки», вот пеночка выпорхнул почти из-под ног, унеслась… А вот утка! Крякнула недовольно и вдруг улетела! Кто-то спугнул?

Иван Палыч резко обернулся — показалось, кто-то шмыгнул в кустах. Наверное, заяц…

Однако, и про пуговицу Алексею Николаичу рассказать не худо. Раз уж сам — никого-ничего. Или про пуговицу говорил уже? Ну, тогда — напомнить. А главное — про Гвоздикова! Да, может, и показалось. А, если нет? Где Гвоздиков — там и Сильвестр. Нет, наоборот, конечно. А то, что Гвоздиков завязал — это еще бабушка надвое…

Выйдя на деревенскую площадь, Иван Палыч прибавил шаг… И остро ощутил чужой взгляд в спину!

Обернулся…

Никого!

Только как-то странно шевельнулись у школы кусточки. А ветра, между прочим, не было…

Ладно, поглядим…

Как проверятся на случай «хвоста» Иван Палыч — Артем — знал только из шпионских фильмов. К примеру, можно наклониться, якобы завязывая шнурки…

Хмыкнув, доктор так и сделал… осмотрелся… и никого не заметив, зашагал себе дальше.

А еще можно подойти к витрине, если бы таковая была. Сделать вид, что чем-то там заинтересовался, а на самом же деле смотреть в витрину, как в зеркало… Ну, вот большие окна бывшего трактира, ныне — гостиница «Гранд-Отель». Чем не витрина?

И тоже — пусто. Только лавочник прошел, поздоровался…

Ну, Иван Палыч! Ну, точно надо бы тяпнуть, хотя б чуть-чуть…

А еще можно…

Да хватит уже!

Нет, все же — в последний раз…

Зайдя за угол, доктор резко развернулся, затаился… Если кто за ним следит — он сейчас вот сюда и выбежит, попадется…

Не, никто не выбежал.

Лишь сзади вдруг послышался чей-то ехидный голосок:

— Плохо вы проверялись, Иван Павлович! Все ваши уловки еще в книжках про Ната Пинкертона описаны! Так что — напрасно. Я от вас не отстала, а вы меня не заметили. Вот!

Доктор повернул голову…

— Анютка! Пронина. А ты чего здесь?

Глава 15

— За вами слежу! — ответила Анюта, хитро улыбнувшись.

— Следишь? — смутился доктор. — Это еще зачем?

— Это игра такая!

— Игра? Только что-то я не помню, чтобы соглашался на такую игру!

— А вас, Иван Павлович, никто и не спрашивал, — ответила Анюта. — За вас все решили.

— И кто же, позволь узнать, решил?

— Тот, кто под этой безобидной вроде бы на первый взгляд игре прячет какие-то свои личные интересы.

— Анюта, ты какими-то загадками говоришь, — сказал доктор, вновь отмечая не по годам острый ум девочки. Эта далеко пойдет. — Расскажи все.

Девочка замялась.

— С одной стороны конечно охота, — кивнула она. — Но обещала…

— Ну коль начала, значит чувствуешь, что что-то не так. Верно?

— Верно.

— Тогда говори. А я обещаю — никому не скажу, что ты рассказала.

— Ладно, Иван Павлович. Вы человек хороший, вы Устинье помогли выбраться из плена. Поэтому я раскрылась. А так вы бы меня никогда не заметили!

— Ну уж прям и не заметил бы! — усмехнулся доктор.

— Не заметили! — рассмеялась Анюта. А потом, вдруг резко став серьёзной, рассказала все про задание Рябинина.

— Для театра упражнение значит придумал? — протянул Иван Павлович, глубоко задумавшись.

А вот это уже было интересно. Рябинин… каким положительным он казался при первой их встрече. Иван Павлович даже подумал, что он интеллигент. Пальтишко, очки, шарф его этот зеленый… А теперь открываются неожиданные грани нового учителя, и они доктору совсем не нравятся. Понятно, что слежка за Иваном Павловичем это не про театр. А про что тогда? Что он хочет выяснить?

Понятно стало и то странное ощущение, что испытывал доктор по пути сюда. Значит не показалось. За ним и вправду следили несколько пар детских глаз. Может, и сейчас следят.

Иван Павлович огляделся.

— Здесь никого нет, — со знанием дела ответила Анюта Пронина.

— Откуда знаешь?

— Я всех по ложному следу повела, — гордо ответила девочка.

— Как это?

— Сказала, что вы скоро пойдете к церкви и лучше идти туда заранее, чтобы найти хорошее место и спрятаться.

— Умно! Спасибо! — улыбнулся Иван Павлович. — Ладно, Анюта, спасибо тебе за информацию. Есть над чем подумать.

— Иван Павлович! — сказала девочка. — А можно мне вам помочь?

— С чем?

— С расследованием.

— Так, а что расследовать…

— Степан Григорьевич не просто так следит за вами — значит есть какая-то тайна. А я страсть как люблю тайны и распутывать всякие дела. Я знаете сколько книг прочитала? И про Шерлока Холмса, и про инспектора Лекока, и про сыщика Ракита.

— Действительно, впечатляющий список. Но Анна, это может быть… — он хотел сказать «опасно», но вовремя прикусил язык — не хотел пугать ребенка. — В общем…

— Иван Павлович, свой информатор будет вам не лишним. Я ведь в стане врага получаюсь нахожусь. Можно сказать под прикрытием. Веду двойную игру!

«Смышлёная!» — уже в который раз отметил про себя доктор.

А почему бы собственно и нет? Рябинин оказался не таким чистым человеком, как думалось. Так пусть у Ивана Павловича будет свой человек, который станет его ушами и глазами, и кто будет следить за этим Рябининым, пока тот что-то еще не придумал новое.

— Хорошо, Анюта. Только будь пожалуйста осторожна. И без всяких инициатив и отсебятины! Только слежка.

— Конечно! Спасибо! — обрадовалась Анна. И убежала.

А Иван Павлович вновь задумался. Рябинин… ох и не простым оказался! Совсем непростым!

Размышляя над всем сказанным Прониной, доктор вернулся в больницу. Там его уже ждал Вася.

«Между прочим, тоже в театре Рябинина участвует», — напомнил себе Иван Павлович.

Но Вася, как оказалось, пришел совсем по другому делу.

— Иван Павлович, я тут книгу начал читать — справочник по медицине. Хотел спросить… Вы не заняты?

— Для такого дела всегда найду минутку! — расслабился доктор. — Что-то хотел спросить?

— Я… это… про медицину. Начал раздел про скелет изучать. Очень интересно! Оказывается в человеке столько костей! И больших и маленьких. Как вы… кости вправляете? Вот, скажем, при переломе руки. Они же под кожей. И шурупом их не скрепишь.

— Ну, это не сложно. Главное определить вид перелома. Бывают…

Он запнулся. Его взгляд вдруг упал на пальто парня. Пуговицы, блестящие, медные, начищенные до блеска, притягивали взгляд. Только вот одна, самая нижняя… была другой, черной, и совсем не блестящей, явно пришитой из другого набора. Причем пришита не женской рукой, а, кажется, самим Васей. Криво, вон и нитка торчит…

Сердце доктора ёкнуло. Он вспомнил пуговицу, найденную у кровати в своей комнате — такую же, медную, с выгравированным узором.

— Вася, — медленно начал он, глядя парню в глаза. — Скажи, а ты где пуговичку потерял?

Вася замер, его лицо побледнело, глаза забегали.

— Я… это… где-то, Иван Палыч. На улице, поди. Потерял, и всё. Бывает.

Доктор, не сводя с него взгляда, сунул руку в карман и достал медную пуговицу, найденную ночью. Она блеснула на солнце, узор совпадал с той, что была на пальто.

— Так вот она, — сказал он, протягивая пуговицу. — У себя дома нашёл. У кровати.

Вася, отступив на шаг, открыл рот, но слова застряли. Его щёки вспыхнули, он потёр шею, пытаясь что-то выдавить.

— Я… это… не знаю, Иван Палыч. Может, случайно…

— Случайно? — доктор шагнул ближе, его голос стал тише, но твёрже. — Василий, давай на чистоту. Расскажи все, я ругаться не буду.

Мальчик стыдливо опустил голову.

— Иван Павлович, извините… я не сам… просто…

— Просто — что? Рябинин?

— Степан Григорьич сказал, что это для спектакля нужно… чтобы в роль вжиться…

«Это я уже слышал», — про себя подумал доктор.

— В роль значит вжиться? Ну да… И что же, остальные актеры тоже теперь ко мне в дом будут ломиться?

— Нет, он только мне задание такое дал. Самому первому! Остальным… только следить за вами…

«Вот ведь хитер! Не кому-то, а Васе, тому, кого я лично лечил, кто втерся мне в доверие. И если бы не злосчастная пуговица, я бы никогда и не догадался бы кто это был. Да и вообще не узнал бы, что в квартире кто-то был. Хитер, лис! Хитер!»

— Иван Павлович, вы простите меня, я правда не хотел. Но он сказал, что это так можно, что я же ничего не ворую, просто заберусь к вам, бумаги посмотрю.

— А что искать велел?

— Какое-то почтовое отправление денежное…

— Понятно.

Доктор нахмурился, а мальчик, видя сурового доктора, едва не заплакал, думая, что он злиться на него.

— Иван Павлович, я правда не хотел!

— Вася, ты чего? Ну-ка, не раскисай. Знаю, что не хотел. Тебя Степан Григорьевич обманул, вот и все. Ты вот что, давай успокойся. Зла на тебя я не держу. Только больше так конечно не делай. Понял? Ну вот и хорошо. Иди с миром. И про наш разговор никому не говори. Ни-ко-му!

— Хорошо! — Вася шмыгнул носом и побежал прочь.

— Но в гости заходи! — крикнул ему вслед Иван Павлович. — Про медицину спрашивай! Не бросай обучение!

— Хорошо! Спасибо!

На некоторое время в комнате повисла гнетущая тишина.

Рябинин…

— Вот ведь паскуда! — выругался доктор. — Детей втянул в свои темные делишки.

Теперь все разрозненные части пазла начали сходиться.

Рябинин не просто так приехал сюда работать. Не просто так он организовал и детский театр. Все не просто так делает.

Для начал он конечно же узнал про разбомблённый детский госпиталь № 27 из тех же газет. И ведь подошел тогда, на станции, и с умным видом сказал, что в газетах нынче правды нет. А ведь именно в той газете, которую читал доктор, и было написано про госпиталь, Иван Павлович просто не дочитал до конца — отвлек Рябинин. Каким-то образом этот лис подделал документы о том, что госпиталь ныне перемещен в село Зарное. Тут же подал заявку на денежное довольствие. В правительстве сейчас хаос, не разобрались толком, не сверили списки. И выделили деньги — еще бы, дети страдают! И если бы не неловкий почтальон, который обронил чернильницу и не замазал адрес, то план был бы идеальным. А так, не имея адреса, почтальон отдал перевод Чарушину — пускай разбирается. Не правильно конечно сделал, но ведь село, тут все свои.

Перевод проскользнул мимо рук хитрого махинатора.

Однако Рябинин не сдался, решил действовать через детей. Едва узнав, что перевод на десять тысяч рублей находится у Ивана Павловича, он обманным путем подговорил Васю, чтобы тот пробрался к доктору в дом и нашел нужное. Мальчик не нашел, потому что перевода там не было. Еще и других детей заставил следить за доктором — вдруг что интересное обнаружат?

Дальше — больше. Гастроли театра. На резонное замечание, что спектакль выглядит жалостливо, если не сказать убого, Рябинин лишь отмахнулся — тем лучше. Эх, Иван Павлович, что ты сразу не догадался, что именно этого он и добивался? Ведь так и задумано было изначально!

С этим кривым, вызывающим лишь щемящее чувство жалости спектаклем он и отправился на гастроли в город. Еще и важных людей пригласил. И безусловно вместе со слезой выбил хорошую сумму на «благое» дело. Ну как не помочь детям?

Сволочь!

Иван Павлович принялся ходить по комнате, словно запертый тигр в клетке. Внутри все бурлило, кипело.

— Какая же сволочь! Использовать детей, да так…

Чем он лучше того же Сильвестра, что ворует молоденьких девчонок и заставляет работать в публичном доме? Ничем.

А скауты? Иван Павлович остановился. Ведь еще у него какой-то проект со скаутами. Там в чем подоплека? Тоже какой-то обман? Ведь даже приезжал какой-то иностранец — Иван Павлович лично его видел. Еще одна афера? Надо бы разобраться. Но так, тихо, чтобы Рябинин не догадался. Он хитрый и умный. Едва почует опасность — сразу же нырнет на дно. И ищи его потом.

Нет, тут нужно осторожно и наверняка. Чтобы и шанса у гада не было ускользнуть.

Рассказать все Петракову?

Иван Павлович даже сделал несколько шагов к двери — хотел идти прямо сейчас.

Но остановился. Нет. Лучше самому. Максимум — уведомить Гробовского. Чем меньше людей знает — тем лучше. Что толку, что будет знать Петраков? Вон, он и про публичный дом знал, а в итоге Сильвестр сбежал.

К Петракову следует идти, когда на руках будут не только догадки, а еще и улики. И чем больше, тем лучше. В противном случае под удар могут попасть дети — ведь Рябинин действует только их руками. Тут и Васе может достаться, за то что пробрался в чужом дом, и остальным. Нет, их нельзя подставлять ни в коем случае.

Постепенно эмоции, обжигающие и злые, начали отступать.

Доктор подошел к окну. Вечерело. Погода прекрасная, все дышит весной, оживает.

Тук! Тук! — слабый стук в дверь, лёгкий, едва слышимый, словно птичка клювом ткнулась.

Доктор нахмурился. Опять дети в шпионов играют?

Тук! Тук…

Он прошел к двери, отворил ее… и замер. На крыльце — человек, свернутый в клубочек, словно бездомный пес, весь в крови, едва дышит.

Доктор тут же бросился к нему, чтобы помочь… и вновь удивился. Не званный гость был ему уже знаком.

— Гвоздиков⁈ — выдохнул доктор, пораженный увиденным.

Это и в самом деле был он. Немного изменился, исхудал, оброс. Но все тот же мелкий бандит Яким Гвоздиков, что успел много чего неприятного сделать доктору.

А теперь вдруг сам пришел. Или, скорее, приполз… Израненный, едва живой, кажется, порезанный… Кровищи то сколько!

Гвоздиков слабо шевельнулся, глянул на доктора. Губы дрогнули:

— Помоги… Иван Палыч… — хрип вырвался из горла, и он обмяк.

В районе живота, чуть ниже ребер — ножевое… да не одно. Мать честная, кто же его так⁈

Доктор мгновенно переключился в режим врача. Сердце заколотилось, но руки принялись действовать чётко, как учили в институте.

Пульс нитевидный, учащенный, дыхание поверхностное, кожа холодная и влажная — признаки гиповолемического шока от кровопотери.

— Держись, Яким, — пробормотал Иван Палыч, осторожно подхватывая его на руки. — Сейчас всё сделаем.

Доктор затащил раненого в смотровую. Уложил на операционный стол, подложив под голову свёрнутое одеяло, чтобы приподнять верхнюю часть тела, облегчить дыхание и уменьшить нагрузку на сердце.

Эх, жаль Аглаи нет. Еще одна пара рук не помешала бы сейчас. Придется все самому.

Доктор схватил стерильную марлю из ящика, плотно прижал её к ране, чтобы остановить наружное кровотечение. Кровь быстро пропитала ткань, и он наложил ещё один слой марли, зафиксировав его тугим бинтом, избегая чрезмерного давления, чтобы не усугубить возможные внутренние повреждения.

Вновь проверил пульс. Слабый, но стабильный, сто двадцать ударов.

— Кто тебя так? — не удержался и все же спросил. — В кабаке на пьяную драку нарвался?

— Нет… — скривившись, ответил Гвоздиков. — Сильвестр порезал…

А вот это было уже интересно. Значит Яким не бросил своего вожака, вновь примкнул к нему после того, как Сильвестра выпустили. Любопытно.

— За что?

— Много будете знать, доктор — быстро умрете! — сквозь зубы прошипел раненый.

— Будешь дерзить мне — тоже не долго протянешь! Говори, коли пришел и жить хочешь.

— Ты должен… лечить…

— Тебе я ничего не должен, Гвоздиков. Я ведь могу и обратно тебя под порог положить. Полежишь минут пять — и все. Затихнешь. А я скажу, что просто не услышал твоего стука. Как тебе такой вариант? Истечешь кровью — и поминай как звали!

— Вот гад! — выдохнул Гвоздиков.

— Гад? Мне тебя точно не переплюнуть в этом! Так за что тебя Сильвестр так покрамсал?

— Деньги не поделили. С одного дела.

— С какого?

— Эк-х! — Гвоздиков сморщился.

Пытать пациента было уже чревато.

— Значит так, давай договоримся, — сказал доктор, готовя марлю и инструмент. — Расспрос оставляем на потом. Как только очнешься — расскажешь все, что спрошу. Взамен — я тебе помогаю. Договорились?

— Договорились, — слабо кивнул Яким.

И потерял сознание.

* * *

Операционная. Керосиновые лампы отбрасывают резкие угловатые тени на стены. Перчатки — на руки, окровавленную грязную одежду — разрезать и на пол. Физраствор — в вену.

Бледность Гвоздикова не добавляет оптимизма, много крови парень потерял. Пульс слабеет. Дыхание поверхностное.

Маску для эфирного наркоза на лицо пострадавшему. Выждать, отсчитать нужное время. Проверка. Готов. В отключке.

Конечно, по протоколу нельзя такую операцию делать одному. Но никого в помощниках нет, не бросать же его теперь. Все медицинские протокола выучены назубок, руки и разум тоже полны решимости. Так что попробовать стоит.

— Начинаем, — хрипло командует сам себе Иван Палыч, его голос режет тишину.

Пульс после наркоза продолжает слабеть. Времени мало.

Рана на левом боку, чуть ниже рёбер, всё ещё сочится кровью через повязку. Задета вена.

«Знал куда бить», — думает Иван Палыч и берет скальпель из стерильного лотка. Рука замирает на секунду.

Карболка. Плеснуть раствор на кожу вокруг пореза. Растереть. А потом — сделать первый надрез, расширяя рану для доступа.

Бежит кровь, но доктор на чеку: промокнуть тампонами, открыть вид на брюшную полость.

А там…

Мышцы рассечены, края раны рваные — нож вошёл глубоко, возможно, задев печень или кишечник. Есть с чем поработать.

Иван Палыч работает быстро, но чётко, следуя протоколам хирургии. Раздвинуть ткани ретрактором, фиксируя их, чтобы осмотреть внутренние органы. Кровь скапливается в брюшной полости — признак внутреннего кровотечения.

Зондом осторожно исследовать область: печень, к счастью, цела, но петля тонкого кишечника проколота, из неё сочится кровь и содержимое.

— Чёрт, — вырывается у доктора. Перфорация кишечника — это сепсис, если не успеть.

Он берет хирургическую иглу и кетгут, начиная зашивать прокол мелкими, точными стежками, чтобы предотвратить утечку. Кровь продолжает сочиться. Еще раз промокнуть тампонами, следя, чтобы поле оставалось чистым. Еще карболки. Так, хорошо.

Что с пульсом?

Слабый. Дыхание… вроде ровное.

Кишечник наконец зашит. Отличные швы, как из учебника. Такой работой можно гордиться! Проверить ещё раз: других явных повреждений не видно, но откуда тогда продолжается кровотечение?

Ага, вот в чем причина.

Более глубокий осмотр — и найден небольшой разрыв в брыжейке — сосуды кровоточат. Тут тоже нужна ювелирная работа.

Доктор берет тонкий кетгут, перевязывает повреждённые сосуды. А время утекает, как кровь из раны. Главное — не спешить, но действовать быстро. Ах профессор Сибиряков! Ваши афоризмы до сих пор живут!

Теперь промыть полость физраствором, удалить сгустки, начать послойно ушивать рану: сначала брюшину, затем мышцы, наконец, кожу, используя шелковые нити для внешнего шва. Каждый стежок мучительно медленный — ошибка может стоить жизни. Закончив, проверить повязку: кровь больше не сочится. Пульс держится, ровный.

Операция закончена. А удачно или нет покажет ближайшее время.

* * *

Иван Палыч отошёл от стола, его руки дрожали от напряжения. Теперь оставалось только выждать пробуждения и назначит курс антибиотиков. Сепсис — главная угроза. Надо будет ввести противостолбнячную сыворотку и следить за температурой.

Иван Палыч вышел на крыльцо больницы, чтобы глотнуть воздуха. Глубоко вдохнул, потянул затекшую спину. Взгляд упал на тёмные пятна на ступенях. Кровь. След Гвоздикова, что вёл к крыльцу. Сердце доктора ёкнуло — зацепка!

Ведь по следу можно найти Сильвестра! Или подсказку, где он может быть.

Держа фонарь, доктор пошёл по кровавому следу. Капли, густые и тёмные, тянулись от крыльца к дороге. Уже была кромешная ночь.

Иван Палыч двигался осторожно, освещая путь, сапоги хлюпали в грязи. След вёл к обочине. Доктор присел, разглядывая отпечатки: тут были следы сапог, но не одного человека — рядом виднелись ещё, более глубокие, с грубым протектором. Кто-то тащил Гвоздикова? Или оставил его здесь? А может и вовсе не имеют они отношения к этому дело? Столько людей тут за день проходит.

У дороги след обрывался. Кровь исчезала, а в грязи отпечатались следы колёс — узких, как у лёгкой упряжки. Иван Палыч замер, луч фонаря дрожал в его руке. Гвоздикова привезли сюда и бросили у больницы.

Жаль, что след потерян.

Впрочем, потерян ли? Оставался еще сам Гвоздиков, который обязан ему жизнью. Вот у него и спросим напрямую, где прячется Сильвестр. Вряд ли Яким будет теперь его прикрывать после того, как тот едва не убил его.

Остается только ждать, когда раненный придет в себя. Хочется верить, что все же придет в себя, а не умрет…

Глава 16

О раненом Гвоздикове Иван Палыч, конечно же, безотлагательно уведомил Гробовского. Однако, толку-то? Даже, если не начнется сепсис, что вполне вероятно… Когда еще парень придет в себя, когда с ним можно будет разговаривать? Да и расскажет ли он хоть что-нибудь важное? Вопросов больше, чем ответов.

Все же Алексей Николаевич явился в больничку со всей поспешностью, как только смог. С порога пожаловался:

— Зашел бы раньше, но… Работы невпроворот! И, заметь, Иван Палыч — дурной работы. Отчеты всем шли. Да еще учить их, как работать надо, преступления раскрывать! Зато начальства! Начальник милиции участка, начальник городской милиции, уездной… Их всех выбирают, представь!

— Как Петракова?

— Нет, Василий Андреевич у нас теперь назначенец — комиссар! Его правительство назначило, вернее сказать — Комитет. Ему все начальники отчеты пишут, а он их собирает… — поручик невесело хмыкнул. — Собрал целую пачку, сидит — горюет. Вдруг спичку — чирк! Хочу, говорит, их всех сжечь! Еле уговорил… Нет, они неплохие парни все — и Василий, и Витюша, и прочие… Не трусы, и старательные, да и стрелять навострились… Только вот, оперативной работы не знают! В личном сыске — ноль. Учу их, учу… Да разве толк это? Секретных агентов всех велено разогнать — видано ли дело? А раньше им за информацию платили… и дворникам. А сейчас? Как дальше работать — ума не приложу. Ну, есть у мене еще свои люди, остались… А у этих — никого нет! И не будет, наверное. Сидят с умным видом, дела обсуждают — на Шерлока Холмса ссылаются!

Возмущенно всплеснув руками, Гробовский вытащил из портсигара папиросу, однако, не закурил — постеснялся, больничка все же:

— На Шерлока Холмса! Нет, ты посмотри. Мы, говорят, дедуктивным методом действуем и секретные агенты нам не нужны. Дети, голимые дети… Что с них взять? Да, что Гвоздиков?

— Пока плохо, — честно признался доктор. — И когда будет хорошо — предсказать не берусь! В его случае — может, через неделю-другую… может — через месяц… а, может, и вообще — того…

— Понимаю, — Алексей Николаевич сунул папироску обратно в портсигар и предложил выйти на улицу.

— Покурю… Посмотрим…

Время было часов пять, только что прошел дождь, и выглянувшее солнце, искрясь, отражалось в больших коричневых лужах. Налетевший ветер шевелил чистые вымытые дождем листья берез и рябин.

— Так, говоришь, с коляски сбросили?

— Да, — Иван Палыч показал рукой. — Прямо на обочину. Сюда он уж сам приполз… Святым духом!

— Х-ха! — закурив, поежился Гробовский. — Гляди-ко — у больнички сбросили. Ишь, гуманисты какие? А не кажется ли, Иван Палыч, что это тебе привет? От того же Сильвестра. Привет и предупреждение! Этакая черная метка. Чтоб не вздумал больше им дорогу переступать…

— Им?

— Так сам заешь, тут не один Сильвестр — целая шайка орудует. Эх, вычислить бы, внедрить своих людей… Да только где их взять-то? Ла-адно, будем по мере сил…

— Алексей Николаич… Давно хотел с тобой поделиться. Есть тут учитель новый… некий Рябинин…

К информации о Рябинине Гробовский отнесся философски — мелкий жулик, сейчас таких фертов через одного! Но, все же обещался иметь в виду.

— Только ты Петракову пока не говори… тут все пока вилами по воде.

— Понятно! Без четкой доказухи… Ничего, ничего, придет время — и с Рябининым твоим разберемся.

Поручик неожиданно улыбнулся… радостно так, светло.

— Иван Палыч, а мы все же решились в июне — свадьбу! Хоть на селе и по осени принято… Но, мы с Аглаей решили — чего осени ждать? Тем более — беременна… Сладим все скромненько, в трактире… точнее — в гостинице… Отец Николай обвенчает, ну и Чарушин выдать свидетельство обещал.

— Славно дело! — искренне обрадовался доктор. — Нет, в самом деле! Очень за вас рад.

— А вы-то с Анной чего тянете? — выпустив дым, Гробовский склонил голову набок.

— Мы?

Иван Палыч и не знал, что сказать… О свадьбе они с Аннушкой, конечно, говорили, но… несколько эфемерно, без конкретики.

— Да, честно сказать, толком и поговорить-то некогда, — подумав, признался доктор. — Сам же видишь! То я здесь, она в городе либо в уезде, то — наоборот… Но, вообще, да, согласен — вопрос решать надо. Может, с вашего-то примера и разохотимся, а⁈

— Надо, Иван! — поручик улыбнулся и выбросил окурок в лужу. — Это ж так славно! Право же! Вот я… всю жизнь один, а потом и вообще в бегах, как пес… А тут вдруг — и в должности восстановлен, и семья… любимая супруга, ребенок… Эх-х…

От избытка чувств Гробовский закурил снова.

— Аглая говорит, вы в театре были?

— В театре? А-а! «Заем Свободы»! Там всем было велено быть… Да я ж уже как-то рассказывал!

— Заем Свободы… — негромко повторил Алексей Николаевич. — Это интересно… Очень интересно, черт побери! Тут не какой-то там жулик, типа твоего Рябинина. Тут люди куда как поопаснее будут! Если я, конечно, прав… Ну — время покажет.

* * *

О Рябинине доктор решил пока что пособирать сведения сам. Так, насколько получится… в свободное от основной службы время. Тем более, в стане врага у него теперь был агент — Анютка Пронина, девчушка проворная и умная.

Она, кстати, и напомнила о себе уже в самое ближайшее время, внезапно вынырнула из-за конюшни-гаража…

Сему юному детективу Иван Палыч и поручил важное дело — осторожненько разузнать о приезжем иностранце… Шотландец или кто он там был. Скаут… Ведь именно с его подачи учитель и взбаламутил деревню летним лагерем. Интересно, шотландец действительно обещал полное финансирование?

Вообще, очень странный тип. И в городе — Иван Палыч специально наводил справки — никто из знакомых такого не видел. А ведь тип-то приметный! Рыжая шевелюра, бакенбарды, клетчатые штаны…

— У самого Степан Григорьевича ничего не спрашивай! — строго настрого предупредил доктор. — С ребятами поговори, со сторожем… соседи…

— Слушаюсь! — по-военному отозвалась девчушка. — Скоро ждите с докладом.

Анютка явилась уже вечером — с забинтованной тряпицей рукой! Прямо так и прошла в смотровую — р-раз — и уже там! Глафира аж вздрогнула…

— Что с рукой-то? — сразу же озаботился Иван Палыч.

Тряхнув рыжеватыми косичками, девушка хитро улыбнулась:

— Матушке сказала — ошпарилась… слегка. Она меня сама к вам и послала!

— Хитра-а-а!

— Так вот, про иностранца… — оглянувшись, Анюта понизила голос. — Я так думаю — не было его вообще!

— Одна-ако! — удивленно протянул доктор. — Однако, поясни!

Анюта пояснила…

Все те вещи, которые были на иностранце, оказывается — просто реквизит!

— Штаны клетчатые? В таких штанах Васька недавно выступал! Рыжий парик тоже имеется… А светлый пиджак — такой и у самого Степана Григорьевича есть, он в нем как-то в город ездил…

Иван Палыч недоверчиво хмыкнул — доказательства пока что не впечатляли!

— Не было никакого иностранца! — горячилась юная сыщица. — Сам это господин Рябинин и был! И голос похож… и походка… И акцент такой, ненастоящий… Никто их вместе не видел! А когда иностранец уехал — учитель его не провожал, в школе заперся. И потом незаметно вернулся… Ну ведь все так! И голос — один и то же, и акцент какой-то дурацкий, выдуманный… и… и парик рыжий, и штаны… Он это! Иностранца выдумал — для блезиру. Чтобы никого не сомневался! И чтоб доверяли больше — у нас ведь иностранцев любят!

В общем-то, девчонка была права. Скорее всего, дело именно так и обстояло. Жаль, марку машины тогда не разглядел…

— «Лорен-Дитрих» Торпедо, модель двенадцатого года, — усмехнувшись, доложила Анюта. — Кузов перекрашен в черный цвет.

— Ого! — доктор восхищенно присвистнул. — А номер ты случайно не запомнила?

— Номер — нет, — развела руками девчушка. — Не думал, что понадобиться. А автомашинами я интересуюсь! Мы с папенькой…

Иван Палыч покачал головой:

— Значит, в июне — в скаутский лагерь?

— Почему в июне? В мае уже! — хмыкнула юная сыщица. — Степан Григорьевич сказал, учебный год пораньше закончим — разу уж такое дело!

Доктор округлил глаза:

— Хо! А управа-то ему разрешит? Интере-есно… И много уже в лагерь записалось?

— Кто в театре — те все! И еще несколько человек… Да, из города, из дома призрения еще сколько-то будет… — Анюта неожиданно вздохнула. — Только вот, куда поедем — неизвестно. Учитель какую-то военную игру придумал, секретную… Но я вам весточку подам, не сомневайтесь! Уж найду способ.

— А вот это — правильно, найди! Только прошу — будь очень осторожна! — еще раз предупредил Иван Палыч. — Судя по всему, ваш учитель — тот еще тип!

— Так и я не лыком вязана!

Задорно тряхнув косичками, девчоночка рассмеялась и напомнила:

— Иван Палыч! Так вы руку-то мне бинтом завяжите. И помажьте какой-нибудь пахучей мазью. Для конспирации, да!

* * *

Дети уехали утром. Рано, часов в пять. Какой-то совсем уж мелкий малыш лет пяти принес доктору записку.

— «Уезжаем утренним поездом. Куда — неизвестно» — было написано карандашом старательным ученическим почерком.

Уехали, значит… ага… Интересно, в управе знают?

Дождавшись Аглаю, Иван Палыч оседлал «Дукс» и помчался в город.

* * *

Отыскать в Зареченске черный «Лорен-Дитрих» Торпедо оказалось легче легкого — не так уж и много было в городе автомобилей, а уж приказчики Нобеля знали их всех, можно сказать — в лицо.

— «Лорен-Дитрих» Торпедо? Двенадцатого года? — налив в привезенную доктором канистру бензин из большой бочки, приказчик подкрутил усы. — Перекрашена в черный… Это господина Батенкова машина. Ну, знаете, торговое товарищество «Ефим Батенков и сыновья». А водителем там Егоров, Кузьма, бывший слесарь. У него плоскостопие, вот и не взяли пока что в окопы… А, может, и занес кому…

Правда, дальше доктору везти перестало. Машину-то он нашел — стояла у главной конторы Батенкова на Первой Дворянской, только вот водитель — вислоусый дядечка лет сорока в коричневой кожанке и галифе — словно воды в рот набрал. Не знаю, мол, никакого иностранца. Не помню, и все тут!

Ну, нет, так нет.

На шофера доктор решил натравить Гробовского… Как раз его в Комитет и встретил:

— Здравствуй, Алексий Николаич! Ты чего тут трешься?

— Здоров, Иван, — поручик желчно ухмыльнулся и махнул рукой. — Совещание нынче у Петракова. О заполнении новой отчетной формы и укреплении демократии! То есть, тьфу ты, наоборот! Сначала — демократия, а потом — отчетная форма. Велено всем быть! Что? Какая машина? Батенкова… Иностранец? Ах, шофер возил… Хорошо, проверю. Ты сам-то сейчас куда?

— Так я тут! — рассмеялся доктор. — У нас теперь Комитет да земская управа — все одно…

Гробовский вдруг улыбнулся в усы:

— Петраков сказал, Анну Львовну твою в Комитет кооптировали, в женский отдел! От партии правых эсеров. Так сказать, и в Зареченске нынче тоже — коалиция!

— В Комите-ет? — удивленно протянул Иван Палыч. — Она ж в Совете уже!

— Ничего. Анна Львовна — женщина бойкая, справится!

Да уж… Когда теперь видеться-то?

Поднимаясь по знакомой лестнице земской управы, доктор заранее приготовил тот самый финансовый квиток на десять тысяч — отдать Чарушину, и пускай, как знает. Раз уж никто не идет! Может в финотдел сдать? Ну, это уж пускай Чарушин думает, на то он и начальство.

— Здравствуйте, Ольга Яковлевна!

— Хо! Иван Палыч! Входи!

Секретарша явно обрадовалась. Длинная, словно шпала, с вечно растрепанной прической и вытянутым «лошадиным» лицом, Ольга Яковлевна как всегда курила самый крепкий табак, самые дешевые папиросы, от которых, как утверждали некоторые, даже комары дохли. Как член партии конституционных демократов, нынче эта славная женщина заправляла многим, самолично печатая мандаты на старом дребезжащем «Ундервуде».

— Я, вообще-то, к Виктору Иванычу…

— Виктор Иваныч нынче в столице, с отчетами, — выпустив дым, рассмеялась секретарша. Громкий прокуренный голос ее был слышен на весь коридор. — Пока я за него. Ой, Иван Палыч! Видишь, кофейник кипит? Сними, будь друг! Там, в жестяночке, кофе… чашки бери…

Что ж, кофе, так кофе… Неплохо же, в само-то деле. Ну а с квитком пока повременить. Лучше уж Чарушину — лично в руки…

— К нам тут ваш Рябинин наведывался, — закончив печатать, Ольга Яковлевна выбросила окурок в пепельницу. — Прошение какое-то приносил, справки финансовые… Просил учебный год на пару недель укоротить — на скаутский лагерь!

Та-ак…

— Доброхоты, мол, денег дали, теперь отчетов ждут. Хотят, чтоб быстрее! Лично к Воскобойникову ходил.

— И что?

— Разрешили. Сейчас время такое — все на местах решают!

— Так и хорошо же! — высыпая кофе, расхохотался доктор. — Вот она — демократия!

— Хорошо-то хорошо, — взяв кофейник, Ольга Яковлевна разлила кипяток по чашкам. — Только и вся ответственность — на нас. А деньги — где хотите, там и ищите! О как!

Только сели, как в кабинет заглянул Воскобойников, председатель уездного Комитета и верховный комиссар Временного правительства. Аккуратная бородка, глаза с прищуром. Полосатые брюки, клубный английский пиджак, галстук с модной булавкой.

— А, господин Петров! И вы здесь? Оч-чень хорошо, очень! — Воскобойников потер руки. Иван Палыч! Вы же у нас комиссар, так сказать, главный по медицине! Так что, жду от вас доклада, и как можно скорей. Не только эпидемиологическая обстановка, но и, так сказать, хозяйственная! Состояние больниц, земских и частных, укомплектованность, количество коек. С фельдшерами как? А в уезде? Поездите, голубчик по округе, у вас же мотоциклет! А бензин для него я вам лично выделю!

Кивнув, председатель ушел было, но тут же вернулся:

— Да, чуть не забыл. Ольга Яковлевна, пожалуйста, примите… Тут какой-то приезжий, из столицы. Чего-то хочет… Какую-то кампанию. Примите, а то мне некогда — уезжаю на открытие памятника. Краюшкин уже там… ждет…

— Хорошо, хорошо, приму, — закурив, уверила секретарша.

— Вот и славно! Я его тогда к вам и пошлю.

Кофеек уже успел остыть — пришлось пить теплым, да и того-то не дали допить. Постучав, в приемную загляну молодой человек — блондин в гимнастерке с блестящими пуговицами с эмблемой Зареченского реального училища.

— Здравствуйте! Иван Павлович… Можно вас на пять минут?

— А-а, Виктор!

Как оказалось, именно его, милиционера Витю Снеткова, Гробовский ангажировал для беседы с упрямым водителем «Лорен-Дитриха».

— Сказал — допросить и доложить вам, — присаживаясь в коридоре на подоконник, пояснил Виктор. — Так вот, докладываю…

Как и предполагал доктор, шофер, устрашившись милицейского мандата, выложил все, что знал. Да, это был «левак», левый заработок, коим нынче не брезговали многие. Нанял его никакой не иностранец — тот появился позже…

— Худой, узколицый, в очках, — милиционер припомнил приметы. — Борода такая… рыжая… Шофер сказал — как из пакли.

Рябинин? — насторожился доктор.

По приметам, вроде, похож…

— Он и сговорился отвезти шотландца, скаута, в Зарное, — продолжал Витюша. — Подождать, забрать, но обратно не везти, а просто высадить у железнодорожной станции.

Ну, что ж… Все, как и предполагала Пронина Анютка.

Поблагодарив милиционера, Иван Палыч отправился обратно в приемную — допить кофе и попрощаться. Кроме Ольги Яковлевны, там уже находился незнакомый мужчина лет хорошо за сорок, серьезный, с седоватой бородкой и усиками. Начищенные до блеска штиблеты, безукоризненно серый костюм, черная бархатная жилетка с золотой часовой цепочкой. Судя по виду — господин весьма серьезный. Да и не по виду — тоже.

— Мстиславский, Федор Александрович, — галантно представился визитер. — Раньше бы сказал — статский советник, но, ныне у нас демократия. Вот мой мандат, прошу…

Чуть поклонившись, он протянул секретарю бумагу.

— Ого! — Ольга Яковлевна надела пенсне. — Подписано князем Львовым, министром-председателем!

— А вот — предписание, — продолжал Мстиславский, вытащив еще один документ. — Подписано новым министром финансов Шингаревым.

Статский советник… не слабый чин. Где-то между полковником и генерал-майором…

Доктор уже давно порывался уйти, но, как-то было неудобно. И кофе недопили, и вообще… Да и этот столичный гость вряд ли надолго.

— Ага, ага… — глянув на бумаги, покивала секретарша. — Федор Александрович! Вы бы, так сказать, в двух словах — что от нас нужно?

— Ну, если в двух словах… — Федор Александрович улыбнулся. — Оказать всяческую поддержку нашей кампании, кампании государственного займа. «Займа Свободы»! Думаю, вы о нем уже слышали!

Дальше последовала сцена, кою Николай Васильевич Гоголь в бессмертном своем ревизоре описал, как «немую».

Правда, народу здесь было поменьше, зато эмоции — точно такие же… а, пожалуй, еще и похлеще!

— «Заем Свободы»? — придя в себя, с некоторым удивлением переспросила Ольга Яковлевна. — Да ведь был же уже! И совсем недавно. Приезжали…

Столичный гость недоуменно вскинул брови:

— Как это — приезжали? Да нет же! У нас по графику Зареченск — только сейчас. До этого Москва, Коломна, Тверь… Да вот, взгляните — график утвержден самим князем Львовым! Согласован с двумя министрами — министром финансов, господином Шингаревым, и господином Терещенко, министром иностранных дел. Если помните, именно господин Терещенко занимал в прошлом правительстве пост министра финансов. И «Заем Свободы» — его любимое детище.

— Та-ак… — Ольга Яковлевна вытащила папироску из лежавшего на столе тяжелого серебряного портсигара. — А кто же тогда у нас… Ну, ведь гимназистки же стихи читали! Хлебникова, Блока, Есенина… Так трогательно! И… и актриса была — Софья Гославская!

— Хм… — вдруг озаботился гость. — Госпожу Гославскую мы не приглашали. Хотели, но у нее что-то там с ангажементом не срослось. Мы позвали Веру Холодную! И Игоря Северянина с его поэзовечером «Златолира». Оба будут уже завтра с утра.

— Господи! Вера Холодная! Северянин! — забыв про папироску, ахнула секретарша.

— Так что, пожалуйста — лучший отель!

— Да-да, да…

Мстиславский неожиданно улыбнулся:

— А с гимназистками — очень хорошая идея, очень! Договаривайтесь, мы все оплатим. Да, если нужно будет уточнить мои полномочия — звоните прямо в канцелярию правительства, в Петроград! Так что насчет места для выступлений?

— Театр подойдет? — пришла в себя Ольга Яковлевна. — Вместительный и красивый. И, не извольте беспокоиться — форум мы обеспечим. Вот только насчет пожертвований…

— А это уже наша забота, господа! Честь имею!

Кивнув, визитер надел шляпу и откланялся.

— Ну-у? — чуть погодя, протянула секретарша. — Иван Палыч, что ты на это скажешь?

— Скажу, что надо звать Петракова! — доктор повел плечом. — Обдурили нашего брата, чего уж! Вокруг пальца обвели. То-то мне распорядитель каким-то невнятным показался! Доклад по газетке читал…

— Х-ха — Петраков! — хмыкнула Ольга Яковлевна. — Он же совсем еще мальчик! Да и сотрудники его… тоже дети совсем. Уж они вам нарасследуют!

Доктор тут же успокоил:

— Ничего, ничего, есть и опытные!

— На Гробовского намекаешь? — снова закурила секретарша. — Знаю, знаю — бывший царский сатрап! Однако, да, Алексей Николаевич — сыщик опытнейший. Аферистов найдет!

Ольга Яковлевна выпустила дым в потолок:

— Однако, сейчас-то что делать? Деньги… У нас же нет ни черта!

— Надо что-то придумать… Скажем, больше пригласить тех, кто на том собрании не был… А впрочем, на Веру Холодную и Северянина придут все! Еще и ломиться будут. И на заем в очередной раз пожертвуют — уж будьте уверены!

Глава 17

Не хватало еще этого! То Субботин с угрозами, то Сильвестр с борделем, то Рябинин махинатор. А тут еще и какие-то аферисты с «Займом Свободы» появились. Что ни день, то новое приключение! Кажется, Петракову и отдохнуть будет некогда со всеми этими жуликами.

Иван Павлович вышел на улицу — хотел проветрить голову, которая уже начинала болеть от обилия мыслей.

Немного прогулявшись, на углу площади он заметил знакомую фигуру: высокий, худощавый мужчина в потёртой шинели, с рыжеватой бородкой и живыми глазами, раздавал листовки рабочим.

— Аристотель Егорович! — окликнул доктор парня, подходя к тому ближе.

Субботин-младший обернулся, его лицо озарилось улыбкой. Он сунул листовки под мышку и крепко пожал руку доктору.

— Иван Павлович! Вот так встреча! Рад вас видеть! Какими судьбами в Зареченске?

— Дела комиссарские, — усмехнулся тот, поправляя шинель.

— Неужели насовсем с санитарного поезда?

— Насовсем. А ты, смотрю, высоко взлетел. Большевистская фракция, говорят, под твоим началом?

Аристотель рассмеялся, его глаза блеснули.

— Ну, началом не назовёшь, но толкаем дело, как можем. Времена смутные, сами знаете. Вот стараемся на благо родины.

Разговорились, принялись вспоминать ту необычную встречу в санитарном поезде зимой шестнадцатого года. Посмеялись. Потом и погрустили — Иван Павлович коротко рассказал о своих приключениях на этом поезде. Хотели даже пойти куда-нибудь выпить чаю, чтобы продолжить разговор, как их кто-то окликнул.

— Аристотель⁈

Парень обернулся. Вместе с ним обернулся и Иван Павлович — узнал этот голос.

— Отец? — удивленно выдохнул Аристотель.

Это и в самом деле был Субботин-старший. Он стоял на противоположной стороне дороге и походил на монстра — сутулый, лицо в шрамах. Увидеть здесь сына он явно не ожидал.

Аристотель тоже такого не ожидал и заметно напрягся.

Встреча была неожиданной для всех. Даже Иван Павлович смутился, не зная как быть — оставить их на едине, или остаться?

— Аристотель, — голос Субботина был низким, как колокол. — Привет.

И вновь повисла пауза. Парень даже не ответил — все смотрел на отца и не мог произнести ни слова. По глазам парня было видно, что он изучает отца — уж слишком тот изменился с последней их встречи, причем не в лучшую сторону.

Субботин-старший неуверенно перешел дорогу. Кивнул Ивану Павловичу, словно они были закадычные друзья. Глянул на сына, на листовки в его руке.

— Агитируешь что ли?

— Отец, — сухо ответил Аристотель, немного придя в себя. — Я занят.

Иван Палыч почувствовал, как воздух между ними зазвенел от напряжения.

— Аристотель, я просто… Мимо шел… увидел тебя. Удивился! Возмужал так! — Субботин нервно хохотнул. И принялся извиняющимся тоном бормотать: — Я же ведь вернулся… из тюрьмы… Теперь живу вот… Ты бы зашел как-нибудь. Как же возмужал! Такой стал… был каким маленьким! А теперь… А лицо у меня — это ты не обращай внимание. Просто так получилось… Уже зажило. А сам вон какой стал! Исхудал! Говорят, в армии был?

— Отец, я же сказал, что не хочу тебя видеть. Уходи, не позорь меня перед людьми.

— Позорь? — выдохнул Субботин, явно не ожидая такого поворота разговора. — Да как же я тебя позорю? Я отец ведь твой родной! Я же… Я же…

— Что? Нечего сказать? Ничего доброго не вспоминается? — ядовито ответил сын. — Только самогон, трактир твой, где ты практически жил, да морфий, за которым ты меня в больницу отправлял?

— Так я же… так ведь… — и вдруг лицо его вспыхнуло, раскраснелось от злости — только шрамы остались белыми, еще больше выделяясь. — Да ты и сам хорош! Бросил семью, сбежал! Все село смеялось надо мной — вырастил помощничка! А я, между прочим, тебя кормил, растил!

— Кормил? Ты меня бил, отец! Каждый вечер, как напьёшься, ремень в руки — и на меня! Помнишь, как я прятался в сарае? А мать плакала, умоляла тебя остановиться! — он сделал шаг вперед. — И морфий твой… Ты не отец был, а проклятье.

- Не смей так говорить! Я кулак был, землю держал, в достатке все тебе давал, еду, кров, пока эти красные не отняли всё! А ты… неблагодарный! На них теперь работаешь? Вот так! Я для тебя старался! А ты…

— Старался? Ну спасибо за такие старания! — Аристотель сделал глубокий вдох, взял себя в руки. Устало спросил: — Отец, что тебе надо? Я сказал, не хочу тебя видеть.

— Да как же так то? — горько рассмеялся Субботин. — Родного отца видеть не хочешь?

Аристотель не ответил. Повисла тяжелая пауза. Иван Павлович даже хотел что-то сказать, чтобы разрядить обстановку, но нужных слов не нашел.

— Аристотель, ты это… ты прости уж меня… — опуская взгляд, совсем тихо произнес Субботин. Он начала отходить от вспыхнувшей злости и становился грустный и какой-то потухший. — Коли так вышло… Грешен. Было дело с морфием, тут ничего сказать не могу. Ну теперь то нет уже… не держи зла… Господь велел всем прощать…

— Я атеист, — отрезал Аристотель.

Субботин округлил глаза, глянул на сына так, будто видел впервые. Покачал головой.

— Ну да, это сейчас модно, в бога то не верить. Все равно… прости…

— Простить? — усмехнулся Аристотель. — Слишком поздно, отец. Ты мне жизнь отравил. Иди куда шел. А у меня своя дорога.

Аристотель повернулся к доктору, протянул руку.

— Иван Павлович, приятно было вас тут встретить, в отличие от других людей. Надеюсь, еще раз увидимся. Извиняюсь, что не удалось поговорить чуть больше. Прощайте!

С этими словами он пожал руку доктору и поспешно пошел прочь.

- Аристотель… сын… — крикнул ему вслед Субботин, но парень даже не обернулся.

Иван Павлович проводил взглядом парня, повернулся к Субботину, не зная что и сказать.

— Ушел… — задумчиво произнес тот.

Сейчас Субботин выглядел еще хуже, словно за мгновение постарев лет на десять — голова свесилась, плечи опустились, весь он стал словно из него вынули стержень. На потухших глазах навернулись слезы.

— Не ожидал его увидеть тут. Повзрослел! Совсем уже взрослый стал! Я же его с пеленок… Хотел сказать… жалею обо всём. — Слёзы текли сильнее, он не вытирал их, глядя в пустоту, где исчез Аристотель среди прохожих. В горле у Субботина клокотало и булькало. — А он ушел… Вот ведь как бывает.

— Он молод, — тихо сказал доктор. — Дай ему время.

Субботин-старший вздрогнул всем телом, плечи затряслись.

— Время… — пробормотал он, кашляя. — Я хотел… чтобы он знал. Любил я его… по-своему. А сейчас… всю жизнь загубил… Обратно бы… Да теперь наверное уже и поздно.

Он отвернулся, глядя на улицу, где мальчишка гнал тележку, а вдали виднелся силуэт поезда. Субботин-старший вытер лицо рукавом.

— Поздно… — прошептал он, будто себе.

Вдруг он выпрямился, вздрогнул, словно очнувшись, и, не сказав больше ни слова, пошёл прочь, шатаясь. Его шаги хлюпали по лужам, фигура растворялась в толпе, пока не исчезла за углом улицы, где дымили трубы депо.

Иван Палыч остался один.

* * *

Ближе к вечеру Иван Павлович вернулся в Зарное. И сразу же в больницу — проведать своего главного пациента. Весьма был удивлен, увидев на пороге Гробовского.

— Глафира вызвала, — пояснил он очень строго. — Гвоздиков очнулся.

— Очнулся⁈

Доктор вбежал в палату.

Яким и в самом деле был в сознании, лежал на кровати, воровато оглядываясь. Увидев доктора, улыбнулся.

— Иван Павлович, неужто ли я жив? Думал все, умер, в рай попал. Да смотрю стены серые, в раю то белые должны быть. А вот санитарка — настоящий ангел. Красивая. А это с вами кто… — он пригляделся. И едва разглядел, как сразу же скис. — А, это вы, Алексей Николаевич… и вам добрый день.

— Яким, — протянул Гробовский. — Что же ты так себя не бережешь? Довела тебя твоя разгульная жизнь до кровати в больнице. Вон, еле выкарабкался. Должен доктору — за то, что спас тебя.

— О чем это вы? — выдохнул тот.

— Ефим, мне сейчас некогда тут долгие беседы вести. Я тебе вопросы позадаю — а ты на них отвечай. И от того, как ты на них ответишь, будет зависит очень многое для тебя.

— Конечно… я… вы… отвечу что нужно… — Гвоздиков заметно занервничал.

Ефим отвёл взгляд, его губы искривились в слабой ухмылке.

— Алексей Николаевич, я всегда рад помочь, но самочувствие сами видите какое…

— Вот про это и спрошу в первую очередь, — кивнул Гробовский. — Кто тебя так?

— Так это… я ж говорил уже доктору… — он посмотрел на Ивана Павловича, громко икнул и вдруг начал тараторить. — Алексей Николаевич, ведь самочувствие у меня неважное. Вот, порезали меня. И головой я еще ударился. Да не один раз.

— Да мне плевать чем ты там и сколько раз ударился! Яким, ты давай на вопросы отвечай, а не про свою дурную голову рассказывай — это я и без тебя знаю.

Гробовский уже начинал терять терпение.

— Алексей Николаевич, так я же и говорю. На вопросы конечно отвечу… только я не помню ничего!

— Что⁈ — в один голос произнесли доктор и сыщик.

— Яким, ты что, со мной поиграть решил? Это плохая идея, Яким. Очень плохая.

Гробовский хрустнул костяшками пальцев.

— Алексей Николаевич! Я честно! Все как в тумане. Пытаюсь вспоминать тот день, когда меня порезали, и все плывет сразу же и голова начинает болеть.

— Яким, мы же договаривались с тобой, — сказал доктор.

— Иван Палыч, клянусь, память отшибло, — протянул он. — Туман в голове, ничего не помню. Нож мелькнул, кровь — и всё. Ни лиц, ни адресов — ничего.

Гробовский стиснул зубы.

— Память отшибло? — рявкнул он, шагнув к койке. — Ты, бандитская морда, Сильвестра прикрываешь! — Его голос сорвался в крик, лицо побагровело. — Говори, где этот ублюдок прячется! За что он тебя? Что вы затеяли?

Гвоздиков вжался в койку.

— Алексей Николаевич, не кричите, я ж больной…

— Это я тебя сейчас больным сделаю, жижа ты болотная, причем тяжелобольным. Понял? Говори!

— Клянусь, ничего не знаю! Иван Павлович, дайте мне таблеток, я тогда вспомню. И Алексея Николаевича оттащите, а то он меня побьёт сейчас.

— Побью — это ты правильно понял. Значит не так ты сильно головой ударился, Якимка, раз понимаешь что к чему, — злобно ухмыльнулся Гробовский. — Я тебе сейчас язык живо развяжу. Иван Павлович, а ну-ка дай мне скальпель!

— Это еще зачем? — пропищал Яким.

— Я тебе сейчас точно такой же узор нарисую, какой тебе Сильвестр сделал, только на спине.

— Алексей Николаевич! Да вы что! Нельзя так!

— Мне можно! Ты понимаешь, что тебе срок светит?

— За что это?

— Про свои похождения с бандой тоже забыл? Как вы на дрезине на железнодорожной станции разбойничали. Только я вот помню. И отвертеться тебе не получится — у меня уже дельце готово. Десятку ты уже себе заработал, дефективный.

— Алексей Николаевич!

— Говори! А т еще сверху тебе пятерку нарисую — за сопротивление!

— Алексей Николаевич, да не могу я! Иван Павлович, скажите ему! Он же убьет! Ей-богу убьет!

Иван Палыч шагнул вперёд, схватив Гробовского за плечо.

— Алексей Николаевич, ты бы и в самом деле чуть коней бы осадил, — шепнул он. — Как бы давление не поднялось, может и кровотечение открыться.

— Я ему сейчас сам его открою! — прорычал Гробовский.

— Он боится, — шепнул доктор. — Боится повторной расправы со стороны Сильвестра. Вот и косит под дурака.

Гробовский тяжело вздохнул, взял себя в руки.

— Яким, — тихо произнес он. — Если ты переживаешь за себя, то будь спокоен — пока ты ту Сильвестр до тебя не доберется. Мы не дадим тебя в обиду. Мы самого Сильвестра за жабры возьмем. Поэтому нам нужно, чтобы ты нам помог. Тогда мы его в тюрьму посадим.

— Ничто его не остановит, — побелевшими от ужаса губами пролепетал Ефим. — Он прошлый раз из тюрьмы сбежал, в этот раз так же будет. И пока свое не сделает — не сдастся.

— И что же делать он собрался?

Яким испуганно кивнул на доктора, прошептал:

— Убить Ивана Павловича…

* * *

Вышли на улицу — Гробовский был весь на нервах и хотел перекурить. Чтобы хоть как-то отвлечь друга от неприятного разговора с Якимом, Иван Павлович рассказал о сегодняшней встрече Аристотеля с Субботиным.

— А что же кулак этот хотел? — вздохнул Гробовский. — Что сын с объятиям его встретит? Удивительно, как его местные мужики еще не отметелили — много кому пакости наделал. Что заслужил — то и получил.

Также доктор рассказал и про Рябинина и про странную поездку детей в лагерь скаутов.

— Увез детей? А куда неизвестно? — нахмурился Гробовский.

— В том то и дело. Какой-то скаутский лагерь. Но сдается мне, что дело тут нечисто.

— Хорошо, наведу справки на этого Рябинина. Поспрашиваю.

— А что насчет «Займа Свободы»?

— Иван Павлович, мы покурить вышли и дыхание перевести, а ты мне на больные мозоли давишь! Про жуликов про этих! Что про них говорить? Понятно, что жулики. Теперь еще их ловить — работы не в проворит.

— Ладно, Алексей Николаевич, не грусти! Иди лучше отдохни, а я еще Якиму перевязку сделаю, а заодно и наедине поговорю — может чего расскажет.

— Уверен? А то давай, я его… — Гробовский многозначительно стукнул кулаком об ладонь.

— Нельзя, — покачал головой доктор. — Он и так еле выкарабкался — Сильвестр его бил наверняка, не оставляя шанса.

— Однако ж выжил, собака, — задумчиво произнес Гробовский. И кивнул: — Ладно, отдохнуть и в самом деле нужно — завтра большое начальство вызывает с самого раннего утра. Отчитываться нужно за все, а сказать нечего — продвижения нет ни на одном направлении.

Попрощались. Гробовский поплелся в сторону «Гранд-Отеля», а Иван Павлович решил еще немного постоять, подышать свежим прохладным воздухом.

Ночь спустилась на село быстро. Сразу тихо стало, покойно, и только собака тявкала вдалеке, да скрипели ставни на ветру.

Доктор уже собирался уходить, как что-то мелькнуло в темноте.

Глаза уловили движение у края двора, там мелькнула тень меж сараев.

«Сильвестр?» — невольно подумал доктор, выискивая в кармане оружие.

Но это был не Сильвестр. Тень двигалась не уверенно, воровато, незнакомец то и дело оглядывался, словно боялся быть обнаруженным.

Доктор пригляделся: сутулая фигура, длинный сюртук, знакомая походка. Игнат Феклистов!

«Куда это он ночью?» — подумал доктор, вспоминая подозрения Гробовского о новой афере Игната.

Феклистов, бросив взгляд через плечо, юркнул за угол сарая, направляясь к дороге. Доктор шагнул следом. Просто так отпускать он его не желал. Дело явно не чисто.

Деревня спала: окна домов темнели, только редкие фонари бросали жёлтые пятна на грязь. Феклистов шёл быстро, но осторожно, оглядываясь на каждом шаге, иногда прислушивался. Доктор держался на расстоянии, иногда прятался за заборам.

«А уж не к Сильвестру ли он меня выведет?» — мелькнула шальная мысль.

Этот шанс нельзя было упустить.

Улица виляла, уводя к околице. Феклистов свернул в узкий проулок. Доктор прижался к покосившемуся забору, замер, когда Игнат остановился, вглядываясь в темноту. Лунный свет, пробившийся сквозь облака, осветил его лицо — бледное, с нервно подёргивающимся глазом.

«Что задумал?» — подумал доктор, чувствуя, как холод пробирает спину.

Игнат постоял, двинулся дальше, к окраине, где дорога упиралась в старое кладбище.

«Там то что потерял?»

Дойдя до околицы, и в самом деле свернул к погосту, окружённому низким забором из кривых досок. Доктор замедлил шаг, остановился у последней избы, где тень сарая скрывала его. Вгляделся: Игнат перелез через забор и исчез среди могил. Доктор выждал, чтобы не выдать себя, двинулся за ним, стараясь не хрустеть ветками.

Старое кладбище Зарного раскинулось за селом, у холма. Поросшие бурьяном могилы теснились меж кривых деревьев и густых зарослей. Пахло сырой землёй и гниющими листьями, где-то ухала сова, усиливая жуть.

Доктор перелез через забор, зацепился штанами за гвоздь, но сдержал ругань, спрыгнул на мягкую землю. Прислушался. Кажется, Феклистов не обнаружил его.

Игнат тенью мелькнул у часовни, в руках блеснуло что-то — лопата? Фонарь? Феклистов присел, словно что-то искал в траве, и доктор, затаив дыхание, спрятался за крестом.

«Что он там делает? Прячет? Ищет? Копает?»

Игнат вдруг резко выпрямился и двинулся к осиннику, в самую темноту. Доктор последовал за ним, но Игнат словно исчез. Ушел или затаился? Еще некоторое время побродив по кладбищу, обойдя все кусты, Иван Павлович решил идти обратно.

Пришлось вернуться в больницу ни с чем.

Спал доктор плохо и под самое утро проснулся от какого-то странного звука — кто-то стучался в дверь. Протерев лицо, доктор прошел до двери, отрыл.

Гробовский.

— Алексей Николаевич, вы чего так рано? Сколько время?

— Пять утра, — ответил тот очень серьёзно.

Гробовский был хмур.

— Что-то случилось, Алексей Николаевич? — спросил доктор.

— Случилось, — кивнул тот. — Субботина сегодня ночью обнаружили. В сарае. Повесился…

Глава 18

Когда доктор вслед за Гробовским пришел в сарай, располагавшийся на заднем дворе бывшего трактира, мужики уже сняли повешенного и, положив в угол, накрыли куском полотна. Покрывало оказалось коротким, из-под него торчали ноги покойника, обутые в старые сапоги. На старой телеге горел керосиновый фонарь, в распахнутые настежь ворота заглядывала утренняя зорька.

— Ты глянь, Иван Палыч, — обернулся поручик. — А я тут пока с возчиками потолкую — они труп нашли.

Сыскарь повернулся к мужичкам:

— Значит, говорите, последний раз видели покойного вечером? Здесь же, в трактире?

— Так, барин, так…

Возчики смущенно мяли в руках картузы, видно было, что им очень хотелось поскорее уйти…

Вот ведь как бывает. Иван Павлович не мог поверить, что Субботин закончил так жизнь. Неужели та эмоциональная встреча с сыном так повлияла на него? Не смог выдержать? С трудом вериться, но кто его знает. Субботин очень болезненно отреагировал тогда на слова собственного сына. Даже прослезился. Но неужели вот так…

Откинув покрывало, доктор склонился над трупом. Странгуляционная борозда на шее повешенного показалось ему какой-то странной. Как-то не так она шла, не от горла вверх, а горизонтально… Ну да! Не сам.

— Что Иван Палыч, что-то нашел? — отпустив мужиков, Гробовский подошел ближе.

Доктор кивнул:

— Похоже, сначала задушили петелькой. А потом подвесили! — подняв глаза, врач посмотрел на свисающую с балки петлю. — Да, думаю — этой…

— Та-ак… — устало протянул Алексей Николаевич. — Этого еще не хватало! Да уж, Субботин много кому в селе насолил.

— Он еще с сыном вчера поругался, — Иван Палыч потер переносицу. — При мне. Оба случайно в городе встретились.

— Ага! — сыскарь напрягся, словно охотничья собака, почуявшая дичь. — О чем говорили?

— Говорю же — ругались.

— Та-ак…

Снаружи послышались чьи-то шаги, и в сарай заглянул Феклистов. Лицо его было бледным, руки тряслись.

— Да что же это! — мелко крестясь, вымолвил Игнат. — У меня в сарае! На моем дворе… Ну-у… выбрал место! Алексей Николаич, он сам… или…

Гробовский развел руками:

— Пока ничего сказать не могу. Идет следствие. С вас, Игнат Устиныч я тоже буду снимать показания. И со всех ваших людей… С гостей, кстати, тоже. Приезжих вчера много было?

— Да как всегда — хватало! — пожал плечами трактирщик.

— Высокие крепкие мужики были?

— Так цельная плотницкая артель обедала! Полдюжины человек, да еще артельный, старшой!

— Плотники, ага… — поручик потер руки. — А кто нанимал?

— Так я и нанимал… Расширяемся!

— А с Суботиным-то у тебя отношения были так себе, — задумчиво протянул Алексей Николаевич.

Феклистов перекрестился:

— Вы что же, Алексей Николаевич, думаете — я? Да Бог с вами! Ну да, не любил я покойника. Были у нас разногласия по поводу этого трактира, то есть гостиницы. Но, все вопросы с ним закрыл. Решили все как порядочные люди. Это вам на селе любой скажет! Так что это не я его… Господи-и… Кто ж его теперь хоронить будет? И где? Коли сам… Так грех же, нельзя на общей кладбище. Хоть на Красную земю не вези его, на выселки села.

— Так! Игнат Устиныч, тело пока на ледник, — подумав, распорядился Гробовский. — А всю свою прислугу да плотников давай по очереди на допрос, в обеденную залу.

— Господи, Господи… — трактирщик снова перекрестился и, кажется, еще больше ссутулился. — Прислугу — пригоню. А плотники еще поутру за досками поехали, на двух подводах. К вечеру только будут. Но, артельный их здесь.

— Ладно, поговорю с артельным… Ты Игнат Устиныч, ступай… там, распорядись…

Феклистов ушел, и сыщик быстренько прикатил под петельку валявшийся на земле чурбан для колки дров, этакую плаху. Поставил, забрался… надел на шею петлю!

— Бог с тобой, Алексей Николаич! — испугался доктор.

И тут же улыбнулся:

— Понимаю — следственный эксперимент.

— Видал? — Гробовский негромко засмеялся. — Мне как раз впору! А ведь Субботин-то пониже меня был. Что же он, на цыпочках вешался? Однако, прав ты, Иван Палыч. Помогли! Однозначно. Что ж, будем искать. Дело привычное. Честно сказать, очень меня плотники напрягают…

— А меня — Феклистов!

Доктор рассказал о ночном происшествии на старом погосте.

— С лопатой, говоришь? — удивленно протянул поручик.

— Или с фонарем! Ну, блестело что-то.

— Золота, может, кусок? — Гробовский расхохотался. — Да шучу, шучу, Иван Палыч! Не делай ты такие глаза. А, если серьезно — за Феклистовым я давно присматриваю. Тот еще аферист. Вот и пристройку он на какие деньги строит? Доски-то сейчас — ого-го! А по поводу погоста… Если припрем — отвертится. Скажет, показалось господину доктору, вот вам крест! С Субботиным бы сейчас разобраться… Еще один труп! Петраков меня живьем съест! Афера еще эта… Заем Свободы… Ищи их теперь…

— Так они могут чес делать! — ухмыльнулся доктор.

Алексей Николаевич удивленно моргнул:

— Какой еще чес?

— Ну-у… — Иван Палыч задумался, подбирая слова. — Понимаешь, в Зареченске у них все гладко прошло — куш сорвали. Так почему бы в соседний городок не заглянуть? А потом и в другой? Всю нашу провинцию прочесать. Тем более, городки там маленькие народ простоватый… Никаких артисток приглашать не надо, можно и гимназистками обойтись.

— Та-ак! — Гробовский хлопнул в ладоши. — А ведь ты прав, Иван Палыч! Кругом прав. Если тут гладко, так в самом деле — почему бы и… Денег много не бывает! Славно, дельно! Петракову я твою мысль обскажу…

* * *

С обеда все сотрудники уездного Комитета Временного правительства собрались в Управе на очередное собрание. Именно так — сотрудники, или комиссары — слово «чиновник» нынче старались не употреблять, уж больно старорежимное, недемократическое.

— Ох, — выгоняя «Дукс», сквозь зубы ругался Иван Палыч. — Снова воду в ступе толочь.

Одно было хорошо — в состав Комитета от партии правых социалистов революционеров кооптировали Анну Львовну… Так что уселись рядом, шепотом болтали, смеялись…

Да шептались тут все, присланного из Петрограда пропагандиста никто не слушал… да он особо и не старался, ясно было — все делается для галочки.

— Смотри-ка, Иван — все старосты здесь, — шепнула Аннушка. — Значит все же важная лекция.

Доктор хмыкнул:

— Да ну! Опять одно и то же…

Да и в самом деле!

— Война до победного конца… Не посрамим Родину… Бософор и Дарданеллы… — гундосил по бумажке лектор — невзрачный тип в мятом сюртуке и несвежей манишке, — Земельный вопрос… Учредительное собрание…

— Иван Палыч… Господин доктор! — кто-то зашептал сзади.

Иван Палыч обернулся, увидев незнакомого кособородого мужичка в диагоналевом городском пиджаке и косоворотке:

— Я Трофимов, Онфим… Из Ключа. Помощник старосты.

— Так! Господа, господа! Потише! — встав, шикнул на говорунов Воскобойников. — Прошу тишины, господа!

— Война… Северо-Американские Соединенные штаты… Проливы…

В перерыве на доктора вдруг наехал сам господин председатель.

— Иван Палыч! Напоминаю вам об отчетах! Я уже говорил Чарушину… Так уж вы постарайтесь. К четвергу! Особенно — дальние деревни. Нужен полный развернутый, ну как положено, не мне вас учить.

— А бензин…

— За бензином — прошу к Нобелю мы с ним договорились.

— А вот за это — спасибо! — искренне обрадовался доктор. — Не беспокойтесь! Всю информацию по эпидобстановке предоставлю в самое ближайшее время.

Ну да! Пока все старосты здесь… Грех не воспользоваться моментом. он они — встали кружком во дворе. Курят.

— Аннушка, я мигом!

Перепрыгивая через три ступеньки, Иван Палыч сбежал вниз, во двор.

— Господа старосты, добрый день! — улыбнувшись, доктор вытащил карандаш и записную книжку. — Вопросы к вам. Давайте по очереди. Кто у кого чем болеет? В каких деревнях? Начнем с Лугового. Что у нас там, Сидор Акимыч?

— Да ништо, господин дохтур. Больных нету. А! Бегоньков Колька, варнак, с сарая по-пьяни свалился… Так уже ничего, отошел…

— Ага… В Рябиновке что? Все выздоровели?

— Одна бабка осталась, Степанида. Спину скрючило — третий год на печи. Да там уже не спина, а лень!

— Ну, это ясно… Ключ?

— Дак староста наш третьего дня чугунок с картошкой на ногу себе уронил… Да вроде, ничего уже, сказал — оклемается. По двору ходит ходко, а в город вот, меня послал… — приосанившись, доложил Онфим Трофимов. — О! Зовут уже…

— Господа, господа! — на крыльце появился товарищ председателя Комитета Краюшкин. — Прошу всех в залу!

— Онфим… Вы что-то мне хотели сказать? — Иван Палыч догнал помощника старосты из Ключа.

— Ась? Я? А! — девушка намедни на выселки забегала, — Трофимов неожидан улыбнулся. — Смехотная такая. Тощая, в кротких штанах, цвета такого… как у военных. Така же гимнастерка, а на шее — платок. С булавкой! И шляпа еще. Зеленая! Как-то она себя обозвала… забыл…

— Может, скаут? — насторожился доктор.

— Может, и так… Говорю ж — смехотная! Сказала, передайте доктору Иван Палычу, что рука у нее зажила совсем…

— Ага… понял… А больше ничего не говорила? Где она, как?

— Да не-е… Про воду что-то сказала — мол, вкусная… Оглянулась — да бежать! Игра, говорит, у них… Военная!

— Спасибо вам, Онфим! — искренне поблагодарил доктор.

Что ж, вот и лагерь нашелся! Где-то недалеко от Ключа. Молодец, Анютка, сообразила, подала весточку!

А, кстати, можно туда и съездить — проверить эпидемобстановку. Старосту заодно навестить — как у него там с ногой?

— Виктор Иваныч! — в коридоре доктор нос к носу встретился с Чарушиным. — Я вот вам хочу вернуть… ну квиток этот чертов, перевод, который никто не забирает…

— А-а! — Чарушин неожиданно рассмеялся. — Так скоро заберут денежки-то! Может, даже сегодня. Давай, Иван Палыч квиток. Госпиталь номер двадцать семь отыскался!

— Как отыскался? — опешил доктор. — Где?

— Где-то на краю уезда… или в соседнем. Точно не знаю, — Виктор Иваныч беспечно махнул рукой. — Теперь это, Иван Палыч, не наша забота. Московский представитель Мануйлов вчера приехал… На авто!

— Мануйлов?

— Ну, министр народного просвещения! Между прочим, стыдно не знать… — земский снова расхохотался и похлопал доктора по плечу. — Шучу, шучу! Так вот, сегодня с утра он встретился у меня с начальником госпиталя… Представительный такой мужчина, врач, как и вы. Сели в машину да поехали с ревизией! Ну, госпиталь этот смотреть. Коли все хорошо — начальник денежку и получит. Ну, а коли нет… Так не к нам все вопросы, а лично к господину Мануйлову, министру!

— Ну, Виктор Иваныч, — вытащив надоевший квиток, Иван Палыч протянул его собеседнику. — Прям гора с плеч!

— Не то слово!

* * *

Анютка в Ключе! Молодец, подала весточку… Лагерь там где-то рядом. Ох, Рябинин…

Да! Навестить! Проверить эпидемобстановку.

И снова рычит верный «Дукс», несет доктора по лесной дорожке. Ветер в лицо, ветки по очкам-консервам, по сторонам — грязь из старых коричневых луж.

Так… После старой ветлы повертка, через луг… Там, впереди вдруг взялся откуда-то столб желто-серой дорожной пыли, чем-то похожий на маленький смерч! Смерч приближался…

Автомобиль! Откуда он и взялся в здешних глухих местах? Пусть проедет. Пусть уляжется пыль, хотя бы немного.

Иван Палыч заглушил двигатель. Мимо с рокотом прокатил роскошный лаково-черный лимузин с водителем в замшевом жилете и таких же очках, как у доктора. Кто сидел в салоне, доктор не разобрал, да и из машины вряд ли заметили «Дукс» за кустам.

Все же интересно — что это за авто? Может, представитель из Москвы, о котором говорил Чарушин? Да, верно, так и есть. Уже закончил ревизию и едет обратно. Ну да, что тут торчать? В Москве-то, всяко, поинтересней. Что же, выходит, неуловимый госпиталь номер двадцать семь где-то поблизости? Да черт с ним! Лагерь бы отыскать.

Ну, а для начала — заехать в Ключ, проведать старосту. Как у него с ногой? Заодно расспросить.

Решив так, доктор дернул кик-стартер…

* * *

С ногой у старосты Ключа все было нормально — осталась лишь ссадина. А вот о лагере скаутов почему-то никто в деревне не знал.

— Скауты? Палатки? Не-е, этакого отродясь не видали!

Последним, кого спросил доктор, оказался пастух, уже за околицей. Он же и указал, как проехать на выселки, к помощнику старосты Трофимову Онфиму.

— Эвон, по лесной дорожке. Версты две — и хутор. Увидите. Трофимовы там ишо со Столыпинских времен дак!

Поблагодарив, Иван Палыч покатил по лесу, и вскоре увидал хутор. Добротный дом пятистенок под тесовой крышей, столь же основательные постройки, забор с распахнутыми настежь воротами…

Помощник старосты, закатав рукава, деловито возился с воротами — смазывал петли дегтем.

— А, господин доктор! Милости прошу!

— Нет, нет, заходить не буду — извините, некогда… Онфим! Помните, вы рассказывали про девочку…

— А! Про смехотную-то? В куцых штанах, — Онфим рассмеялся. — Ну да.

— Так, а что она еще говорила? Вы сказали — про воду…

— А, вода, говорит — вкусная. Рядом — три родника!

— Три родника… — задумчиво повторил доктор. — А не знаете, где это?

— Родники-то? — помощник старосты взъерошил затылок. — Как не знать? На Заболотье. Только там трясина, кто путь не ведает — не пройдет, сгинет.

— То есть, ни пройти, не проехать…

— Почему ж не проехать? Проедете. Только в объезд… — Трофимов принялся объяснять. — Вернетесь обратно за Ключ, там — через луг, и вдоль железки. Не так, чтоб хороша дорога, но нынче сухо, проехать можно. Мужики там раньше лес возили. Однако, двадцать верст! А через болото, по гати — и пяти не будет. Однако, гиблое место — о-о-о!

И снова «Дукс»… Двадцать верст — всего-то!

На заливном лугу, в низинке, Иван Палыч заметил следы протектора. Ну да — давешний автомобиль! Дальше дорожка пошла пылью — и там уже никаких следов было не разобрать.

Вдоль железной дороги… От ракиты — налево… Ох, как трясет-то! Однако… ого!

Лес неожиданно расступился, и впереди показались палатки. Обычные военные палатки. Верне сказать, военно-медицинские — большие, с красными крестами в белых матерчатых кружках. Ну, видно, какие достали…

— Раз-два… раз!

У палаток деловито маршировали скауты — хорошо знакомые деревенские ребята в широченных зеленых шортах и блузах. Трое дежурных возились у костра с котлами.

Хм, выходит, не обманул Рябинин! И палатки выбил, и форму достал…

Услыхав рев мотора, ребятишки побросали все свои дела и радостно обступили доктора:

— Иван Палыч! Как там, в Зарном?

— А вы уколы не будете ставить?

— А у нас военная игра!

— Мы же скауты, что значит — разведчики!

— Так, ребята! — доктор шутливо поднял руки. — Еды хватает? Вкусно?

— Хватает! Вкусно!

— А начальство ваше где?

— Я за него! — выпятив грудь, гордо отозвался Василий. — А Степан Григорьевич в Ключ уехал — за молоком.

Доктор насторожился:

— Уехал? На чем?

— Так из города приезжали! На шикарном авто! — задорно тряхнув челкой, доложил Мишка Зотов. — Смотрели, как у нас тут. Фотографировали! А мы — кто в театре играл — изображали раненых и больных. Ну, игра такая… военная…

— Ой, умора! — подошла Маша Кудрявцева, поправила косу.

В отличие от всех остальных. Она была в обычной своей одежде — юбка и ситцевая кофточка, синяя, в белый горошек. Маша была постарше других и, видно, ходить в шортах сочла для себя неприличным. Опять же — кофта красивая… как и сама девушка.

— А чего умора-то?

— Лежу такая вся в бинтах, раненую изображаю… Походит… важный такой господин. Спрашивает, что за рана?

— Говорю — осколочная. Уже заживает. Сама чуть от смеха не икаю! А он мне такой — конфету! Вку-усная…

— Так-так… — в голове у Ивана Палыча, наконец, начал складываться пазл! — Значит, говорите, раненых изображали… Как раз и палатки подходящие… А что-то я Прониной Анюты не вижу?

— Так она с заданием! — пояснил Василий. — По карте!

— Понимаю… Спортивное ориентирование.

— Все давно уже пришли, а ее что-то нету! — Зотов покачал головой. — Как бы в болото, дуреха, не забрела!

— Сам ты, Мишка, дурень! — хмыкнула Маша. — А Анютка умная, в болотину зря не полезет. Хотя, да — в ту сторону пошла… И уж давно пора бы вернуться.

— Так… вы сказали, Степан Григорьевич — за молоком. На той же машине и привезет?

— Не-а! Сказал, попросит подводу.

— Василий! — взяв паренька за руку, решительно промолвил доктор. — Раз уж ты ту за старшего — объявляй поиск! Ищем все Анюту! Только чур, близко к болоту не подходить. Лесочек вокруг проверьте — вдруг да ногу подвернула. А болото — я сам…

Маша Кудрявцева хмыкнула:

— Сам не сможете! Давайте я с вами пойду. Мы там когда-то чернику брали…

— На мотоцикле проеду? — поинтересовался Иван Палыч.

— Пару верст — да. А дальше — по гати.

— Ну, тогда садись, да держись крепче!

Ох, каким завидущими глазами посмотрели ребята на Машу! А та показала им язык, подоткнула юбку да закинула косу за спину…

Покатили!

Да, через пару верст «Дукс» пришлось оставить… Дальше шла гать!

— Вон, видите — сосна! Прямо на нее идти надо. Там — островок. А вон — дуб… Туда — ни ногой! Аню-ута! Ау-у! Аню-ута! Ой…

Девушка вдруг осеклась, нагнулась… и вытащила из осоки мокрые скаутские ботинки!

— Анюткины боты… А вон там…

Что-то зеленело на лужайке, совсем рядом, в трех шагах…

— Стойте, Иван Палыч! Туда нельзя — трясина! Палкой надо…

Палкой доктор и подцепил. Шляпа! Со скаутской желтой лилией и ландышами…

— Анютина шляпа! Это она ландыши прицепила. А вон тина взбаламучена! Иван Палыч! Неужели…

На глаза девушки навернулись слезы.

— Давай-ка в лесочке еще посмотрим, — не давая Маше раскиснуть, предложил доктор. — Ты — слева, я справа…

— Ага…

Неужели, Анюта утонула? Сгинула, пропала в трясине. А все на то и указывает! Господи… Анютка, Анютка… Вот тебе и разведчица… Вот тебе и шпионка! Да как же так…

Сзади вдруг затрещали кусты. Доктор обернулся — медведь? Да нет, все спокойно… А если Анюта спаслась, добралась до островка? Та-ак… а это что? Явно следы… У самой трясины! Хотя…

— Иван Палыч… — тихо позвали сзади. — Повернись… Только громко не говори!

Та-ак… это еще кто? Леший?

Доктор медленно повернулся:

— Господи! Петр Николаевич! Господин штабс-капитан…

Петр Николаевич Лаврентьев, бывший становой пристав, с марта скрывающийся где-то в здешних местах вместе с урядником Прохором Деньковым! Одет по-крестьянски — косоворотка, овчинный жилет. Бородой зарос! Но, узнать все же можно.

— Тсс! Иван Палыч, жди здесь. Сейчас девчоночку тебе приведем. Насилу успели из трясины вытянуть!

— Девчонка? Анюта? Что же она в трясину-то…

— Да, она и есть, — беглый пристав поиграл желваками. — Игра, говорит, военная. Маршрут нарисован! Я бы тому, кто его рисовал, голову бы свернул своими руками. Азимут по болоту точнехонько на старый дуб выведен. На верную смерть послали девчонку!

Глава 19

Понимая, что вмешивать в это дело других детей ни в коем случае нельзя — расскажут или ненароком проболтаются Рябинину, — Иван Павлович обратился к своей спутнице:

— Маша, ты иди обратно к мотоциклу. Помнишь где он стоял?

— Помню.

— Вот там и жди меня. И никуда не уходи. Поняла?

— Поняла.

Девочка убежала. И весьма вовремя. Лавреньтев вернулся скоро. Вместе с ним — Анюта Пронина, вся в грязи, но с удивительно спокойным лицом, будто и не случилось ничего. Однако, увидев доктора, девочка все же смутилась.

— Иван Павлович! Ошиблась я! Простите меня. Не догадалась, думала и в самом деле игра. Увлеклась этими скаутами, хотела награду получить…

— Анна, не кори себя, — успокоил ее доктор. — Главное, что живая.

— Спасибо господину Лаврентьеву, — кивнула девочка, глянув на бывшего пристава.

Тот, обросший, с бородой, в драном армяке, больше походил сейчас на бандита, чем на представителя власти.

— Если бы рядом нас не было, то считай все, пропала бы… — Ответил тот. — Я в лесу был, услышал крик — вытащил. Девчонка крепкая, не раскисла. Молодец!

— Испугалась? — спросил доктор.

— Не испугалась я, Иван Палыч! Только мокро и холодно было. А господин Лаврентьев — как богатырь, за руку схватил, вытащил! Одним рывком!

Рябинин…

Иван Павлович невольно сжал кулаки. Ирод, настоящий ирод! Ребенка на верную погибель отправить…

— Аня, расскажи как все произошло, — попросил Иван Павлович.

Анюта, шмыгнув носом, начала.

— Я за Степаном Григорьичем следила. Он последнее время какой-то нервный стал. Все хдил, ходил… Я поняла, что дело не чисто. Вчера после обеда он ушел куда-то. А я решила в его палатку заглянуть. Там и бумаги эти нашла.

— Какие бумаги?

— На фальшивый госпиталь № 27! Там прошения, письма в органы — за помощью, за деньгами. Всё фальшивое, подписи кривые, печати размытые.

— А с чего решила, что фальшивые?

— Так он их несколько штук делал, подчерк вырабатывал. У него даже отдельный листик был — он там тренировался подпись делать, и с большой закорючкой, и с маленькой, и без нее — словно бы выбирал какой лучше подписать документ. Одни зачеркнутые, другие напротив выведены несколько раз — ну точно выбирал. Я хотела подсмотреть ближе, но он вошёл неожиданно. Спросил что я тут делаю, я соврала, что перепутала палатки. Но, кажется, он не поверил… Поэтому видимо и отправил сюда… это я только сейчас поняла…

Аня опустила взгляд, печально вздохнула.

— А потом? Что потом было?

— Утром он сбор объявил, новую игру начал. Сказал, чтоб стать скаутом, надо особую метку найти. Еще сказал, что право первой найти метку дается мне, мол, за лучшие результаты. Я так обрадовалась! Ну дуреха! Он дал мне карту, особую, с азимутом. Я пошла, так рада была. А карта в болото завела! У дуба трясина, я ступила — и провалилась. Кричала, но никто не слышал. Потом господин Лаврентьев пришёл, вытащил.

И вновь обожгла ярость. Иван Павлович готов был разорвать этого Рябинина — окажись он тут. Но эмоции лучше успокоить. Сейчас надо грамотного этого гада прижать к ногтю.

— Значит, говоришь, поддельные документы и прошения на госпиталь? — задумчиво переспросил доктор.

— Они самые. Я даже одно успела забрать.

— Как это? — удивленно глянул на девочку Иван Павлович.

— Ну я же говорю, что их там много вариантов было, с разными подчерками, подписями — тренировался он. Я одно и стащила. Вот.

Она достала из кармана сложенную в несколько раз бумажку, протянула доктору.

— Оно правда немного намочилось и замаралось… — извиняющимся тоном сказала девочка.

— Аня, да ты просто молодец! — обрадовался доктор, аккуратно разворачивая документ.

Его Превосходительству Господину Председателю

Российского Общества Красного Креста

От Управы Детского Госпиталя № 27

в г. Зареченск

ПРОШЕНИЕ

Имею честь покорнейше донести, что Детский Госпиталь № 27, перенесенный в округе города Зареченск в связи с военными событиями дальше от линии фронта, вверенный моему попечению, в настоящее время испытывает крайнюю нужду в средствах, необходимых для поддержания надлежащего содержания малолетних больных.

Суровая зима, затруднения в доставке продовольствия и медикаментов, а равно и недостаток в надлежащем отоплении создают опасность для здоровья и жизни воспитанников. При настоящем положении дел средства, отпускаемые из казны, оказываются недостаточными.

Ввиду изложенного, покорнейше прошу Российское Общество Красного Креста оказать Госпиталю благотворительную помощь в размере десяти тысяч (10 000) рублей, кои предполагается израсходовать на приобретение топлива, белья, питания и необходимых лекарств.

Оказываемая Вами поддержка будет служить залогом спасения многих детских жизней и навсегда сохранится в благодарной памяти больных и всего персонала. Дети будут молиться за процветание Красного Креста и за ваше личное здоровье и никогда не забудут добро вашего сердца!

С глубочайшим уважением и надеждой пребываю,

Заведующий Госпиталем № 27

Рябинин С. Г.

г. Зареченск

апрель 1917 г.

И подпись. Правда какая-то неуверенная, кривая — было видно, что Рябинин ставил ее впервые и руку еще не набил, поэтому и забраковал этот документ.

«Это же улика! Самая настоящая, за которую Рябинина можно посадить на долгий срок! Все, попался, гад! Допрыгался, интелегент!»

— Анюта, ты просто умница! — повторил доктор, пряча документ во внутренний карман куртки. — Ты справилась со своим заданием. Этой бумагой мы Рябинина к стенке прижмем.

Девочка расправила плечи, улыбнулась.

— Ее куда же, обратно в лагерь что ли? — спросил Лаврентьев.

— Нет, — покачал головой Иван Павлович. — Обратно ни в коем случае нельзя, ни в лагерь, ни домой. Если Рябинин узнает, что она… в общем, что с ней все в порядке, то опять сделает то же самое. Правда на этот раз может и никуда не отправлять, ни на какие болота. А, например… — он не договорил, вовремя опомнился. — В общем, Аня, тебе нужно переждать некоторое время в безопасном месте. Чтобы Рябинин думал, что его план удался.

— Это я понимаю, — совсем по взрослому сказала Аня. — А где переждать?

Доктор глянул на Лаврентьева.

— Петр Николаевич…

— Иван Павлович, ты чего, у нас ее хочешь оставить? — выпучил тот глаза.

— Петр Николаевич, домой ее опасно везти. А в лагере — тем более. Сможешь организовать ей проживание у себя… кстати, где ты живешь?

— Да вот прямо в лесу и живу. Палатку поставил, травой застелил — благодать! Там еще Прохор Деньков со мной, но он вообще не выходит никуда. Из-за последних событий совсем в хандру впал, парень.

— Так может я переговорю с Петраковым — это новый начальник милиции? Замолвлю за вас словечко…

— Нет, Иван Павлович, — перебил его Лаврентьев. — Благодарствую конечно за заботу, но там одним Петраковым делу не поможешь. Нас же ведь под арест взяли, когда вся эта смена власти произошла. Много кому мы дорогу перешли своими делами, при императоре еще. А теперь эти бандиты вдруг легальные стали. И начали против нас вставать. Арест произошел. Прохор бежал из-под ареста, часового ранил. А я дожидаться не стал ареста — скрылся раньше.

Лаврентьев наклонился ближе к доктору, шепнул:

— Меня ведь Анна Львовна предупредила, что идут за мной. Спасибо ей за это огромное. Ты уж передай ей, при случае, но так, чтобы тихо, чтобы никто больше не слышал. Считай, спасла.

— Передам, Петр Николаевич. А насчет Петракова… все же поговорю, есть одна мысль. Ну так что насчет Аннушки? Если надо я и продукты привезу и вещи.

— Ладно, пусть побудем, мне не жалко. Тем более девчонка разговорчивая, нам про трех мушкетеров рассказывает — жутко как интересно! Даже Денькойв немного ожил, слушает. А насчет продуктов… Да ничего не надо, мы не бедствуем, — улыбнулся Лаврентьев. — Грибы собираем, ягоды, чай из трав пьем. Лес кормит. Охотимся иногда. Недавно зайца подстрелил — мясо есть. Всего хватает. У меня батя лесник знатный был, в детстве научил всему, так что мне даже не в тягость, а в радость тут. Отдыхаю можно сказать.

Лаврентьев глянул на девочку, спросил:

— Ну что, побудешь еще с нами?

— Для дела конечно! — кивнула она. И глянув на доктора, смущенно добавила: — Только, Иван Павлович… можно одну просьбу?

— Какую?

— Если будет возможность и минутка — привезите книг? Любых, но лучше приключения и детективы. Читать охота. А то у господина Лаврентьева ничего, кроме Воинского устава о наказаниях редакции 1869 года нет. Я его уже наизусть выучила!

* * *

Распрощались с Анютой, Иван Павлович взял с нее честное слово, что она никуда от Лаврентьева не отойдет и во всем будет слушаться его. Сам пообещал приехать на следующий день — привести еды, одежды и книг.

Иван Павлович вернулся к «Дуксу». Там его послушно ждала Маша.

— Ну что? Нашли? — тихо спросила она.

— Кого?

— Ну Анюту?

— Нет, не нашел. Но уверен, что с ней все в порядке. Маша, у меня к тебе будет один важный разговор. Считай его чем-то вроде того задания, что дает вам Рябинин — тренировкой к театру или скаутам. Так вот, ты должна о нашей с тобой поезде сюда молчать. Ничего никому не говори. Так надо. Поняла?

— Поняла, — кивнула Маша.

— Вот и хорошо. Что сегодня будет говорить Рябинин… в общем, ты сильно его не слушай. Все будет хорошо. Верь только мне. А ему… с ним будь поосторожней.

Маша на удивление не стала задавать лишних вопросов и лишь понятливо кивнула.

Возвратились в лагерь. Рябинина по прежнему не было. Иван Павлович для виду осмотрел детей, чтобы те подтвердили его историю о том, что ездил он сюда для медицинского осмотра. И направился в село.

По пути все думал — куда же мог уехать Рябинин? Вспомнил слова Анюты про поддельные прошения. И вдруг осенило его. Так ведь в банк и поехал — обналичивать деньги! Чарушин же говорил сегодня, что якобы нашелся этот госпиталь № 27. А сам и не знает где он именно. Не нашелся он ни черта. Просто Рябинин показал представителю министра народного просвещения Мануйлова настоящий спектакль — лагерь, больные немощные дети, беднота… Развесил лапши, а тоти поверил — велел обналичить деньги. Чарушин и засуетился, забрал у Ивана Павловича чек.

Значит Рябинин сейчас либо у Чарушина — забирает чек, либо уже в банке.

Надо брать этого гада, пока он деньги не забрал и по карманам не растырил. Заехать за Гробовским, как представителем власти — и прямиком в банк. По пути все объяснить, чтобы время не терять.

Но добраться до Зарного без приключений не удалось. Едва выехал он на проселочную дорогу, как из леска, что тянулся вдоль дороги, послышался резкий треск веток. Иван Павлович поднял голову — и в ту же секунду из-за кустов вылетели двое на лошадях.

Оба — в поношенных кожанках, с отворотами, засаленными от пота, и синими галифе, уже потерявшими цвет. Лица тёмные, обветренные, с щетиной, глаза — злые, узкие, цепкие. На головах — мятые картузы, съехавшие набок. Каждый с шашкой, блеснувшей сталью на весеннем солнце. Один держал её наготове, другой крутил над головой, будто собирался срубить доктора пополам прямо с седла.

Какого лешего? Это что еще за лихие братья?

— Сто-ой! — выкрикнул первый, рванув поводья.

Иван Павлович понял, что ничего хорошего ждать от этой встречи не стоит. Он рывком поднял «Дукс» на третью передачу, вжал ноги в педали и рванул вперёд.

Лошади поскакли за ним, копыта забили по ещё влажной, местами раскисшей дороге.

— Стой, собака! — крикнул второй, заходя слева.

«А кони то резвые!» — нервно подумал доктор, прибавляя скорости, разгоняясь до предела.

Свистнула шашка над головой.

В правом кармане тужурки был наган. Пальцы нащупали холодный металл. Но стрелять на ходу — значит потерять скорость. Доктор все же рискнул.

Вытянул пистолет, коротко оглянувшись. Первый всадник был уже в каких-то десяти саженях. Лицо перекошено яростью, шашка поднята. Иван Павлович вскинул револьвер и выстрелил наугад. Выстрел хлопнул глухо, отдача ударила в ладонь. Лошадь шарахнулась, бандит выругался, но не отстал.

Дорога впереди пошла вниз, к мостку через узкий ручей. Мотоциклет закачался на кочках, но доктор выровнял его и вновь дал газу. Нельзя останавливаться!

Сзади раздавался надрывный топот, треск веток, приглушённый звон железа.

Второй выстрел — мимо. Но бандиты даже и не думали отставать. Ничего не боятся? Отчаянные. Или совсем дураки.

Третий выстрел — кто-то вскрикнул; один из всадников чуть накренился в седле, но тут же выровнялся. Видно, задело плечо или руку, но не насмерть.

— Уйдёшь ли? — донёсся сиплый крик, перекрываемый стуком копыт.

На мостке мотоциклет подпрыгнул, чуть не выскользнув из-под него. Иван Павлович едва удержался, но тут же снова встал на педали. Он знал, что впереди будет поворот, а за ним — длинный подъём. Если дотянуть до него, у лошадей на раскисшей глине уже не будет такого хода.

Выстрелил ещё раз — теперь прицельно. Лошадь одного бандита споткнулась, всадник осыпал её ударами нагайки, но тотчас снова поднял шашку.

Впереди блеснул мокрый склон. Иван Павлович резко опустил корпус, вжал педали до боли в мышцах. «Дукс» тяжело пошёл вверх, шины проскальзывали в вязкой глине. Он слышал, как хрипят лошади сзади, как бандиты орут друг на друга, подстёгивая.

В самый последний момент, когда один из них уже почти коснулся его колесницы остриём шашки, он резко отвел мотоциклет в сторону, спрыгнул, развернулся и выстрелил почти в упор. Лошадь, словно налетев на невидимую стену, встала на дыбы; бандит вывалился в грязь, прокатившись по кювету. Второй выругался и осадил коня, не рискуя подставляться под пули.

Поскакал прочь.

— Стой! — настала очередь доктора останавливать бандитов. — Стой, гад! Кто подослал? Кто подослал?

И принялся палить по убегающему. Но того уже и след простыл.

Второй тоже ушел, но не так резво. Ему вообще не повезло — рана видимо оказалась серьёзной и он почти сполз с лошади, обмякнув и повиснув и только лошадь скакала прочь. Спасая своего седока.

Иван Павлович не знал, кто послал их — да и послал ли вообще кто-то, может простые бандиты с большой дороги, — но почему-то первой мыслью был Сильвестр. Он ведь прекрасно знает где искать доктора, который порядком ему уже надоел и много крови попил.

Иван Павлович, не тратя ни секунды, снова вскочил на «Дукс» и, цепляясь ногами за педали, рванул вверх по склону. До Зарного оставалось всего несколько вёрст, но сердце всё ещё билось, как колокол на пожаре.

* * *

После подъёма дорога пошла легче, и Иван Павлович вскоре увидел первые крыши Зарного. Над хатами стелился дым, а у колодца толпились бабы с вёдрами, оживлённо о чем-то переговариваясь. Доктор въехал в село и сразу же понял — здесь творится что-то необычное.

На центральной улице стояла такая толчея, что пришлось спешиться. Мужики в армейских шинелях, мальчишки в рубахах навыпуск, женщины в ярких платках, какие-то гимназистки с лентами через плечо — все тянулись в одну сторону. Лошади, привязанные к изгородям, нетерпеливо перебирали копытами.

Цирк что ли приехал? — невольно подумал доктор.

Кто-то крикнул:

— Гляди, гляди, сама Холодная!

— А вон он, Северянин, с цветком в петлице!

«Какая Холодна? Какой Северянин?» — сам себя спросил доктор. И вдруг вспомнил — ведь должен был приехать настоящий «Заем Свободы». Позабыл! Только постой, разве он в село собирался? Вроде же в Зареченск, а не сюда? Поменяли?

Доктор попытался протиснуться через толпу, да куда там! Посмотреть на звезд хотелось всем. Стянулись, кажется со всех соседских деревень.

Бабы, размахивая руками, обсуждали Холодную. Дети, галдя, бегали под ногами, один чуть не опрокинул корзину с пирогами, которую старуха несла на продажу. У крыльца дома культуры стоял фаэтон, запряжённый парой гнедых, а рядом — возница в кепке, отгоняющий любопытных. Над входом висел плакат:

«Собрание Комитета! Государственный заём — для победы!»

Слева раздался писк гармони, справа — гулкий смех. У крыльца сельского дома культуры стоял экипаж с облупленными дверцами, вокруг него плотным кольцом толпились зеваки. Увидев, как из него выходит женщина в широкополой шляпе, кто-то воскликнул:

— Верочка! Ах, Верочка!

Кто-то отчетливо с укором шепнул:

— В платье шёлковом, как барыня!

Вера Холодная, в лёгком весеннем пальто, шла сквозь толпу, едва успевая кивать и улыбаться. Рядом — высокий, тонкий мужчина в длинном пальто, с непокрытой головой и узкой бородкой, держащий под мышкой папку. Это был Игорь Северянин, поэт, любимец публики. Он величественно кивал, будто принимал овации в оперном театре.

Толпа бурлила, как ярмарочный котёл. Еще бы! Когда такое было в Зарном?

Однако же доктору было сейчас не до этого. Иван Павлович огляделся — где же Гробовский? Нужно найти его. Наверняка где-то здесь же.

Но вместо него из боковой улочки, цепко пробираясь сквозь народ, вышел Чарушин.

— О! Вот ты где! — увидев доктора, воскликнул Виктор Иванович и не церемонясь, схватил того за локоть. — Пошли, пошли, некогда тут зевать! Видал каких звезд привезли?

— Но почему сюда? — спросил доктор.

— Фёдор Александрович Мстиславский так решил. Сказал, что прокатится по крупным селам. Вроде бы как он Вере Холодной рассказал о том, что жулики еще тут промышляют, тоже на заем собирают, а она предложила по селам проехаться. Кто-то сказал, дескать у нее тут старая неразделенная любовь живет — какой-то поручик, вот и хочет его повидать. Да я думаю вранье это.

— Мне Гробовский нужен. Вы его не видели?

— Нет. А что случилось?

Доктор ответить не успел — раздались аплодисменты. К людям вышел Фёдор Александрович Мстиславский, начал говорить и говорил долго и красноречиво:

— … И каждый, кто сегодня подпишется на заём, внесёт свой вклад в защиту Родины и революции!

Вновь раздались аплодисменты.

Иван Павлович наклонился к Чарушину, повысив голос, чтобы перекричать шум:

— Скажи, Виктор Иванович, Рябинина случаем не видел?

Чарушин, не меняя выражения лица, кивнул:

— Видел.

— И что? — насторожился доктор.

— Отдал ему чек. С деньгами. Тот, который с десятью тысячами. Оказывает он доверенное лицо по этому госпиталю. Вот какой человек И учить успевает, и с детьми театр ставит, и еще госпиталю помогает!

Иван Павлович невольно выругался.

— Ты чего? Пошли внутрь! Сейчас самый концерт начнется!

— Некогда, Виктор Иванович! — ответил доктор.

Иван Павлович попытался протиснуться между плечами, локтями, широкими спинами мужиков в полушубках и баб в пёстрых платках, но это оказалось не так-то легко.

— Пропустите… — буркнул он, но его тут же вдавило вперёд новой волной зевак:

— Верочка! Верочка! — закричали откуда-то из центра. — Северянин, улыбнитесь!

Люди тянули шеи, вставали на цыпочки, смеялись, кто-то случайно врезался плечом, кто-то наступил на ногу. В этой давке все были прижаты друг к другу, как сельди в бочке.

Вдруг, среди этого гомона и суматохи, он ощутил резкий толчок в бок — будто кто-то сильно ткнул кулаком. Но вместе с толчком пришла странная, ледяная, колющая боль, такая, что он непроизвольно втянул воздух сквозь зубы.

— Эй… — начал он оборачиваться.

И в ту же секунду, сквозь разом расступившуюся на миг толпу, увидел знакомое лицо. Сильвестр. Бандит улыбался. Не дружески, не приветливо — улыбка была леденящей, зверской. Сильвестр скользнул между двумя мужиками и ушёл прочь, не оборачиваясь. Растворился в толпе.

Иван Павлович хотел окликнуть его, но слова застряли в горле. Ощутил неприятную боль в боку. И во рту почувствовал медный привкус. Посмотрел вниз — на тужурку. На тёмной ткани расплывалось темное пятно. Что это? Сильвестр облил его? Не похоже.

Иван Павлович дотронулся рукой до пятна. Теплая влага. Липкая. Поднял пальцы к свету и увидел… кровь. Свою кровь. И только теперь понял, что Сильвестр в толпе выследил его, незаметно подошел, а потом так же незаметно пырнул ножичком, совершая свою обещанную месть.

Глава 20

Доктора разместили в пустой палате, благо больных в больничке пока что практически не было — май, скоро лето — страда. Промыв рану, оказавшуюся не такой уж глубокой, Аглая наложила повязку и ободряюще улыбнулась:

— Ну, Иван Палыч, повезло вам! Могло и хуже все быть.

— Могло, — кивнул Иван Павлович, осматривая собственную рану. На пару сантиметров выше — и все. Тогда точно бы не дотянул до больницы. Угодил бы бандит в артерию не спасти.

— Видать, дрогнула рука у супостата.

— Просто в толпе орудовал, вот и дрогнула, — хмыкнул доктор.

— Так не знаете кто?

— Не рассмотрел. Может, случайно толкнул кто…

А второй удар уже и никак было — кругом люди! Ах, Сильвестр, Сильвестр… Да еще Гвоздиков, черт… Мало нам проблем!

Гвоздиков…

Почувствовав себя лучше, Яким сбежал, воспользовавшись суматохой «Займа Свободы». Сбежал не с пустыми руками — раскурочил в смотровой шкаф, прихватив с собой жестяную коробку морфина и пару шприцов, чему Иван Палыч, честно сказать, был несколько удивлен. Гвоздиков — марафетчик? Ну, нет… Скорее, от страха! От страха он и сбежал… может быть, заметил в толпе Сильвестра?

Дурак. Самый настоящий дурак этот Гвоздиков. С такими ранами ему не то что бегать, ходить нельзя! В любой миг может кровотечение открыться. Чем он спасаться будет? Морфием?

Да-а… ситуация…

Еще и сам-то!

В лесу не убили, так достали здесь! Хорошо еще, так все обошлось. Однако, выбит из колеи минимум на неделю!

По крыльцу застучали чьи-то каблучки… Хм… Чьи-то?

— Иван! — в палату ворвалась Аннушка. — Аглая, как он?

— Да все в порядке, Анна Львовна. Жить будет! Но, немножко полежит… Правда, Иван Палыч? Ну, скажите, вы же сами доктор!

— Да, покой нужен, — улыбнулся Иван.

— Я… я в Совете солдат попрошу! — погладив доктора по руке, Аннушка тревожно покусала губу. — Выставим пост! И не спорь… Еще скажу Алексею Николаевичу…

Алексею Николаевичу — надо, — про себя подумал доктор. — А вот пост… Пост от Сильвестра вряд ли спасет! Гадина крученая, хитрая!

— Ну, ты тучи-то не сгущай! Подумаешь, поцарапали. Видно, ограбить решили… в толпе.

Про Сильвестра Иван Палыч пока что никому не сказал — ждал Гробовского. Да и зачем остальным знать? Сеять панику…

— Ох, и не вовремя же! — улыбнувшись, пожаловался доктор. — Детям, скаутам, книжки обещал в лагерь.

— А где у них лагерь?

— Недалеко от Ключа… Но, ехать с другой стороны надо… в Ключе знают, как.

— Ну, вот! — Анна Львовна хлопнула в ладоши. — Я и отвезу! Ключ от школьной библиотеки у меня есть… Надеюсь, господин Рябинин в обиде не будет!

Рябинин…

Чертов ирод! Как он с Анюткой… Да пора его уже и арестовать, доказательств хватит! Ну, это с Гробовским…

— Я как раз в Ключ завтра еду, по делам женсовета. В Комитет обещали машину дать, а в Совете — солдат! Места-то там не спокойные… помню… — девушка на миг закрыла глаза. — Ничего, разберемся… Так, я в библиотеку! Тебе что-нибудь принести?

— А, пожалуй… На свой вкус.

Анна Павловна еще не успела уйти, как в палату вошел Гробовский. Светло-серый костюм, рубашка с узеньким черным галстуком, шляпа, напомаженные усики — экий франт!

Вошел, плотно прикрыв за собой дверь, присел на край койки:

— Ну, Иван, как ты? Аглая говорит — пронесло.

— Да пронесло… — покивал Иван Палыч. — Узнал я того бандюгу… Сильвестр!

— Та-ак… — поручик пригладил усы. — Значит, не только аферой занялся, гад… И на тебя хватило! Ну, у «иванов» так заведено — обещал отомстить — отомсти! Впрочем, какой он «иван»? Разве что бывший…

— Да, тут кроме Сильвестра еще…

Доктор в подробностях рассказал про аферу Рябинина с госпиталем… и даже показал «прошение»!

— Девочка, говоришь, раздобыла? Анюта? — выслушав, восторженно протянул Гробовский. — Ай, молодец! Ей бы в сыскное… жаль, девок не берут!

— Ну, это пока не берут, — Иван Палыч усмехнулся. — А там, дальше — видно будет…

— Значит, чуть не погубил девку? Ну, гад, — поручик выругался. — Не посмотрел, что ребенок… Надо его срочно брать, теперь доказухи хватит! Да и детей с ним — опасно…

— Думаете, он вернется в лагерь? — недоверчиво прищурился доктор. — Я б на его месте — подумал бы! Деньги он обналичил — чего еще ждать?

— Может, и не вернется, — Алексей Николаевич согласно кивнул. — Но детей-то все равно вывозить надо! Да и на лагерь любопытно взглянуть — вдруг какая зацепка? В Зарном, в школе, засаду оставим. Заодно тебя будем охранять! Да, да, уж привыкай теперь! Так, говоришь, Лаврентьев Анюту выручил? Петр Николаевич — достойный и честный человек! Жаль, что в лесах…

— Да я уж ему говорил!

— Та-ак… — склонив голову на бок, хитро прищурился Гробовский. — Все рассказал?

— Парни еще… бандиты… Там, в лесу… Что поразило — с шашками! — Иван Палыч чуть приподнялся в койке. — Понимаешь, деревенские-то такому как-то не обучены… Ладно бы — обрез… Но, шашки? Еще бы шпаги взяли… мушкетеры хреновы!

— А вот это интересно! — насторожился поручик. — Убийство Субботина помнишь?

— Ну?

— Вышел я на убийц… почти… Плотницкая артель! Артельный их за досками отправил… так двое по пути сбежали. А лесопилка-то недалеко от Ключа! Смекай!

Алексей Николаевич торжествующе понял вверх указательный палец:

— Кстати, ты приметы напавших не помнишь?

— Ну-у… Как-то не до того было, — Иван развел руками. — Парни, как парни… в куртках, галифе… плотненькие… один, вроде, патлатый… и рожи такие — бандитские.

— А вот теперь послушай приметы тех, «плотников»… Один рыжеватый, плотный, волосы длинные, в кожанке с отворотами… Второй — худой, но жилистый, роста среднего… Не здешний, из казаков… В станице своей убил кого-то — бежал. Виртуозно владеет шашкой… — поручик дернул шеей. — Гвоздиков пустым ушел?

— Морфия прихватил коробку. И шприцы.

— Это он со страху, — покивал Алексей Николаевич. — Или для понтов. Перед Сильвестром!

Доктор дернулся:

— И здесь — Сильвестр!

— Ну да, это ж одна шайка! Часть мы тогда на железке взяли… Думаю, Гвоздиков Сильвестра увидел, узнал… и дернул! — задумчиво протянул сыскной. — А, может, и Сильвестр его навестил… тайно… Про тебя все выспросил, обещал помочь… Тогда я Гвоздикову не завидую! Эх, Яким, Яким… А ведь когда-то толковый агент был! Сколько мы с ним смутьянов пересажали… Теперь бы хотя б с этих, что в Ключе, промышляют, начать… Поеду! Лаврентьева попрошу помочь, Денькова. Помогут — буду ходатайствовать! Хотя… их-то еще самих бы уговорить!

Вернулась Анна Львовна, принесла книжки — Майн Рида, и Жюля Верна — «Пятнадцатилетний капитан».

— Не знаю, читали ли?

— Ничего, — улыбнулся Иван Палыч. — Перечитают, ежели что. Эх! С вами бы поехать!

— Лежи, Иван Палыч! — негромко засмеялся Гробовский. — Я думаю, Рябинина сегодня возьму. В лагере. Коли явится. Ну, а насчет парней — посмотрим… Думаю, с Сильвестром они… Ну да поймаем — спросим!

— Я Ивану Палычу пока солдат выпросила, — вспомнила учительница. — У нас, в Совете… Для охраны.

— Это хорошо, — поручик задумчиво покивал. — Но, мы лучше придумаем! Изобразим, будто доктора в город лечить увезли… А ты, Иван, и носа из палаты не высовывай, понял? Полагаю, в Зарном у Сильвестра везде свои глаза и уши.

* * *

Анна Львовна и Гробовский вернулись уже ночью. Доктору не спалось, вот и углядел лучи фар еще за рощицей, а потом уж услыхал и приближающийся шум мотора. Поднялись по крыльцу двое… послышались приглушенные голоса:

— Может, завтра зайдем, с утречка? — озаботилась Аннушка. — Пусть поспит…

— Да не сплю я! — Иван Палыч уселся на койке. — Заходите! Ну, как?

— Рябинина нет, — покачал головой поручик. — Так и не явился.

Анна Львовна улыбнулась:

— А в лагере — порядок! Ребята дежурство установили, пищу готовят. Молодцы! Слава Богу, продукты есть!

— А все бумаги Рябинин забрал, — передернув плечами, протянул Алексей Николаевич. — Видать, и впрямь, возвращаться не собирался. Хотя, кто его знает? Ладно! Анютку вашу мы навестили. Петр Николаич сказал — присмотрит. Да и с бандитами обещал помочь! Больно они тут уже всех достали! В Ключе мужики облаву хотят.

— Хороши ребята в лагере! — Анна Львовна вдруг улыбнулась. — Пьесу для деревенских поставили. Ну и я перед пьесой против местного «домостроя» выступила! Насчет снохачества честно предупредила, что дело подсудное! Спасибо, и Алексей Николаевич мне в этом помог…

Снохачество… Мерзкое явление, когда глава большой патриархальной семьи — «большак» сексуально пользовал собственных невесток, в деревнях до сих пор считалось делом обычным. Особенно, когда сыновья были на «отходе», занимаясь промыслами в городе или еще где.

— Честно говоря, если по доброй воле — никого не привлечь! — прощаясь, хмыкнул Гробовский. — А было ли принуждение — еще доказать надобно.

— А ничего, что там девушки — жены — часто несовершеннолетние еще? — Анна Львовна гневно сверкнул глазами. — Так что и доказывать ничего не надо.

— Э, Анна Львовна, погодите! — покачал головой поручик. — У них что же, документы какие-то есть? Что в церкви дьячок записал в приходской книге — то и есть. А уж, в случае чего, там и возраст можно подправить, и листы вырвать… и вообще книгу потерять! Иди потом, доказывай…

— Понимаю, дело сложное, — тихо отозвалась учительница. — Но с этим скотством бороться же как-то надо! Я вот лично — не отступлюсь.

— Так и я помогу, коли надо, — Алексей Николаевич махнул рукой. — Ладно, Анна Львовна… Пошли, что ли?

Аннушка вдруг смутилась:

— Да я вообще-то хотела чаем Иван Палыча напоить… Аглаи нет, Глафира тоже ушла…

— Ох, я и дурень! — Гробовский с хохотом хлопнул себя по лбу. — Ну, конечно, доктора одного не оставляйте! Чаю попейте… А я пойду! До завтра.

* * *

Ближе к концу недели Иван Палыч почувствовал себя уже почти здоровым. Рана затянулась, и можно было, наконец-то, заняться делами. И в первую очередь — вывезти детей из лагеря! Рябинин ведь так и не появился, а бесхозных скаутов Воскобойников, ничтоже сумняшеся, «повесил» на доктора. Ну, не на начальника же паровозного депо? Прямо так и передал через навестившего больничку Чарушина: мол, выздоравливайте и займитесь фальшивым госпиталем! Там палатки, нары и все такое прочее — нужно составить подобную опись и принять на баланс!

— А Рябинин-то что? — возмутился Иван Палыч.

— А Рябинина — ловят! — Виктор Иваныч только руками развел. — Когда поймают — под суд. Да в любом случае, ему уже не учительствовать. Так что надобно нового учителя искать. Эх, жаль, занята Анна Львовна… Ничего! Курсисточку какую-нибудь найдем, кинемся в ноги… У нас же все-таки — продуктовые карточки! И зарплата триста рублей.

— Ага, ага… Триста рублей нынче, как до войны — тридцать! — язвительно усмехнулся доктор.

Для возвращения детей был созван родительский комитет, организованный когда-то еще Анной Львовной. Комитет скинулся на пароконную бричку с подводой. Еще одну поводу — для вывоза имущества — выделила земская управа.

Так вот и поехали: Иван Палыч и представители родительского комитета — Пелагея Романовна, статная и очень красивая женщина, мать Маши Кудрявцевой, и старый приятель доктора — кузнец Никодим. Насчет него настояли все члены комитета — мало ли, что там придется разобрать, или бричка вдруг по пути сломается — путь-то неблизкий, два десятка верст с гаком! Все втроем в бричке и покатили — на подводах имелись свои возчики из местных крестьян.

Оставшиеся родители махали вослед руками… Бывший трактирщик Игнат Феклистов, выглянув в окно, проводил бричку с подводами долгим внимательным взглядом… и вдруг куда-то заспешил.

* * *

— Как же они там одни? — погоняя лошадок, переживал Никодим. — Это ж еду надо… да вообще…

— Да бросьте вы, Никодим Ерофеич! — поправив на голове летний платок из цветного ситца, Пелагея расхохоталась в голос. — Управятся! Девки там взрослые. Вон, хоть мою Машку возьми. Она все по дому умеет! И там справится. Тем более, сено там косить не надо, коров да коз доить — тоже…

— Так вы, Пелагея Романовна, и коров, и коз держите? — искоса глянув на женщину, уважительно протянул кузнец. — Поди, и маслице, и сыр?

— Да делаем, — Пелагея Романовна усмехнулась. — Что-то в городе продаем, что-то в усадьбе, ну а что останется — себе. Девки, слава Богу, подросли — работницы! Но, без мужиков, конечно плохо… Муж, да вы знаете, два года назад умер, а парни — Лешка с Микешей — в окопах. Лешка недавно письмо прислал! Пишет — в солдатский комитет избрали! В начальстве теперь, так-то!

— Ишь ты! Молоде-ец! — одобрительно покивал Никодим.

— Иван Палыч, — Кудрявцева обернулась к доктору. — А вы не знаете, когда эта война кончится?

— Ну-у… — врач лишь руками развел.

Вообще-то, Иван Палыч (Артем!) о конце войны хотя бы примерно знал… Брестский мир большевики в марте подпишут. В следующем году, да. Только… там еще и другая война будет — Гражданская, когда брат на брата… Нет! Лучше такое не говорить!

— И никто не знает, — вздохнула Пелагея Романовна. — Разве что только сам господь Бог. Эх, вернулись бы с войны парни! Коровник бы новый построили. Тогда можно было бы еще парочку телочек завести… А то что эти козы! Коза, Никодим Ерофеич — корова бедняков, так-то!

В лагерь приехали уже ближе к обеду. Еще издали увидали на поляне большие палатки, да дым от костра. У костра кашеварили, на опушке же стоял часовой — Мишка Зотов. Гордый, в коротких штанах защитного цвета и поношенной гимнастерке с желтым скаутским галстуком, со скаутским же посохом в руках!

— Стой, кто идет! — выступив вперед, Мишка перегородил дорогу посохом. — Куда, к кому, зачем?

— Так, за вами же! — спрятал улыбку доктор.

— Тут пока стойте! — мальчишка указал посохом. — А я пойду, доложу начальству.

— А что, ваш учитель вернулся? — тут же напрягся Иван Палыч, нащупывая за поясом револьвер.

— Не-е! Степана Григорьича мы давно уж не видали. Василий нынче у нас, а него! И. О. начальника. Мы его сами выбрали, вот! — махнув рукой, Зотов обернулся. — А вон он и сам уже идет.

— Господи… — перекрестился кузнец. — Это мой Васька, что ль? В начальство выбрали… Ух!

— Тятенька!

Завидев отца, Васька со всех ног бросился к бричке.

Чувствовалось, что в лагере и без Рябинина был полный порядок — Анна Львовна оказалась права. Трава скошена, над большим столом натянут тент от дождя, над костром кипят большие котлы с каким-то вкусным — судя по запаху — варевом… У главной палатки колыхался на ветру белый флаг с желтой скаутской лилией и надписью — «Будь готов!». Рядом с флагом стоял часовой — голенастый подросток с посохом, в скаутской форме. Не деревенский, чужой — как видно, из дома призрения.

— Дежурный — доклад!

Подойдя, Васька отдал честь.

Пелагея Романовна откровенно хмыкнула, а Никодим поспешно отвернулся… но, по всему чувствовалось — горд!

— В лагере двенадцать человек! — отсалютовав посохом, дежурный приступил к докладу. — Трое — в наряде по кухне, четверо — за дровами. Остальные собирают гербарий в липовой роще! Одна отсутствует — изучает на дальнем хуторе жизнь и быт!

Иван Палыч чуть не закашлялся: о как! На дальнем хуторе! Изучает жизнь и быт.

— Больных нет, раненых нет. Доклад закончен! Дежурный по лагерю Никаноров Максим.

— Так, Максим, а что на обед? — с самым серьезным видом поинтересовалась Пелагея Романовна.

Дежурный и тут не ударил лицом в грязь:

— На первое — суп из щавеля с картошкой, на второе — гороховая каша с маслом, на третье — компот!

— Ох ты, у них еще и компот! — покачал головой Иван Палыч. — Ну, вы пока осматривайтесь, а я… на дальний хутор пройдусь. Приведу ту, кто там жизнь и быт изучает… Надеюсь — старательно.

Между тем, Пелагея Романовна уже пробовала кашу на вкус…

— Машуля! А ты что луку-то не положила?

— Да есть там лук!

— И пересолено, похоже…

— Ну, мам…

— А мучицы почто не добавили? Сытней с мучицей-то!

До края леса Иван Палыч доехал на бричке, а уж там, привязав лошадок, пошел дальше пешком. Золотились над головой высоченные липы, напоенные жарким уже почти летним солнцем. Пахло можжевельником и сосновой смолой, на тропе, под ногами, жались «медвежьи ушки», серебрилась по краям тропы таволга. Ближе к болоту уже пошли лютики — словно кто-то присыпал луг золотой пыльцой… А ведь всего-то неделю назад ничего этого еще не было! Быстро как. Что и говорить — природа.

Однако, скоро уже и болото… Сделав пару шагов, доктор остановился. Вроде, здесь они с Машей шли… Или — не здесь, чуть левее… Ну да, ну да, там, где елочки…

За елочкой вдруг что-то блеснуло… Наученный горьким опытом доктор тут же отпрянул в строну. И вовремя!

Грянул выстрел…

Дробь пролетела буквально в двух шагах!

Иван Палыч со всех ног бросился к лесу…

Позади издевательски захохотали:

— Э, дохтур! Не уйдешь! Тут те не деревня… Тут — наше все!

Снова выстрел! Дробь…

За дерево, живо… Так!

Осторожно выглянув, доктор увидал тех, уже знакомых, парней в синих галифе и кожаных, с отворотами, куртках. Темные лица, щетина, цепкие злые глаза. Один — патлатый — в картузе, другой с непокрытой головой… И шашки! Шашки на поясах у обоих. Не очень-то удобно с шашками по лесу… Говорите, ваше тут все?

Доктор достал револьвер, прицелился… пальнул…

Пуля отщепила от сосны щепку…

— Бросай наган, дохтур! Нас много… не убежишь!

Блефуют! Было бы много — обложил б давно, как волка…

Снова выстрелы… Дробь…

И громкий знакомый голос:

— А ну, руки вверх! Оба! Прохор, давай, вяжи…

Гробовский!

Он показался из-за кустов вместе с Лаврентьевым… За ними бывший урядник Прохор Деньков вел связанных по рукам лиходеев. Петр Николаевич прибрал шашки, обрезы…

— Здоров, Иван Палыч!

— И вам всем не хворать!

Поручик улыбнулся:

— Что, Иван Палыч, вовремя мы?

— Да я, собственно, ждал… А эти дурни…

— Вот уж действительно — дурни! Но эти — последние, — Гробовский обернулся к парням. — Вы чего в город-то не ушли, дурачье?

— Приказу не было, — хмуро отозвался патлатый.

— Ну-у, шага-ай! — Прохор подогнал бандитов пинками.

— А где Анюта? — наконец, спросил Иван Палыч.

— Анюта? У болота ждет… — Лаврентьев широко улыбнулся. — Девчоночка умная! Сейчас позовем… Анюта-а! Э-эй!

— Эге-гей! — отозвалась эхом девчонка. — Петр Николаич! Прохор! Сюда! Сюда, скорее!

Все дружно переглянулись:

— Да что там такое-то?

— Мы глянем!

Доктор с Гробовским со всех ног понеслись к трясине…

Анютка Пронина ждала их у самой гати:

— Вот… Что нашла.

Она показала на жестяную коробку из-под морфия…

— И вот еще…

Чуть поодаль валялся раздавленный сапогом шприц.

— Эх, Яким, Яким… — негромко протянул поручик.

Глава 21

— Думаете он того… утонул? — тихо спросила Аня.

— Двойную дозу вколол, — ответил доктор, разглядывая шприц и пустые баночки из-под морфия. — В таком состоянии он вряд ли бы смог пробраться по болотам. Едва ли вообще смог бы ходить.

— Иван Павлович, ты не знаешь Гвоздикова! — усмехнулся Гробовский. — Этот в былые дни литровую за раз выкушивал и еще умудрялся на ногах стоять. Ему эти порошки — так, приправа к основному блюду. Ушел, собака. Без всяких сомнений — ушел.

— Сомневаюсь, Алексей Николаич, — покачал головой доктор. — Гвоздиков утонул, к бабке не ходи. Помните, что у него еще рана ножевая была. Серьёзная рана, между прочим.

— Вот именно. Для этого он морфий этот и стащил — чтобы боль снять. Укольчик — и побежал. Объявить в розыск его нужно. Он не дурак, в самое болото лезть. Толковый был агент, хоть и спёкся. Я за то, что ушёл. С Сильвестром, поди, или его людьми сейчас.

Доктор спорить не стал, хотя и понимал — с теми ранами, что у него были и убежать… Нет, не убежит далеко. Вон и тина чуть поодаль разворочена и взбаламучена. Чувствует сердце — добегался Якимка. Нашел свое пристанище тут, в болотах. Бесславная смерть жулика.

Долго оставаться тут не стали — нужно было уже собирать детей. На удивление возвращение организовали сами дети — старший Василий скомандовал сбор, распределил задачи и вскоре дети засуетились. Кто сложил палатки, кто — вещи, кто — продукты. Уже через час все было упаковано в сумки и аккуратно уложено в телегу.

— К возвращению готовы! — скомандовал Вася.

— Тогда — на телегу! — отдал приказ Гробовский.

Детей привезли в Зарное ближе к вечеру. Но отдохнуть не получилось. Сначала проследили, чтобы никто не потерялся и каждый вернулся к своим родителям. Потом отвезли на склад вещи. И когда уже хотели наконец поехать по домам, как по пути попался Чарушин. Он остался в Зарном после концерта Холодной и Северянина и все никак не мог уехать в город. Приветливые жители в благодарность за такое чудо (они считали, что это именно он походатайствовал о том, чтобы привести таких высоких звезд в село) поили его самогоном и отбивали ему поклоны, расхваливая.

— Иван Павлович! Алексей Николаевич! — увидев старых знакомый, растянулся в улыбке Чарушин. — А вы чего такие уставшие? Пойдёмте, я тут с такими людьми хорошим познакомился. Чаю попьем.

Доктор вежливо отказался.

— Виктор Иванович, устали — детей с лагеря вывозили, за целый день набегались. До дома бы да в кровать.

— А чего именно вы, а не Рябинин? Его же затея. Сам он тут ошивается.

— Тут? — насторожился Иван Павлович.

— Ну да, — кивнул Чарушин. — Видел его.

— Где? — в один голос спросили Гробовский и доктор.

— Так это… в школе.

— В школе?

— Точнее на улице! — задумался Чарушин. — Недавно. К себе в комнату пошёл, при школе. Весёлый такой. Я говорю как дела? А он говорит, дела в городе уладил, все в порядке. А что, стряслось что-то?

— Стряслось, — буркнул доктор, оборачиваясь к Гробовскому. — Алексей Николаич, Рябинин здесь! В школе! Бежим!

Рванули, даже не попрощавшись с Чарушиным.

Домчавшись до школы, бросились к дверям. Коридор был пуст. Доктор, задыхаясь, толкнул дверь комнаты Рябинина и первым заскочил внутрь. Комната оказалась пуста, причем полностью: ни самого Рябинина, ни его вещей. Голая кровать, пустые ящики, вывернутые наружу. Окно открыто, занавеска колыхается на ветру.

И только на столе лежал увесистый том «Истории родного края», открытый на главе про село Зарное.

«Издевается, — подумал доктор, глянув на книгу. — Специально оставил, в насмешку. Из библиотеки взял…».

— Ушёл! — выдохнул Гробовский, оглядывая комнату. — Забрал всё, гад.

Доктор, стиснув кулаки, кивнул.

— Уехал, не иначе. Почуял, что сели на хвост. Эх, нужно было раньше его…

Для надежности даже обыскали комнату и заглянули под кровать. Пусто. Даже пыли нет.

Доктор, потирая переносицу, выдохнул.

— Удача была так близко.

— Не переживай, Иван Павлович. Не ты в этом виноват. Рябинин оказался хитрым лисом, я бы даже сказал стратегом. Вон как все придумал ловко, и с госпиталем этим, и с театром, и с лагерем. Далеко пойдет в преступном мире. И сдаётся мне, что мы о нем еще услышим.

— Или увидим… — хмуро добавил доктор.

* * *

В кабинете Петракова было прохладно. Комната находилась с теневой стороны здания и там все время было сыро. Однако же начальник милиции не возражал, напротив, только рад был этому, распахнув настежь окна. В комнату тянуло влажным холодком.

— Ну, господа, что привело вас ко мне? — спросил он, приглашая Гробовского и Ивана Павловича присесть.

— Одно очень важное дело, Василий Андреевич, — начал Гробовский.

— Василий Андреевич, мы за Лаврентьева и Денькова пришли поговорить, — прямо сказал Иван Павлович. И уточнил: — За Петра Николаевича Лаврентьева, бывшего станового пристава и Прохора Денькова, урядника.

Петраков нахмурился, уже хотел что-то сказать, но доктор, понимая, что шанс только один, поспешно продолжил:

— Вы знаете, они прячутся, потому что известно какая ситуация сейчас. Но люди это честные, опытные. Без их помощи мы бы не справились. Девочка из школы, Анна Пронина, едва не утонула в болоте из-за подставы Рябинина. Лаврентьев и Деньков её вытащили, рискуя собой. Спасли. Мало того — укрыли от бандита, не дав ее обнаружить. И с лагерем детей помогли тоже — взяли под контроль, когда Рябинин уехал и бросил детей прямо в лесу на произвол судьбы. С задержанием преступников помогли.

— Эти двое — не враги нам, — подхватил Гробовский. — Они порядок держали, когда всё рушилось. Лаврентьев, бывший пристав, знает, как людей искать, а Деньков, урядник, по лесам как рыба в воде. Да я с ними лично работал, это люди надежные.

— Это вы к чему все сейчас? — осторожно просил Петраков.

— Мы просить пришли, — ответил доктор, решив выложить все карты. — Чтобы вы походатайствовали за Лаврентьева и Денькова, чтобы прекратилось их преследование.

— Да их ведь можно еще и к нам устроить, как сыщиков! — добавил Гробовский. — Они опытные. А у нас ведь кадровый голод. Такие мастера пригодятся. Сами же видите как буйно цветет сейчас бандитизм.

Петраков нахмурился, отложил карандаш и потёр виски.

— Иван Палыч, Алексей Николаевич, я понимаю ваше беспокойство. Ваши друзья все-таки. Но Лаврентьев и Деньков — люди старой власти. Их преследуют не просто так. Новая власть им не доверяет. А вы просите не только снять с них розыск, но и в сыщики взять? — Он покачал головой, постучав пальцами по столу. — Это риск. Если они предадут, мне голову снимут.

Иван Палыч наклонился вперёд.

— Василий Андреевич, я ручаюсь за них. Они не предадут. Им нет резона кого-то предавать. Они просто заложники ситуации, — сказал Гробовский. И чуть тише добавил: — Как и я. Но мне то вы доверились. И я не подвел.

— Это верно. — Петраков вздохнул, откинувшись на стуле. — Не подвели.

— Поэтому и просим за них. Что скажете, Василий Андреевич?

— Щепетильное конечно дельце, — задумчиво сказал Петраков, постучав карандашом по столу.

— Понимаем, — согласился доктор. — И поэтому готовым поддержать вас и слово замолвить перед высоким начальством, если необходимо.

— Слово замолвить? Хорошо, — сказал он, потирая усы. — Но мне нужны гарантии. Напишите на этих двоих характеристики, подробно: что сделали, как помогли, почему им можно доверять. Побольше напишите, покрасочней. Если всё убедительно, попробую походатайствовать перед начальством. Тем более вы тоже не простые люди, — он глянул на Ивана Павловича, — характеристика от комиссара — это уже весомый документ. Время нынче такое, — вздохнул Петраков. — Раньше словам верили и слово было крепко. А теперь… теперь только бумажкам верят и никакие слова не важны. Вот так. Может, розыск с них снимут, а там… посмотрим насчёт службы. Кадры и в самом деле нужны. Меня каждый день вызывают, трясут по этому поводу.

Иван Палыч кивнул, его лицо смягчилось.

— Напишем, Василий Андреевич. Всё опишем: и про Анну, и про лагерь. Эти двое заслужили шанс.

Петраков встал, протянул руку.

— Тогда до завтра. Приносите бумаги. Там будем решать дальше по ним.

На том и порешили.

* * *

Вопрос с Лаврентьевым и Деньковым решился на удивление быстро — в большей степени благодаря характеристике Ивана Павловича. Он так красочно расхвалил этих людей, что дело о их преследовании быстро закрыли, списали в архив, а обоим выдали необходимые справки на устройство на работу. Лаврентьев и Деньков, едва об этом узнав, едва не расплакались от счастья.

— Все, Прохор, хватит по лесам прятаться! — радостно воскликнул Петр Николаевич.

Гробовский помог им перебраться из леса в гостиницу «Гранд-Отель», где для такого дела даже снял им номер. Лаврентьев и Деньков сбрили бороды, привели себя в порядок и довольно быстро включились в работу. И перво-наперво принялись изучать дела Сильвестра и Рябинина. Общим собранием было решено как можно скорее словить этих негодяев.

Иван Павлович же весь день готовился к вечеру. Важный вечер намечался. Впервые за долгие недели у Анны Львовны был выходной. И доктор хотел провести его с любимой девушкой в теплой обстановке. Он съездил в город, купил хорошего вина, конфет, зашел в ювелирный магазин. Не было уже смысла откладывать то, к чему и так все шло.

А вечером…

Вечером они сидели на ступеньках больницы и смотрели на звезды. Выйти на улицу предложила сама Анна. Вечер был теплый и приятный. К тому же звезды…

Звезд и в самом деле было очень много. Рассыпанные по всему небу, они пленили взор. Иван Павлович только сейчас увидел как их много тут. А еще тишина. Теплая, приятная тишина. Такой в городе не найдешь.

— Анна, — сказал Иван Павлович, — смотри, звёзды какие яркие. Видишь вон ту яркую? — он указал на звезду, чуть левее чёрного силуэта берёзы. — Это Вега. Она в созвездии Лиры. Говорят, её свет идёт к нам больше двадцати пяти тысяч лет.

— Значит… когда этот свет отправился в путь, нас ещё и на свете не было?

— Да, — кивнул Иван Павлович. — Мы даже не знали, что когда-нибудь вот так сядем и будем на неё смотреть.

— А вон там, видишь три звезды в ряд? — доктор поднял руку чуть выше. — Это пояс Ориона. Легенда говорит, что это охотник, который вечно гонится за добычей.

Девушка наклонила голову, прищурилась, следуя жесту доктора. Её волосы мягко коснулись плеча Ивана Павловича, и в прохладном ночном воздухе он почувствовал тёплый аромат её духов — лёгкий, чуть сладковатый, с ноткой жасмина.

— Вон там, над крышей сарая, Большая Медведица.

— О, эту я знаю! — оживилась Анна.

— Её семь ярких звёзд легко узнать, а по ним можно найти Полярную — она всегда указывает на север. Чуть ниже — Кассиопея, видишь? Похожа на букву «М» или «W», в зависимости от того, как смотришь. А там, у самого горизонта, едва заметно мерцает Альтаир из Орла. Вместе с Денебом из Лебедя и той самой Вегой они образуют Летний треугольник.

— Откуда ты так много знаешь про звезды? — улыбнулась Анна. — Даже я, бывшая учительница, не знаю столько!

— Книжки любил читать про звезды. Ну и звездный атлас у меня в детстве был, любил его разглядывать. Отец подарил.

— А ты знаешь, — после паузы тихо сказала Анна, — что, наверное, кто-то там, в другой точке Вселенной, сейчас тоже так же сидит на крыльце и смотрит в нашу сторону?

Иван Павлович улыбнулся.

— Все возможно.

— Иногда я думаю, что они смотрят на нас и ждут, когда мы вспомним, как жить, а не выживать, — задумчиво сказала девушка. Она повернулась, её глаза блестели, отражая звёздный свет. — Звезды всегда светят, Иван Павлович. — Просто мы не всегда смотрим наверх.

Доктор глубоко вдохнул, его рука сжала свёрток в кармане.

— Анна Львовна, — сказал он, голос стал твёрже, но дрожь выдавала волнение. — Я много видел в жизни — боль, потери, хаос. Но с тобой… с тобой я вижу надежду. Ты — мой свет, мой покой. — Он вынул свёрток, пальцы аккуратно развернули грубую ткань, открывая кольцо, засиявшее тёплым золотом. — Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Чтобы мы строили жизнь вместе, под этими звёздами.

Анна замерла, её глаза расширились, глядя на кольцо, затем на него. Её щёки порозовели, платок соскользнул на плечи.

— Иван Павлович… — прошептала она, её голос дрогнул, но улыбка стала шире. Она коснулась кольца, её пальцы задержались на янтаре, тёплом от его руки. — Это… так красиво. И так неожиданно.

Он придвинулся ближе.

— Я не мастер слов. Скажи, Анна, согласна ли ты?

Она посмотрела на звёзды, затем на него, её глаза блестели, но уже не только от света.

— Иван Павлович, — сказала она, её голос был тёплым, уверенным. — Вы не просто доктор. Вы тот, кто даёт жизнь, а не только спасает её. — Она взяла кольцо, надела его на палец, и её улыбка стала ярче звёзд. — Да, я согласна. Я хочу быть с вами.

Иван Палыч выдохнул, его лицо озарилось редкой улыбкой. Он взял её руку, сжал, чувствуя тепло её пальцев.

— Анна… ты сделала меня счастливейшим человеком! — сказал он, голос дрожал от радости. — Обещаю, я буду беречь тебя!

Она рассмеялась, её смех зазвенел, как колокольчик, в тишине вечера.

— А я обещаю, Иван Павлович, что мы будем смотреть на звёзды вместе, — ответила она, прижимаясь к его плечу. — И строить что-то хорошее, несмотря на всё.

Они сидели, глядя на небо, их руки переплелись. И сияли звезды, и звёзды, и вечер, полный надежды, обнимал их тишиной.

* * *

Утром по пути в больницу Ивану Павловичу встретился почтальон.

— Иван Павлович! — окликнул он доктора. — Доброго утречка!

— Фома Михайлович! Привет?

— А я как раз к вам, Иван Палыч! — крикнул он, ковыляя навстречу. — В больницу! Как ваши дела?

— Спасибо, хорошо. А у вас как?

— А как? Здоровье мое нынче не радует.

— Что стряслось?

Почтальон, кряхтя, прислонился к забору, потирая колено.

— Ох, доктор, колени мои совсем сдали. Ноют, проклятые, особенно к вечеру. Хожу — как старик, а мне ещё письма таскать! Бывает идешь, а потом как даст! Хоть стой, хоть падай. Выпишите мазь какую, а? Чтоб полегчало.

Иван Палыч вздохнул.

— Колени, говорите? Так верно, в больницу вам надо. Так просто я не могу выписать вам ничего. Осмотр нужен. Может, камфорная мазь поможет или салициловая. Давно болят?

Фома Михайлович оживился, начал рассказывать, размахивая палкой.

— Да уж третий год, Иван Палыч! Как дожди, так хоть вой. Бабка моя, покойница, грела кирпич, прикладывала — не помогает. А сосед, Прокоп, говорит, надо мёдом натирать да водкой запивать. Пробовал — только хуже! Голова только потом болит наутро. Вчера вот до Ключа дошёл, чуть не свалился. А там, знаешь, дорога — яма на яме, лошади тонут.

— Фома Михайлович, ты зайди в больницу, Аглая осмотрит. Она ведь теперь главный доктор. Камфору выпишет. Может, уколы посоветует.

— Уколы — это хорошо. Еще говорят пчел надо прикладывать, мол, у них яд лечебный. Я давеча к одной травнице ходил, так она начал опять про свою это скверну — мне смешно стало. Плюнул на нее — темень! Газеты читать надо!

Почтальон почесал бороду, хмыкнул.

— Ладно, ладно, доктор. Ты у нас добрый, не прогонишь, советом всегда поможешь. К Аглае говоришь? Хорошая девка, зайду к ней. Говорят, замуж выходит нынче? Вроде за этого, за Могильного?

— Гробовского, — улыбнулся доктор.

— Вот-вот, он самый. Странная фамилия, верно дед гробовых дел мастером был. Раньше так фамилии давали — по ремеслу. Я вот например, Сыромятов. Верно дед с кожей дело имел. А бабка моя до замужества Брагина была, но это известное дело — даже батя у нее бражку ставил. Такая бражка! С одной кружки вышибало. Да захворал нынче, говорят, что-то с печенью у него. Медом надо натирать, и водкой.

— Фома Михайлович, я пойду пожалуй, дела.

— Да погодь. Я же к тебе по другому делу вообще. Колени это так, попутно. Письмо тебе пришло. Заказное.

— Письмо? — доктор насторожился, сердце ёкнуло. — От кого?

Фома Михайлович порылся в сумке, вытащил мятый конверт.

— Без обратного адреса, Иван Палыч. Вчера оставил кто-то, на почте лежало. С пометкой — «Доктору Петрову, Зарное». Ну то есть тебе. Ты у нас один такой! Я думал, в больницу занесу, да ты сам тут по пути попался.

Доктор взял конверт — плотный, пожелтевший, с сургучной печатью, но без отправителя. Раскрыл его. Начал читать. И с каждой новой прочитанной строчкой лицо его становилось напряженней.

Многоуважаемый Иван Павлович!

Приветствую Вас, дорогой доктор, издалека, где воздух посвежее будет, чем в Вашем пыльном Зарном! Как поживаете? Здоровье не шалит? Рана, поди, ноет, напоминая о том, как ловко Вы уворачиваетесь от неприятностей? Или всё же не так ловко, раз до сих пор копаетесь в моих скромных делах? Скажите, много ли правды Вы отыскали в этом смутном времени? Или, как обычно, гоняетесь за тенями, которые ускользают из-под Вашего докторского скальпеля? А ведь с первого нашего знакомства я говорил вам, что нет нынче правды — ни в газетах, ни где-то еще.

Как там детишки в Зарном? Не скучают без моих уроков? Скауты, небось, всё ещё рыщут по полям, выискивая метки, которые я так щедро для них оставил? Ах, какая славная была игра! Особенно юная Анюта — отчаянная девчонка, не правда ли? Так рьяно следовала моим картам, что искупалась в болоте по самые косички! Но, слава Богу, выбралась — говорят, благодаря Вашему другу Лаврентьеву. Передайте ей, что я восхищён её упорством. Пожалуй, стоит наградить её значком скаута за отвагу — если, конечно, она не передумала им стать!

А как Вам детский театр? Помните спектакль? Ведь чудно! Ох, эти юные лицедеи! Так искренне играли, что даже столичное начальство поверило в их талант. Разве это не высшая похвала для актёра? Я, знаете ли, всегда считал себя режиссёром душ, и, похоже, мои подопечные не подвели. Они так убедительно разыгрывали свои роли, что даже Вы, доктор, поверили в мой скромный госпиталь № 27, не так ли? Ах, какая была постановка — прошения, подписи, печати! Жаль, что пришлось закрыть занавес раньше времени. Дела, знаете ли, дела — они зовут, как сирены, и я, увы, не Одиссей, чтобы устоять.

Простите великодушно, что уехал так поспешно, не попрощавшись. Не обессудьте, но в Зарном стало слишком тесно для моих амбиций. Да и Вы, Иван Палыч, с Вашим рвением докапываться до истины, не давали покоя. Но не переживайте, я не держу зла. Напротив, я искренне желаю Вам успеха в Вашем благородном деле — спасать жизни, искать эту неуловимую и не существующую правду, гоняться за призраками. Кто знает, может, Вы и поймаете одного призрака? И кто знает, может, мы ещё свидимся? Вдруг судьба сведёт нас в каком-нибудь городе или на далёком хуторе, где Вы будете искать очередную «метку»? А может быть, и в Зарном? Я буду рад вновь увидеть это село!

Берегите себя, доктор, и не слишком доверяйте болотам, ни обычным, ни государственным — они любят затягивать вглубь и утаскивать людей без возврата.

С почтением и лёгкой улыбкой,

Ваш друг,

Степан Григорьевич Рябинин

Глава 22

Ах, Рябинин, ах, сволочь! Ушел-таки, гад! Да еще как красиво ушел… Ишь ты, письмишко прислал, не поленился. Издевается! «С почтением и легко улыбкой»… Тьфу! А ведь с деньгами-то всех провел, зараза! Вот уж — истинный аферист. С лагерем как все устроил — надо же, выдал за госпиталь. И ведь прокатило! Опят же — театр…

Иван Павлович невольно отметил талант махинатора. Такую бы энергию да в мирное русло! Ладно, что уж теперь говорить…

Свернув на Вторую Дворянскую, Иван Палыч оставил мотоциклет у аптеки, и, закупив лекарства, вышел на улицу. Было свежо — недавно прошел дождик — булыжники мостовой сверкали на солнце, словно крупные серые брильянты. Пахло карболкой и йодом — неистребимый аптечный запах.

Загрузив коробки с лекарствами в слаженный еще кузнецом Никодимом багажник, доктор перешел улицу, намереваясь заглянуть в музыкальный магазин, благо тот еще не разорился, работал.

Тут же накинулись мальчишки-газетчики:

— Покупайте «Вестник»!

— «Губернские ведомости»!

— «Зареченские вести»!

— Столичная газета «Речь»!

— Возвращение князя Кропоткина, знаменитого анархиста!

— Демонстрация на Марсовом поле в Петрограде!

— Наступление на Юго-Западном фронте!

— Первый всероссийский съезд Советов! Меньшевики призвали к поддержке правительства!

— Князь Кропоткин вернулся!

— Демонстрация в Петрограде!

— «Зареченские вести»! «Заем Свободы» на мануфактуре господина Федулова! Обещан знаменитый поэт Маяковский!

Хм… «Заем Свободы», Маяковский… Снова на те же грабли?

— Дай-ка «Вести»… Ага…

Любопытствуя, доктор развернул газету прямо на улице. Про заем писали на первой полосе! А первая полоса, как известно, денег стоит. Причем не малых.

«Ангажировано г-ном Мстиславским…»

Ага, вот и фото… Настоящий, да… именно он и есть…

— «Прямо в текстильном цеху»… По просьбам рабочих… Рабочие Металлического завода поддерживают заем… При поддержке уездного Совета рабочих и солдатских депутатов… «Облако в штанах» — приглашен знаменитый поэт Маяковский! Начало в 17-ть часов.

Однако, интере-есно…

Сунув газету в карман, Иван Палыч покачал головой. На Маяковского он бы посмотрел с удовольствием. Вернее сказать — послушал… Да и Аннушку можно было бы пригласить, а то давно уже никуда не выбирались. Да! Вместе бы и пошли… Главное, чтобы места были…

— Эй, юноша! — махну рукой, доктор подозвал газетчика.

Тот мигом подлетел:

— Слушаю, барин!

— Не знаешь ли, большой ли там цех? Ну, на мануфактуре…

— У Федулова-то? Большой! Очень! Как раз сейчас скамейки расставляют! У меня дядька там…

Скамейки… что ж…

Забыв про музыкальный магазин, Иван Палыч направился обратно к мотоциклу.

Анна Львовна приняла предложение жениха с восторгом!

— Маяковский? Ах! Дым табачный воздух выел… — тут же продекламировала учительница. — Послушайте, если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно! Маяковский! Господи, неужели…

— «Облако в штанах» — написано.

— Мир огромив мощью голоса, иду красивый, двадцатидвухлетний… Сам Маяковский приезжает! Вот это да! Пойдем! Обязательно! Ты говоришь, где? На Федуловской мануфактуре? Да-да, я в Совете об этом слышала.

Оделись по-праздничному. Иван Палыч — в темный костюм и белую сорочку с галстуком и модной булавкою, его невеста — в защитного цвета юбку с накладными карманами, демократический жакетик и шляпку.

Выехали еще с обеда, на поезде, первым классом — не на мотоциклете же в таких-то нарядах пыль глотать?

— Кстати, нужно еще выбрать подарок Гробовским на свадьбу! — уже в вагоне вспомнила Аннушка. — И что бы им такое подарить?

— Что-нибудь полезное, — доктор оторвался от газеты. — Скажем, чайное ситечко или там, гамбсовский гарнитур. А то, знаешь, дарят обычно же черт-те что! Какую-нибудь дурацкую вазу или, упаси Господи, бюст Наполеона. И что потом с этим бюстом делать? Орехи колоть? А в вазу бросать объедки?

— Ситечко — как-то пошло, — покачала головой Анна Львовна. — А на гарнитур у нас денег не хватит.

Просто подарить деньги? Х-ха! Которые обесценивались буквально с каждыми днем…

— Тогда — самовар! — наобум брякнул доктор.

Ну да, Иван Палыч (Артем) вдруг вспомнил, что как-то еще в клинике, в той, двадцать первого века Москве, на юбилей одному из врачей — кажется, урологу — как раз и подарили самовар! Блестящий, электрический, с гравировкой. Так юбиляр был счастлив! А чай потом пили всем отделением. Даже заварку купили по этому поводу, а не эту пошлость из пакетиков.

— Самовар? — Аннушка неожиданно улыбнулась. — А что? Очень даже неплохо. Только нужен хороший, с медалями!

— И гравировку б не худо!

— Да-да, именно — гравировку… А, пока время есть, заглянем на рынок — поглядим…

На рынке, расположенном не так и далеко от текстильной мануфактуры господина Федулова, оказалось много знакомых крестьян из Зарного. Кто-то привез на продажу яйца и молоко, масло и сало, а кто просто приехал прикупить что-то из мануфактурно-промышленного товару.

Вон и хозяин лабаза, и телеграфист Викентий… и много еще кого…

— Ой, Иван Палыч! Здравствуйте! Мое почтение, Анна Львовна!

— И вам здоровьичка, Пелагея Романовна! Здравствуй, Маша!

Кудрявцевы, Пелагея Романовна и ее дочь, красавица Маша, как раз и привезли на подводе продукты. Молочко, сало, сметанку, козий сыр… Цену особо не ломили, и товар уходил влет!

— Иван Палыч, вижу, сегодня без мотоциклетки?

— Да нынче поездом, — улыбнулся доктор. — Пелагея Романовна, вы тут нигде самоваров не видели?

— Самовары? — женщина ненадолго задумалась. — Разве у самой ограды, на рядках. Там керосинки, фонари, посуда… Может, и самовар есть.

Самовар сторговали за сто рублей! Конечно, дороговато, но, если учесть инфляцию — в самый раз. Да и на хорошее дело денег было не жалко. Поначалу правда, не хотели брать — Аннушка волновалась:

— Ну, куда мы его денем? На мануфактуру с собой возьмем?

— Зачем с собой? Отправим с оказией… — успокоил Иван Палыч. — Глянь, наших-то сколько здесь! Та же Пелагея Романовна…

— Ох… это ж людей просить!

— Спросить — не украсть! Попросим…

Самовар и впрямь был хорош — пузатенький, с медалями и золотистой «короной» он сверкал на солнце куском цельного серебра! Ну, как было не купить такого красавца? Потом попробуй, найди.

— О, самовар купили! — одобрительно кивнула Пелагея. — Красивый какой. И за сколько? Сотня? Ну, верно, такая цена и есть…

Доктор откашлялся:

— Пелагея Романовна… мы бы вам хотели попросить…

— В Зарное отвести, что ли? — женщина махнула рукой. — Так ставьте, вон, на телегу… Маша, рогожкой прикрой… ага… Да не беспокойтесь, доставим в цельности и сохранности!

— Вот спасибо! — обрадовано поблагодарила Аннушка. — А то мы на займ собрались, на мануфактуру!

— Так вы, вроде, были уже?

— Уж больно хочется Маяковского послушать!

— Маяковский⁈ — Маша едва не уронила горшочек со сметаной. — Что, правда. Сам Маяковский приедет?

— В газете написано.

— На Федуловскую мануфактуру? На займ? Ой, мама… — тут же загорелась девушка. — И я б сходила! Хоть одним глазком на Маяковского посмотреть! Все девчонки завидовать будут. А то они Веру Холодную с Игорем Северяниным видели, а я в лагере была. Обидно!

— Ну-у… — Пелагея растерянно посмотрела на доктора.

— Ну, мам, ну, пожалуйста! — не отставала Маша. — Я ведь взрослая уже, не затеряюсь. А домой на поезде доберусь, вместе вот, с Иваном Павловичем и Анной Львовной.

— Да-да, мы присмотрим! — тут же заверила Аннушка. — И обратно вместе приедем, да.

— Ну, коли так… — Пелагея Романовна махнула рукой. — Ладно.

— Ой, мамуля, спасибо! — обняв, Маша от души расцеловала мать. — Благодарствую!

— Тогда, Машенька, встречаемся у проходной без четверти пять! — условилась Анна Львовна. — Успеешь?

— Успею! Торговлишка нынче ходко идет.

На проходной текстильной мануфактуры Федулова висели пропагандирующие «Заем Свободы» плакаты, в большинстве своем — рукописные, что и понятно. Все же не театр, а фабрика!

Народу, однако же, уже собралось много, и вовсе не одни рабочие и работницы — гимназисты, студенты, курсистки — молодежи было очень много. Еще бы — сам Владимир Маяковский! Кумир! Многие пришли с красными бантами, с цветами, купленными в центральном цветочном магазине за немалые денежки.

Встав невдалеке от входа, Иван Палыч и Анна Львовна ожидали Машу. Судя по висевшим над проходною часам уже было без десяти минут пять! Опаздывала Машуля… впрочем, что с нее взять? Девушка!

Ага! Вот, наконец, появилась. За синими гимнастерками учащихся уездного реального училища сверкнула знакомая красная кофточка… Вообще, надо сказать выглядела Маша эффектно — красная кофта, черная юбка, алая косынка, повязанная сейчас на манер скаутского галстука. И не косая, а распушенные по плечам локоны! И когда толок успела распустить? Красотка… Словно на концерт «Алисы» пришла! Красное-е на черно-ом…

Ух! Сюрреализм!

Отгоняя навязчивое видение, доктор помотал головой.

— Ну, что, идем? — Анна Львовна тут ж пошла к проходной, остальные едва поспевали…

— Иван Палыч, — улучив момент, Маша схватила доктора за руку. — Там, за проходной, извозчик. Ну, где ворота — готовый товар выгружать…

— Ну, извозчик, и что с того? Мало ли здесь извозчиков? Некоторые вон, и на авто…

— Я не про авто… — взволнованно протянула девчонка. — Извозчик — чернявый такой мужичок… Я его узнала! Он нас тогда с Ульяной вез! Ну, где публичный дом помните? Мне потом Ульяна рассказала… Не знаете, чего это он там стоит? Что, мануфактуру нынче выгружать будут? Нет. А что тогда там ошиваться?

— Да мало ли… — Иван Палыч махнул рукой. — Давай-ка поспешим, Анну Львовну догоним.

Пока шли, протискиваясь между станками, пока искали место, все уже и началось.

— Уважаемые господа! Товарищи! Граждане! — на импровизированную трибуну поднялся усатый мужчина в рабочей робе. — Я сам из рабочих, потому скажу прямо: «Заем Свободы» — это наше кровное дело! Как никто другой, я представляю себе наших братьев-солдат. Там, в окопах сейчас ох как нелегко! А займ, «Заем Свободы» пойдет на укрепление наше Родины, нашей России, страны…

— А ты сам-то за войну или против? — ехидно спросили из цеха.

Усатый ничуть не стушевался:

— Я? Я — за оборону Отечества от врагов!

— Ага-а… оборонец, значит!

— Да, оборонец! А кто же еще защитит Родину, кроме нас? Если не оружием, так деньгами…

Вообще, он умел говорить и за словом в карман не лез. Даже сорвал аплодисменты, в том числе, и от Анны Львовны:

— Умница! Правильно все говорит.

Правда, рабочие жертвовали не очень охотно, и не помногу, но — жертвовали. А еще были барышни, гимназисты, студенты…

— Маяковского! — не выдержав, выкрикнул кто-то из молодежи. — Маяковского хотим! Где Маяковский? Обещали ведь!

— Будем вам Маяковский! — оратор вышел из-за трибуны и, оглянувшись, махнул рукой. — Владимир Владимирович! Выходи!

Тот час же заиграл какой-то импровизированный оркестр, до поры — до времени скрывавшийся за станками. Центральное освещение под потолком погасло, вместо него по углам цеха вспыхнули цирковые прожекторы, красный, желтый, и синий.

Вспыхнули и тут же погасли. Затихла музыка…

В темноте послышался звучный голос:

— Вашу мысль, мечтающую на размягченном мозгу…

Синий прожектор выхватил из темноты высокого плечистого мужчину в балахонистой блузе, и бритого наголо. Лицо его скрывал толстый слой грима…

— … как выжиревший лакей на засаленной кушетке…

Все затихли, слушали…

А затем цех потрясли неистовые аплодисменты!

— Ну как? — Иван Палыч повернулся к невесте.

— Хорошо читает, — растерянно отозвалась та. — Только это не Маяковский!

— Как не Маяковский? — опешил доктор.

И пригляделся. Вроде похож, по крайней мере по фотографии из учебника литературы за седьмой класс. А больше Ивану Павловичу сравнить не с чем было.

— Да так… Я слышала его в Москве… и видела… — ответила девушка. — Он… он и фигурой не таков. И читает. Ну как-то более прилично, что ли… А этот словно рубит с плеча!

Анна Львовна развела руками:

— Как же так? Что же это такое? Это же обман…

— Та-ак, — протянул Иван Палыч. — Теперь понятно, почему свет не включают… Ну, жуки! Нет, в самом деле… Уж, если не смогли договориться с поэтом, то обошлись бы гимназическим хором. Вот же…

Внезапно кто-то засвистел… видать, не одна Анна Львовна распознала подвох!

Свет вдруг погас совсем. Полностью. Даже прожекторы — и те не горели.

Толпа по инерции аплодировала и скандировала:

— Ма-я-ков-ский! Ма-я-ков-ский!

Потянуло сквозняком…

— Да-а… — протянул доктор. — Здесь явно какая-то очередная афера. Только я пока что не понимаю суть. Не так и много они здесь заработали…

Где-то на улице вдруг прозвучал выстрел!

— Господа! — истошно закричал кто-то. — Кассир убит! Касса ограблена!

Касса… Так вот оно что!

— Аннушка, Маша… ждите меня у входа… А лучше — телефонируйте в милицию! Здесь ведь есть телефонный аппарат?

— Я найду, — спокойно кивнула Анна. — А ты… На, возьми…

Она вытащила из сумочки браунинг. Доктор ведь нынче не взял свой наган — слишком уж громоздок, неудобно таскать в гражданской одежде.

Кивнув девушкам, Иван Палыч со всех ног бросился к выходу… пока там еще не собралась толпа. Он уже догадывался, кто стоит за ограблением и всей этой аферой…

Ла-адно, на это раз не уйдешь! Поглядим, кто кого…

— Только без паники! Без паники, господа!

В цеху вновь вспыхнул свет, пока еще — совсем тусклый… но все-таки… Кто-то снова засвистел, на этот раз — разочарованно, но паники не было. Немного посвистев и потопав ногами, публика потянулась к выходу.

Правда, доктор ничего этого уже не видел. Выскочив из проходной, он бросился за угол — извозчик все еще стоял, только створки служебных ворот были широко распахнуты.

Вот из них выбежали двое. Один — совсем молодой, с саквояжем, второй… Сильвестр!

— Спасибо, Никифор! Помог… Дай-ка ношу, помогу… — забрав саквояж, Сильвестр вдруг вытащил револьвер и выстрелил в парня, хладнокровно, жестоко.

Тот упал, схватившись за живот, бандит же прыгнул в пролетку:

— Гони!

Вечерело. Еще миг — и экипаж скроется в городской тьме…

Что же делать?

Как что? Тут же извозчиков нынче — тьма! Народу много, понятно…

Вытащив десять рублей, Иван Палыч прыгнул в первую же подвернувшуюся коляску:

— Во-он за той пролеткой! Скорее, любезный! Жену с любовником застал!

— Ничо, господин хороший! Догоним, — спрятав десятку, кучер понятливо покивал. — Н-но! Живо догоним паршивца! Бока намнем, гаду!

Лошадь взяла с места в карьер, понеслась мелкой приемистой рысью… Куда быстрее, чем пролетка бандитов!

— Вон они, вон! — доктор привстал в коляске и вытащив из кармана браунинг, передернул затвор…

Пролетка свернула направо в проулок.

— За ней!

Повернули, проехали… Выскочили на параллельную улицу. И…

— Вон же она, барин!

Бандитский экипаж стояла у чугунной ограды городского сквера. Лошадь спокойно щипала траву. В пролетке никого не было.

— Ч-черт! Спасибо, любезный…

Выскочив из коляски, Иван Палыч опрометью бросился в проходной двор. Смеркалось, в окнах зажглись керосинки. Вообще-то, здесь было и электричество, но сейчас экономили на всем…

И где же они, черт побери? Хороший вопрос.

Доктор внимательно осмотрелся. Двор, как двор. Скамеечки, веревки с бельем, акации… липы… песочница…

Даже уютно! Но пусто, кругом ни души. Смутные времена — по вечерам обывателю выходить опасно. Разденут. Ограбят. Убьют!

— Не меня ли ищешь, доктор? Так вот он я!

Сильвестр!

Он вышел из полутьмы, из-за липы. Наглый, уверенный в себе… Усмехнулся, выплюнул папироску и пошел прямо на доктора. В правой руке его блеснул большой финский нож! Наверное, этим он… Гвоздикова… и тогда в Зарном… Тогда дело не доделал, когда в бок пырнул. Решил сейчас…

— Слышал, ты выздоровел! И вправду говорят — на собаке быстро заживает. А я уж думал тебе одного раза хватит. Пырнул — и был таков. Ошибся. Но ничего. Поправимо… На, держи!

Бандит резко взмахнул рукой. Что-то упало рядом… Финка! Доктор наклонился, подобрал…

— Давай по честному. Вот, теперь мы на равных! — поигрывая точно таким же ножом, Сильвестр подходил все ближе. — Нож против ножа! Как тебе такое?

— Что это ты вдруг честным стал? — сквозь зубы процедил Иван Павлович. — Когда в толпе меня исподтишка бил о честности что-то не думал!

— Это так, озорство было, — криво усмехнулся тот. — Хотел тебя немного напугать. А сейчас по настоящему. Решим наконец окончательно вопрос. Даю тебе шанс… Ты можешь меня убить, поквитаться. Если повезет, конечно…

Ишь, благородный какой! Или на кураже. Уверен в своей победе. Доктор сжал зубы. Верить бандиту — себя не уважать. Здесь явно какой-то подвох… И еще не следовало забывать о втором, кучере… Наверняка где-то тут затаился. Как бы со спины не напал.

Сильвестр вдруг встал в стойку, ловко перекидывая финку из одной руки в другую…

А он опытный боец!

Впрочем… Патрон-то в патроннике…

Ну и тогда — делов-то!

Перехватив нож левой рукой, Иван Палыч сунул праву в карман пиджака… нащупал браунинг и, не вынимая пистолет из кармана, выстрелил…

Бандит схватился за грудь и, выпустив нож, повалился наземь… Доктор тут же бросился за липы… И вовремя! Один за другим прогремели выстрелы. Просвистели над головою пули.

Ну, вот он, второй! Кучер… Вот тебе и честность Сильвестра! Ни черта он не собирался проводить бой по честному, просто хотел, чтобы доктор вышел на простреливаемый участок — туда и нож кинул, чтобы выманить Ивана Павловича.

Тьма сгустилась… Доктор осторожно выглянул из-за липы… Выстрел!

Что же он, в темноте, что ли видит? Или просто бьет наугад… А-а, позади же свет — окно! Хорошо бы…

На улице вдруг послышался шум мотора… во двор завернула грузовик с солдатами! Завернул, и погасил фары…

А потом резко зажег…

— Господа бандиты, вы окружены! Предлагаю сдаться!

Прогремел усиленный мегафоном голос…

Петраков! Как же вовремя! Ну, слава Богу…

Когда все закончилось и кучера повязали, Иван Павлович вышел из укрытия и долго смотрел на бездыханное тело Сильвестра, не веря что тот мертв и все закончено.

* * *

Самовар пока что спрятали в комнате Анны Львовны, подальше от лишних глаз. Как сказала Аннушка — подарок должен быть сюрпризом. Ну, сюрприз, так сюрприз — есть не просит. А вот самому что-то захотелось! Тем более, скоро ехать на станцию — невесту встречать… Неплохо бы было позаботиться об ужине… или, хотя бы, взять что-нибудь к чаю. Баранки там, сушки, ситный… что есть…

Набросив пиджак, доктор спустился вниз, в залу…

— Эй, есть кто-нибудь?

— Я тут, Иван Палыч! — за стойкой возникла худощавая фигура Андрюшки. — Чего изволите-с?

— А что есть?

Подросток пожал плечами:

— Да шти вчерашние, постные, кисель… Могу яишню пожарить…

— А к чаю?

— Баранки-с! Но, такие, что не разгрызть.

— Ну-у… давай, пожалуй, яичницу. Но, не сейчас — позже.

— Иван Палыч… — Андрюшка вдруг шмыгнул носом. — Вы дядьку мово, Игната Устиныча, не видали?

— Ну-у… — задумался доктор. — Со вчерашнего дня не видал. А что?

— Да с обеда ушел на старое кладбище, могилку подкрасить. Так, с тех пор и не приходил.

Иван Палыч рассмеялся:

— Ну, мало ли… какие-то дела, заботы…

— А сейчас продукты привезут! — озабоченно прянул парнишка. — Дядька их самолично всегда принимает… Иван Палыч! Вы не сходите со мной до кладбища? Посмотрим дядьку, а? А то я один боюсь.

Честно говоря, доктору и самому давно хотелось полюбопытствовать — какого черта Феклистов забыл на старом кладбище? И ведь не раз уже туда ходит. Тогда, ночью, тоже туда шмыгал. Клад искал? Или, наоборот, закапывал? Андрюшка говорит — оградку на могилке красил. Почему сам? Что, не мог никого нанять?

А скоро, между прочим, уже и смеркаться начнет! Пора бы…

— Что ж, идем, Андрей. Глянем.

— Благодарствую, Иван Палыч! — обрадовано воскликнул парнишка. — Век не забуду!

С собой доктор прихватил револьвер, так, на всякий случай. На кладбище пошли пешком, не так и далеко было, да по пути тщательно оглядывали кусточки и прочие заросли. Мали ли, у трактирщика сердце прихватило или еще что?

Нет, никто на пути не попался, ни в кустах, ни в траве…

Впереди, за березами, показалась старая часовня, после знаменитого пожара игравшая роль основной церкви. Немного подновленная — не хватало денег! — она все же не могла вместить всех желающих, особенно — по праздникам, и было ясно, что все-таки придется строить новую церковь…

Подумав так, доктор про себя хмыкнул: скорее всего — не придется! Придут к власти большевики… И надо будет с ними что-то делать… как-то жить… А подумать об этом хорошо бы уже сейчас, заранее! Эх, жаль, ос знанием истории плоховато… Правда, уже сейчас понятно — то, что Аннушка член партии правых эсеров — это плохо. То, что она в Комитете — тоже плохо, а вот Совет солдатских и рабочих депутатов — очень даже хорошо! Ей бы еще к большевистской фракции примкнуть… так, на будущее…

— Эвон, Иван Палыч, тут напрямки…

Андрюшка показал на пролом в кладбищенской ограде… Все кругом заросло — чертополох, бузина, рябина — кресты на могилках давно покосились, да и прочие памятник выглядели неухоженными… Впрочем, далеко не все — некоторыми занимались.

— Игнат! — остановившись, позвал доктор. — Господин Феклистов!

Нет ответа… Лишь где-то рядом журчала река…

— Нехорошо, что у реки кладбище, — Иван Палыч осуждающе покачал головой. — Не подмывало еще?

— Люди говорят — было, — наморщил лоб Андрей. — Но, давно, до войны еще. О! Как раз на трехсотлетие Дома Романовых!

— Романовы… — хмыкнул доктор. — Никому уже и не нужны оказались. А ведь не прошло и полугода! Так, где говоришь могилка-то?

— Да вон! За мной идите…

Могилка располагалась у самого края кладбища, ближе к реки. Все — честь по чести: ажурный кованый крест, чугунная оградка. Все старое, с облупившейся от времени краской…

— Что-то не похоже, чтоб тут что-то красили… И следов никаких нет!

Иван Палыч осмотрелся:

— А это что за развалины? Вон, на обрыве…

— Наверное, чей-то склеп, — поморгав, пожал плечами Андрюшка. — Ой! Картуз! Иван Палыч, видите? Там, на ограде, у склепа…

— Ну да.

— Это дядьки мово картуз! Игната Устиныча!

— А ну, пошли-ка! Игна-ат! Господин Феклистов!

Тишина. Лишь река журчала…

Склеп располагался у самой реки, на обрыве, и выглядел уже основательно подмытым.

— Так! Андрей, давай осторожней тут…

— Ага…

Парнишка нырнул, казалось, куда-то под землю, скрылся из глаз…

— Андре-ей!

Из склепа вдруг показалось растрепанная голова:

— Иван Палыч! Тут… ноги…

— Ноги?

Доктор нырнул в развалины…

Склеп это был или что-то еще, однако, кирпичная кладка обвалилась, не выдержав подмыва… И обвалилась, судя по всему, совсем недавно.

Обвалилась и погребла под собой мужчину в справных яловых сапогах… с набойками из кожи от приводных ремней.

Феклистов!

Рядом валялись кирка и лопата…

— А ну, Андрей помогай… Только осторожно!

Полетели в сторону кирпичи и куски красной слежавшейся глины… минут через двадцать тело удалось извлечь… Но, конечно же, было уже поздно.

— Игнат Устиныч… Эх… — покачал головой доктор. — Ну, надо же так…

Андрюшка дернулся и закричала:

— Дядюшка-а-а!

Успокаивая, Иван Палыч положил руку ему на плечо:

— Что ж, Андрей… Давай, беги за мужиками. Подводу пусть пригонят, ага…

Парень убежал. Доктор же огляделся. Зачем сюда Феклистов поперся? Ага, вот зачем…

Рядом с телом лежал чемодан, полный денег. Феклистов тайничок свой сделал, таскал из кассы, да сюда складывал. А вон и золотишко… Тут же тетрадка — учет сколько кожи с украденный ремней взято на пошив, кому сшито, кому предстоит сшить.

Эх, Игнат Устиныч, твою бы предпринимательскую жилку — да тоже в мирное русло! — вздохнул доктор, глядя на тело.

* * *

«Молодые» выглядели не по-деревенски солидно. Жених в черном сюртуке и белой рубашке с «бабочкой», невеста в светлом городском платке с голыми плечами, в белой свадебной фате с вуалью. Чувствовалось, голых своих плеч, платья этого, Аглая стеснялась… Впрочем, недолго.

После венчания гости вошли в трактир, расселись… И конечно, же, кто-то тут же закричал:

— Горько!

Аглая и Алексей Николаевич поднялись, поклонились гостям… поцеловались…

Под общие аплодисменты и смех, отец Николай благословил свадебную трапезу.

Выпили…

На свадьбу Гробовский нашел не самогон, а самую настоящую водку с белой головкой — высшей очистки! — стоившую до войны шестьдесят копеек бутылка.

— Хороша водочка! — крякнув, заценил Лаврентьев. — Давненько такой не пил. А, Иван Палыч?

— А? — доктор отвлекся от шептания с Аннушкой.

— Водка, говорю, хорошая!

— А, да-да, хороша!

Матушка Аглаи тоже примоднилась, надев красивый городской жакет с тесьмою. Тоже поначалу стеснялась, но, выпив, зарумянилась и завела песню:

И-за о-острова на стре-ежень…

Песня оказалась известная, да и голос — хорош, все кинулись подпевать:

На просто-ор речной волны-ы…

Пели, как пелось, от души, пусть даже и не попадая в ноты. Да разве в нотах дело? Праздник ведь, свадьба — гуляем!

Иван Палыч был нынче шафером, подружкой невесты — Глафира, а посаженным отцом пригласили церковного старосту Парфена Акимыча. Тот такой чести был весьма рад и быстро пьянел, опрокидывая стопку за стопкой. Напился да затянул:

— Холодно, сыро в око-опах…

Сидевшая рядом супружница тут же отвесила ему подзатыльник:

— Ты что это, старый черт, про войну-то поешь?

— Ась?

— Пой, говорю, другую!

— А-а-а… Вот мчится тройка почтова-а-а-я…

Тоже не очень в тему, но, хотя бы не про войну…

Еще выпили…

Потом еще…

Телеграфист Викентий — кто бы мог подумать? — растянул меха гармошки…

Пошли частушки:

Мою милку сватали

И в чугун запрятали.

Сковородой захлопнули.

Чуть глаза не лопнули!

— начала подружка невесты, Глафира.

Ей отозвалась Пелагея Романовна:

Меня сватали сваты,

Богаты-пребогаты —

Четыре кошки, две собаки,

И все хвосты лохматы!

Тут уж многое не выдержали — пошли в пляс! Да так, что только стены дрожали.

Ох, довольно мы напелись,

Дайте смену новую.

Ой, спасибо гармонисту

За игру веселую.

Перерыв сделали, чего уж — устали… Ну, и выпить давно уже было пора.

— Горько!

— Горько!

— Горько!

Молодые встали, поклонились…

Но, поцеловаться не успели — послышался стук в дверь.

— Да заходите вы — не заперто! Свадьба! Всем гостям рады!

В зал вошли трое военных. Бледный худой прапорщик и двое рядовых солдат. Тут же примолкли все, стало как-то не до празднику.

— Гробовский, Алексей Николаевич, кто будет?

— Ну, я, — удивленно отозвался жених.

Прапорщик крякнул и вытащил какую-то бумагу:

— Согласно резолюции «О жандармах и полицейских» Первого Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов… поддержанной правительством… бывшие полицейские и жандармы отправляются на фронт с ближайшими маршевыми ротами! Господин Гробовский, распишитесь… вот здесь… на фронт собирайтесь…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Земский докторъ. Том 4. Смутные дни

Content

Земский докторъ. Том 4. Смутные дни

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene