Журнал «Юность» № 12/2021

© С. Красаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложки рисунок Екатерины Горбачевой «Помета»

Тема номера: новый год

Сергей Шаргунов

Вещий потолок

Новогодняя колонка главного редактора

Пустой коридор. Тьма, в которую слабо просачивается водица рассвета. Пенопластовые квадраты потолка, пыльные плафоны.

Летаю под потолком, откуда-то зная, что это обветшавшая редакция журнала, и даже знаю какого. Внезапно рядом обнаруживается кто-то, тоже парящий, которого сразу узнаю, хотя он и призрачен. Вспоминаю краем сознания: в старости он увлекался левитацией, пробовал парить. Его чуткий прищур, морщины, волчьи уши скорее чувствуются, чем различаются. Но и я сейчас призрак…

Резко сближаемся, как два больших мотылька, и внезапно он сжимает мне руку. Сжав, энергично трясет. У него совсем не бесплотное – крепкое жилистое пожатие.

Пробуждение. За окном светает, в углу комнаты под серебристой мишурой сумрачная пирамида елки, и нет никаких сомнений, что действительно только что случилась эта встреча – в каких-то десяти улицах и ста крышах отсюда.

Сон на исходе одной из ночей между Новым годом и Рождеством.

А спустя несколько месяцев позвонили из той самой редакции, позвали работать главным редактором.

– Вы же написали книгу про Катаева, почему бы вам не заняться его журналом…

Все это время, что здесь работаю, не оставляет чувство невесомости и таинственной предопределенности, словно все происходит немного помимо воли, в тонком предутреннем сне.

Но кажется, и та вдохновляющая, жесткая, воинственная рука не отпускает мою руку.

Иногда хочется остаться в редакции одному на ночь. Листать пожелтевшие крошащиеся номера (которые бережно оцифровываем и вывешиваем у нас на сайте), а ближе к рассвету, когда глаза начнут слипаться, погасить свет в кабинете и выйти в темный коридор. Привалиться к стене, запрокинуть голову к призрачно белеющему из мглы потолку или просто смежить веки.

Вдруг дальше что-нибудь случится. Скучаю по продолжению встречи.

А «Юность»-то, вы же сами видите, уж точно продолжается.

Дания Жанси

Окончила летнюю школу по Creative Writing Университета Оксфорда, прошла несколько онлайн- и очных курсов в школе Creative Writing School Майи Кучерской, приняла участие в совещании молодых писателей Союза писателей Москвы в Ершово, участник 20-го Форума молодых писателей «Липки» в марте 2021 года.

Предновогоднее

Густым декабрьским вечером, когда снег укутал в синее улицы, в опустевшей редакции грустил одинокий Редактор. За праздничное настроение в этом году отвечала только усталая гирлянда на стене.

– Несовременный, соцсети, окупаемость, тьфу ты, секс и еда, – бубнил он в адрес молодого начальства.

Их зеленый директор поручил «делать посты в соцсетях», и было в этом что-то стыдное, что лучше скрывать под покровом зимней ночи. Дело, похоже, неуклонно шло к выходу на пенсию: все намекают, да похихикивают, да вон какую ерунду поручать стали.

Редактор заходил на странички других журналов, на которые велели подписаться: уважаемые издания, а туда же. Захаживал и в профиль Ильи Никанорыча: тот писал в фейсбуке много, но дельно, да и люди интересные собирались в обсуждениях. Что уж, порядочные тоже в Сети попадались: делились правдивыми мыслями, а еще фотографиями кошечек, собачек и внуков. Только беспардонно, как всегда, преследовала яркая реклама: курсы МАСТЕРСТВА КРИЭЙТИВ РАЙТИНГ.

– Бессовестные! – погрозил Редактор экрану кулаком и закрыл окно фейсбука.

Вот же, и многие коллеги, уважаемые когда-то, там промышляют.

Вернулся к завалу писем, но и здесь, как назло, наткнулся на короткие рассказы некоей Зизи Ляфамм, творческая биография которой сводилась как раз к учебе на этих самых бессовестных курсах, и номера телефона для связи. «Ну и чему они там учат?» – ворча, пролистывал файл Редактор. Ах, приемы и коктейли, латте, креветки и смузи… Ну ничего, он тоже может так бессовестно, как эти все… Поднял трубку, набрал номер.

– Это Зизи Ляфамм? Добрый вечер, звоню вам из журнала «Новый пионер». Да, получили рассказы. Вы учились вот на тех курсах, а у кого? Пишете вы ужасно, прямо невозможно. Вас всему переучивать надо, заново. Над каждым словом работать. Как репетиторство. Да все плохо! Недостоверно, детали нужны, детали. И разделяйте пространство реальной жизни и художественного вымысла. Но… но в вас чувствуется желание писать. Могу помочь! Давайте заниматься. Да ничего страшного, что не в Москве, по скайпу. Откуда вы? Из Зеленого Дола? – Он замешкался. – А… ладно, можем по скайпу. Эм… прислать на имейл информацию? Какую вам информацию, могу прислать свои рассказы для примера… Я так занимался с одним, на Кокошинскую премию его вывел!

Закончив разговор с поддакивающим голосом в трубке, Редактор еще раз пробежался взглядом по аляповатой гирлянде случаев на богемных вечеринках и курортах. Встречались иногда и забавные. «Тоже мне, мастерство криэйтив райтинг, вести дневник такой вот жизнишки». На последнем рассказе задержался, внимательно его прочел. Говорилось о маленькой девочке из маленького города, которая ездит по маленькой квартире в кресле туда-сюда, мечтает о мире Великого Гэтсби, выдумывает его, пишет.

– Вот, умеет же сочинять. Правда, надо позаниматься с ней. Или…

И захотелось ему стать Дедом Морозом и полететь в Зеленый Дол, начудить там чего-нибудь. А может, позвонить еще раз этой Зизи или как ее там, извиниться, утешить. Только пошел он в ближайшее кафе за лавандовым рафом, как все эти бездельники из соцсетей – видел в ленте.

Что-то остановило у самой двери, может, висевшая на ней поблекшая мишура, скрученная в сердце. Ох… Уже в дубленке, еще не застегнутой, он опять включил компьютер, вошел в соцсеть, набрал имя Зизи Ляфамм в поиске. «Да нормальная она, ходит вот нарядная по своим зеленодолским пивнушкам. Ничего, значит, так ей и надо».

Новогодняя встреча

А потом был звон, яркая вспышка и длинный тоннель. Он долго летел вдоль выпуклых стен, едва не цепляясь за них углами своего телевизора, потом выпал на ярко-зеленую лужайку под голубым небом. Не успел откашляться и произнести: «Так вот куда попадают после боя курантов…», как увидел рядом одуванчиковую бабулю в квадратном пузатом экране.

– А ты чьих будешь? – спросил по-русски и по-немецки, затем повторил вопрос на английском.

– Я всемилостивейшая речь Ее Величества, – едва слышно, лениво заглатывая слоги, ответил телевизор рядом.

– Ну, с Новым годом, Ваше благородие. Очень приятно. А остальные где?

– Я об этом знаю столько же, сколько и вы. До вашего появления… кхм… прямиком из синевы… здесь не было и души.

– А где это мы вообще? И на каком основании?

Изображение в пузатом экране помотало белыми кудряшками и застыло в легкой безадресной улыбке:

– Пятьдесят лет назад человек впервые ступил на Луну… А семьдесят пять лет назад мы с союзниками высадились в Нормандии…

– Это замечательно, у нас тоже год был непростой. Но главное, чтобы каждый ребенок чувствовал себя любимым, – сурово парировал он бабуле.

– Абсолютно с вами согласна. Мы в этом году радовались рождению внука, – строго поддакнула та.

– Я понял. Буду краток. Мы застряли тут до тех пор, пока наши поздравления не прозвучат и Новый год не наступит на всех часовых поясах. То есть самое большее часов на двенадцать.

– У меня для вас неприятные известия, но я здесь уже шестой день. Да и звучу обычно сразу во всех землях Содружества в три по Лондону.

– Значит, дело в другом. Так. Думаю, энергоформы речей, которые поздравляют граждан с экрана больше двадцати раз, попадают сюда.

– Боюсь, догадка не совсем верна. Опираясь на опыт шестидесяти шести своих рождественских посланий, могу утверждать, что до сих пор все было в порядке. Если только…

– Что?

– А если следующего года у нас не будет? Что если то была наша лебединая речь, то есть песнь…

– Вот про лебединые штучки не надо. Да не бойтесь вы, – улыбнулся скупо. – Я, было дело, пропускал уже пару новогодних выходов, и все было путем, не попадал сюда.

– Давным-давно, году в 69-м, однажды и я уже не звучала… Но я не про то. А что, если никто не будет больше смотреть ТВ в Рождество, если мы, речи, станем просто не нужны?

– Да они скорее сами все станут экранами в Новом году.

В этот момент на газон упала большая плазма с покатыми и подсвеченными голубым углами.

– Пролив сто потов, мы собрали прекрасный урожай. Построили, открыли и достигли. Построили, открыли и достигли. Изменения в лучшую сторону наблюдались везде и всюду. – На плазме мелькали кадры космических зондов и ракет, гигантских трейлеров и парадов.

Бабуля на первом экране и полупрозрачное изображение мужчины на втором удивленно переглянулись, отодвинулись назад.

– Это еще кто такой? – процедил второй бабуле.

– У нас друзья по всему свету! В прошлом году мы все так же широко раскрывали руки, приглашая мир в дружеские объятия. – Новенький обернулся умиленным азиатским дедушкой. – Будем строить всем миром единую судьбу человечества и более прекрасное будущее! Давайте прилагать совместные усилия, дорожа каждой минутой и каждой секундой. Давайте вместе встретим Новый, 2020 год!

Тут с неба резко опустилась летучая мышь, махнула крылом и улетела.

Осень 2020 года

Денис Маслаков

Родился в 1996 году в Барнауле. Окончил НИУ ВШЭ (г. Москва) по программам «Журналистика» и «Литературное мастерство». Работаю в детском издательстве. Пишу прозу и стихи. Это моя первая публикация прозы (если все состоится).

Чижик-пыжик, где ты был?

Если представить, что предновогодняя метель – это хранящий тайны занавес, то, заглянув за плотную снежную ткань, мы наткнемся на людей, каждый из которых несет свою историю сквозь сакральную русскую зиму. Свою историю, неповторимую, как след, остающийся от обуви на снегу. Несет до тех пор, пока не накроет с головой.

Время приоткрыть занавес.

Каждое утро гремящий баул Маруни, как вошедший в раж джазовый оркестр, оживлял мертвую тишину Караванной. Маруня часто срезала через нее, попутно кивая зодчим, чьи головы навеки застыли в сонном сквере. Зодчие возвели город, а Маруня еще не построила даже перспектив. Бесформенный свитер цвета ряженки выпирал из такого же необъятного красного пуховика, уже заляпанного чем-то в метро. Но наспех укомплектованное макияжем лицо и любопытная челка, высунувшаяся из-под берета, все-таки напоминали городу – королева идет. Или еще лучше – императрица. Маруня Первая.

Под мышкой правой руки Маруня несла раскладной рыбацкий стул. Представить только – вот она триумфально спрыгивает на лед Фонтанки, достает коловорот и легким движением удочки ловит из лунки огромного тунца, который чудом заплыл в городскую акваторию из финских озер. Но нет, тот самый баул, будто оживший ворох мыслей, вцепился в Маруню и никак не хотел отпускать.

Маруня вышла на площадь Белинского перед цирком и увидела на огромном плакате дрессировщика в обнимку с двумя амурскими тиграми, которых за утро занесло снегом. Неважный будет день. Стул как чугунный, да и товара по самую грудь. Успокоить некому. Только северный ветер, будто оправдываясь перед Маруней, не пытался сдуть ее с земли, а легко целовал в лоб и нос.

Из дома, окнами выходящего на площадь, на неопознанный объект в красном уставился безымянный первоклассник. Пока яичница еще только зачиналась в сковородке, а руки не прятались в карманы куртки, он разминал зрение. Отвлекся на утренний телевизор. На площади никого нет. Посреди лежит маленькая фигурка. Птичка. Следы. Еще одна птичка. Мама, клянусь, это был Дед Мороз! Только мешок у него почему-то дырявый.

У Инженерного замка Маруня снова остановилась. Вдох-выдох-вдох. И правда, стало почему-то легче.

Она работала на Чижика. На пятикилограммовую бронзовую фигурку, скромно прячущуюся от людей рядом с Первым Инженерным мостом. Появившуюся не то из-за пошловатой студенческой песенки, не то из-за пыжиковых шапок, которые эти студенты носили. Какое-то училище… Бог с ним, с училищем. Чижику не нужна была историческая правда, ее придумали экскурсоводы. Чижику не нужна была реклама, ее давно сделал город. Да и манна небесная в виде монет, падающих на миниатюрную голову ежедневно, ему тоже была не нужна. Но вот Маруня ему зачем-то понадобилась, и Чижик дал ей работу. Человек не дал, а памятник – запросто. Петербург.

Маруня быстро соорудила полочки и начала расставлять на них, как на нотном стане, чижиков-пыжиков – из пластика, металла, глины. Пачка ценников, лежащая в одном из многочисленных карманов, не пригодилась – зачем мусорить при сильном ветре.

Завидев идущих мимо ограды Летнего сада трех легко покачивающихся мужчин, Маруня засмеялась. Золотодобытчики идут. Если бы можно было сравнить их с гайдаевской тройкой, то самым бывалым был, несомненно, Олег. Укротитель петербургского климата весь год носил кепку, аккуратно прикрывающую лысину, и кеды, но не забывал, когда нужно, утепляться бабушкиными шерстяными носками. Но голос у него был всегда хриплый – простуженный, не прокуренный.

Привет, Олежка! Как бабуля? Я ее с Днем снятия поздравляла, звонила. Опять носки тебе связала? Сегодня без презентов, прости. На следующей неделе вот такую, смотри – вот такую! – рыбку обещаю, мне на рынке оставят.

Олежка, как и Маруня, – когда работал, а когда как. Когда двухтысячные еще только подкрадывались, он уже доставал с антресоли длинную веревочную лестницу, напоминавшую об актерском прошлом, лопату, ведро и ходил грабить фонтаны и памятники. Правда, этот способ работал только зимой, когда поверхности, по которой можно ходить, в городе становилось больше. Дирижерский взмах руки – и вот лестница устремляется прямо к Чижику, а там – рой мелочи, оставшийся после вчерашнего дня. Летом все доставалось водолазам, у них была оборудована специальная сетка, а зимой – всем желающим. Смотри, Марунь, деньги лопатой гребем! Да, Мария стала Маруней именно с легкой руки лучшего друга.

Маруня смотрела на монетки, которые одна за другой прыгали в совок лопаты, и вспоминала маму, которая всегда говорила «копейка рубль бережет», а потом умерла с нулем в сберкнижке. Вспоминала, как падали с высоты телефоны, хозяева которых пытались сделать селфи и с собой, и Чижиком. А я по хвостику попала, это считается? Считается. Какая я умница.

Вспоминала, как одна пара, пытавшаяся разбить бокал шампанского о клюв Чижика, вдрызг разругалась и уже готова была развестись, если бы не еще одна попытка злополучного селфи кого-то из свидетелей, падение в воду и триумфальное спасение.

Зимой, когда туристы не стремились покидать свои дома, у Чижика было гораздо тише. Иногда ненадолго образовывались кучки, но быстро рассасывались. Поэтому Маруня носила в отдельном кармане свое главное оружие от скуки – наушники-капли. Правда один наушник уже начал барахлить, да и красный проводок в одном месте показался на свет. Поэтому Алле Пугачевой пришлось приложить немало усилий, чтобы достучаться до Маруни. И все же Алла затянула свою неторопливую балладу о любви и разлуке. Маруня легко покачивала бедрами и заводила ногу за ногу, подпевая:

Ты уезжал в далекий край, любить и помнить обещал…

Нет, это не памятник надежде. Это источник дохода местных бомжей.

С памятниками у Маруни сложились интересные взаимоотношения. Недалеко расположился на коне Петр – громоздкий, колючий, неуклюжий – что Петр, что конь. Про Петра Маруня хоть что-то знала, поэтому и не любила. Город, конечно, красивый, но столько людей похоронил. И даже завещания не оставил. Нет, такие принцы мне не нужны. Внутри, в Михайловском замке, – Павел. Мертвенно-холодный, сапоги огромные, будто сами по себе. Вроде ничего, но пафоса много.

У Олежки была одна любовь до гроба – мама, да и дружбы было достаточно – с многолетней выдержкой, как у хорошего вина, не из тетрапака. Так и стала бы Маруня сама памятником, если бы однажды к Чижику не подошел император. Самый настоящий.

Его как будто тоже принесло тем самым декабрьским ветром. Или отбило от стаи подобных ему императоров. Шуба с соболиным пушком, под ней расписной камзол, а под камзолом… валенки. Да, не наш.

Наняли его под свадьбы, и был он чем-то вроде живой скульптуры на этих, иногда совсем мертвых, праздниках жизни. Маруня иногда смотрела, как он сначала позирует с женихом и невестой, потом с набежавшими туристами, и так до бесконечности. Император на побегушках.

В один особенно холодный день он заприметил выглядывающий из-за Маруни старый термос, которого хватило бы на целый детский сад, на ясельную группу точно. Что у императора было не отнять, так это таланта начинать беседу. Первая фраза – всегда в яблочко. Милейшая, цветы в вашей жизни только на термосе или еще бывают?

Маруня от неожиданности вскинула руки в воздух, как при пожаре, но потом вдруг резко переменилась в лице. Вы знаете, бывают, у бабули на даче собираю и продаю – и уверенно прибавила – в свободные вечера. Вот вам чашка, вот вам чай.

Стало вдруг смешно из-за своей же блеклой шутки.

Маруня? Какое странное имя. Вы, наверное, Мария? Или Марья? Уж в крайнем случае Маруся. Маруня, пойдемте после работы в сад? Ах да, простите, вот ваша кружка. После вашего чая танцевать хочется. Вы знаете, я не люблю свое имя. А документы менять – себе дороже. Зовите меня просто – Палыч.

Почти Павел. С императором совсем нет сходства, но благодаря парику, похожему на кучевое облако, вполне походит. Сначала Маруня запиналась, но потом раз за разом Палычи начали вылетать из ее губ, как самолеты в перегруженном аэропорту. Палыч, Палыч! Полетели.

С тех пор, где бы ни ступала нога Маруни, из-под этой ноги пробивалось тепло, то самое, которое избавляет от снега небольшие участки земли рядом с канализационными люками всю зиму. Может, потому так тянуло именно в Летний сад. Ранними вечерами он встречал Маруню и Палыча, вальяжно приоткрыв свою решетку будто для них одних. На фонтанах, без воды превратившихся в огромные миски, балансировали синицы, пытавшиеся выжить в поисках прошлогодних крошек. Девять десятков мраморных скульптур, закованных на зиму в деревянные короба, будто пытались подслушать банальные, но такие желанные комплименты. В восемь вечера бородатый сторож, уже выучивший имя Маруни, находил влюбленных где-нибудь за массивным дубом и указывал рукой на дальнейшее продолжение вечера.

Чудеса на этом не заканчивались. Как-то раз французская группа туристов, испытывающая сувенирную жажду, не только легально ограбила торговую точку Маруни, но еще и отсыпала ей нехилые чаевые. До конца рабочего дня Маруня выбирала, на что потратить свалившиеся с неба несколько десятков евро. На одной чаше весов был тонометр-автомат для бабушки, а на другой – бесшабашный кутеж в ресторанчике неподалеку, о котором Маруня не то что бы грезила, но… глаза грустного императора, заработавшего за день несколько сотен рублей, окончательно подсказали ей, где они проведут сегодняшний вечер.

Счастливый декабрь. Так и уволиться можно, и уехать на Новый год на дачу. Ведь у Палыча есть дача. Такая большая, что ее вполне можно назвать дворцом. Только Олежку бросить придется. Ничего, не пропадет. Пора и свою жизнь устроить.

Поздним вечером Маруня возвращалась домой в трамвае, который ледоколом пробивал плотную пелену густого снега. Трамвай остановился на последнем перед остановкой светофоре. Маруня посмотрела налево. У магазина «Сыры» дежурила глазастая ростовая кукла в костюме вороны. Только не накаркай, прошептала она. Не накаркай.

Завтра месяц, как они с Палычем встречаются.

Девушка, на выход, конечная! Маруня, опомнившись, выпорхнула из трамвая и полетела домой.

Ей снился обед в Янтарной комнате. Коронованный Палыч, блондин уже от природы, и она, в двухэтажном парике, в котором можно заблудиться, вся обсыпанная мушками, ест соловьиный язык и смотрит на Финский залив. География не в счет. Рядом носятся бессчетные младшие дети, а няня-наседка безуспешно пытается усадить их за книги. Старшие в это время в музыкальном зале разучивают концерт для флейты и арфы, написанный Моцартом специально для императрицы. Разрозненные знания в области культуры могли нарисовать Маруне и другую, еще более радостную картину, да только в сон встряла какая-то пожилая фрейлина, сообщившая о визите… Кого-кого, простите?

Марунь, там Олежка на проводе. Кашляет. Не оставляй больше телефон в моей комнате. Бабушка Маруни, еще немного поскрипев в себя, потащила провод от зарядки к себе в комнату, волоча вилку по полу.

Привет, Олежка. Ты чего так кашляешь? Ангина? Смотри, аккуратнее на льду. Я теперь прогульщица. Влюбленная прогульщица, Олежка. Да, доверяю. На тысячу процентов. У меня ведь взять нечего. А если уж обидят – у меня есть ты, верный мой рыцарь. Какая больница? Никакой больницы! Твоя маман – самая лучшая больница на свете. Все, мне на работу завтра. Не дрейфь. Я тебе позвоню.

Маруня положила трубку, и в полусонном дреме тут же растворилась каждая секунда этого непродолжительного разговора. Все место в голове, предназначавшееся для Олежки и других когда-то близких людей, заняли грезы – вооруженные грабители, ворвавшиеся без спроса в дом мыслей.

Она ждала весь день, пока кокетливое петербургское солнце не начало наконец тоже закутываться в одеяло вечера. И вдруг подумалось – никакого Палыча не было. Это все императорские мечты, которые на отрезок жизни превратили ее в героиню собственных снов. Какое некрасивое слово – отрезок. Самый счастливый отрезок жизни.

Со стороны замка к Маруне шла императрица. Молодая, перспективная, только окончившая институт. Не благородных девиц, конечно, а кино и телевидения. Вы, кажется, Маруня? Вам мой напарник просил передать. Перед тем как уехал.

В записке значилось всего три слова. Я тебе позвоню.

Где-то рядом звякнула монетка.

Маруня отвернулась к замерзшей Фонтанке и будто сама начала покрываться коркой толстого петербургского льда. На ее лице не было ни досады, ни тоски, ни других малейших оттенков чувств. Мертвое море. Тетя, у вас пяти рублей не будет?

Мертвое море.

А, тетя? Ну, может, хотя бы десять.

Мальчик, чего тебе?

Мне сказали, что пятирублевки лучше всего идут. Я так хочу собаку, а пяти рублей на собаку вам не должно быть жалко. Не бедный я, у меня все на карточке.

Безымянный первоклассник бросил монетку, потом еще одну. Все мимо. Ну и ладно, я все равно их упрошу. Спасибо, тетя. Красивые у вас птицы. Где-то я одну такую уже видел.

Когда все ушли, Маруня вытащила еще одну пятирублевку из кармана и долго-долго прицеливалась. Монетка столкнулась с клювом, попрыгала в воздухе и осталась лежать возле левого крыла.

Чижик-Пыжик, где ты был?

Свадебный кортеж, ненадолго остановившийся у памятника, уже собирался продолжать праздновать в ином, более теплом месте, как вдруг Маруня обняла своим телом всю богато одетую компанию. Простите, а вы не подбросите до второй городской? Мне друга проведать.

Маруня быстро погрузила всех металлических птичек в баул и закинула его в багажник. Лимузин со скоростью реанимационного автомобиля и чем-то чирикающим внутри помчался по набережной Фонтанки.

Кьянти и корги

С наступлением зимы у Лоры возникало непреодолимое желание стать зайцем: преобразиться во все белое, навострить уши, прыгнуть с разбегу в нору, да и быть таковой. А все из-за Клима Геннадьевича, который как раз каждый декабрь успешно мутировал – из передового начальника в редкостную сволочь.

Но у Лоры не было даже своей норы. Каждое утро она поднималась на последний, тринадцатый этаж стеклянного муравейника и оказывалась в самом центре опенспейса. Лора как будто работала швейцаром на полставки, ведь каждый гость на этаже первым делом проходил мимо ее стола. Благо не нужно было снимать с гостя пальто, отдающее прокуренным воздухом, или одаривать чередой вопросов-условностей о погоде или состоянии дел.

Тот самый тринадцатый этаж будто оказался потолком жизни Лоры. Она вполне удачно спродюсировала свою биографию до прихода сюда, в рекламное агентство. Правда, где-то там, за медалями, дипломами и восторженными отзывами с практики, осталась маленькая девочка, которая только готовилась сделать свой, не логичный, а свой шаг. Времени на перемотку назад не было – стратегия работала. Лора вполне успешно возглавляла отдел стратегического планирования, состоящий из нее одной. Сама себе начальник, сама себе раб.

Она никогда не брала с собой американскую улыбку. Радость проскальзывала только в зеленых глазах, которые начинали по-особенному блестеть в те самые секунды. Может быть, поэтому соседи по лифту с ней никогда не здоровались или махали рукой, как японские однолапые коты, поселившиеся в машинах их суеверных владельцев.

Подкрался последний рабочий день. Пока машины мылись в пробках под декабрьским дождем, Лора, выйдя из метро, присоединилась к параду зонтов, шагающих в сторону бизнес-центра. Золотисто-русые волосы накрывал защищающий от ветра шарф, несколько раз обмотанный вокруг шеи. Из-под длинного кашемирового пальто выглядывали черные ботильоны, уже вкусившие сегодняшнюю непогоду.

На небольшом открытом катке рядом с бизнесцентром висело красноречивое «закрыто», а из проплывающего рядом такси доносилась ABBA, настойчиво требующая новогоднего настроения.

Сегодня Лора вела статистику – примерно каждый пятый в зависимости от набранной скорости сбивал ее зонт, лежащий на беззащитной тумбочке рядом с рабочим столом. Другого, более безопасного, места решительно не находилось. Чуть больше половины стола занимал гигантский монитор, на котором время от времени появлялись идиотские философские изречения в духе Клима Геннадьевича. Рядом – несколько идеально ровных скрепленных стопок безымянных бумаг, готовящихся отправиться в шредер. Под рукой – ваза, которая досталась в прошлом году от тайного Санты. Японская, прикладная в прямом смысле – ее можно было приложить к губам и поорать, когда совсем тяжко. Правда, почти весь год в ней стоял одинокий цветок, который своим небольшим усилием оживлял во всех смыслах душный опенспейс.

Во-первых, она постоянно чередовала одежду в своем рабочем гардеробе. Если фантазия брала тайм-аут, то Лора цепляла на грудь значок или другую безделушку, купленную в переходе у работы.

Во-вторых, раз в месяц она меняла обои на телефоне. Портрет Одри Хепберн, безжизненный северный пейзаж, пожилая пара, прогуливающаяся по парку, баобаб посреди пустыни – так и пролетал год.

Где-то на задворках, за чащей скрепок и листов, прятались две фотографии в невинных детских пупырчатых рамках. Мама и ее пудель Валентин, отдельно. Причем Валентин всегда стоял на переднем плане. Ведь мама и так была в авангарде Лориной жизни, хоть и жила на окраине Москвы.

Чтобы не стать заложницей рутины, у Лоры было два важных ритуала. Во-первых, она постоянно чередовала одежду в своем рабочем гардеробе. Если фантазия брала тайм-аут, то Лора цепляла на грудь значок или другую безделушку, купленную в переходе у работы. Во-вторых, раз в месяц она меняла обои на телефоне. Портрет Одри Хепберн, безжизненный северный пейзаж, пожилая пара, прогуливающаяся по парку, баобаб посреди пустыни – так и пролетал год. В этот раз Лора решила все сделать заранее – и вот на ее телефоне уже красовался вид из иллюминатора. Может быть, тот самый, который предстанет перед ней уже меньше чем через сутки. Осталось только взять билет.

На плечо Лоры вдруг приземлились вечно интересующиеся пальцы с сочным малиновым маникюром. Это была Зинка, рыжеволосая коллега из винно-коньячного цеха, подпольно работающего под Зинкиным столом. В миру же она слыла дизайнером. Зина обладала замечательным умением быть серой мышью в те моменты, когда вокруг нее все становились белыми воронами.

Лорик, айда отмечать сегодня после работы. Креативщики отметили, аккаунты и трафики тоже, а мы чем хуже? Смотри, какой кьянти приберегла.

Под столом блеснуло нечто соблазнительное.

С того момента, как Клим Геннадьевич первый раз громко приземлился в директорское кресло, сотрудники агентства забыли о новогодних корпоративах. Отмечали отделами, когда хотели, а деньги, которые могли быть потрачены на лучшие мгновения в этой жизни, по мнению Зинки, отправлялись в разные приюты, чаще всего собачьи. По офису ходили слухи, что Клим Геннадьевич однажды то ли задавил собаку на своем «шевроле», то ли утопил щенка в далеком детстве. Словом, замаливание чьих-то грехов лишало общего праздника двадцати двух человек.

Лора же так не считала, а как раз поддерживала начальника в этом ежегодном начинании, и, видимо, только в нем одном. Она представляла, как облезлому сенбернару-пенсионеру подносят миску роскошного корма, словно государственную награду за несколько лет, а в пересчете на человеческие – десятилетий верной сторожевой службы в приюте. Как маленькой таксе вручают огромную кость, сопоставимую по длине с самой таксой. Как обыкновенной дворняжке дарят резиновую игрушку, машину времени, благодаря которой можно перенестись в безболезненное детство.

Новый год Лора тоже перестала отмечать, тем более на работе. Но сегодня было какое-то иное, праздничное настроение. Поэтому, сама не ожидая от себя, она резко сказала Зинке «да», а та от радости взвизгнула на весь опенспейс, как будто дело происходило в загсе.

Иногда хотелось как следует хлопнуть дверью. Выбор был невелик – либо кабинет Клима Геннадьевича, либо переговорная. Обе двери стеклянные, бесшумные, как будто парящие в невесомости. Приходилось искать более аккуратный способ заявить о своем недовольстве. И мысль о вечернем бокале вина пришлась как нельзя кстати.

День превратился в один сплошной обеденный перерыв. Все только и делали, что поглядывали на часы и спешно скупали товары с онлайн-витрин. В этом новогоднем утреннике для повзрослевших детей не хватало только главной звезды – Деда Мороза. Клим Геннадьевич с самого утра не подавал признаков жизни и даже не прислал ни одной мотивирующей цитаты в телеграм-чаты.

К пяти вечера на работе остались только Лора, Зинка и запах алкоголя, экспрессом промчавшийся через весь опенспейс. Тут и раздалось легендарное Зинкино «ща». С воодушевлением она достала неизвестный охране ключ и пропала на несколько минут в темных коридорах агентства.

В этот же момент распахнулась дверь, ведущая к лифтам, и в коридор влетел взъерошенный, вспотевший Клим Геннадьевич. На его бороде еще были видны остатки снега. Рубашка почти выпрыгнула из брюк. Подтяжки ходили ходуном и жили самостоятельной жизнью.

Лариса, как хорошо, что вы здесь! Классный значок, люблю Маяковского. Я волком бы выгрыз капитализм… Так, по делу. Мне подрядчик пять минут назад прислал какие-то левые документы, посмотрите?

Но это не моя…

Лора, не успев закончить, нагнулась, чтобы поднять зонт, который тоже не выдержал напора Клима Геннадьевича. Вдалеке показалась Зинка с двумя переливающимися бокалами, и тут же по резкому жесту Лоры поняла – поражение. Или временное перемирие.

Уже стемнело, и только настольные лампы, подмигивая друг другу, освещали маленький закуток пространства, где бесшумно чокались Лора и Зинка и клялись бдить, в случае накрытия их нелегального притона.

Хорошо, что мы в этом году без черной метки, да, Лорик? Клим Геннадьевич, видимо, сам себе ее торжественно вручил.

Лора медленно пьянела и только отмахивалась от Зинки, которая будто так и хотела накликать беду. Она как будто забыла о ежегодном наказании, проявляющем странные наклонности Клима Геннадьевича. Он называл все это проделками судьбы и полностью снимал с себя вину. Якобы в одной сингапурской компании Клим Геннадьевич подсмотрел ноу-хау – оставлять «счастливчика» на рабочем месте в новогоднюю ночь и делать так каждый год, чтобы остальные не прохлаждались. То ли Лора подписала сделку с Мефистофелем, то ли наговаривала на игральную кость, которая вершила судьбы, но черная метка не попадалась ей ни разу. А вот Зинке повезло меньше – последние два года обращение президента она смотрела с рабочего компьютера. Относилась Зинка к черной метке философски – много лет была в бездетном разводе, да и кьянти под столом стояло не зря весь год.

Когда последняя капля вина отчалила из стеклянного дна и бутылка торжественно погрузилась в черный целлофан, Лора ненадолго отъехала на кресле на свое место и открыла сайт авиакомпании, к которому стремилась весь день. Сочи, Тбилиси, Рим – лакомые направления будто громкими голосами зазывали Лору и пытались перекричать друг друга, как таксисты в аэропорту. Только вино, оказавшееся не таким уж и кьянти, создавало в голове Лоры свой маленький аэропорт, где самолеты летали так, как им вздумается. Главное – не забыть купить билет.

– Забыл, забыл! – Клим Геннадьевич выскочил из своего аквариума и застал врасплох Зинку, по-детски заметавшую следы преступления. – Девочки, я совсем забыл о черной метке! А вы, наивные, попытались мной воспользоваться? То-то!

Клим Геннадьевич хотел на мгновение превратиться в Карабаса-Барабаса, но напомнил скорее подвыпившего Пьеро.

Он провел операцию как заправский хирург: вынул кость из заднего кармана пиджака, подбросил, потом скрылся под столом в поисках ответа на им же придуманную хохму и с одышкой бахнулся в чье-то кресло.

Лариса!

Буквы и звуки в голове Лоры крутились, как в барабане стиральной машины.

Круиза? Никакого круиза! Мне самолет, только самолет…

Кресло медленно развернулось к Климу Геннадьевичу, но в скрипе уже не чувствовалось никакого напряжения. Клинское кьянти одержало верх.

Зайцева, вы ослышались. Завтра выходите на работу. С наступающим! А мне пора собираться. Шереметьево не ждет.

В глазах Лоры Клим Геннадьевич как будто растворился в воздухе. Недоумение постепенно сменялось возмущением, но было уже поздно. Зинка неловко присоседилась к Лоре, бегло осмотрела ее, как врач на дому, – с порога, не разуваясь.

Вот это тебя разнесло, подруга. Какие уж тут билеты, иди домой, отсыпайся. Тебя же отследят, если не придешь, и премии лишат. Давай, откисай. В новом году увидимся.

Лора открыла антресоль, и сверху на нее посыпалась рухлядь, к которой никто не притрагивался несколько месяцев. Те самые вещи, которые нужны всего один раз, но по самой экстренной необходимости.

Отчеканив набор дежурных фраз, Зинка направилась в гардеробную. Вдогонку ей полетел набор самых разнообразных ругательств, болванками стрелявших по непробиваемому танку. Лишь где-то на охране внизу доносилось: «Чтоб ты со своим… я из-за твоего бухла… ну ты и…» Но было уже во всех смыслах поздно. За полночь.

Пяти станций зеленой ветки метро Лоре хватило, чтобы почти протрезветь. Она ехала в последнем вагоне, рядом с сонной семьей, одетой в красные новогодние колпаки. Отец, мать и сын излучали какое-то сладкое спокойствие, будто рядом не хватало камина и хвороста, уютно потрескивающего в огне. Где-то в сумке раздался приятный женский голос, призывающий проснуться и петь. Это звонила мама. И все действительно проснулись.

Стоило Лоре нажать на зеленую трубку, как из телефона рванул голос, как чертик из табакерки. Лариса, ты почему трубки не берешь? Я уехала за город, Людмила Васильевна с работы меня позвала. Ах да, прости, забыла тебе сказать. Я завезла тебе Валентина. Нужно с ним погулять. Прямо сейчас. Если он уже не сходил на твою кровать. Самое главное – не бойся, я его уже покормила. Послезавтра приеду. Связь пропадает, мы в полях. С наступающим, доченька.

Внутри Лоры все заклокотало, но когда лава гнева уже почти подобралась к жерлу вулкана, пошли быстрые гудки, напоминающие тахикардический писк кардиограммы.

Лора, еще немного покачиваясь, хлюпала по слякоти сапогами, смотрела на звезды, с трудом пробивающиеся на московском небе, и поймала взглядом мигающий маячок самолета, летящего в какую-то теплую страну.

На площадке третьего этажа было тихо, но как только Лора вставила ключ в дверь, с той стороны раздался лай, заливистый, как колокольчик первоклассницы, сидящей на плече выпускника. Лапы Валентина неотвратимо прыгнули на Лору, даже не дав ей присесть на пуфик в прихожей. Нужно было срочно искать поводок под оглушительный аккомпанемент пуделя.

Как же давно тебя не стригли. Скоро в облако превратишься.

Лора открыла антресоль, и сверху на нее посыпалась рухлядь, к которой никто не притрагивался несколько месяцев. Те самые вещи, которые нужны всего один раз, но по самой экстренной необходимости. Первым в глаза почему-то бросился старый ватман, на котором фломастерами были написаны фамилии и имена одноклассников Лоры. И только в правом нижнем углу, разными цветами – ЛОРА. Для Ларисы Зайцевой не хватило места.

Завернув в арку, Лора спустила Валентина с поводка и выбросила застоявшийся с утра мусор. Во дворе стояла такая тишина, что было слышно маленького ребенка, плачущего в одной из сотен квартир соседней панельки. Вдруг на тропинке, ведущей к оживленному проспекту, появились два силуэта – двуногий и четырехлапый. Сейчас Лоре меньше всего хотелось с кем-то знакомиться, поэтому она действовала решительно. Валя, ко мне! Пудель, только начав пробовать на вкус уличную свободу, покорно вернулся к новоиспеченной хозяйке. Лора быстро засеменила к дому. Но было поздно, полуночная собачница уже бежала к ней наперерез. Подождите, подождите, нам только понюхать!

За женщиной за пятьдесят, вытаращив глаза и язык, тащился маленький рыжий корги, явно не понимая, кого и зачем нужно нюхать.

Какой у вас славный пуделек! Давайте знакомиться. Я – Нинель Георгиевна! А это мой маленький, Федька.

Лора ненавидела уменьшительно-ласкательные суффиксы, которые делали и без того сладкие слова непростительно приторными. Пуделек. Фу. Но решила отрезать. Чтобы раз – и все. Простите, мы торопимся. Новый год скоро, знаете?

Конечно, знаю, дорогая. Я уже все нарезала и в холодильник поставила. И завивку сделала.

Незнакомка откинула капюшон кислотно-розовой куртки и предъявила доказательство своей радости. Что за дурацкая выставка достижений на ночь глядя – читалось в глазах Лоры. Она хотела было предъявить убойный аргумент про завтрашний рабочий день, но вдруг Валентин и Федор принюхались, потерлись друг о друга и вместе с поводками начали броуновское движение в пространстве. Отношения между псами становились все более запутанными.

Что вы делаете?! Зачем вы вообще ночью с собакой выперлись? Вроде интеллигентная женщина, а таким хамлом оказались! Лора с трудом распутывала узлы, которые закручивались снова и снова.

Уф-ф. Она наконец выпустила пыл, накопившийся за весь день. У Нинель Георгиевны сник румянец щек, потускнели глаза и опрокинулась улыбка. Поводок распутался. Пойдем, Федька. Нам здесь не рады. Всего доброго.

Переборщила.

Подождите! Простите, я сегодня заработалась что-то. Пусть еще поиграют. Сколько вашему лет?

Нинель Георгиевна оглянулась. В глазах блеснула маленькая искорка бенгальского огня.

По-весеннему декабрьский воздух вдруг наводнился ворохом тем, общих для двух дам с собачками. Они пересекли два двора, сделали несколько кругов вокруг школьного стадиона, а затем вышли к пятиэтажке, на первом этаже которой горел свет.

Я тут живу. Свет не выключаю, чтоб не подумали, что меня нет дома. Возраст, безопасность, иногда надуманная, сами понимаете. Не хотите ко мне заглянуть? Мне из Италии такое кьянти прислали. Не переживайте, только на полчасика!

Нет-нет, простите, я не пью. Чай у вас найдется, московский? Лора улыбнулась второй раз за день.

В подъезде Нинель Георгиевна забрала несколько писем из почтового ящика. На нем была приклеена маленькая бумажка-визитница.

Ёлкина.

НГ.

Лора ожидала, что машина времени перенесет ее в советскую квартиру-ностальгию с ковром на стене и салфеткой на телевизоре, да только никакой салфетки не было, а телевизор оказался не пузатым, а плазменным. Контрольный выстрел произвел роскошный книжный шкаф, в котором было место и альбомам об искусстве, и виниловым пластинкам. В апельсиновый лежак приземлился помытый Федя. Валентину постелили рядом. Оба смотрели на своих хозяек и недоумевали.

Лариса?

Можно просто Лора.

Лора, вот ваш чай. Я метнусь минут на десять, у меня скайп с Ливерпулем. Дети будут поздравлять.

За закрытой дверью спальни слышался детский смех, звон бокалов и самые искренние поздравления. Словно это был не семейный разговор, а запись «Голубого огонька», которую удалось подслушать Лоре.

В соседней комнате она увидела раскрытое фортепиано, на котором стояли распечатанные ноты и детские игрушки. Лора подошла поближе и разглядела:

Собачий вальс. Трехдольный

Нинель Георгиевна открыла дверь спальни. Лора дернулась и обозначила на лице неловкость от случайной находки.

Не переживайте, welcome. Это последнее, что успел разучить Федя перед отъездом. Он сейчас в Ливерпуле, с Димой, моим сыном, и Маргарет, моей невесткой.

Федя? В Ливерпуле?

Да, моему внуку уже десять. А месяц назад внучка родилась. Скорее бы они приехали. Обещали на майские.

Сзади раздалось утвердительное «аф».

Лора с Валентином плелись через тот же сонный двор, только сами были еще более сонными. Лора на секунду уставилась в тишину. Ребенок в панельке уснул.

Валерий Петров

Родился в Киеве в 1950 году.

Окончил Институт инженеров гражданской авиации в Риге.

Работал на ликвидации последствий катастрофы на ЧАЭС в качестве заместителя командира роты радиационно-химической разведки.

Автор нескольких книг.

Переводился на латышский, польский, сербский языки. Живет в Риге.

Дли-и-и-инный день

Рассказ

Этот рассказ для тех, кто любит летать.

В салоне он садился ближе к проходу, пропуская к иллюминатору других пассажиров, радостных от такой нечаянной удачи и возможности полюбоваться на взбитую перину облаков, причудливые промельки земли, городов и поселков.

Это было похоже на полет над яркой географической картой.

Выбирал момент и начинал пояснять соседу или соседке, что сейчас происходит: прогрев двигателей, подготовка к взлету, рулежка, разбег в режиме «максимум», набор высоты. Убрали шасси, вышли на крейсерский участок, а потом включили автопилот.

Вот – пошли на снижение по глиссаде. Маневр для захода на посадку, значит, крейсерский участок полета завершен, и они направляются к краю ВПП. Потом точно по осевой коснулись бетонки, выпустили закрылки, предкрылки, вот уже реверс, рев двигателя – и побежали.

Перекрикивал шум двигателей, и было видно: это его стихия.

В нем чувствовали профессионала, и ему верили с первого слова.

Впрочем, однажды он позволил себе пошутить с пожилой женщиной. Он был тогда молодым инженером и возвращался из командировки в Москву.

В сиреневых сумерках зажглись красные огни на консолях крыльев, замелькали отраженным от облаков проблеском, и она встревожилась – что это, зачем?

– Это значит: туалет – свободен, – пояснил с серьезным лицом.

Дама долго восторгалась таким уровнем «сервиса».

– А как же мы сядем в таком тумане? – волновалась она, поглядывая с легким ужасом на плотные облака.

– Ничего страшного – выведут по глиссаде. Это такая техническая придумка. Вот представьте себе в пространстве некую линию, которая образована пересечением двух сфер…

Приятно было наблюдать радостное изумление людей, далеких от авиации. Жена и две дочери знали это наизусть, вот почему во время полета с ними он молчал, но в уме все же прокручивал то, что происходило, словно контролировал последовательность действий, согласно регламенту.

Иногда попадался командир корабля, который комментировал в салоне свои действия для пассажиров во время полета. Он внимательно его слушал, будто экзамен принимал, и только утвердительно кивал головой:

– Ну что же – все верно!

Алексей Иванович Глазков любил спорт, гранил тело тренировками и готовился стать военным летчиком. Если повезет – испытателем. А там – отряд космонавтов и…

Все началось необычно. Пение в школе с седьмого класса преподавал бывший моряк-подводник. Коренастый, узловатый, как ствол саксаула, с синими глазами. Из-под открытого ворота рубашки виднелись полосы тельняшки.

Он приходил в безумствующий после перемены класс, пытался навести порядок. Когда его терпение зашкаливало на немыслимом пределе, он открывал футляр и доставал «Вельтмайстер». Красно-бело-золотой аккордеон!

Оживший праздник, а не инструмент!

Странно было наблюдать, как ловко короткие, толстоватые пальцы дровосека пробегают по пуговичкам, извлекая мелодию.

Он играл и пел так, будто от этого зависела не только его жизнь, но и жизнь всего класса, а может, всей школы и района. Перламутр инструмента светлыми искорками отскакивал от стен, от пыльной доски, скучных наглядных пособий.

На шкафу с папироской в клюве и косынкой из тряпки для стирания доски громоздилось чучело чайки, чтобы окончательно вывести из себя бывшего боцмана.

И класс – замирал, словно играла сейчас волшебная дудочка и уводила из города расшалившихся школяров.

Одна песня потрясла воображение юного Алеши. Особенно слова:

…Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца – пламенный мотор!

Он долго выпытывал у Игоря Петровича, что это может означать, но тот отвечал, что это – «поэтический образ». «Такое поймут только романтики, те, кто выбрал море, и конечно – на всю жизнь… Или авиацию, например. Там тоже – океан! Хотя и небо».

Алексей решил стать летчиком-испытателем и начал серьезно готовиться к этому. Но в военное училище не попал – на медкомиссии у него в барокамере оказалась замедленная реакция на переключение контрольного тумблера.

Без особого желания он поступил в институт инженеров гражданской авиации и до третьего курса все сомневался – нужна ли ему такая авиация?

Потом он на лето устроился диспетчером по загрузке в аэропорту и к началу «спецов» – предметов по специальности – точно понял: это его дело!

Учиться стало легче, оценки заметно повысились, хотя ему казалось, что он прилагает к этому гораздо меньше усилий, чем прежде.

Он предложил товарищу, хорошему математику, сделать вдвоем курсовой проект. Это был аэропорт, но изюминкой его должна была стать элипсообразная ВПП, технические службы, перронная механизация по последнему слову мировой практики. Прототипом стал DC-8, «Дуглас», лайнер, способный экономично, с прибылью справиться с большими потоками пассажиров и грузов на маршрутах перевозок.

Он закрывал глаза и видел перед собой современное, технически оснащенное, компактное сооружение, облегчающее жизнь путешествующим людям и дарящее им радость в отрыве от дома.

Целый год они увлеченно занимались проектом, Алексей был мотором этой работы.

Чудо-аэропорт в шутку решили назвать «Глазков».

Над летящим зданием аэровокзала светились неоном синие, как небо, невесомые буквы, и у него захватывало дух.

Блестяще защитили проект, но на кафедре он не остался, хотя и звали, прочили большое научное будущее и перспективы карьерного роста.

Он работал в службе перевозок большого аэропорта, не роптал на трудности. В свое время женился на девушке, никак не связанной с авиацией, и это сохраняло некий ореол, уважение к его профессии и, конечно же, брак.

Получил квартиру, родились две дочки.

По работе он облетал весь Союз, самые дальние углы. Как будто знал, что потом, после развала страны и ее единственного монополиста воздушных трасс, такой возможности уже не будет. Очень жалел, что в длинном перечне городов, в которых побывал, нет Еревана и Бухары.

Он никогда не задумывался о том, чтобы слетать за границу, например, в Париж, – то есть совсем в другую сторону от обычных, рабочих маршрутов. Дочери вышли замуж, родили ему внучек.

– Не семья, а кузница невест! – говорил он шутя.

Одна жила в Дублине, другая – в Осло. Жена пропадала там безвылазно, в полном соответствии с высоким званием «бабушка», а он прилетал проведать. Как и прежде, привычно, налегке, регистрировался и летел, не замечая неудобств спецконтроля: надо – значит, надо. При этом не было ощущения упрощенности, трамвайной кратковременности поездки и оставался прежний, затаенный пиетет, даже можно сказать – внутреннее благоговение перед авиацией. Чувство, жившее в нем с молодости, завораживало таинственным пламенем полуночной свечи.

Через короткое время элемент новизны в полетах через всю Европу пропал, и он воспринимал их привычно, сосредоточенно, вслушиваясь в гул авиационных двигателей, словно доктор фонендоскопом в ритм сердца и работу легких. Хотя это были надежные «Эйрбасы» и «Боинги».

Взлетная, суммарная масса узлов, агрегатов и полезной загрузки должна равняться единице! Вот требование к существованию летательного аппарата тяжелее воздуха, выведенное еще на заре авиации Можайским. Все остальное – развитие науки и технологии, и они лишь совершенствуют ту или иную часть формулы.

В канун Рождества он накупил подарков почти на все деньги и полетел в Дублин. В кармане оставалось семь евро и пять на карточке. Через три часа его встретит зять, а через три дня – пенсия.

«У Бога ведь нет денег! Зачем они ему?» – легкомысленно подумал он.

Погода по трассе была хорошей, местами – снежной. Лишь в Париже и Лондоне отменяли рейсы, но это было чуть-чуть в стороне и осталось «под крылом». Салон заполнен, свободных мест не видно. Много детей и бабушек с мамами. Рейс походил на детский утренник, и веселую публику с трудом усадили на места перед посадкой.

Рядом оказалась супружеская пара примерно одних с ним лет. Они много смеялись, рассказывали анекдоты, радовались предстоящей встрече. В салоне объявляли города и страны, над которыми проходил полет. В иллюминатор светило солнышко.

«Странно, – подумал Глазков, – солнце оказалось справа, значит, мы развернулись и летим на восток вместо того, чтобы лететь на запад».

Дублин не принимал, и они приземлились в другом аэропорту. Он не сразу понял – где, но когда прочитал название «Glazgow», удивился и перевел на кириллицу как «Глазков».

Денег хватило на пачку чипсов, бутылочку минералки. Он грыз соленые пластинки, обдирая нёбо, запивал безвкусной водой; потом все это повторялось просто от ничегонеделанья. Обменивался краткими эсэмэсками с родными. Пополнить кредитную карточку возможности не было.

Стаи черных птиц закругляли в сером небе знаки бесконечности, оставляя метки в пространстве.

В пустой аэровокзал забрел унылый вечер и присел на жесткое кресло зала ожидания.

У входа в кафе стояло красивое ведро с номером. Собирали пожертвования для детей Чернобыля. Он высыпал оставшуюся мелочь. Получилось громко, внушительно, хотя и были там жалкие медяки, но ему не было стыдно.

«Не больше двух лепт», – вспомнил он библейскую притчу о вдове.

Их повезли в гостиницу через спящий город. В окнах светились огоньки елок.

«Рождество надо встречать за границей, а Новый год лучше в России или там, где много хрусткого снега, мороз. Какие сугробы навалило! – думал он, глядя в стылое окно большого автобуса. – Должно быть, много русскоговорящих переселились на эти острова, в Европу, и привезли вместе с привычками настоящую зиму!»

Накормили скромным ужином – «треугольными» бутербродами и водой со льдом.

Номер был одноместный. Он с радостью узнавал приметы, за которые его критиковали когда-то, на защите проекта: глазок в гостиничной двери, как в квартире. Небольшая гладильная доска, утюжок, стаканы и бокалы. Чай, кофе, сахар, чайничек, телевизор, компьютер, шампуни, небольшой кусочек мыла. То есть все то, что не стоит возить с собой, включая кипятильник, но в чем есть постоянная необходимость.

– Вот она – моя правота!

Хоть и прошло много лет, но он был рад подтверждению этого даже больше, чем возможности воспользоваться.

За отдельную небольшую плату можно было заказать и другие услуги.

– Мыслимо ли – с наших людей мзду взимать! – гневались когда-то его оппоненты.

Подъем в пять утра, в шесть выезд в аэропорт. Он боялся проспать. Включал бра, щурился, смотрел на часы. Так повторялось два-три раза в течение каждого часа. Засыпал, вновь просыпался и к утру стал похож на отчаянно гребущую к дальнему берегу собаку.

Хорошо, что не было сквозняков, от этого становилось уютней.

Вьюга гудела тонкими переборами, завывала, как черт на дудочке. Он подходил к окну, смотрел на белый пепел холодного вулкана зимы. Раздражающим писком мышки, прихлопнутой мощной пружиной, вскрикивал умирающий мобильник. Где-то наверняка был адаптер для «тройной» розетки, но глубокая ночь сокращала возможности, и беспокоить ресепшен он не стал.

Пространство перед гостиницей припорошило, выбелило до рези в глазах. Окно выходило на тыльную сторону, дальше – зазубринами лес, словно он смотрел на него сейчас из окна загородного дома.

«Лыжайка – лужайка для лыж», – подумал он просто так.

Сколько их было, бессонных ночей! Беспокойства перед школьными контрольными, караульной службы в ШМАСе – школе младших авиационных специалистов, любовных бдений, гостиничного, вокзального, дорожных неудобств. Ступор от усталости не отдохнувшего организма. И всякий раз уходит человек в сон по-разному: то плутает в лабиринтах, то едет куда-то, то уплывает беззвучно, то летит, парит невесомо. Наш сон самое таинственное путешествие в жизни. Может быть, это и есть подготовка к космическому полету – потом? Туда, где одиноко и скромно, и немного грустно все еще теплится юношеская мечта стать испытателем мощных, рукотворных «ласточек».

Вдруг припомнился случай – в Самаре. Гостиница. Среди ночи – сильнейший грохот. Он выглянул в окно с третьего этажа. Под решеткой, в приямке подвального «окопчика», кот гонял пустую банку из-под тушенки. Видно, кто-то из постояльцев выставил на жестяной отлив, и она свалилась вниз, а кот никак не мог открыть и шалел от вкусных запахов и невозможности достать содержимое, «играл в футбол», не давал уснуть.

Осень. Большая поляна за забором. Стреноженный конь встряхивает пегой челкой, переступает с ноги на ногу. Глухими ударами сердца в ребра, натужный топот копыт в упругую землю…

С ним ли это было?

Все-таки он встал на час раньше. Умылся. Таблички везде – «Экономь», «Не сори», «Следи за чистотой». Он выполнял неукоснительно все предписанное, пункт за пунктом: привык к дисциплине.

Выпил горький растворимый кофе.

На улице снежное роскошество растаяло. Слякоть. «Лыжайка» превратилась в лужу, мелкий уличный водоем.

В четвертый раз за сутки прошли спецконтроль, долго стояли на старте.

– На взлетной полосе – лиса! – доложил командир.

«Должно быть, прибежала из того лесочка, что я видел ночью, – подумал Алексей Иванович и глянул в иллюминатор. Там холодным ультрамарином фосфоресцировало “Glazgow”. – Удачи тебе, “Глазков”».

Полет на соседний остров был коротким – всего полчаса и десять минут, чтобы на малых оборотах вырулить к аэровокзалу.

Зять был на работе. Его встретили жена, дочь и внучка. Девочка смеялась, веселые водопадики прихваченных волос выливались из плотных резиночек, вздрагивали, и становилось смешно и щекотно, как будто кто-то невидимый в шутку шевелил пшеничным колоском в носу.

– Деда, ты где так долго был?

– Летал в аэропорт своей мечты! Очень понравилось, только скучно без вас, без тебя, «киндер-сюрприз»!

– А откуда я взялась? – серьезно спросила внучка.

– Родилась!

– Как здорово, что я родилась!

В субботу после завтрака они всей семьей поехали в Хофт, небольшой городок на берегу залива. Гуляли по берегу, наблюдали отлив.

Рыбаки выгружали ящики со свежим уловом, ловушки для крабов.

Внучка взяла его за руку, повела в конец пирса. Подошли к самому краю, всматривались, отыскивая признаки жизни в коричневой жиже ила. Громко кричали чайки. Пахло йодом и снулой рыбой. Ничего интересного. Он отпустил руку внучки.

Он упал на спину примерно с высоты двух метров. Мягкая подстилка оказалась, кстати, и хорошо, что был отлив, иначе бы он искупался в ледяной воде: нет худа без добра, как говорится.

Дочь, зять и жена кинулись к краю пирса, протягивали руки, чтобы помочь ему взобраться, но он, увязая, побрел к берегу. С куртки стекала грязь, руки были запачканы.

Они сопровождали его, шли по пирсу. Внучка заплакала.

– Ты живой? – спросила она.

– Жив.

– Дедуля, я тебя люблю!

– И я тебя люблю, – сказал он и тоже хотел заплакать, но сдержался.

– Надо скорее тебе искупаться и постирать вещи.

– Ты в порядке? – спросила жена.

– Ничего особенного, просто упал. Кто-то коварно стукнул меня по затылку и сразу же сделал подсечку. Ноги из-под меня выдернул, да это и несложно было сделать, потому что с рыбы натекла на бетон слизь.

На берегу разглядели его со всех сторон и поехали домой.

Сильнее всех расстроилась внучка, и пока шли к машине, он рассказывал ей, стараясь успокоить.

– Знаешь, у меня ведь есть три прыжка с парашютом, но прежде чем нас допустили к прыжкам, долго учили правильно падать, поэтому я подсознательно сгруппировался и удачно приземлился на спину. Невредимый, потому что грязь – субстанция мягкая. Никогда не знаешь, в какой момент могут пригодиться разные знания, поэтому надо много учиться.

Получилось слегка назидательно, потому что он расстроился от коварной подсечки на пирсе.

В машине постелили на сиденье пакеты, чтобы не запачкать.

Дома он переоделся, пошел в душ, а куртку загрузили в стиральную машину.

Он и внучка надели передники, испекли маффины с изюмом. Потом всей семьей пили чай.

– Я знаю, почему летают самолеты, придуманные человеком, хотя они тяжелее воздуха, а сам не могу летать, но во мне есть постоянное ощущение полета. Особенно сегодня я это почувствовал, когда шлепнулся так коварно, ведь пока не упадешь, не поймешь, что летали так высоко. Должно быть, когда-то давно людей заколдовали за какую-то провинность, они смирились и разучились летать.

Его слушали и запивали чаем нежные маффины.

Вечером он и внучка собрались в парк. Игровой городок был в Малахайде, и они проехали две остановки на пригородном поезде.

По дороге внучка придумала песню и назвала ее «По дороге в Малахайд», и все, что увидели они в окне вагона, оказалось в этой песне.

Там было много детишек разных возрастов, включая взрослых. Они носились между аттракционами, шумели и визжали. Было весело.

Внучка забралась на ограждение игровой площадки, встала в полный рост и, раскинув руки, закричала: «Дедуля, я лечу-у-у!»

Он поймал ее, крепко обнял и крикнул в ответ: «Я, добрый волшебник, расколдовал тебя! Теперь ты сможешь летать, когда захочешь!»

Они уже не расстраивались из-за происшествия на пирсе, благополучно совершили еще несколько полетов, пора было возвращаться домой.

Они забыли про время, и пришлось бежать на поезд, потому что из-за них расписание никто не поменяет.

Они бежали по мосту на противоположный перрон, взявшись за руки, а внизу стоял их поезд, готовый вот-вот тронуться, и он немного расстраивался.

– Думай позитивно! – крикнула ему внучка.

Машинист увидел их, улыбнулся и помахал рукой, давая понять, что он их подождет.

Они заняли места у окна, машинист дал сигнал, и поезд тронулся.

Отдышались.

Он попросил внучку исполнить песню «По дороге в Малахайд», но она забыла третий куплет, потому что не записала слова, и придумала новый, а потом вспомнила, и у песни стало на один куплет больше.

«Я люблю скрипку и гитару, – подумал он, – потому что у души есть струны, а клавиши – у рояля и пианино».

Перед сном он читал книжку про ковер-самолет и не заметил, когда уснула внучка.

Он выключил ночник и тихонько вышел.

Получился дли-и-и-нный-предлинный день.

Поэзия

Андрей Расторгуев

Поэт, переводчик, публицист, член Союза писателей России.

Родился в 1964 году в Магнитогорске. Окончил Уральский государственный университет в Свердловске и Российскую академию государственной службы при Президенте России в Москве. Кандидат исторических наук. Лауреат Государственной премии Республики Коми, премии имени Бажова, Рождественского и ряда других литературных наград. Живет в Екатеринбурге.

«Не своди устало рот…»

Не своди устало рот —

губы алы не губи.

Из сиреневых ворот

вылетают голуби.

Под остриженным кустом

своды выгнуты мостом —

ветки переплетены

зелены…

Там на стороне иной

за сиреневой стеной

семечки для голубей

или небо голубей —

в полный рост не увидать.

Видно, надо приседать,

словно к нижней форточке,

на корточки.

Видно, надо рисковать,

чтобы тело расковать

или сердце – начали!

Да иначе ли?

«Ты любишь гулять под дождем…»

Ты любишь гулять под дождем,

а я под дырявою сенью

на суше стоять пригвожден

ликующим ливнем весенним.

Гремящий летит водопад

на яблони майского сада

как предупреждение: брат,

не переходи водопада.

Небесной воды не мути,

завесы прозрачной не трогай —

дай девочке этой пройти

ее дождевою дорогой…

«Трудоспособностью тела себя не тешь…»

We all live in a yellow submarine…

Beatles

Трудоспособностью тела себя не тешь —

здесь и умы к старью, если в ином строю…

Я никому больше не подаю надежд —

только сигналы неслышимые подаю.

Если, не приведи, забарахлит сонар,

можно не уберечься и ниже дна залечь

метра на полтора – полный покой, so nice…

Вот, погляди – уже забарахлила речь.

По- или доживать на миру – Бог весть:

дорого в городе – можешь пойти в тайгу…

Как там дела на суше – живые есть?

К Джону ли Коннору, маршалу ли Шойгу

из водяной дозваниваться до земной?

От полюсов до жилых еще поясов

вымести напрочь, а после, как новый Ной,

наштамповать лопат из титановых корпусов?..

Коль под водой – не ной. Береги семью —

кто из детей, быть может, уловит суть…

Я никому надежды не продаю —

так отдаю. Осталось еще чуть-чуть.

«Был – имя рек, а станешь – имярек…»

Был – имя рек, а станешь – имярек,

в летучий снег войдя летучим пеплом…

Двадцатый год добил двадцатый век —

остались те, кто выжил в двадцать первом.

Носители ославленных идей,

любители блуждающих огней,

хранители целительного слова,

упертые ценители теней

и облаков небесного улова,

спасатели ветшающих корней —

но и оберегатели живого…

Пока растет – мы не наперечет,

хоть и по нашей очереди тоже

часы, как счетчик Гейгера, стучат

частицы жизни малые итожа.

«Да всякий ли шляхтич из вышедших ныне на торный шлях?..»

Да всякий ли шляхтич из вышедших ныне на торный шлях?

Лукавое эхо в Анголу заманит его или в Англию?

Надолго ли наживо выстоят на земляных полях

комментарии наши глубокомысленные к Евангелию?

Не здесь и сейчас, но в иной равнозначный час,

когда отдалится земля обглоданными берегами,

найдется ли тот, кто положит пускай не на музыку нас —

хотя бы на доску, хребет переломанный оберегая?

Положит, да с перекладиной – крест-накрест или глаголь:

на выбор, мол, рассчитайся на журавель-синица —

пой или насвистывай, гугли или глаголь…

У этой развилки спокойно можно остановиться.

Да всякий себя вопрошает, зачем живем —

от заморозка нутро ни водка не упасет, ни наглость…

Как временные подпорки небу мы ходим или плывем

на ощупь сквозь морока́ на живой человечий голос.

«Простором досыта наполнись…»

Простором досыта наполнись,

пока наверняка века

перемолачивает поезд

глубинами материка,

где под корнями ходит море,

и орошается земля

на придорожном косогоре

фонтанчиками ковыля,

и, как процеженная ситом

через кедровые тела,

степь, рассеченная Транссибом,

голубовата избела.

«В жизни много всякой хрени…»

В жизни много всякой хрени,

но случается сюжет:

за окном – разрыв сирени

цветом в яблоневый цвет.

И сюжета в общем нету —

салютует добела

то ли деду за Победу,

то ли будущему лету

и тому, что дожила.

И ликующей Отчизне,

и таящейся – Бог весть…

Или просто цельной жизни

на сто лиц – какая есть.

Клавдия Шарыгина

Родилась 6 декабря 2004 года в Москве. Учится в 11‑м классе лицея «Покровский квартал». Стихи начала писать в летней историко‑филологической школе.

Времена года

Цикл

январь

горы из ваты

ледяные деревья

как бы согреться

февраль

несу сумки

мне тяжело

и холодно

март

сталинки вокруг

серый лед

мои друзья

апрель

грязная москва-река

старый мост

я скучаю

май

вот и кончается все

вот оно

что дальше

июнь

сижу на земле

люди вокруг

рисую

июль

очень голубое небо

иду в майке

купила журнал вокруг света

август

во мху грузди

звуки аккордеона

гуляю с бабушкой

сентябрь

туманные многоэтажки

блестит вода

пью кофе

октябрь

каштановые листья

они говорят я зануда

я за? ну да

ноябрь

нет больше листьев

готовлю запеканку

добавляю муку

декабрь

ночь улица перекресток

ловлю снежинки

с днем рождения

Иван Удальцов

Родился в 2002 году в Москве. Окончил школу с медалью. В настоящий момент – студент факультета международной журналистики МГИМО МИД России.

Многократный победитель и лауреат всероссийских и международных олимпиад и конкурсов в области филологии. Автор ряда научных и поэтических текстов, публицистических работ, участник всероссийских и международных научных конференций. Член Российской ассоциации преподавателей английской литературы.

Стихотворения

Dixi et animam meam salvavi

«В бессмыслице сгущающихся строк…»

В бессмыслице сгущающихся строк

Есть истины до ужаса простые:

Вокруг темно. Бессилие – порок,

И я, как ни печально, – не мессия,

И Бродский, как ни странно, – не пророк.

И смерти нет. Секстиллион дорог

Ведет вовне, и лишь одна – в Россию.

05.06.2018

«В чем тайный смысл достигнутой свободы?..»

В чем тайный смысл достигнутой свободы?

Принять решение без страха ошибиться,

Быть знаменосцем, но без воеводы,

Считать за кровь прозрачную водицу.

Стать частью целого – но только добровольно,

Не знать покоя, не отринув маски,

И верить сча́стливо, что все былые войны

Велись по чьей-то ласковой указке.

28.07.2021

«Закат был бледен и неперламутров…»

Закат был бледен и неперламутров,

Был ветер свеж,

А я был утомлен.

Когда б я знал, какой безбрежный сон

Увижу я, какое будет утро,

Двух фонарей зажатое промеж —

Я б не спешил переходить рубеж

Меж тем, что было, и меж тем, что мудро.

Но кто теперь

простит мне мой мятеж?

07.08.2021

«…Я посетил сегодня область ада…»

…Я посетил сегодня область ада,

Где поместил всевышний палачей,

Не ведавших во дни свои пощады.

Он отобрал остроты их мечей,

В Сизифов камень их короны сплавил,

Их скипетры надменные разбил.

И только славу им Господь оставил,

И только памятью он их благословил —

В обход законов, против наших правил.

Прославим Господа, который нас любил.

10.03.2020

«Россия – это лабиринт…»

Россия – это лабиринт,

Система сообщающихся склянок.

Внутри нее всегда огонь горит,

Но свет его почти всегда неярок:

Его крадут изгибы и углы.

Но нет и нет – а вдруг блеснет бескрайне

И выхватит из вековечной мглы

Узор надежды. Прочее всё – тайны.

07.07.2021

«В кашу сливаются смыслы…»

В кашу сливаются смыслы.

Постарели мысли, и обвисли

Щеки утомленных палачей.

Мир бескрайний сделался ничей.

Посмотрю в окно на синеву.

Хорошо свободу дать уму,

Чтоб не бился в призрачные стены:

Все изменчивое вечно неизменно.

Только тени существуют наяву,

Только правда неизвестна никому.

15.05.2018

Проза

Светлана Сачкова

Работала редактором журналов Allure и Glamour, писала для Vogue, «Медузы», «Большого города» и «Афиши Daily». Недавно стала стипендиатом фонда Трумена Напоте. Окончила NewYork University, получив диплом по философии, а позже в Москве получила диплом MBA.

Автор трех опубликованных книг, в том числе романа «Люди и птицы», номинированного на премию «Новая словесность» (2021). В настоящее время обучается на курсе литературного мастерства и работает над своим первым произведением на английском языке.

Кирилл

Когда закончился последний урок и почти все его одноклассники покинули здание школы – так поспешно, будто не хотели находиться внутри и лишней минуты, – Кирилл тоже прошел через металлоискатель и встал на крыльце. Во дворе мельтешили дети в ярких куртках и старались друг друга перекричать; их родители с озабоченными лицами одной рукой забирали у них рюкзаки, а другой что-то писали в телефонах. У одной из мам сорвалась с поводка крошечная собачка и понеслась с оглушительным лаем за каким-то мальчишкой. Мать раздраженно посмотрела ей вслед и начала записывать войс, держа перед собой телефон, как радиопередатчик.

– Ну как ты? – спросил Данила.

Они с Кириллом дружили с первого класса и раньше едва ли не каждую свободную минуту проводили вместе, но в последний год стали видеться редко, потому что Данила все время был занят, так что Кирилл и не знал теперь, друзья они или нет.

– Норм, – ответил Кирилл.

Сегодня он пришел на занятия после перерыва в полтора месяца. Все – и учителя, и одноклассники, и даже повара в столовке – делали вид, что ничего особенного не случилось, что он такой же семиклассник, как и все остальные, что это нормально – взять и пропустить шесть недель без объяснений, а потом вернуться и вновь сесть за парту. Но почему-то даже сидя на последнем ряду, он чувствовал себя в центре внимания, будто невидимое силовое поле притягивало к нему мысли не только математички, которая вдруг забывала, о чем до этого говорила, и бросала на него тревожный взгляд, но и всех остальных тоже. На перемене отличница Рыбакоп, протерев доску, подошла к Кириллу и протянула ему глазированный сырок – с таким видом, будто делала это каждый день. Качок Хомягин похлопал его по плечу, пробубнил, что надо как-нибудь потусить, и по пути к своей парте сбил с подоконника цветочный горшок. Староста Ида Гроу, всегда, вне зависимости от сезона, носившая платок, завязанный в узел надо лбом, как на постере «We Can Do It!», подарила Кириллу тетрадь, когда выяснилось, что свою он забыл дома. В том, как его одноклассники старались вести себя как ни в чем не бывало, было столько напряжения, что к концу шестого урока Кириллу показалось, что он не выдержит.

– Пошли погуляем, – предложил он Даниле.

Тот испуганно выдохнул:

– Я не могу. У меня плавание, потом репетитор по алгебре. Давай завтра?

– Давай.

– Блин, у меня ж завтра хоккей и русский. – Данила виновато захлопал глазами.

– Ладно, не парься, – подбодрил его Кирилл.

В дождь всё вокруг – дома, деревья, автобусы, даже прохожие под зонтами – казалось тяжелым, набрякшим, безрадостным, но что-то все равно было в том, чтобы долго идти по улице, ощущать, как капли стекают за шиворот, и даже не пытаться укрыться.

– Ты правда норм?

– Правда.

– Пиши мне в телеге, если че.

Данила сбежал со ступенек и с огромной скоростью пересек школьный двор, едва не сбив с ног пацана лет десяти и чуть не раздавив собачку.

За эти полтора месяца Кирилл успел свыкнуться с одиночеством. Почти каждое утро он выходил из дома и до самого вечера бродил по городу; мама оставляла ему деньги в прихожей, а когда забывала, он сам брал из ее кошелька столько, чтобы хватило на пару бургеров с колой и еще на какую-нибудь мелочовку. Он успел вдоль и поперек обойти Ботсад, ВДНХ, парк Горького и Нескучный, излазил весь Китай-город, Пушкинскую, Чистые и Патрики, исследовал даже отдаленные районы вроде Беговой. Он в подробностях изучил, как его родной город ведет себя в разную погоду. В дождь всё вокруг – дома, деревья, автобусы, даже прохожие под зонтами – казалось тяжелым, набрякшим, безрадостным, но что-то все равно было в том, чтобы долго идти по улице, ощущать, как капли стекают за шиворот, и даже не пытаться укрыться. При сильном ветре всё, наоборот, казалось легким, невесомым, словно могло в любой момент сняться с места и улететь. Кирилл видел однажды, как ветер поднял пустую детскую коляску и через несколько метров бросил, будто передумал. На ярком солнце городской пейзаж выглядел не совсем настоящим, слишком праздничным и потому вызывающим подозрение, так что Кирилл предпочитал фоновую погоду – обычную, никакую.

Сейчас, после нескольких часов, проведенных в школе, он с непривычки испытывал что-то вроде сенсорной перегрузки. Ему хотелось отыскать место, где можно побыть в относительной тишине, и он решил догулять до Екатерининского парка. Людей на улицах было много – возможно, из-за того, что пришла настоящая весна, – и многие из них улыбались – наверное, по той же причине. Кириллу казалось, что сам он разучился улыбаться: углы его рта опустились вниз и застряли, как если бы кожу прибили степлером. Идя по Новослободской и взглядывая на свое отражение в витринах, он пробовал поднять их вверх хотя бы до нейтрального положения, но ничего не выходило.

В парке он наконец нашел то, что в мегаполисе считается тишиной. Опустившись на скамейку у пруда, Кирилл стал смотреть на бликующую поверхность воды и деревья в новой нежной листве, а затем поднял голову и увидел небо такого невероятного цвета, что тут же заозирался по сторонам. Все вокруг, казалось ему, должны были бросить свои дела и застыть, глядя вверх. Но молодые матери продолжали толкать коляски, пенсионеры крутили бедрами, разминая суставы, а собачники кидали своим питомцам мячи и палки.

Кирилл снова перевел взгляд наверх. Там, на огромной высоте, появился самолет – маленький, четкий, гладкий – как значок, приколотый к сиренево-синему исполинскому полотну.

Вскоре на соседнюю скамейку сели две молодые женщины; одна из них была в мини-юбке и сапогах выше колен, а у другой волосы были убраны в пучок и повязаны лентой. Они пили кофе из бумажных стаканчиков и обсуждали свою знакомую, которая хорошо зарабатывала, занимаясь логистикой. Кирилл не знал, что это значит, и постарался от них абстрагироваться. Однако разговор сделал неожиданный поворот – речь зашла о том, как кто-то из них повстречал эксгибициониста, – и Кирилл почти против своей воли начал прислушиваться. Ровно в этот момент к женщинам подкатился потрепанной наружности мужичок и безо всякого предисловия объявил:

– Вы сидите в комнате без окон. За дверью – лев, медведь и верблюд. У вас пистолет с одной пулей. Ваши действия?

Пару секунд они смотрели на него ничего не выражающими взглядами, а затем та, что с пучком, отчетливо произнесла:

– Пошел в жопу.

Мужичок опешил, а Кирилл, воспользовавшись паузой, покинул свое место. Интуиция подсказала ему, что, придя в себя, потертый субъект возьмется за него. Он уже научился вычислять подобных персонажей, которые слонялись по городу и привязывались к людям. Конечной их целью было, как правило, попросить денег, но иногда они ничего не просили – просто вываливали на слушателя истории про свою не сложившуюся жизнь, длинные, запутанные, с непременным злодеем, который был во всем виноват. Лишь однажды Кириллу встретился человек, который считал удары судьбы делом случая. Перечисляя свои разнообразные неудачи, он добродушно посмеивался и говорил, изумляясь:

– Ну ты прикинь, как не подфартило? И так каждый раз!

Эти люди-липучки, как правило, были мужчинами, но иной раз среди них попадались и женщины. Пару недель назад Кирилл забрел на пустую детскую площадку и стал потихоньку раскачиваться на качелях, как вдруг на соседнее сиденье плюхнулась особа средних лет – так, что вся слабая конструкция зашаталась и Кирилл едва не упал носом в песок, – и спросила:

– А я ведь еще ничего? Скажи, а?

Губы ее были точно такого же цвета, как и лицо, отчего казалось, что губ у нее нет. Дама пригладила волосы, торчавшие на макушке сначала вертикально, а затем вбок, буквой Г, и пустилась в рассказ о своем неудавшемся браке.

После разговоров с такими людьми Кирилл чувствовал себя настолько измотанным, будто его заставили не слушать, а заниматься тяжелой физической работой. Он подозревал, что им было все равно, кому исповедоваться. Возможно, они даже не слышали сами себя, поскольку иногда рассказывали одно и то же по кругу, несколько раз. Многие из них рассудительным тоном говорили совершенно безумные вещи, и он научился их избегать.

Уйдя подальше от мужика и его загадки про пистолет, Кирилл собирался сесть в другом месте и дальше смотреть на воду и небо, но ощутил, что его беспокоит какая-то мысленная заноза. Не та, с которой он просыпался и засыпал, а новая, которая благодаря своей новизне свербила практически так же.

Вскоре он понял, к чему она относилась. На перемене перед последним уроком классная вызвала его к себе в кабинет и сообщила, что до конца учебного года осталось всего три недели и что у седьмого класса будут два важных теста. Их называют контрольными, но это все равно что экзамены: все будет очень серьезно, с представителями комитета по образованию и отбиранием мобильных телефонов на входе.

– С русским у тебя еще ничего, а с алгеброй, – классная посмотрела на него, выразительно подняв брови. – Кирюша, мы понимаем, как тебе сейчас тяжело, но нужно постараться. Если хочешь, я буду оставаться после уроков и заниматься с тобой русским, а Вера Александровна, я уверена, согласится подтянуть с тобой алгебру.

От «Кирюши» его передернуло, как и от жалостливого тона классной.

– Нет-нет, спасибо. Я сам подготовлюсь, – ответил он и хотел сбежать.

– Точно? – Классная ухватила его за рукав.

– Точно.

Чуть раньше, на алгебре, переписывая в тетрадь примеры с доски, Кирилл ужасался тому, что совсем не понимает написанного. У него и до этого были сложные отношения с иксами и игреками: часто он не видел в них ничего, кроме бессмысленных закорючек, как бы напряженно ни вглядывался, но иногда сквозь петельки и хвосты все же проступало обозначаемое, и тогда он довольно легко приходил к правильному ответу. Сегодня все до единого символы, включая знак равенства, остались для Кирилла непроницаемыми, и он как будто копировал на бумагу слова из незнакомого языка.

По этой причине ему следовало идти домой и усиленно готовиться к тестам. Осенью, когда алгебра и геометрия только начались, с ним занимался отчим Андрей, но так как теперь его не было в живых, надеяться Кирилл мог только на себя. Он развернулся и поплелся в сторону дома, нарочно двигаясь медленно и разглядывая каждого, кто попадался ему на пути.

У фонарного столба старичок с жидкой бородкой вытряхивал на тротуар из мешка ржавые железяки, и постепенно его лицо приобретало все более удивленное выражение, как будто он ожидал, что оттуда посыплются ценные вещи – бриллиантовые колье, новые айфоны и пачки денег, – но его ожидания были обмануты. Крепкий мужик, идущий бодрым пружинистым шагом, наскочил вдруг на картонного человека, рекламировавшего салон связи, повалил его наземь и отпинал ногами, а затем так же внезапно бросил и отправился дальше по своим делам. Из салона вышли испуганные парень и девушка с беджиками на белых рубашках, взяли картонного человека под руки и быстро, как санитары на фронте, втащили его внутрь.

В последнее время ему стало казаться, что он провалился в какую-то прореху в пространстве и начал существовать отдельно не только от своих одноклассников, но и вообще от всех людей на Земле и даже неодушевленных предметов. И что с каждым днем он потихоньку истончается и исчезает, так что совсем скоро через него, как сквозь неосязаемую субстанцию, начнут проскакивать дети на самокатах и их собаки, старушки – прокатывать свои сумки-тележки, машины будут проноситься насквозь со свистом, и сам он перестанет себя видеть и чувствовать.

Часто прохожие говорили по громкой связи, стараясь перекричать тех, чей голос слышался из динамика. Всякий раз Кирилла подмывало спросить, в чем прикол – идти и орать на всю улицу, чтобы все были в курсе вашей беседы про то, где Марик берет стройматериалы и какая Юлька дебилка. Иногда люди во всеуслышание говорили такие вещи, которые, казалось Кириллу, можно произносить только наедине с самыми близкими или даже ни с кем. Вот и сейчас женщина средних лет встала у него на пути и крикнула в телефон, который держала перед собой:

– И что, что мне теперь делать? Веревку на шею – и все?!

При этом она посмотрела на Кирилла в упор – так, будто это он довел ее до отчаяния. От неожиданности он тоже встал, но она пошла дальше и сказала уже спокойно:

– Нет, я еще поборюсь, конечно.

Открыв дверь, Кирилл обнаружил, что квартира пуста: по всей видимости, мама решила отработать полный день. После внезапной смерти Андрея она перестала ходить в офис и целые дни проводила, не вставая с кровати: либо смотрела в одну точку на потолке, либо лежала с закрытыми глазами, хотя Кирилл знал, что она не спит. Отчего-то это было невыносимо, и он начал с самого утра уходить из дома. Возвращаясь, он находил ее там же, на кровати, как будто за целый день она даже не шелохнулась. Мама не спрашивала его, куда он уходит, и не упоминала о школе. Казалось, она забыла, что существует такое понятие – школа. Но о работе ей забыть не давали, постоянно звонили и просили вернуться. И вот вчера вечером она вошла к нему комнату и сказала:

– Завтра я выхожу в офис.

Кирилл сначала испугался:

– А ты… сможешь?

– Не знаю. Но кто-то ведь должен зарабатывать деньги. Надо на что-то жить.

На лице ее было удивленное выражение, словно ей казалось нелепым, что бывают на свете такие странные штуки, как деньги, и что они нужны для того, чтобы жить. И что вообще надо жить.

Она помолчала, глядя в стену за спиной у Кирилла, а затем вдруг сказала глухо, будто из-под подушки:

– Знаешь, чего мне хочется? Заснуть прямо сейчас и проснуться через год, когда все пройдет.

Он вздохнул.

– Ничего не получится. Когда ты проснешься, будет все то же самое. Ты просто отложишь все это на год.

Раз мама собралась на работу, решил Кирилл, он тоже пойдет в школу. Во-первых, так будет справедливо. А во-вторых, в последнее время ему стало казаться, что он провалился в какую-то прореху в пространстве и начал существовать отдельно не только от своих одноклассников, но и вообще от всех людей на Земле и даже неодушевленных предметов. И что с каждым днем он потихоньку истончается и исчезает, так что совсем скоро через него, как сквозь неосязаемую субстанцию, начнут проскакивать дети на самокатах и их собаки, старушки – прокатывать свои сумки-тележки, машины будут проноситься насквозь со свистом, и сам он перестанет себя видеть и чувствовать.

Единственным человеком, с которым он мог бы об этом поговорить, был Андрей. Кирилл представил его лицо с длинноватым носом, в верхней части которого просматривались массивные хрящи, и внимательный взгляд, с которым отчим задавал бы ему уточняющие вопросы. Он бы очень заинтересовался тем, что творилось с Кириллом, как интересовался всем, что не вполне поддается обычному восприятию и существует на стыке с непознанным или даже непознаваемым, от чего мама всегда отмахивалась и говорила, что это фантазии и к реальной жизни отношения не имеет. Однако с Андреем больше ничего нельзя было обсудить, поэтому Кирилл отправился в школу.

Теперь ему стало понятно, что это было не лучшей идеей. Он бросил рюкзак в прихожей и побродил по квартире. Вещи были раскиданы; пыль ровным слоем покрывала все видимые поверхности. Кирилл отыскал тряпку и начал протирать мебель, осознавая при этом, что на самом деле пытается оттянуть неизбежный момент встречи с алгеброй. Затем он распихал по шкафам все, что мог, и заглянул на кухню в поисках еды. В холодильнике обнаружилась лишь пачка пельменей, от которых его теперь воротило. Это было удивительно, так как раньше он думал, что может их есть бесконечно.

Ему все-таки пришлось взять тетрадь и учебник и сесть за письменный стол. Однако и за столом погрузиться в алгебру оказалось нелегко. Сначала Кирилл долго глядел за окно. По улице колонной двигались мотоциклы, блестя частями выпуклых панцирей, как жуки. Рабочие рыли траншею, через каждые несколько взмахов лопатой делая перекур. Из супермаркета выходили люди, груженные пакетами, и Кирилл пытался представить, что каждый из них купил. Затем он сообразил задернуть штору, чтобы не отвлекаться, и включил настольную лампу. По его мысли, ее мягкий свет должен был помочь ему сосредоточиться. Но тут внимание его привлекла стопка листов с пометками красной ручкой, которую он сразу же опознал.

Последние несколько месяцев перед смертью Андрей переводил американского философа Питера Унгера и писал про него статью. Периодически он обсуждал с Кириллом теории Унгера и свои соображения по поводу них, так как это помогало ему точнее формулировать идеи. Кирилл потянул к себе лежащую сверху страницу и принялся читать. Поначалу текст показался ему непролазным: предложения длиной чуть ли не в треть страницы были устроены так, что слова, понятные каждое по отдельности, оказавшись вместе, превращались в бессмыслицу. Однако постепенно он втянулся и начал проникать в смысл написанного, а оторвался, только когда мама хлопнула входной дверью.

Он вышел ее встречать.

– Привет. Как прошел день?

Мама сняла туфли.

– Не знаю. Как-то прошел.

Едва слышно застонав, она растерла пальцами виски. Затем подняла глаза на Кирилла и напрягла лоб, словно припоминая, что ей нужно сказать.

– А… у тебя как прошел день?

– Супер. Отлично.

– Ты стал совсем взрослым. – Мама попыталась улыбнуться, и Кирилл увидел, что углы ее рта тоже как будто приклеили.

Так как она пришла без пакетов, он осторожно спросил:

– Мам, это… А что на ужин? Может, пиццу закажем?

– Конечно. Закажи, какую хочешь.

Она прошла в спальню и легла на кровать.

Второй день в школе оказался ровно таким же, как первый. Кирилл надеялся, что эффект новизны исчезнет и про него все забудут, но этого не произошло. Когда он приближался, разговоры затихали, а когда он поворачивался спиной, тут же начинались перешептывания. Физрук, который раньше не замечал Кирилла, приобнял его и скороговоркой, в своем фирменном стиле, предупредил, что завтра у них забег на сто метров, но он может не бегать, если не хочет. В столовке ребята из девятого класса пропустили – или, скорее, протолкнули – Кирилла вперед, чтобы он без очереди взял свою творожную запеканку и чай. Когда в него врезался третьеклассник, молодая училка оттащила ребенка в сторону, шикнув: «Ты что, осторожно!» И взглянула на Кирилла с тревогой.

Вот на что это было похоже: они вели себя так, будто у него открылась опасная болезнь. Как будто это у него обнаружилась церебральная аневризма, которая в любой момент могла лопнуть. Наверное, они боялись, что Кирилл внезапно упадет на пол и начнет корчиться в судорогах, как это произошло с Андреем, и что на губах у него тоже запузырится розовая пена и закатятся глаза. И все это будет как в фильме ужасов, и приедут врачи, которые не сообразят, что нужно делать, и скажут, что это обычный обморок. И придется вызывать еще одну скорую, которая его заберет, но время уже будет потеряно… Хотя Андрей даже не был ему кровным родственником, и еще нейрохирург сказал, что для среднестатистического мужчины вероятность умереть от такой аневризмы крайне мала, тем более в возрасте до тридцати пяти лет.

Серафима – девочка, которая нравилась Кириллу своей независимостью и короткой стрижкой, – подошла к нему и предложила вместе позаниматься. Наверное, всем уже стало ясно, что он ничего не понимает в этих дурацких графических уравнениях. Но Кирилл отказался, даже немного грубо, потому как не нуждался в подачках. Где она была до этого? Почему раньше его не замечала?

После уроков он быстро зашагал прочь из школы, но Данила догнал его и, отдуваясь, сказал:

– Ну че, погуляем?

– А как же хоккей и русский?

– Мм… Отменился.

– Русский отменился? Или хоккей?

Данила замялся:

– И русский, и хоккей.

– Ну тогда пойдем, – согласился Кирилл. Все-таки они столько лет были лучшими друзьями.

Они пошли по направлению к центру на расстоянии друг от друга, которое сначала показалось Кириллу слишком большим, как будто они были не вместе. Но когда он попытался его сократить, ему стало некомфортно: видимо, он разучился быть с кем-то вдвоем. У Данилы было напряженное и озабоченное выражение лица, как у большинства взрослых. Оно словно бы говорило, что ничего хорошего в ближайшее время не ожидается, и надо стараться, терпеть, бороться до тех самых пор, пока все это в конце концов не закончится.

Видимо, Данила превращался во взрослого, и по этой причине им теперь было почти не о чем разговаривать. Кирилл попытался обсудить с ним новые фильмы и музыку, но Данила, как оказалось, в последнее время ничего не смотрел и не слушал. Потом они долго молчали, и Кирилл, увидев прямо по курсу зоомагазин, предложил туда заглянуть, чтобы разрядить обстановку. Они зашли туда и застряли на час. В огромных аквариумах там плавали потрясающие тропические рыбы: желтые с синими пупырышками, фиолетовые с зелеными гребешками, красно-желтые, будто охваченные пламенем. Один был заполнен крошечными акулами с необыкновенно злыми мордами: они суетливо нарезали круги, словно бы в поисках лоха, у которого можно отжать телефон. В отдельном резервуаре Кирилл и Данила увидели множество червяков, торчащих из песка строго вертикально и покачивающихся вместе с колебаниями воды. А в самом дальнем углу сидела в полупрозрачном баке рыба, похожая на собаку: она неотрывно смотрела на Кирилла и шевелила губами, пытаясь ему что-то сказать.

Когда они вышли на улицу, им снова стало неловко. Раньше они могли болтать без умолку и истерически хохотать, потому что им все казалось смешным: и истории, которые они друг другу рассказывали, и сценки, которые они наблюдали вокруг. Но сейчас истории не вспоминались, и поблизости ничего интересного не происходило. Тогда Кирилл, чтобы только не молчать, начал рассказывать Даниле про Питера Унгера и его идеи. Несколько месяцев назад, когда Андрей впервые заговорил с ним на эту тему, он начал со странного вопроса:

– Что такое телепортация, по-твоему?

Кирилл удивился:

– Ну, это когда тебя за несколько секунд переносят из одного места в другое.

– Хорошо, а как это делается? Что за технология, можешь объяснить?

До этого Кирилл как-то не задумывался о подобных вещах, поэтому не знал, что ответить.

– Ты в одном месте исчезаешь, а в другом появляешься, так? И где ты находишься между этими двумя моментами? – продолжал Андрей.

– Наверное, двигаюсь. Лечу по воздуху.

– Но мы знаем, что за несколько секунд ты не долетишь от Земли до Марса – это противоречит законам физики.

– Тогда не знаю.

– Телепортация – это когда в месте отправления тебя уничтожают, но сначала считывают информацию о том, как ты устроен. Информацию можно передать очень быстро, скажем, по радио. А на месте прибытия тебя собирают из новой материи согласно описанию.

– Ха, понял. Прикольно.

– Как ты думаешь, тот человек, который появляется в месте назначения, это ты или не ты?

– А он точно такой же, как я был до этого?

– Абсолютно. Никакой разницы.

– Тогда это я.

– Хорошо. А если информацию передать на двадцать разных планет, и в двадцати разных местах появятся двадцать точно таких же людей, как ты? Они все будут ты или только один из них будешь ты?

Кириллу такой вариант не понравился:

– Наверное, только один.

– А почему?

Мама рассказала ему про тайник: в обувной коробке, под ее черными лакированными туфлями, лежала целая пачка пятитысячных. Кирилл отлепил купюру – все они были новые, липли друг к дружке и казались ненастоящими, – и отправился в супермаркет.

– Не знаю. Просто мне так кажется.

Дальше Андрей начал объяснять, что современные философы занимаются этой проблемой, которая называется проблемой тождества личности. Они пытаются выработать критерии, по которым мы сможем понять, что на самом деле происходит с человеком в результате таких высокотехнологичных манипуляций – чтобы, когда они станут доступны, мы знали, как с ними обращаться.

– Питер Унгер кажется мне самым интересным мыслителем, который работает в этой области, – продолжал Андрей. – Он развивает идеи Дерека Парфита – был такой знаменитый британский философ, который первым поднял проблему телепортации. Но Парфит утверждал, что критериев, согласно которым мы можем сказать наверняка, кто появится на Марсе в результате телепортации, нет, а Унгер говорит, что они есть. Один из таких критериев – физическая непрерывность. Не должно быть такого момента, когда тебя – то есть объекта, сохраняющего твои базовые психологические функции, – не существует вовсе. Телепортация не удовлетворяет этому критерию, так что на Марсе появится идентичное тебе существо, которое будет обладать суммой твоих знаний и памяти, но вовсе не ты.

Кирилл пересказал все это Даниле, как сумел.

Тот отнесся к проблеме со всей серьезностью. Он долго тер лоб рукой, которой до этого трогал жабу в террариуме, а затем сказал:

– Получается, телепортация – это не способ перенестись в пространстве, а способ умереть?

– Получается.

– И что же делать? Эта технология скоро появится.

Я читал, что ученые уже научились телепортировать несколько атомов за раз. Думаю, лет через двадцать-тридцать можно будет телепортироваться из Москвы в Японию.

– Я не буду телепортироваться, – сказал Кирилл. – Полечу на самолете, если надо будет.

– Может, надо всем рассказать, что говорит Унгер, и тогда ученые перестанут работать над этой технологией?

– Ну… не знаю. Это полезная штука. Можно телепортировать большие предметы – деревья или дома. Или космические корабли.

– Но какой смысл телепортировать их без людей?

– Не знаю, – честно ответил Кирилл.

У него вдруг возникло странное ощущение – как будто он живет очень давно, может быть, целые столетия, и что он все уже видел и слышал, и что ему все надоело до такой степени, что продолжать дальше нет смысла. Ему стало тяжело дышать, и он открыл рот пошире, чтобы набрать больше воздуха. Через несколько мгновений ощущение исчезло.

Домой Кирилл пришел очень голодным. Утром он совершенно забыл про деньги, и мама о них тоже не вспомнила. Открывая холодильник, он надеялся обнаружить там остатки вчерашней пиццы, но увидел все ту же пачку пельменей.

Он никогда не увлекался едой. Ему казалось, что он может есть все – главное, чтобы не шпинат и не брокколи. А мясные полуфабрикаты, которые в их доме не водились, потому как Андрей считал их вредными, Кирилл и вовсе обожал. Однако после полутора месяцев пельменной диеты он понял, что ему хочется настоящей еды.

Он написал маме:

зайдешь в магаз?

картошки хочется

и соленых огурцов

Мама ответила:

Милый, я что-то совсем без сил. Сходишь сам?

у меня денег нет

Мама рассказала ему про тайник: в обувной коробке, под ее черными лакированными туфлями, лежала целая пачка пятитысячных. Кирилл отлепил купюру – все они были новые, липли друг к дружке и казались ненастоящими, – и отправился в супермаркет.

Раньше, когда его просили сходить в магазин, ему всегда выдавали список, поэтому сначала он растерялся и долго катал между полками пустую тележку. Но мало-помалу заполнил ее продуктами, взяв черный хлеб, яйца, картошку, помидоры, соленые огурцы, яблоки, консервированный горошек, сок и печенье. В самом конце он добавил туда еще парочку замороженных пицц и куриные наггетсы.

Дома он быстро перекусил огурцами с хлебом и посмотрел в ютубе несколько обучающих видео по запросу «как жарить картошку». Затем почистил несколько крупных картофелин и с непривычки порезал палец, так что пришлось туго замотать его пластырем. Брусочки у него получились разной толщины, а после он устроил чад и долго проветривал. На среднем огне картошка никак не хотела доходить до готовности, продолжая быть сыроватой. В итоге, после всех этих манипуляций, вышло совсем не то, на что он рассчитывал, но даже в виде распаренной массы с вкраплениями поджаристых корочек картошка оказалась вкусной.

Когда Кирилл выставил перед мамой тарелку с собственноручно приготовленным ужином, она изумилась:

– Это просто потрясающе. Какой ты у меня молодец!

Затем ткнула вилкой в кусок помидора и замерла.

Чтобы не сидеть в тишине, Кирилл придумал спросить ее насчет ситуации на работе. Но вовремя спохватился: вдруг ее коллеги тоже ведут себя странно – шепчутся у нее за спиной и дарят ей канцтовары? И потому сказал не первое, а второе, что пришло ему в голову:

– Завтра у нас будет забег на сто метров. А сегодня мы проходили решение уравнений графическим способом.

Через некоторое время мама спросила его:

– Как школа? Что вы проходили сегодня?

Кирилл внимательно посмотрел на нее, а она вдруг сказала:

– Знаешь, мы поругались с Андреем в тот самый день, когда… все случилось. Это ерунда, разумеется: все ссорятся, а потом мирятся. Он знал, как я его люблю. Но я все равно теперь думаю о том, что он ушел, когда мы были в ссоре.

– Мам, всё! Постарайся об этом не думать. Конечно, он знал, что ты его любишь.

Кириллу очень хотелось сменить тему; он заерзал на стуле и постарался мысленно донести до мамы эту идею. Но она продолжила:

– А еще мы ужасно поссорились пару месяцев назад, когда тебя не было дома. Я тогда очень разозлилась и сказала Андрею безобразные, непростительные слова.

Кирилл замер, и она очень тихо произнесла:

– Чтоб ты сдох. Я это выкрикнула. Чтоб ты сдох. Но это были просто слова. Они ничего не значили, я клянусь. Я разозлилась и…

– Мам! Мам!

Кирилл встал, подошел к ней и, взяв ее за плечи, попытался заглянуть ей в глаза, но мама отвела взгляд. Рот ее скривился, и она начала беззвучно плакать.

– Мам, ты же не серьезно сейчас? Ты же не думаешь, что это случилось из-за твоих слов? Ты же не веришь во все эти сказки?

– А еще я… кинула в него… кремом для рук.

Кирилл прижал ее к себе и стал гладить по волосам:

– Да он даже не обратил внимания на твои слова, я уверен! Он был очень добрым и не замечал эти твои вспышки. Когда ты на него кричала, он улыбался и подмигивал мне, но так, чтобы ты не видела.

Мама отняла от его футболки лицо с черными расплывшимися глазами и спросила с надеждой в голосе:

– Это правда?

Над Кириллом продолжала висеть алгебра. Она непрерывно напоминала о себе, отравляя каждую секунду. Поэтому, сложив в раковину посуду, он поволок себя заниматься.

По пути в комнату его взгляд упал на велосипеды, на которых они с Андреем раньше катались. Почему-то он вспомнил, как во время одного из заездов они купили в парке воздушные шарики и после дышали гелием и ржали, беседуя мультяшными голосами.

У родного отца Кирилла от природы был такой голос, как будто он подышал гелием: высокий и писклявый. Кирилл не любил встречаться с отцом, поскольку на него нельзя было положиться даже в мелочах, и еще он искал любой предлог, чтобы обидеться, так что в его присутствии лучше было молчать. Когда они развелись с мамой Кирилла лет восемь назад, первое время отец приходил повидаться с ним раз в месяц-два, а затем эти встречи становились все более редкими и в итоге сошли на нет, чему Кирилл был только рад.

Сев за стол, он принял решение не смотреть за окно, а сразу открыть учебник. Однако уже на третьей строчке параграфа мысль его, не сумев протолкнуться сквозь нагромождение знаков и слов, зависла. Пару минут он просидел в ступоре и обнаружил себя держащим в руках лист бумаги с пометками красной ручкой. Это была страница из середины статьи Андрея, на которой он остановился вчера.

«Пропоненты биологического направления утверждают, что человек (person) равен своему биологическому телу и что высшая когнитивная деятельность – это всего лишь фаза в его развитии, – прочитал Кирилл. – Однако Унгер считает, что человек – это, фундаментальным образом, его психика, и предлагает гипотетические сценарии, в которых он может быть отделен от своего тела. К примеру, если нейроны его головного мозга по одному, соблюдая определенные условия, постепенно заменять бионическими структурами с идентичными свойствами, а затем получившийся мозг отделить от тела, тело продолжит существовать в вегетативном состоянии, а человек будет в этом случае равен бионическому мозгу».

Эту ситуацию, когда человеческие нейроны по одному заменяют компьютерными чипами, они с Андреем тоже несколько раз обсуждали. Тогда Кирилл был, скорее, согласен с мамой, которая говорила, что все эти мысленные эксперименты не имеют отношения к реальности: ему казалось, что они обсуждают фантастическое кино. Но Андрей говорил о гипотетических трансформациях человека с таким увлечением, как будто в ближайшем будущем что-то подобное должно было произойти с ним самим. Однажды он с хитрым блеском в глазах спросил:

– А как ты считаешь, если прямо перед моей смертью меня отсканируют и, когда я умру, сделают идентичного мне человека, кто это будет? Я или не я?

Кирилл был уже хорошо подготовлен и знал правильный ответ.

– Понятно, что не ты. Но разве это важно? Этому человеку будет казаться, что он – это ты. И твои друзья и родные будут уверены, что он – это ты. И все будут счастливы, так?

– Предположим, что так.

– Тогда какая разница?

Андрей задумался и дотронулся указательным пальцем до кончика своего носа. Он часто делал это в тех случаях, когда требовался ответ на непростой вопрос.

– То, что я сейчас скажу, скорее всего, покажется тебе странным. Счастье – это не единственное, что важно. Есть вещи, которые важнее.

Кирилл и впрямь удивился: ведь Андрей сам ему рассказывал про слезинку ребенка, которая гораздо важнее мира во всем мире. Но вместо того, чтобы поймать его на противоречии, Кирилл неожиданно брякнул:

– А ты счастлив?

Вообще-то уже давно, методом проб и ошибок он пришел к выводу, что нельзя задавать прямые вопросы на серьезные темы, особенно взрослым, – и этой политике следовал. От подобных вопросов у людей, как правило, портилось настроение или они отвечали так, что лучше б молчали. Однажды, когда он учился в четвертом классе, Кирилл спросил маму, как быть, если тебе на спину прилепили жвачку и ты ходил с пей два часа, как придурок, пока кто-то не сжалился. А опа вместо ответа стала вглядываться в пространство поверх его головы, хмуря брови, словно там ей показывали что-то важное, но в плохом качестве, и наконец сказала: «Детство – это ад. Но то, что потом, еще хуже. Поэтому не взрослей, если сможешь».

Так что вопрос про счастье, который взялся неизвестно откуда, заставил Кирилла вздрогнуть и устыдиться, как будто он зашел в туалет без стука и застал человека в малоприличной позе.

Однако Андрей, снова притронувшись пальцем к носу, ответил:

– Бывают моменты, когда мне кажется, что я счастлив, даже очень. Но в основном – скорее, нет.

Кирилл тогда немного обиделся, так как принял слова отчима на свой – и, разумеется, мамин – счет. Но потом вспомнил, что у Андрея была дочь от первого брака, которую тот не видел уже много лет, так как ее увезли в другую страну. Она была младше Кирилла, хотя он точно не помнил, на сколько, – отчим редко о ней говорил. А что если было что-то еще, о чем Кирилл не догадывался? Может, Андрею не очень-то нравилось жить с его мамой, которая бывала несдержанна? Когда они ссорились, мама кричала и называла Андрея педантом и крохобором, а еще человеком, который настолько зациклен на правилах, что не дает жить другим. Но это случалось не так уж часто, и, поразмыслив, Кирилл пришел к выводу, что у отчима с мамой нормальные отношения. Через стену от них жили люди, которых они ни разу не видели, так как квартира их располагалась в соседнем подъезде, и эти орали в десять раз чаще и, как правило, матом.

– А ты? – задал ему встречный вопрос отчим. – Ты счастлив?

Кирилл хотел что-нибудь сморозить в ответ – в голову даже пришла дурацкая фраза из мемасика. Но ему стало стыдно увиливать, и он честно сказал:

– Я тоже скорее нет.

В дождь всё вокруг – дома, деревья, автобусы, даже прохожие под зонтами – казалось тяжелым, набрякшим, безрадостным, но что-то все равно было в том, чтобы долго идти по улице, ощущать, как капли стекают за шиворот, и даже не пытаться укрыться.

Просто в то время ему казалось, что счастье – это если у него будет куча друзей и симпатичных девчонок, и абсолютно все будут им восхищаться, и жизнь его будет чередой классных тусовок и приятных сюрпризов.

Утром Кирилл вышел из подъезда вместе с мамой. Поцеловав его в щеку, она направилась в сторону метро, а он зашагал к школе. Но на середине пути ноги его сами собой замедлились и как будто застряли, и он понял, что в школу не пойдет. Вечером классная позвонит маме – это было ясно. Она расскажет ей про алгебру и про русский, и придется сначала оправдываться, а потом что-то решать. От этой мысли Кириллу стало тоскливо, но до вечера времени оставалось полно и еще можно было придумать, как выкрутиться.

Он дошел до макдачной, купил большой чай, чтобы никому не пришло в голову до него докопаться, и уселся в дальний угол. Там он убил пару часов, зависая в «ВКонтакте». Когда это занятие ему надоело, он вышел на улицу и огляделся, прикидывая, куда бы пойти. Но на душе было до того тревожно и муторно, что идти не хотелось вообще никуда. Хотелось уткнуться лицом в подушку и заорать.

Кирилл поплелся в сторону дома. Кроссовки его мерзко шаркали по асфальту, однако он ничего не предпринимал и продолжал волочить ноги, невзирая на негодующие взгляды прохожих. Собственное существование стало казаться ему настолько тошнотворным, что вскоре у него в желудке возникло ощущение плотной горячей массы, которая начала двигаться вверх. Кирилл притормозил в ужасе, схватившись руками за живот, но в этот момент его посетила спасительная идея.

Перейти в другую школу – вот что ему следовало сделать! Туда, где никто не будет в курсе случившегося, не станет его жалеть, или сторониться из-за безотчетного страха, или шептаться, а потом делать вид, что все в норме. Где никто не будет знать, что он не умеет разговаривать с девочками и стесняется танцевать и что однажды его рюкзак неизвестные хулиганы скинули с третьего этажа. Он придет в новую школу, парень, о котором ничего не известно, и сможет начать все сначала, и на этот раз у него все получится.

Это решение показалось Кириллу невероятно простым, но оттого не менее гениальным. И мама наверняка будет не против, если он сам найдет новую школу и все разузнает. Удивительно, что он не додумался до этого раньше.

Ему сразу полегчало, как будто он скинул жилет из свинцовых пластин, который используют в рентген-кабинете. Выпрямив спину, Кирилл отправился по одному из своих любимых маршрутов, на Пушкинскую.

День становился душным и жарким. Небо сияло равномерным серо-жемчужным светом, отчего глаза приходилось прищуривать, но солнце как будто исчезло. Кирилл попытался его найти, но не смог.

Тогда он вообразил, что смотрит сквозь атмосферу и видит огромное, черное пространство космоса. На большом расстоянии друг от друга мерцали галактики, то синими, то зеленоватыми отблесками, и появлялись планеты разных размеров, одна их них ледяная, другая – с поясом из астероидов. Затем Кирилл постарался представить солнце – гигантский огненный шар, который висит посреди ничего, так как в космосе даже нет воздуха… Но об этом было до такой степени удивительно думать, что у Кирилла защекотало затылок. Невероятно: изо дня в день люди ходят в школу и на работу, забегают в магазин за продуктами, перекидываются ничего не значащими фразами, ругаются, выполняют домашние дела или откладывают их на завтра и ложатся спать – и ни разу на протяжении дня не вспоминают о том, что мы тоже висим посреди ничего и что где-то есть черные дыры и звездный ветер. И он сам почти никогда об этом не вспоминает. Даже во время разговоров с Андреем, когда речь шла о путешествиях на Марс или Венеру, Кириллу казалось, что космос – это что-то ненастоящее, из фильмов, в которых все нарисовано при помощи компьютерной графики.

Присев на лавку у статуи Пушкина, плечи и голова которого были обгажены голубями, Кирилл неожиданно для себя понял, как работает парадокс. Отчим объяснял, что по-гречески это слово означает «странный» и что в философии парадокс возникает, когда два противоречащих друг другу вывода оба оказываются верными.

Кирилл вспомнил, как Андрей, пока его грузили в скорую на носилках, что-то пытался ему сказать. Но вместо слов у него получались пузыри из слюны, при этом глаза его вылезли из орбит и дергались из стороны в сторону. Кирилл так и не узнал, что хотел передать ему отчим. Когда на следующий день ему разрешили войти в палату, глаза Андрея были закрыты; он лежал неподвижно и дышал при помощи аппарата. Кирилл тогда успокоился: обстановка показалась ему почти идиллической, и врач будничным тоном сказал, что Андрей в коме. А кома – это довольно распространенное состояние, подсказал гугл. Однако после переговоров с нейрохирургом в его кабинете мама Кирилла вышла с таким лицом, что он испугался. И только через неделю узнал, что Андрея в палате тогда уже не было: осталась лишь его телесная оболочка. Мозг его умер еще накануне, а сердце и легкие продолжали работать благодаря медицинской технике.

Первое время Кирилл страшно злился на отчима – так, что начинал задыхаться от гнева. Почему он умер так тупо? Его же не сбил автобус и не раздавил рухнувший столб. Что он, не мог сделать обследование и узнать, что у него в голове кровяной мешок, который может в любую секунду лопнуть? Вечно учил Кирилла следить за здоровьем, ложиться спать вовремя и есть зеленые овощи, а сам оказался лузером, который не понял, что происходит в его собственном черепе! Кирилл нарочно вспоминал про Андрея самое неприятное: как тот иногда становился чужим и холодным, из-за чего Кирилл начинал робеть и боялся произнести лишнее слово. Как наказывал его за провинности, отнимая телефон или компьютер. Как читал ему нотации – о том, как важно иметь амбиции или разносторонние интересы. Накрутив себя, Кирилл приходил в такую ярость, что однажды пролез через дырку в заборе на стройку, схватил лом и стал крушить все, что попалось ему на глаза: палеты с уложенными поверх кирпичами, мешки с сухой смесью, ведра и доски. Когда от железной тачки отлетели колеса, а его руки ослабли и отказались повиноваться, он рухнул на землю и зарыдал.

Потом его злость иссякла, и он стал вспоминать только хорошее. Андрей занимался с ним спортом и готовил ему полезные завтраки, водил его на экскурсии и показывал документальные фильмы, которые обязательно обсуждал с ним и спрашивал, какие выводы Кирилл для себя сделал. Он ходил на все родительские собрания и школьные концерты, даже самые идиотские типа «Праздника весны», на котором учителя наряжались в кокошники и пели ужасными голосами. Мама на такие мероприятия, как она сама говорила, не пошла бы и под угрозой пыток, а Андрей их не пропускал и громче всех хлопал, когда Кирилл выходил на сцену.

А теперь? Кто теперь ему будет хлопать?

Присев на лавку у статуи Пушкина, плечи и голова которого были обгажены голубями, Кирилл неожиданно для себя понял, как работает парадокс. Отчим объяснял, что по-гречески это слово означает «странный» и что в философии парадокс возникает, когда два противоречащих друг другу вывода оба оказываются верными. Если бы Андрея в точности воссоздали здесь и сейчас из другой материи, это совершенно точно был бы не он, так как он уже больше месяца лежал в ящике под землей. Но для Кирилла и его мамы это было бы самым большим подарком на свете. Новый Андрей не знал бы, что он – ненастоящий, и считал бы себя старым Андреем. А Питер Унгер ничего не сказал бы по этому поводу, потому что он далеко, в Нью-Йорке, и вообще – кто бы ему сообщил?

В этот момент Кирилл ощутил на себе чей-то взгляд. Повернув голову, на соседней лавке он увидел девочку из параллельного класса, имени которой не знал, но которая всегда ему нравилась. У нее были синие волосы, а одета она была во все черное. Она смотрела на него так внимательно, как если бы готовилась произнести что-то важное. Но она молчала, и Кирилл первым сказал:

– Привет.

– Привет.

– Ты чего не в школе?

– Прогуливаю.

Он не сумел придумать ответную реплику. Тогда она улыбнулась:

– С тебя пример беру.

Они помолчали.

– Хочешь пройтись? – предложил вдруг Кирилл и застыл, испугавшись, что выставил себя дураком.

Но она согласилась, и они вместе пошли по направлению к Патрикам. Оказалось, что девочку зовут Катя и что она переходит в другую школу.

– Ты тоже? – удивился Кирилл.

– В смысле, тоже?

– Я перехожу в другую школу.

– А. Меня переводят в лицей с углубленным изучением истории. А тебя?

– Не знаю пока. Может, мне надо узнать про этот твой лицей. Если честно, у меня не идет алгебра. Она мне не интересна.

– У меня тоже не идет, – сказала Катя. – Кому она может быть интересна?

По пути они разглядывали витрины и несколько раз заходили в магазинчики, где продавались керамические фигурки, холщовые сумки и странные картины. Потом купили белый батон, чтобы покормить уток. Когда они вышли к пруду и встали на берегу, птицы, которых было немного, не обратили на них внимания и продолжали сидеть на земле с сонным видом или потихонечку дрейфовать. Кирилл сказал:

– Сейчас я тебе кое-что покажу.

Он начал делать широкие взмахи руками, как будто что-то разбрасывал – крупу или, может быть, деньги. И тут же со всех сторон к ним поперли утки. Выяснилось, что их намного больше, чем показалось вначале: одни, переваливаясь, заспешили к ним по берегу, другие поплыли издалека, разрезая воду, как катера, а третьи спускались откуда-то сверху и громко хлопали крыльями, приземляясь. И все тут же принимались искать то, что Кирилл разбрасывал. Катя стала смеяться, и Кирилл замахал руками еще интенсивнее. Но утки, не обнаружив еды, начали наседать на них, угрожающе крякая, и устроили чудовищный гвалт. Тогда Катя, задыхаясь от смеха, стала крошить им хлеб.

Оставшуюся от батона горбушку Кирилл бросил в воду подальше, чтобы утиный базар переместился за ней:

– Все, больше ничего нет! Плывите туда, кыш.

Небо над прудом потемнело, как будто собирался дождь. Катя с Кириллом сели на газон и стали смотреть на лохматую коричневую собаку, которая прыгнула в воду за мячиком, и на рабочих в спецовках, монтирующих в дальней части пруда конструкцию вроде плавучей сцены. Потом из окна дома напротив вывесили огромный флаг непонятного назначения, желтый с черным. Он развевался на ветру, а после закрутился вокруг флагштока, и двое мужчин попытались его расправить. Но флаг рухнул на землю, и эти двое выбежали из подъезда, чтобы поднять его.

– Хорошо, что внизу никого не было, – сказала Катя. – Такой штукой по голове – мало не покажется.

– Это точно, – согласился Кирилл.

Двое мужчин снова вывесили флаг из окна и попытались его расправить, на сей раз успешно.

Кирилл почувствовал, что кожа его лица потеплела, нагретая невидимым солнцем. Затем тепло распространилось по телу, и глаза его стали сами собой закрываться. Он откинулся и лег на траву, примостив свой рюкзак под голову. Едва ощутимый ветер трогал его за ресницы и перебирал волосы, а затем принес несколько музыкальных фраз, прозрачных и легких. Кирилл подумал о том, что скоро наступит лето и что даже если ты равнодушен к цветам и тополиному пуху, ты всегда ждешь лета и радуешься. Все остальные мысли, которые донимали его в последнее время, смялись, скукожились, откатились на дно сознания и остались там, затихнув, застыв. Их место тут же заполнили облака и цветные вихри, которые поплыли у него перед мысленным взором, превращаясь то в человекообразных существ, то снова в абстрактные формы. Дыхание его стало глубоким и ровным.

Вскоре Катя тоже легла рядом. Перед тем как уснуть, Кирилл ощутил на своей руке ее ладонь.

Макс Неволошин

Родился в Самаре. Работал учителем средней школы; после защиты кандидатской диссертации по психологии занимался преподавательской и научно-исследовательской деятельностью в России, Новой Зеландии и Австралии. Публиковался в «Новом журнале» «Волге» «Дружбе народов» и др. Автор двух сборников рассказов: «Шла шаша по соше» (2015) и «Срез» (2018). С 2003 года живет и работает в Сиднее.

Выдуманный город

Отмечали резиденс биолога Лашкова или отсрочку депортации, не все гости знали повод. Поздравляли с тем и этим, дважды спели happy birthday, хозяин не возражал. Муниципальная квартирка потеряла размеры, дверь – остатки смысла, холодильник наполнился подарками. Юрий Лашков, исследователь москитов, прибыл в Веллингтон из Новосибирска для соединения с женой. Но пока оформлял бумаги, ждал визу, то-сё, жена соединилась с местным лоером. Статус Юры временно завис. И вот с помощью мужа бывшей наконец-то прояснился. К пятому часу утра из напитков остался разливной джин без тоника. Из закусок – вчерашнее горячее.

– Я ее понимаю, – рассуждал биолог, сервируя жареный картофель, – Винсент – нормальный мужик. Ей с ним ловчей и детям тоже. Спросят, допустим, в школе: кто ваш папа, и что им говорить? Хрен в пальто? Там я был завлаб, а здесь…

– Юр, хватит уже, целый вечер слушаем про твою шалаву, – заметила Татьяна, грубая, прямая женщина, бывший начальник общепита. – Был всем, стал никем… Сенсация, блин. Я пол-Владика имела вот так. – Она громко щелкнула пальцами. – У меня квартира была… пятикомнатная, и везде – люстры.

– Ну и зачем уехала? – спросил Артем Самарский, поэт, музыкант, невзошедшая звезда российского шансона. Человек в компании новый, иначе не спрашивал бы.

– Подставили меня, Артемий. – Татьяна помрачнела. – Развели как малолетку, до сих пор трясет. Валить надо было срочно и куда подальше. И чтоб меня забыли. А забывчивость больших людей стоит очень дорого.

– Забыли?

– Надеюсь. Ты-то сам чего забыл в этой дыре?

– Я-то? – Артем довольно усмехнулся, он ждал вопроса. – Я эмигрант стихийный, климатический. Мне нужен ветер, океан, циклон. А российская погода для меня как несвобода. О, в рифму заговорил.

Он подтянул к себе гитару. Приобнял, взял аккорд, другой. И вывел хорошо поставленным кабацким баритоном:

Спой нам, ветер, про синие горы,

Про глубокие тайны морей,

Про птичьи разговоры, про… мм…

– Дикие просторы, – подсказал кто-то.

Артем кивнул.

Про дикие просторы,

Про смелых и больших людей!

На слове «больших» он подмигнул Татьяне.

– Не-а, – сказала Татьяна, – климат здесь – тоже говно.

А мне ответ барда понравился. Отъезд как жест. Как поиск родственной стихии. Поэтично, двусмысленно – берем. Раньше мы с женой были эмигранты просто так, отчего испытывали легкий дискомфорт. Для политических – излишне мягкотелы. Для колбасных – чересчур погружены в себя. Да и кормили нас в отечестве терпимо. Холодильники существовали помимо магазинов, люди – в стороне от государства. Шили самопал, читали самиздат, гнали самогон. Фарцовка увлекала, как искусство или спорт. Правильные джинсы лидировали в топе ценностей, обгоняя дружбу, любовь и не получить на танцах в морду. По воскресеньям улыбчивый мерзавец в телике рассказывал о дальних странах, где нам не светило побывать. Претензии к властям носили больше эстетический характер. «В связи с чем выезжаете на ПМЖ?» – спросили моего знакомого в ОВИРе. «Чтобы не слышать, как поет Кобзон! – ответил тот. – Не могу жить в одной стране с Пугачевой, Кобзоном и Асадовым». Претензии верхов к низам были до зевоты симметричны. Сегодня ты закуришь «Кент», а завтра – вражеский агент. Помните? Сегодня наливаешь виски, а завтра ты – шпион английский. Тех, кто слушает «Пинк Флойд»… ну и так далее. Ощущение, что ты – внутри анекдота, который давно перестал быть смешным.

И это все? Не все. Я задаю себе вопрос: допустим, разрешили бы тогда любую музыку, фильмы, книги. Никакой идеологии. Никакого дефицита. Кожаный верх, замшевый низ, деним за полцены, сервелат в нагрузку. Туалетная бумага с фейсами вождей. Битлы на Красной площади с оркестром. Папа-генерал, МГИМО, квартира в центре, дом за городом… Уехал бы я все равно? Уехал бы. И жена бы уехала. Значит, дело в климате.

К отечеству я в целом равнодушен. Любить и обижаться – не за что. Гордиться мне привычнее своими косяками. В ностальгии ощущаю фальшь. Хоть та земля теплей, а родина милей. Помню, репетировали в садике. Я думал: теплей – понятно, измеряется в градусах, а милей – это как? И почему? И сравнить не помешает. Или вот: хоть похоже на Россию, только все же не Россия. В чем разница-то? С чего тоска? Не опохмелился вовремя? Люди меняют нечто более интимное, чем страны. Например, супругов, внешность, пол, мировоззрение. Нелепо заморачиваться из-за территорий, где нас без спросу извлекли на свет.

Итог самоанализа – коктейль «Родина»: 30 мл печали, 40 мл досады и 60 мл удивления. Потрясти в шейкере, добавить три-четыре кубика страха. Но о страхе потом. Удивление интереснее. Только по нему я узнаю себя в нуаре детских фото. Вот – коллективное сидение на горшках. Кто это снимал и зачем? Общий энтузиазм, лишь на одной физиономии скепсис. Первое сентября, костюмчики, цветы. Какой-то пионерский балаган. Здесь лица уже разные: скука, мука, пустота… недоумение. Стоп, это я.

Смутная идея ошибки – ровесница моей памяти. Чувство, будто меня с кем-то перепутали. Сомнения колобка, попавшего в набор гостинцев для бабушки. Полумрак, и тебя куда-то несут. Рядом пироги, масло – вроде свои, а контекст не тот. Какого хрена я здесь делаю? Кто меня сюда заслал? Все не так, ребята.

Оказаться сразу в подходящем месте – редкая удача. Такая же, как найти работу, где зарплата кажется бонусом. Или человека, с которым нестрашно стареть. Нет, я понимаю, родиться можно в Кении или Сомали. Однако там есть преимущество незнания. Сообразить, в какой ты зоне, просто некогда. Чуть задумался – тебя уже едят.

СССР давал возможность размышлений. Углубился – и хоть не выходи. В очередях, например, славно размышлялось. На автобусных остановках. Я думал: неужели это все мое? Эти косматые бараки, сталинки, хрущевки, черные дыры подъездов. Сквозняки присутственных мест, решетки на окнах, кирпичная тяжесть школ… Мое, да? Или все-таки чужое? Необходимость мимикрии. Ежедневное исчезновение какой-то малости себя, фрагмента, пикселя. Чернобелый фон девять месяцев в году. А главное – холод внутри и снаружи, холод на букву «ша». Шарфы, шубы, шапки, подштанники с начесом. О, мерзкая ноша! О, вечное, изматывающее, горькое ожидание тепла!

Неплохая, кстати, фраза: страна ожидания тепла.

Но если здесь я лишний, то где – свой? Ответ родился на премьере «Фантомаса». В нашем городке это событие вспоминают до сих пор. Кинотеатр давила очередь, народное цунами сметало билетеров. Милицию колбасило. Хулиганье с колготками на лицах терроризировало винный магазин. Я видел фильм четырежды, два раза «на протырку». Единодушно с залом цепенел от страха, восхищался, ржал, как типичный подросток-дебил. Пока экран не заполняло ослепительное море. Левитация утесов, одинокий пляж. Цвета воды, песка и гор могли составить флаг. Шоссе напоминало почерк гения. «Остановитесь! Мне сюда!» – кричал далекий голос. Но фильм, исполнив миссию, катился прочь.

Маленькая пустота в груди увеличивалась вместе с телом.

Тоска по равновесию и цельности, ностальгия наоборот. Отчасти ее заполняли книги.

Читал я бессмысленно и беспощадно, почти не отвлекаясь на еду, школу, сон и романтические терзания.

Словосочетание «Лазурный берег» я узнал лет через восемь. Образ долго был свободен от захватанного, глянцевого имени. Он созрел до идеи пространства, куда меня надо вернуть. Стал более предметен, чем реальность. Запустил программу в голове. Превратился в цель и смысл. Дневник украсили пятерки по английскому. Рисунки в тетрадях достигли высот мастерства. К морю, пальмам и чайкам добавились яхты. Следом – человек в шезлонге с книгой, закатная дорожка на воде. В девятом классе у героя появилась сигарета. В десятом – стильная бутылка и фужер. Теперь на вопрос «Кем ты хочешь стать?» – я честно отвечал: «Колобком. Чтобы свалить от вас к едрене фене». Шутка. На самом деле я говорил: «Оператором машинного доения». Еще я понял, что такое одиночество. Это не отсутствие друзей. Это когда не с кем поделиться главным. Когда друзья устроены иначе, а родители еще не доросли.

Маленькая пустота в груди увеличивалась вместе с телом. Тоска по равновесию и цельности, ностальгия наоборот. Отчасти ее заполняли книги. Читал я бессмысленно и беспощадно, почти не отвлекаясь на еду, школу, сон и романтические терзания. В юности книги слегка потеснил алкоголь. Я выучился читать нетрезвым, зажмурив один глаз, иначе буквы расползались, как насекомые. Алкоголь и книги объединились в борьбе с действительностью. Дружно отодвигали ее, как рабочие сцены – использованную декорацию.

И открывалось море. Теплый ветер с берега, запах нездешних растений. Холмы из зеленого фетра, и среди них, подобный бабочке, веселый, разноцветный город. Там небо другое, люди другие – открытые, улыбчивые, светлые. А как иначе, если носишь шорты и сандалии круглый год? Там нет понятий «ждать» и «спешка». Сандалии – обувь медленная. Время – не мера, его нельзя потерять. Оно невесомо, бесплатно, как воздух. Цикличность бытия разомкнута, в сутках часов тридцать или пятьдесят. Или сколько надо. Там низкие кусты вместо оград, атласные закаты и неуверенность: какой теперь сезон. Новый год определяют по елкам в супермаркетах. И наконец – все это далеко.

Короче, город Веллингтон я себе придумал. Ошибки исключались: я знал, что реальность – плагиат вымысла. Энциклопедии могут соврать, фантазия – никогда. Оставалось лишь уехать в сочиненный мною город. Что может быть разумней и естественней? Только свалить туда вместе с женой.

– От проблем не убежишь, – сообщил один друг, – их надо решать.

– От себя не убежишь, – интимно поведал другой.

– Ты и есть проблема, – догадался третий, наиболее успешный и богатый. – Захандришь – возвращайся. Возьму на работу.

– А хрен вам, – сказали мы с женой.

Нам было чуть за тридцать. Пара кандидатских, четырнадцать рабочих мест, восемь арендованных квартир. Плюс движимое имущество – одна сумка. Минус родственники там, перспективы – здесь, деньги – везде, то есть нигде. Между тем утихала гульба и пальба девяностых. Заграница нас любила, но уже без огонька. Просвет легальной эмиграции сузился до размеров небольшого ангела. Выпускали хмуро, брали привередливо, едва ли не обнюхивали, морщась. Бумажных дел мастера изгалялись с обеих сторон. Типичная история, увлекательность которой обратно пропорциональна ее длине. Даже в романах-бестселлерах она заменяется фразой «незаметно прошло два года».

Улетали мы как-то буднично, аж досада взяла. У людей отъезд на дачу выглядит значительней. В последний момент не раздался звонок. Проникновенный голос в трубке не сказал: «Останьтесь. Все забудем и дадим». На Ленинградке и съезде к терминалу чудесным образом исчезли пробки. Толпа пьяных друзей с гармонью не явилась в аэропорт. Мы избежали прощальных объятий, напутственных слов и размытой косметики. Двое встречных ментов и овчарка были задумчивы, как аспиранты филфака. А ведь я готовился, почти хотел услышать: «Эй, стоять! Документы предъявляем. Ишь, собрались, умники. Мы, понимаешь, здесь, а эти гады – в Новую Зеландию. Пройдемте-ка…» Нет, тишина.

Даже стук пограничного штампа не вызвал эффектных ассоциаций. Например, с аукционом или залом суда. Или со звуком гильотины. Какие сравнения пропали! Просто «тук» и «тук». Второй «тук» слегка запаздывал. Я оглянулся. Пограничница беседовала с моей женой. Напрягся, слышу:

– В Новую Зеландию?

– Да.

– На ПМЖ?

– Ну да.

Тетка в униформе с прищуром взглянула на жену. Увидела длинный лайковый плащ, нефритовые глаза. Ангельское лицо кинозвезды семидесятых. И произнесла сочувственно:

– Говорят, там все мужики – как наши колхозники.

– Я со своим лечу, – ответила жена.

И обе с интересом посмотрели в мою сторону.

Очарование моей лучшей половины сродни инсайту или дежавю. Она приковывает и туманит взоры. В ее присутствии сбиваются кассиры, банкоматы, светофоры и часы. В любом аэропорту жена подвергается назойливому вниманию контролирующих служб. Вначале меня это беспокоило. Затем я стал их понимать. Приятно докучать красивой женщине на законных основаниях. Заглянуть в косметичку, исследовать фигуру металлоискателем, обнюхать собакой. В крайнем случае, поговорить.

Следующий диалог произошел в накопителе. Задерживалась посадка на рейс компании JAL. Пассажиры маялись в неудобных креслах. Вдруг где-то сбоку прорезалась дверь. Будто из стены шагнул японец в костюме и галстуке. Огляделся и двинулся прямо к нам. Ага, вот оно, похолодел я. Но реальность оказалась круче. Японец опустился на колено перед моей женой и на внятном английском сказал:

– Простите за ожидание, мадам, небольшой форс-мажор. Двое пассажиров передумали лететь. Необходимо выгрузить их багаж, что займет…

– Это не мы, – пошутил я.

Он проигнорировал меня с достоинством самурая.

– …что займет не более пятнадцати минут. Еще раз прошу извинить.

– Спасибо, – чуть растерянно ответила жена, – но почему не объявить это для всех?

– О да, конечно. – Самурай поднялся. – Я ведь за этим и шел.

Сбыча мечт, особенно розовых, – хитрая штука. Спросите Мартина Идена. Даже моментом насладиться трудно. Когда оно случается, ты еще не веришь. Когда поверил, оно уже рутина. Я поверил с опозданием часов на семь. Не тогда, когда боинг, взяв октавой ниже, превозмог четыреста тонн здравого смысла и земля стала быстро превращаться в карту местности. Нет, тогда это казалось путешествием. Ощущение родов возникло после Токио. Многочасовые, тяжелые роды как финал двухлетней беременности. Я был одновременно акушером, новорожденным и матерью. И адрес доставки выбрал сам. Смерть здесь тоже присутствовала каким-то боком. Ведь эмиграция – не только смена места, языка. Ты сам меняешься четверти на три. Уходит морщинистый циник с тяжелым анамнезом, появляется некто глупее, моложе, легче.

Сидней, окно между рейсами. Всюду голые ноги, открытые плечи, приветливые декольте. Джинсы выглядят извращением. У нас тоже есть шорты, но они в багаже. Вышли под убийственное солнце. Внутри зашевелилась самолетная еда.

– Знаешь, на кого мы похожи?

– Мм?

– На двух куриц гриль. Их выпотрошили, начинили чем-то посторонним и сунули в горячую духовку.

– Смешно.

Попытка автобусной экскурсии. Проснулся я только раз. За окном волновался перекресток, гневно сигналили автомобили. На меня в упор смотрел блестящий, черный памятник. Казалось, он выполнен из гудрона и стекает на постамент.

Вторично мой сон оборвали глухие удары. Мы снова летели. Самолет кидало вниз и поперек, будто лодку по волнам. Небо и море похожи в этом смысле: обе стихии легко раскрывают тему как маленького, так и лишнего человека. Я вспомнил, что в Сиднее на веллингтонский рейс загрузилась команда баскетболистов. Теснота в салоне резко увеличилась. Запахло недавней победой и вискарем. Зазвучал неряшливый английский, в котором перепутаны все гласные. Видимо, ребята забыли пристегнуться и теперь стучались головами в потолок.

«Привет, девочки и мальчики, – раздался уверенный голос в динамиках, – это капитан Глен Вильямс. Мы подлетаем к Веллингтону, если кто забыл…» Говорил капитан чуть понятней спортсменов. Я успевал расставлять по местам его гласные. Уловил «столица ветров», «над проливом Кука штормит» и «сядем вовремя, но жестко». Глен Вильямс недооценил свой профессионализм. В 23:45 мы нежно коснулись поверхности Новой Зеландии.

В столице Зеландии климата нет. Точнее, он – вроде абстрактной картины. Понять можно так и эдак, и вверх ногами сойдет. Можно и так понять, что это не живопись вовсе, а блажь и сумбур. Сезон здесь один: дождик, разбавленный солнцем, туманом и ветром. Коллизия быстро меняется в разные стороны, по очереди, вместе или как попало.

Аэропорт был какой-то ненастоящий. Напоминал замаскированный плакатами сарай. Тусклая реклама, болезненный свет, мягкая от пыли ковровая дорожка. Я долго искал подходящее слово. Заброшенность? Киношность? Имитация? Портал? Фокус в том, что слово это – не только про аэропорт. Оно из синонимов города. Нетронутость? Дизайн провинциального музея? Повсюду артефакты, экспонаты, а дотронешься – рука видна насквозь. Реальные здесь только океан и ветер. Слова, оценки приблизительны, ибо Веллингтон неопределим. Эскиз, туманный силуэт, ускользающая мысль. Покинув его, моментально теряешь уверенность в том, что он существует.

Но это после, а тогда я в оторопи думал: спокойно. Сейчас этот предбанник кончится и начнется человеческий аэропорт: дьюти-фри, кафе, вино и музыка, люди и прокат автомобилей. Началась, однако, улица. Сильный ветер дергал темноту. Транспорт подозрительно отсутствовал. Пассажиры нашего рейса быстро и загадочно исчезли. Далеко, где ночь встречалась с океаном, мигали редкие огни.

– Ты понимаешь что-нибудь? – спросила жена. – Где мы?

– Для начала понять бы, кто мы.

* * *

«И наша любимая тема: погода, – развязно сказал диктор, – в Данидине ливень, местами град, ветер до семидесяти, одиннадцать градусов как бы тепла. Кто может, сидите дома, ребята. Крайстчерч – максимум внимания за рулем, туман, небольшие дожди, пятнадцать. Веллингтон берет сегодняшний джекпот. Легкая облачность, без осадков, семнадцать. В Окленде двадцать…»

Сверху рушился тотальный водопад. Авто сотрясало и плющило. Дворники не справлялись.

– Что за бред? – спросил я у коллеги, подвозившего меня. Тогда я часто задавал нелепые вопросы.

– Легкая облачность?! В окно не могут посмотреть?

Коллега хмыкнул:

– Не исключено.

– Ну, позвонить. Узнать для интереса, какая у нас погода.

– Пока будут звонить, все изменится.

В столице Зеландии климата нет. Точнее, он – вроде абстрактной картины. Понять можно так и эдак, и вверх ногами сойдет. Можно и так понять, что это не живопись вовсе, а блажь и сумбур. Сезон здесь один: дождик, разбавленный солнцем, туманом и ветром. Коллизия быстро меняется в разные стороны, по очереди, вместе или как попало. Ветер целеустремленно хлещет по физиономии, над городом летают мокрые зонты. Одежда и погода связаны только в головах недавних эмигрантов. Местным пофиг – все равно ошибешься. Одеваются по вдохновению, живут не суетясь.

Сначала в них трудно увидеть людей. Они кажутся выдумкой, созданиями Толкина, Диккенса, Брейгеля. Их гардероб и даже лица напоминают реквизит. Откуда, из каких запасников и недр извлечены их старомодные, тяжелые пальто? Накидки, макинтоши эпохи креативной географии? Ботфорты на платформе, кружева, боа из меха сказочных зверей? Из каких временных дыр явились эти башмаки, снятые аборигенами с первопоселенцев, эти древние морщины и глаза?

Здесь вещи не дряхлеют, а накапливают смысл. Любой предмет, от мотоцикла до игрушки, чинится, штопается, десятилетиями меняет секонд-хенды и владельцев. И когда его цена уходит в область междометий, триумфально поселяется в антикварной лавке. Это не от бедности или скупости. Это – чудом уцелевшая, иррациональная связь между вещами и людьми. Одно – продолжение другого в любом порядке. Ты не можешь выбросить свой характер, присвоить чужой или купить новый. То есть внешний облик человека не зависит от его статуса, доходов, интеллекта и прочей ерунды.

Когда профессор Хелен Мэй явилась на лекцию в розовом топе и алых бермудах, я испытал эстетический шок. Известный ученый, шестьдесят плюс, высокая, седая леди в наряде тинейджерки. Студенты остались невозмутимы. Только из партера донеслось:

– Классный прикид, Хелен.

– Спасибо, – ответила профессор, – день такой.

Она была моим вторым работодателем в Зеландии. Устроиться на кафедру мне помог волжский автозавод. Шло собеседование. Вдруг Хелен говорит:

– Я долго на русской машине ездила. «Лада», знаете? Называла ее «моя бабушка». Славная машина.

Слово «бабушка» Хелен произнесла по-русски, но с ударением на «у».

– Да ну? – удивился я.

– Дешевая, простая, экономичная, надежная.

Я совсем растерялся.

– Надежная?

– Именно! Двенадцать лет, в любую погоду – как часы. По любой дороге бегала с прицепом. Заглохнет – рукояткой движок крутанешь, и вперед. У родителей ферма была в Вайканае, там народ сервисом не избалован… Ну ладно, к делу. Треть ставки для начала подойдет?

Параллельно я трудился в частной школе. На благотворительной тусовке познакомился с Крисом, отцом моего ученика. Мне сказали, что родитель этот – важная персона, топ-менеджер в новозеландском отделении Exxon Mobil. Крис мне понравился: шкафообразный, двухметровый, он вел себя естественно, как Гекльберри Финн. Занятно говорил и много ел, интересовался окружающими больше, чем собой. Не боялся выглядеть смешным. Недели через две встречаю Криса на парковке супермаркета. Он выбирается из лексуса-LX – в застиранной футболке, кроссовках без носков и мятых шелковых трусах. Цвет королевский голубой с орнаментом из желтых ананасов. На мне аналогичные, однако в роли нижнего белья. А у него без этих тонкостей. «Привет, – говорит, – Макс. Что, нравятся мои шорты? Купил по скидке в “Фармерсе”, десятка баксов пара».

И тут мне стало разом неспокойно и легко. Такое озарение умной рыбы на крючке, догадка, что твоя свобода кончилась. Обладателям тонкой душевной и богатого внутреннего знакомо это чувство. Оно – предвестие чего-то экзистенциального: стихосложения, запоя, любви. Я заподозрил, что способен полюбить этих людей – младших, беспонтовых детей цивилизации. Кому-то достались осел и мельница. Они получили кота. Но кот всегда больше, чем кот.

Их не взяли на разборки старших братьев. Не увидели за бортиком песочницы. Они были никто и звать никак: палец в носу, штаны на лямках. Их не знали до семнадцатого века и поныне различают не всегда. Тысячи лет где-то что-то отнимали и делили, боролись за, наоборот и вопреки; меняли историю, географию, естественные, точные и мнимые науки, а также закон Божий, не говоря о человеческом; долбали чужих и своих, и неясно каких (много вас тут шляется), используя все более продвинутый ресурс.

Мелкие за этим наблюдали, как в подзорную трубу, с обратного конца. Или в детский калейдоскоп. Они жили в раю – без ядовитых гадов, засух, наводнений, полезных ископаемых, китайского туризма. Вырастили сорок миллионов овец и баранов, по десять на физлицо. Вырастили собственную гордость. Мир издалека выглядит почти как свысока: ощущения те же, но упасть нельзя. Регби заменяет веру, политику и самоидентичность. Индекс счастья выше неба, где-то рядом с экономикой. Что такое взятка, надо объяснять.

У каждого их города есть метафизический подтекст, второе дно, другое имя. Один – корабль, плавучий мегаполис. Грот-мачта телебашни, крики чаек, стаи яхт. Когда с ним рядом океанский лайнер, это – воссоединение семьи. Другой – галерея парков, бархатных лужаек, завешенных плющом кирпичных стен. Инсталляция классической Европы. Макет, клише, игра. Но игра актеров старой школы, которая порой точней оригинала, лучше. А чем – понять нельзя, талантом, может быть.

Веллингтон – самый невидимый город этой едва различимой земли. Дожди и ветра превратили его в голограмму. В нем есть капкан оптической иллюзии, мистификация Гель-Гью, Зурбагана и Лисса. Чуть меняешь угол зрения, и стремительно ветшает, облетает постмодерн. Сквозь небоскребы проступают деревянные коттеджи, пакгаузы, лабазы, рейтузы на веревках. Веет рыбой, истлевшей жизнью, ароматами питейных заведений, протезом Джона Сильвера и кофром Билли Бонса. Домишки лезут на холмы, цветут эркерами и башенками, изгибаются арками, тянутся готическими шпилями. И вновь теряют контуры, сползая в обтекаемость ар-деко.

Прочь телефоны, распахнем зонты. Неспешный шаг и дождевая взвесь нам в помощь. Бесплотный город не любит резкости, его легко спугнуть, как пред-воспоминание или послесоние. Несколько лет этого транса, и Веллингтон становится подобием киностудии, где параллельные миры – за каждой дверью. Где ты – в системе, имеешь доступ, где мало что способно удивить.

Ан нет, у города велик запас причуд. Утро, еду в школу. Полупустой автобус сонно качает ландшафт: зеленый нубук холмов, ватные комки овец. Заходит молодая пара с рюкзаками – не туристы. Лица нервные, усталые. Сбросили кладь, уселись, заругались шепотом. Светленькая девушка без видимых примет. Зато у ее спутника – примет на шестерых. Стройотрядовская куртка нараспашку – в шевронах и значках. Под ней – тельняшка ВДВ, ремень РККА. Ниже – галифе с лампасами. «Во, блин, чучело, – едва не вслух подумал я, – никак земляк».

Точно по заказу юноша воскликнул:

– Все, на хрен, на хрен, на хрен эту работу! – Он резко помотал головой. – Я лучше буду пиццу развозить.

– Пф, – отозвалась блондинка.

– Что «пф»? Что значит «пф»?! Да я… – Он растопырил пальцы. – Вот этими руками… Я, блин, в Гнесинку полбалла недобрал! А теперь я этими руками чищу срач! Нас за прислугу держат… мать их!

– Тём, заканчивай цирк. Люди кругом.

– Какие, на хрен, люди?! Кто нас здесь понимает?

Тёма оцарапал меня взглядом. В его лице мелькнула что-то неотвязчиво знакомое. Я помаялся день и вспомнил. Восьмидесятые, группа «Земляне». Спецэффекты, два грифа, туман, все понты. Красавец модельного типа открывает рот под чужую фанеру:

Земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе,

Земля в иллюминаторе видна…

Парень в автобусе был его клоном, хотя моя память – суфлер ненадежный. Хуже лиц я помню только имена. В комплекте с близорукостью – сплошные преимущества. Потребность в сочинительстве – раз. Мир, наполовину состоящий из твоих фантазий, – два. А далее со всеми остановками. Очки я бойкотирую, косые взгляды размываю, на мелкий шрифт плюю, справочники ненавижу с детства. Непонятные слова в книгах заменяю своими, они всегда точней. Однако Тёму я запомнил и при новой встрече узнал.

В русском клубе состоялась вечеринка. Праздновали двадцать третье февраля или восьмое марта, что в сущности одно и то же. Обычно мы с женой таких мероприятий избегаем. Они фальшивы и печальны, как бумажные цветы. Чужие притворяются друзьями, лузеры – успешными, еда – вкусной, силиконовый русский язык – веселым и живым. Там бабушки пахнут, как шкатулки с лекарствами, и в целом атмосфера мотивирует напиться. Но сделать это трудно, ибо алкоголя меньше, чем лирически настроенных гостей.

На сцене рявкала гармонь, две пары танцевали нечто среднее между кадрилью и чечеткой. Следом кто-то женским басом декламировал Асадова. Опытная тетка-эмигрантка вторглась в личное пространство моей жены. «Вы на каких пособиях, Мариночка? – расслышал я. – Да ладно, не смешите. Умные люди здесь не работают. Я после ухода Васи оформила сожительство задним числом. Мы с ним давно фиктивно развелись, так пособие больше. Теперь имею в двух местах по утрате кормильца. Сделала нам с дочерью через посредников за бабки инвалидность, короче, шесть пособий на двоих. Институт соцстрахования, пенсионная касса, доплаты за жилье – везде капает. Страна чудес, они же лохи здесь, дебилы поголовно…» Тем временем чтицу сменил детский хор. Пятеро малышей с отвращением затянули:

Дремлет прити-ихший северный го-ород,

Низкое не-ебо над голово-ой…

Я налил себе водки. Урок жизни рядом не кончался: «…зелень и овощи брать только на фермерском рынке. Картоху – мешками, бананы – ящиками, скидки нереальные…» Жена рассеянно кивала. Я знал, что ее хватит еще минут на пять.

«Друзья! А сейчас… – ведущий сделал паузу, – гвоздь нашего вечера, известный автор-исполнитель… Артем Самарский! Встречаем!» Возможно, он сказал «гость», но мое слово подходило лучше. Послышались разрозненные громкие хлопки. Появился чудик из автобуса с гитарой. Темно-красный инструмент поблескивал значительно и дорого. Сам исполнитель предпочел классическую гамму. Малоношеный черный костюм и такие же штиблеты оттеняли белизну рубашки и носков (я заметил эту милую деталь). Место галстука занял шнурок.

Он поправил микрофон и начал играть. Тишина возникла не сразу. Чистый, сильный рифф поймал людей врасплох. Профессионалы вообще удивительны, как единственная антитеза хаосу, но особенно там, где их не ждешь. Техника его игры была такой же неуместной в этом зале, как эротическая сцена в фильме про колхоз. Мысль об эротике внушали его пальцы: тонкие, летящие, небрежные. Он вел одновременно ритм и соло, звучали как бы несколько гитар. Вдобавок Тёма умудрялся петь. Тексты были средние, но музыки не портили. Пара мелодий стырены, и ладно, шансон вторичен по определению. Но игра… Я не верил, что слышу это живьем.

Юрий прилетел сюда не из авантюризма или тяги к перемене мест. Жена и дети были только поводом, отношения там давно закисли. Без семьи в Новосибирске Юрий обходился превосходно. Без лаборатории – не смог.

Пока он выступал, кто-то доел мой винегрет. Хуже того – прикончил мою водку. Неужели я сам? Трюк бессознательного странным образом вернул меня в юность. Реальность сдвинулась, мир был загадочен и нов. Душевный подъем толкал на глупости. Я вышел на крыльцо, достал сигареты.

– Брат, огоньку не найдется?

Это, разумеется, был он. Ощущение гостя в чужом сценарии не покидало меня. Я чиркнул зажигалкой.

– Классно играешь, давно такого не слышал. Фингерстайл?

– Ого! – удивился он. – Спасибо. Ты сделал мой вечер. Артем.

Он протянул руку.

– Макс. А Самарский – это псевдоним?

– Почти.

– Земляки, что ли? Я на Химзаводе жил.

– Сто шестнадцатый. То же отверстие, но вид сбоку.

– Во, блин…

Он на секунду задумался.

– Слушай, я диски продал, восемь штук, есть идея.

– Я участвую. С женой.

– Не вопрос. Будут два парня со студии, впятером уместимся. Предупреждаю: у меня срач, везде коробки…

– Переезд?

– Ага. Развод. Его и отмечаем.

Разводился Артем трижды, женат был четырежды. Первые три раза на Саше, блондинке из автобуса. Второй развод окончился третьим браком, после чего мы задружились семьями. Сейчас приятельствуем с экс-супругами отдельно. В эмиграции непросто развестись по-человечески. Невозможно хлопнуть дверью и уехать к маме или на время зависнуть у друга. Друзья такого качества остались в прошлом. Мамы нет, и средств на две квартиры тоже – приходится мириться.

Саша долго мирилась с увлечениями Артема. Кроме поэзии и музыки, он увлекался историей, алкоголем, коллекционированием и ношением военной формы разных стран. Работал клинером, маляром, стекольщиком, электриком. Отношения с коллегами везде не задавались. Английский он знал худо, новозеландский сленг – тем более, за что был унижаем в трудовых коллективах, особенно представителями народа маори. К несчастью, в этих коллективах преобладали именно они. Артем зверел, спасался музыкой. По выходным в гараже у приятеля записывал третий альбом. Возвращался ночью, ошибаясь то подъездом, то квартирой.

Вдобавок Артем не хотел зарабатывать тем, что реально умел. Что не требовало беглого английского, собеседований, дипломов. Только гитары и рук. Так нет же. «Я по кабакам налабался досыта, – сказал, как рояль захлопнул, – чужого больше не исполняю».

К тридцати годам Сашу накрыл материнский инстинкт. Лет через семь он превратился в манию. Это муж ей поставил диагноз. Лично его родительский инстинкт не беспокоил. Детей он считал нонсенсом, а их отсутствие – бонусом. Сашу задолбало ждать чудес природы. Она тихонько сделала ЭКО. Или не ЭКО, а кто помог? Короче – чей ребенок, сука? Болезненный вопрос, ставший поводом их третьего, финального развода. Произошло это в Австралии, куда супруги двинулись за госпожой удачей и где ее со временем нашли.

Саша родила здоровенькую, умненькую дочь. Выскочила замуж за богатого еврея. Дом с верандой, гости, селфи, барбекю. Не семья, а украшение фейсбука. Тёма женился на разведенке с идеальным комплектом детей. Мальчик и девочка называют его папой. Он бросил пить, увлекся индуизмом, работает на фабрике дверей. У него все хорошо, только песен не сочиняет. Да и бог с ними, при чем тут песни? Главное – жизнь удалась.

Веллингтон не держится за людей. Он холоден, самодостаточен, далек от желания всем нравиться.

Покинул его и Юрий Лашков, специалист по трансгенным москитам, завлаб и кандидат биологических наук. Сходство между Артемом и Юрием исчерпывалось тем, что оба оказались в этом городе случайно. Дальше начинается существенная разница. Юрий прилетел сюда не из авантюризма или тяги к перемене мест. Жена и дети были только поводом, отношения там давно закисли. Без семьи в Новосибирске Юрий обходился превосходно. Без лаборатории – не смог.

Наука и ученые внезапно обесценились. Стране понадобились новые герои. Когда тебе без малого полтинник, выбор невелик: уехать либо сдохнуть. Коллеги собирали чемоданы, выяснилось, что у многих они почти готовы. В разговорах мелькали слова «контракт», «рабочая виза», «Станфорд», «Нель», «Гонконг». Жена Юрия, сейсмолог, уловила эти катаклизмы загодя. Получила трехлетний контракт в Зеландии и отвалила с детьми. Юрий тогда ехать отказался. В Академгородке он был фигура, а там кто? Он еще подумал: вот и ладушки. И с разводом канители никакой.

Лаборатория закрылась. Юрий месяц пил. Деньги и здоровье были на пределе. «Парашюта» он не заготовил, ни в Станфорде, ни в Йеле его не ждали. Пришлось звонить жене.

Юрий был из редкой категории людей – трудоголик и алкоголик одновременно. Тип, с гениальной лаконичностью описанный Некрасовым: «он до смерти работает, до полусмерти пьет». За год знакомства я наблюдал Юру исключительно в двух состояниях. Либо трезвым и веселым на работе. Либо вне ее – меланхоличным и бухим. В обеих ипостасях он мне нравился.

Прибыв в Веллингтон и кое-как обосновавшись, Юрий направился в университет. Быстро отыскал School of Biological Sciences, побродил по коридорам, заглянул туда-сюда. Вдруг за большим стеклом ему открылась восхитительно знакомая картина. Микроскопы, пробирки, компьютеры, сосредоточенные люди в белых халатах. Будто не летел через полмира. Centre for Biodiscovery значилось на двери. Юрий надавил кнопку, дверь, щелкнув, отворилась.

– Я бы хотел поговорить с начальником.

Эту фразу и несколько других он заучил до впечатления свободного английского.

– О чем? – спросили его.

– О биологии.

Начальник, его звали Майкл – очки, интеллигентная бородка, – тоже показался Юрию родным. В Академгородке такие попадались через одного.

Юрий взволновался и забыл подготовленный спич. Ерунда, он знал, что без работы отсюда не уйдет.

– Я хочу здесь у вас работать, – сказал он просто, – нет вакансий, и не надо. Я на пособии, меня все устраивает. Кроме одного: мне надо заниматься своим делом, понимаете? Я готов волонтером, прибираться, колбы мыть, что угодно, только здесь.

– Я вас понимаю, но… – сказал завлаб.

– Погодите. – Юрий дернул молнию на сумке, ее заклинило. – Сейчас. Я вам тут принес… Я в такой лаборатории студентом начинал. В такой же абсолютно! Потом аспирантура, защитился и так далее… Вся карьера, тридцать лет… У меня больше ста публикаций. Вот последние, смотрите.

Он протянул Майклу стопку ксерокопий. Две верхние статьи были на английском, в Nature Biotechnology и Trends in Cell Biology. Майкл шевельнул бровями.

– Хм. А ведь я читал эту статью. Крайне любопытное исследование. Не ожидал, что доведется вот так увидеть автора.

– Это групповой проект, – скромно ответил Юрий, – под моим руководством.

Наутро он в карьерном смысле помолодел на тридцать лет. Стал младшим научным сотрудником на добровольной основе. Через месяц неофициально консультировал два проекта и трех аспирантов. Приходил в лабораторию раньше всех, уходил затемно. Денег за работу не получал. Пять дней в неделю был счастлив. Выпивал с умом.

По выходным и праздникам наваливалась мутная шукшинская тоска. Юрий, между прочим, был слегка похож на Шукшина и одновременно на кого-то из его героев. Или на кого-то из героев Чехова – литературностью судьбы, законченностью образа. Юрий старался понять, откуда его тоска. Он запускал стиральную машину, усаживался напротив, подолгу глядел в иллюминатор. Думы медленно вращались в голове, точь-в-точь как грязное белье. Буксовали на детях. У них все хорошо, так? Так. Частная школа, успешная мама, богатый папа Винсент. Славный парень, который трахает его, Юрия, жену. Бывшую, бывшую жену. Ладно. Хуже, что сука-лоер детям нравится. Руслан и Маша стесняются отца, вот главное паскудство. Считают его лузером, избегают, особенно дочь.

Юрий подходил к окну, смотрел на мокрый город. Город безучастно смотрел на Юрия. С шестого этажа квартал муниципального жилья выглядел терпимой акварелью. Низкорослые дома, толкаясь крышами, сползали к Brooklyn Road. На парковке матово блестели автомобили. Небо цвета влажной простыни тянулось в океан. За корпусом гостиницы скрывался алкомаркет Mills, где водку и джин отпускали в розлив почти даром. «Пора все менять, – думал Юрий, – и начинать с себя. Пора, мой друг, пора…» Он считал деньги, натягивал ветровку и шел в магазин.

Далее: гости, соседи, рокировки бутылок и пепельниц. Ускользающий смысл разговоров о главном. Телевизор в беззвучном режиме, словно перископ. Квартиру Юрия, незапертую в эти дни, окружало силовое поле. Зайти было легко, особенно с выпивкой. Путь назад оказывался более тернист. Случалось, люди пропадали, иной раз находились, но не те. Под Новый год исчез таинственный маляр, обитавший у Юрия дня четыре. Когда Артем промахивался дверью, супруга знала, где его искать.

По законам беллетристики герои расстаются в тот момент, когда становятся нужны один другому. В самолетном чтиве кто-нибудь поспешно умирает. В бестселлерах для поезда – внезапно уезжает навсегда. С Юрием произошло и то, и это. Я – автор добродушный, персонажей не убиваю, люблю их больше, чем искусственный надрыв. И больше, чем естественный. Выходит, эту часть повествования сочинил не я.

Юрий стал мне дорог. Почему? Формулировка требует усилий. Юрий был визиткой той эпохи, когда ходили в гости без звонка и деньги занимали без отдачи. Живым свидетельством того, что память не обманывает нас. Давным-давно, студентом, я одолжил червонец у знакомого художника. Художник, разумеется, был кос, однако не до абстракционизма. Он знал, что быстро я десятку не верну. Затем мы потерялись, сменили адреса. Шли годы, черта бедности немного отодвинулась. Я отыскал художника, приехал к нему вечером с друзьями, с коньяком. Он не удивился – богемная жизнь полна сюрпризов. Подняли, содвинули, я отдал деньги. Художник сунул их в карман и говорит: «А ты у меня правда занимал? Ей-богу, не припомню». Вот это трудноуловимое качество без имени, оно в Юрии главное. Одни люди нас грузят, другие снимают груз.

Юрия пригласили в Калифорнийский университет в Риверсайд. Позвонил бывший коллега, ныне светило американской энтомологии. «Умница, интеллектуал! – торжествовал Юрий. – Свалил в восьмидесятом. Получил недавно грант от Института здравоохранения: десять лимонов на десять лет с правом нанимать, кого он хочет. Ясное дело, он хочет меня, стопроцентно моя тема! Жилье в кампусе, страховка, весь пакет. А главное, там половина наших. По-русски на работе говорят».

Когда фортуна опрокидывает на вас мешок подарков – время унять сценариста. Время приглядеться к трещинам в асфальте и сосулькам над головой, особенно летом. В Америке Юрий женился, взял в ипотеку таунхаус, молодожена навестили дети. Дочь Юрия решила поступать в отцовский университет. Ей опять нравился папа, а также его дом и много солнца. В апреле Юрий нам звонил, шутил, смеялся: «Прилетайте в отпуск. Я с вами за компанию хоть город посмотрю…» А восьмого мая умер, остановилось сердце.

Не поверить оказалось легче, чем я ждал. Благодаря отъезду в Штаты исчезновение Юрия из мира физических тел обрело постепенность, сделалось вопросом расстояния, а не бытия. Так любимая книга, перемещаясь с тумбочки в шкаф, затем на антресоли, остается частью нас. Юрий окончательно стал персонажем, историей, рассказанной циником в пенсне или таким же мизантропом, но босым и с сигаретой. Бесспорный, как выдумка гения, мой друг переехал туда, куда не обязательно звонить для наслаждения беседой в гораздо лучшем качестве, чем предлагают телефон и скайп.

В тот период я был трезв и не под веществами. Мое лекарство называлось Веллингтон. Демисезонный город укутывает мозг, подобно валиуму или ксанаксу, но исподволь, не сразу. С годами его отстраненность, его туман и сырость приглушают чувства, амортизируют движения. Зыбкое, расплывчатое время, жизнь понарошку, не всерьез становятся наркотиком, город-невидимка – домом. Лучший способ принять это – визит на родину.

Отечество сильно встряхивает. Из тебя выпадают иллюзии, заморская плавность жестов, расслабленность лица, улыбка ценой в штуку баксов. Отечество ловко шмонает твои чемоданы, смотрит гопником с района, задает вопросы. Любые ответы равносильны признанию вины. Классический сон всех удравших готов воплотиться в действительность. Твой билет и паспорт аннулируются. Руки можешь опустить пока. Чтобы завтра явился по месту прописки и встал на учет. Какая Зеландия? Какой Веллингтон? Нет такого города и не было никогда.

Минус тридцать, Самара, январь. Мы садимся в такси. Ремней безопасности нет, шофер выжимает сто двадцать. По обледенелому шоссе летим синусоидой в ночь и метель. Динамики накачивают салон попсой: «Но-о-вый год к нам мчится, ско-оро все случится…» И я понимаю: вот эта езда – метафора родины. Тут по-прежнему нет завтра, время спрессовано до хруста, жизнь упоительно быстра. Единственное правило – отсутствие правил. В этом пространстве ты – заложник. Выбрался – счастливец и герой. Нет – вызываем клининг-сервис.

Отсюда третья новость: дом – место, где тебе не страшно. Протекция души, ее ракушка, тело, замок, мегаполис. Одни растят бока и покупают крепости. Другие сочиняют города и населяют их людьми. Чем креативнее задача, тем удивительней бывает результат.

В России меня ожидали три новости. Плохая и хорошая отличались единственным словом. По сути не изменилась моя родина. По сути не изменились мои друзья. Встреча с ними беспокоила меня как человека, долго не смотревшегося в зеркало. Обрадует ли то, что я увижу? Не смутит ли разочарование? Не шокирует ли пустота? Обняв друзей, я устыдился этих мыслей. Передо мной стояли те же раздолбаи, с которыми – спина к спине – мы выживали десять школьных лет. Мы не искали тем и не боялась пауз. Мы не боялись даже трезвости. Едва я покидал друзей, как возвращался страх.

Он притворялся снегом, холодом, неясными фигурами, дремучими глазами из-под шапок – всем и ничем действительно опасным. Вслед за мной, ускорив шаг, он проникал в квартиру. Задернув шторы, выпивал, потом еще. Проверял, на месте ли обратные билеты, зачитывался кодом слов и дат. Страх избегал конкретики, он был расфокусирован, невидим, точно вирус. Я пытался с ним заговорить. Разве нас обидели за эти две недели? Обокрали? Нахамили? Разве я не жил здесь тридцать лет? «Это контраст, – убеждал я себя, – эта территория как вредная привычка. Кто соскочил – боится. Кто не в теме – не поймет».

Отсюда третья новость: дом – место, где тебе не страшно. Протекция души, ее ракушка, тело, замок, мегаполис. Одни растят бока и покупают крепости. Другие сочиняют города и населяют их людьми. Чем креативнее задача, тем удивительней бывает результат. Цюрих или Вена рифмуются с уютом, как розы и морозы. Веллингтону ближе не рифма, а звукопись. Не торжественный шаг менуэта, а неуловимость джазовой импровизации. Пока она негромким фоном доносится из бара, ее не замечаешь. Но стоит ей прерваться – исчезают волшебство и атмосфера. И вспомнить эту музыку нельзя.

Тоска по Веллингтону растет синхронно его забыванию. А забывается он так же быстро, как режиссер монтажа вырезает фрагмент кинопленки. Чик, чик, склеиваем концы – и пять лет долой. Просыпаешься в холодной тещиной квартире – будто никуда не улетал. Тот же вялый рассвет, чугунный узор на окнах, кишечное журчание батарей. Те же обои в пролетарский цветочек, болезненно скрипучий шкаф, вечный раскладной диван. Рассудок почти готов уступить, отпустить бестелесный город, висящий на грани реальности, как бабочка на скале, отвернешься, миг – и нет его. Но отчаянным усилием мысли, чудом некогда создавшего его воображения я удерживаю Веллингтон на месте.

На краю океана, у подножья морщинистых гор возникают светлые точки и линии. Им добавляют фокус и цвет, увеличивают, снова наводят резкость. Они распадаются на крошечные здания, порт, треугольники монастыря. Город поднимается из воды. Тянутся ввысь небоскребы, чуть отстают парламент и музей. Террасы, будто мелкими грибами, обрастают частным сектором. За изгибами набережной светится аквариум библиотеки. Хрустальные витрины Lambton Quay перетекают в деловую Willis Street. Сити торопится в разные стороны, гоняет запахи кофе, бензина, обрывки телефонных разговоров. Верещат светофоры, газуют парадоксы автопрома. В старенькой «Ладе» проносится на желтый Хелен Мэй. Крис салютует из зеркального лексуса. По Brooklyn Road спускаются Артем и Юрий. Их шаг и лица вдохновенны, цель ясна.

– Гляди-ка, солнце! – восклицает Юрий. – И не понять, откуда моросит.

Артем кивает:

– Это знак, что мы на верном курсе.

– Тебе какое слово больше нравится: «моросит» или «накрапывает»? – не унимается Юрий.

– Мне больше нравится слово «зонт», который мы не взяли, – морщится Артем. Холодная капля угодила ему в глаз.

Я знаю, что мы непременно вернемся. Снова будем частью фантастического мира, разомкнутого времени, героями придуманной кем-то истории. Когда – зависит от рассказчика, а место, безусловно, изменить нельзя. Ветер будет встречным, и ни градусом левее, нам будет по тридцать и ни часом больше. Все будут живы и здесь, иначе текст не стоит букв, а литература – имени. И дождь замаскирует наши слезы умиления тому, что этот город – первый из немногих давших нам приют – все-таки есть на свете.

Существование вещей, от чашки кофе до вселенной, определяется направленностью мысли. Это не эмпиризм и не идеализм. Это всем знакомая досада: ищешь утерянный предмет, тогда как он стоит перед глазами. Но мы его не видим – почему? Потому что мысли заняты другим. Когнитивная оценка внешних стимулов есть то, что мы называем реальностью. Справедливо и обратное. Если нам что-то пофиг, существование его как минимум под вопросом. Наличие Веллингтона – стимул. Отсутствие его – мощнейший стимул. Я думал о нем каждый день: с утра и на ночь, трезвым, выпивши и между, в такси, автобусах, на рынке и вокзале, в печали, радости, толпе и одиночестве. Я не оставил ему шанса ускользнуть.

Тридцатиградусный мороз сменился влажным снегом. Менялись блюда, лица и подарки. Школьные друзья преобразились в институтских, самарские – в московских, различал я их уже с трудом. Веллингтон тотально овладел моим сознанием. Мысли о нем были единственным средством от паники. Углубившись в них, я едва заметил пограничный и таможенный контроль. Таможенники странно походили друг на друга и в целом – на китайцев. Я поделился наблюдением с женой. Выяснилось, что мы в Гонконге.

Гонконг – второе имя тесноты. Людей и небоскребы там хочется расталкивать плечами. Чтобы удалиться от толпы, мы совершили вертолетную экскурсию. Вид сверху имитировал бескрайнюю массажную расческу, полную движения насекомых. «Хорошо бы опуститься где-нибудь не здесь, – туманно думал я, – сразу в нашем полушарии… Три самолета, двенадцать часов… Сидней. Окленд. Веллингтон».

Транс оборвался словно по щелчку гипнотизера. Шла посадка на финальный рейс. Оцепенение исчезло, мозг впустил подробности и звуки. «Air New Zealand» с удовольствием прочел я на жакетах стюардесс. Их сиреневые платья казались акварельными. Через салон тянуло океанским ветром. Отовсюду слышался волнующий язык, щебет ночных, мифических птиц, терпимый к любым вольностям произношения. Все равно переспросят и поймут не так.

Настроение поднималось в темпе самолета. Мы заказали джин и тоник, соседка рядом – шардоне. Она давно приглядывалась к нам. Спортивная бабушка в модных очках, из породы любопытных туристок-путешественниц. Через минуту спросит: «Откуда вы, ребята?» Соседка глотнула из бокала, поморщилась, кивнула на мой джин.

– Правильный выбор. Австралийское шардоне – пародия на вино. Ладно, скоро выпьем настоящего. Откуда вы, ребята?

Разговоры с кем попало не моя забава, внутри хватает собеседников. Но джин был двойной.

– Это длинная история, – ответил я, – лучше спросите, куда.

Тетушка блеснула шедевром стоматолога.

– Интересно. И куда же?

Я показал, что мой дантист не хуже. И уместил в коротком слове две минувшие недели, усталость, память, одиночество, галерею рисунков в школьных тетрадях и семь абзацев будущего текста.

– Домой.

Иван Гобзев

Родился в 1978 году в Москве. Окончил философский факультет МГУ, защитил кандидатскую диссертацию. Автор книг «Те, кого любят боги, умирают молодыми» (2013), «Глубокое синее небо» (2017) и др. Работал редактором отдела спецпроектов в «Литературной России», обозревателем книжных новинок в МДН. Читает лекции по философии, логике и концепциям современного естествознания. Лучший преподаватель Высшей школы экономики 2014 и 2018 годов.

Понтикопень

– Это Пантикапей, – сказала мама.

Она хорошо разбиралась в старине и отлично знала, что как называется.

Они стояли на холме среди руин древнего города. Бурые склоны освещало утреннее солнце, редкая поросль розовела в его лучах, было пустынно и тихо. Никого, только они, солнце и развалины, причем такие развалины, что совсем развалины – камни, камни и камни по краям тропинок. Где-то они стояли друг на друге, являя основание каких-то давно разрушенных сооружений, и на самом деле непонятно было, те ли самые это сооружения или уже потом кто-то заново сложил камни друг на друга.

Мама указывала на одну из таких куч:

– Это остатки Пантикапея.

– Папа, – сказала девочка, – мама сказала, что это Понтикопень.

– Мама знает, что говорит, – ответил папа.

– А что такое Понтикопень?

– Дай-ка подумать… Кажется, я знаю… «Понт» на древнегреческом означает «море». А пень – ты сама знаешь, что такое пень! У нас в лесу полно пней. Место, значит, называется «Пень на море».

– Или «Морской пень».

– Ну или так.

Спускаясь по тропинке к основанию холма, папа подобрал камушек.

– Смотри, какой камушек! Это наверняка кусочек понтикопня.

Камушек был в самом деле старый, как будто обожженный, и покрыт темно-золотистой плесенью. Не было сомнений, что ему уже многие тысячи лет и неизвестные понтикопеньцы брали его в свои руки, а может, и ходили по нему, а может, даже поклонялись тому, частью чего он был.

– А кто построил Понтикопень? – спросила девочка, беря камушек в руки и разглядывая его.

– О! – сказала папа. – О!

И замолчал, задумавшись о чем-то своем.

– Пап?

– Чего?

– Так кто его построил?

Папа развел руками, как будто не знает, но потом твердо ответил:

– Инопланетяне!

– Ого! Правда?

– Нет, не правда, – сказала мама. – Пантикапей построили древние греки.

И они пошли дальше, вниз, по тропинке по склону, у основания которого было написано «По тропинкам не ходить», и они извинились друг перед другом, что случайно нарушили правило. И каждый думал, возвращаясь, о своем: мама – об особенностях античной архитектуры, папа – о теории параллельных вселенных, где все возможно, а девочка – об инопланетянах.

Еще несколько дней они путешествовали и видели много удивительного. Старинные храмы, маленькие города, равнины, реки и леса, останавливались в отелях, ходили в кафе, если пиццу, чипсы и бургеры, но время отпуска заканчивалось, и наступил тот день, когда пора было ехать домой.

И рано утром они погрузились в машину и поехали.

Про камень с понтикопня совсем забыли, он валялся где-то в вещах девочки, маленький и никому не нужный.

Долго ехать в машине довольно скучно, особенно на трассе, за окном видишь все одно и то же: другие машины да одинаковые обочины. Поэтому под вечер разговоры почти прекратились, и все, кроме водителя, спали, а водитель думал, что больше ни за что не поедет так далеко на машине, только на самолете.

– Папа, смотри, – вдруг сказала девочка, – смотри на небо!

Он посмотрел и увидел красивые полосы, которые обычно оставляют самолеты, и сверкающую точку.

– Еще и еще, ты видишь?

Он присмотрелся и в самом деле увидел еще одну сверкающую точку, но девочка уверяла, что их намного больше.

– Это самолеты, – сказала мама.

– Нет, это инопланетяне, – возразила девочка.

– Где ты видишь инопланетян? Это обычные самолеты. Вон, следы от реактивного двигателя.

– Похоже, в самом деле инопланетяне, – сказал папа. – И они преследуют нас!

– Папа, езжай быстрее!

И папа поехал быстрее, несмотря на протесты мамы. Однако от инопланетян уйти не так просто, как ни жми на газ, потому что у них более совершенные технологии, и летающие тарелки неотступно висели на машиной, а иногда и опережали ее.

– Чего они хотят? – удивлялась девочка. – Может, похитить нас?

– Это не исключено, – кивнул папа, – мы очень ценные.

А на небе между тем появлялись все новые полосы и новые точки, они блестели на солнце, куда-то ползли, исчезали и появлялись вновь.

– Я поняла! – закричала девочка. – Им нужен наш понтикопень!

– Господи! – закричал в ответ папа. – Как все просто! Ну конечно же! Быстрее достань его!

Камень нашелся в ее рюкзаке. Она достала его и поднесла к окошку, показывая инопланетянам.

– Зря ты это сделала, – задумчиво сказал папа, – теперь, когда они увидели его, они точно знают, что он у нас, и не отстанут!

И папа погнал, собирая штрафы и думая о том, что инопланетяне обойдутся им дорого, а мама думала, что папа немного дурак, а девочка думала, что ни за что не отдаст понтикопень инопланетянам.

Ну только в самом крайнем случае.

И ночью в небе над ними сверкали огни, и теперь стало видно, что они зеленые, красные, оранжевые и еще какие-то. А потом вдруг, когда они доехали, пропали.

– Оторвались наконец! – сказал папа, выходя из машины.

Они занесли вещи в дом, наскоро поужинали тем, что оставалось с поездки, приняли душ и легли, усталые, спать. Девочка достала понтикопень и положила его на подоконник – так, чтобы его могли заметить инопланетяне. Конечно, она их боялась, но, с другой стороны, было очень интересно узнать, что у них на уме и зачем им камень.

А камень лежал под яркой полной луной и таинственно отливал зеленью.

Она проснулась среди ночи от яркого света, бившего в окна. Сначала она решила, что это уличные фонари, но потом поняла, что свет слишком яркий, как будто тысячи солнц загорелись на небе. Она приподнялась, предчувствуя, в чем дело, и выглянула в окно. Так и есть – напротив окна, совсем впритык, висела летающая тарелка, слегка покачиваясь и вздрагивая, как на волнах. Она была серебристой, с тремя ножками и иллюминаторами, из которых и бил яркий свет.

Понтикопень по-прежнему лежал на подоконнике. Но теперь он, как будто впитав в себя лунный свет, сам издавал бледное свечение.

– Девочка, – вдруг услышала она голос в голове, – отдай камень! Он принадлежит нам!

Она не удивилась, она уже знала, что некоторые инопланетные цивилизации способны к телепатии. Поэтому она не стала говорить вслух, потому что не хотела будить папу и маму, а подумала:

– Но мама говорила, что он был сделан древними греками! А вы не греки!

– Твоя уважаемая мама ошибается! – отвечали они. – В древние-древние времена, когда на свете еще не было никаких греков, мы прилетели на Землю и построили великий город Понтикопень! В его основание мы заложили кристалл, открывающий порталы между мирами. Потом произошло много всякого, землетрясения, войны, эпидемии, гибель динозавров, ну ты знаешь… И кристалл затерялся! И вот теперь ты его нашла, и мы можем наконец вернуться к себе домой, после тысячелетий скитаний!

– Вот это да! – воскликнула девочка. – А где вы все это время скитались?

– Э-э-э… Ну, в окрестностях Солнечной системы.

Плутон там, Церера, Марс… Сама понимаешь.

– Понимаю, – ответила девочка и задумалась.

Конечно, ей было жалко инопланетян и она хотела, чтобы они вернулись домой. Но, с другой стороны, камень подарил ей папа!

Инопланетяне, услышав ее мысли, вежливо предложили:

– В благодарность мы возьмем тебя в путешествие в наш мир!

– Но мне завтра в школу!

– О, не волнуйся, портал работает так, что ты сразу окажешься там, у нас, а потом в любой момент, когда захочешь, вернешься. Ну что, ты согласна?

– Я согласна! Берите камень!

И тут камень поднялся и плавно в потоке света пролетел сквозь стекло, не разбив его, а затем исчез в горящем иллюминаторе.

– Только без папы я не пойду, – сказала она, вдруг вспомнив, что вообще с чужими людьми, пускай они даже не люди, никуда ходить нельзя.

– Ноу проблем, – ответили добрые инопланетяне.

Известно, что технологии инопланетян позволяют так изменять свойства времени, что когда на Земле проходит час, у них день или дальше больше – сколько захочется. Поэтому понтикопеньцы успели показать девочке и ее папе многое.

Папа был сонный и постоянно засыпал, так что ей приходилось толкать его и говорить: «Смотри! Смотри!» Он приходил в себя и отвечал: «Да! Вот это да!»

А там и в самом деле было много удивительного. Страна понтикопеньцев раскинулась на целую галактику и включала тысячи обитаемых планет. Дома, животные, растения и аттракционы, каких на Земле нет.

И повсюду, куда бы они ни прилетали, местные жители сбегались смотреть на них, потому что никогда не видели людей. И конечно, накрывали стол.

Папе все нравилось, но девочка, хотя и старалась быть вежливой, в конце концов не выдержала и спросила:

– А у вас есть бургеры, наггетсы, картошка фри и клубничный коктейль?

Оказалось, что есть. Просто понтикопеньцы не ожидали, что гости захотят такую простую еду.

Прошло много времени, прежде чем гости решили возвращаться. Но на Земле прошла всего одна ночь.

Наобнимавшись напоследок со всеми понтикопеньцами, поплакав немножко и пригласив их в гости на дачу собирать грибы, девочка с папой вошли в портал, открытый тем самым камнем.

Их подхватило, закрутило, разобрало на элементарные частицы, и они помчались сквозь вселенную домой.

– Слушай, папа, – спросила девочка электронное облако рядом с собой, которое держало ее за руку, чтобы не потерять в пространстве-времени, – а мы сильно состаримся, когда прилетим?

– Не волнуйся, мы не изменились ничуть. Разве что стали немножко понтикопеньцами.

И они заснули и очутились в своих кроватях. Девочке снилось, что она все еще катается на облачных горках одной из пяти лун столицы Понтикопня, и она смеялась во сне, папе снились другие миры, а маме папа.

Проснулась девочка рано и сразу побежала на кухню, где мама с папой пили кофе. Она рассказала маме, как она оставила камень на подоконнике, и как прилетали инопланетяне, и как те открыли с помощью камня портал и забрали их в другую галактику.

Это было так необыкновенно, что она волновалась и не находила нужные слова, и просила папу продолжить рассказ, и папа рассказывал, но почему-то не совсем правильно.

Мама выслушала ее с улыбкой, а потом сказала:

– Доченька, это просто сон!

И добавила папе:

– Ты зачем ребенку голову морочишь?

Но девочка стояла на своем и говорила, что все было по-настоящему, и жаль, она не догадалась взять что-нибудь у них на память, тогда бы мама поверила.

– В самом деле, – сказала мама, – сложно поверить в такое, когда нет доказательств!

– Но они есть! – вдруг вспомнила девочка. – Камень, который я оставила на ночь на подоконнике! Если он исчез, значит, все правда!

Они встали из-за стола и пошли в ее комнату смотреть на подоконник.

Подоконник был красивый, белый, немножко перламутровый, с цветами и кошкой и маленькой серой крошкой, оставшейся от понтикопня. Но самого камня не было. Они стали искать, но ни на подоконнике, ни под ним, ни в кровати, ни под кроватью и вообще нигде его не было.

– Ну вот, – торжественно объявила девочка, – разве это не доказательство?

Папа почесал лоб и пробормотал:

– Да, пожалуй, это железное доказательство!

– Ох, – вздохнула мама и, махнув рукой, ушла.

Девочка немного расстроилась, что мама не верит, но папа сказал:

– Не важно, кто во что не верит. Главное, что ты веришь. И если ты во что-то веришь по-настоящему, значит, это есть. Да и вообще, теория параллельных вселенных говорит, что существует все возможное. А в понтикопеньцах ничего невозможного нет.

В этот самый момент, в далекой-предалекой галактике, в одном из тысяч обитаемых миров те самые понтикопеньцы сидели за столом и пили кофе при свете одного утреннего и одного вечернего солнца, так что они могли наблюдать сразу и рассвет, и закат.

– Наверное, – сказал один вдруг, – она уже не верит в нас и думает, что это был сон!

– Кто она? – спросил второй, хотя прекрасно понял, о ком речь.

– Девочка с Земли.

– А ее папа?

– Я сделал так, что он сразу все забыл. Хрупкая психика взрослого не выдержит такого!

– Это верно, – кивнул второй и погладил висящий на шее понтикопень. – Жаль, мы ничего не оставили ей на память!

– Да. Но я не говорил тебе – от камня откололся маленький кусочек и остался на подоконнике… Если вдруг он откроет пространственно-временной туннель, то… То я даже не знаю, что.

– И я не знаю.

И они замолчали, думая о чем-то своем настолько инопланетянском, что на человеческий язык это перевести невозможно.

Василий Авченко

Журналист, прозаик. Родился в 1980 году в Иркутской области, вырос и живет во Владивостоке. Окончил журфак ДВГУ. Автор документального романа «Правый руль» (2009, переведен на японский), беллетризованной энциклопедии-путеводителя «Глобус Владивостока» (2012), фантастической киноповести «Владивосток-3000» (2011, в соавторстве с музыкантом Ильей Лагутенко).

Один в чаще[1],или Хроника сердца

Эпистолярная кардиограмма: жизнь, любовь и боль Александра Фадеева в его письмах

120 лет назад родился Александр Фадеев – автор книг «Разгром», «Последний из удэге», «Молодая гвардия», глава Союза писателей СССР Исповедальный монолог из строк его писем составил Василий Авченко.

Лет через 50 будет, наверное, написана трагедия «Александр Фадеев».

Лидия Чуковская в разговоре с Анной Ахматовой,1956 год

«Нас так и звали: “соколята”» (приморский партизан)

Я с шести лет в нашем крае. Дальневосточный край – почти моя родина.

К концу 1916-17, а особенно к началу 1917—18 учебных годов… само собой сложилось прочное ядро нашей «коммуны»: Петя – Саня – Гриша – я.

Мы презирали деньги, собственность. Кошелек у нас был общий. Мы менялись одеждами, когда возникала к тому потребность. Как мы были счастливы!

Мы все разъехались на лето, а когда вновь съехались осенью 18-го года, уже совершился белый переворот… Перед каждым юношей… вставал вопрос: «в каком сражаться стане?» Молодые люди, которых сама жизнь… подвела к революции… не искали друг друга, а сразу узнавали друг друга по голосу; то же происходило с молодыми людьми, шедшими в контрреволюцию.

Когда я… приехал во Владивосток, мой двоюродный брат Всеволод Сибирцев сидел в заключении на чешской гауптвахте. Другой двоюродный брат, Игорь, работал в большевистском подполье…

Как работник крупнее был Всеволод… Он был опытнее, с большой политической закалкой, а Игорь не успел как следует развернуться. Но оба были очень незаурядные люди, люди волевые, бесстрашные, очень преданные. На меня лично они оба оказали решающее влияние – на мое большевистское оформление.

В 1918-19 году, когда мы были в 8-м классе, мы уже все работали во владивостокском антиколчаковском большевистском подполье.

Мы были самыми молодыми, нас так и звали: «соколята».

К весне 1919 года в области началось партизанское движение… Чтобы проехать в Сучанский район по железной дороге, нужны были пропуска от коменданта города… Мы сделали… искусственные пропуска на чужие фамилии.

Александр Фадеев (справа) с сестрой Татьяной и братом Владимиром.

Японское фотоателье Эймацу Хосита, Владивосток, 1914 год

Мы четверо – «три мушкетера и д’Артаньян», как мы шутя называли нашу четверку, – были зачислены в Сучанский отряд рядовыми бойцами, в Новолитовскую роту, и ушли на побережье к устью Сучана, где получили настоящее боевое крещение.

Мы так старались друг перед другом не уронить себя и так заботились о сохранении чести друг друга, что сами не замечали, как постепенно воспитывали друг в друге мужество, смелость, волю и росли политически.

Мы полны были пафоса освободительного, потому что над Сибирью и русским Дальним Востоком утвердилась… власть адмирала Колчака… Мы полны были пафоса патриотического, потому что родную землю топтали подкованные башмаки интервентов.

…Дружил я с одним своим одноклассником – Шурой Дрекаловичем. У их родителей… были большие хутора: у отца Жени, лесного ревизора, – под Шкотово, у Кравченко – в деревне… по ту сторону Уссурийского залива… а у Дрекаловича – по эту сторону Уссурийского залива… Мне фатально пришлось участвовать в 1919 году в разорении партизанами всех трех этих хуторов! Хутора эти… служили базой для командования белых карательных экспедиций… В амбарах было много хлеба, а в конюшнях, пунях и хлевах – немало лошадей, коров, свиней, – все это было захвачено для партизанских отрядов… К чести моей сказать, я не испытывал решительно никаких угрызений совести. Никого из хозяев… не было уже на хуторе, но прислуга и работники Хомяковых меня узнали и пытались через меня отстоять хозяйское добро. Пришлось мне прочесть им целую лекцию о революционной законности.

Кое-кого из бывших товарищей мы теперь, не дрогнув, расстреляли бы… иных мы презирали, об иных сожалели, что дороги наши пошли врозь.

Я очень быстро повзрослел, обрел качества воли, выдержки, политически обогнал свое поколение на несколько лет, научился влиять на массу, преодолевать отсталость… Постепенно вырастал в еще хотя и маленького по масштабам, но политически все более сознательного руководителя. Тут начался первый, страшный разгром партизанского движения японскими силами… потянулись недели тяжких поражений, потерь, голодовок.

Спасск, городок моего детства, где я могу ходить с завязанными глазами… Каждый год весной и осенью я проезжал через этот маленький городок, чтобы попасть из училища домой или из дома в училище… А в апреле 1920 года, в ночь японского выступления, мне пришлось даже сражаться за этот маленький городок, и я был в первый раз ранен на одной из его улиц; об этом теперь почему-то тоже очень приятно вспоминать.

«Соколята». Стоят Павел Цой, Александр Фадеев, сидят Яков Голомбик, Петр Черезов, Григорий Билименко, Александр Бородкин. 1917–1918 годы, Владивосток

Снова нависала угроза возвращения белой власти… Сергей Лазо вместе с моим старшим двоюродным братом Всеволодом Сибирцевым был сожжен японцами в паровозной топке – и вот я вновь попал во Владивосток… Это была вторая половина августа и первая сентября 1920 года. Стояла чудесная, солнечная погода. Я… был просто влюблен в этот солнечный Владивосток с окружавшими его сверкающими от солнца бухтами и заливами. Мне так не хотелось уезжать, но нам – мне, Игорю и Тамаре Головниной – предстояло по фальшивым документам с китайскими визами ехать через Гродеково, Харбин, Сахалян в Благовещенск.

Я участвовал в ликвидации атамана Семенова в качестве комиссара полка – почти каждый разъезд, каждая станция бралась нами с жестокими боями. Мороз стоял в ту пору 30–40°, люди были плохо одеты и обуты, отмораживали руки, ноги и слепли от белизны снега на сверкающем солнце.

Я попал в бригаду Тетерина-Петрова, когда она… наступала на Даурию. Помню этот великолепный ночной бой, артиллерийскую дуэль, взорвавшуюся церковь, – она была начинена снарядами.

В голове… кошмарный винегрет: погибли Санька, Фельдман, Игорь, Харитоша, Серобабин, ранен Володя маленький, поморозились Гришка и Хомяков, ампутированы ноги у Никитенко…

Как писатель своим рождением я обязан этому времени. Я познал лучшие стороны народа, из которого вышел. В течение трех лет вместе с ним я прошел тысячи километров дорог, спал под одной шинелью и ел из одного солдатского котелка.

«Любовь вообще “найти” нельзя» (одинокий волк)

То, что составляет особенную прелесть юности, часто является и причиной ее несчастий… В юности часто кажется, что тебя еще многое, многое ждет, а между тем истинная большая любовь – редкость, она неповторима, утрата ее часто невознаградима совсем… Женская красота томила меня, но я никого не любил и, хотя я уже сам многим нравился, это отсутствие любви не позволило мне поступать так, как поступали многие юноши вокруг меня, т. е. сходиться без любви.

Сочинение ученика Владивостокского коммерческого училища Фадеева

Я глубоко чувствовал возможность настоящей любви в своем сердце, и не находил этой любви, и жалел и себя и тех, кто разменивал свои чувства вместе со мной.

Жена моя, Валерия Анатольевна Герасимова, была человеком хорошим, незаурядным, – когда мы сходились, она уже была известна как писательница…

В 1932 году… мы разошлись навсегда… У меня сохранились с ней на всю жизнь дружеские отношения, но видимся мы очень редко, случайно.

Мне было очень трудно найти новую жизнь. Любовь вообще «найти» нельзя.

Придя к убеждению о необходимости переменить обстановку, я решил уехать на Дальний Восток.

Я остался совершенно одинок, детей у меня от первого брака не было, я не имел никаких должностей… и – совершенно свободный, несколько «разочарованный», что меня красило, – я вернулся на родину с намерением навсегда остаться в крае. И как же кровоточило мое сердце от невыносимого одиночества там, где каждый камень дома, поворот улицы, деревцо в саду напоминали мне о самых чистых днях, о поре самых больших мечтаний и надежд!..Я мог часами лежать под солнцем на горячих досках, закрыв глаза, ощущая все тот же, что и в детстве, особенный, неповторимый – от обилия водорослей – запах тихоокеанской волны… Только я уже был другим и рядом со мной не было решительно никого из тех людей, которых я любил…

Мне некому было сказать: «А помнишь?» Я мог часами бродить по городу с грустно стесненным сердцем, предаваясь воспоминаниям в полном одиночестве…

Человек на середине между 30 и 40 годами – вполне уже зрелый человек и к тому же в самом расцвете деятельности. Но к тому времени он незаметно накапливает и немало житейского мусора. И в случае… личного душевного кризиса у него появляется желание… «начать все сначала», вернуться к истокам своего жизненного пути, к юности. В сущности, тогда это духовное «возвращение» еще вполне возможно. Потому что… тогда, между 30 и 40 годами, человек еще совсем, совсем молод. А то, что он умнее и опытнее, – это только плюсы его «второй молодости»…

Партизан Булыга, он же Фадеев. 1920 год

Я… все эти годы – с 1930 по 1936-й – скитался по свету и окончательно, как мне казалось, не мог никого полюбить.

Я вернулся с Дальнего Востока в Москву в сентябре 35-го года, но еще до лета 37-го года был одиноким. Это очень плохо – человеку быть одиноким в течение многих лет в самом расцвете его сил…

Но, конечно, жизнь все-таки взяла свое…

В 1937 году… я женился, женился – наконец-то! – по большой и взаимной любви…

У нас – дети, которых я так несправедливо и жестоко был лишен в молодые годы и о которых я так мечтал. Жена моя – актриса Московского художественного театра Ангелина Осиповна Степанова, актриса очень талантливая…

Я вступил в полосу большого личного счастья, но мы не имеем возможности пользоваться им. Мы оба страшно заняты, судьба то и дело разлучает нас… У меня просто сердце сжимается от тоски, любви, боли, неудовлетворенности, желания счастья и близости.

Мне во многом в жизни везло, не везло только в любви.

«Дело может кончиться… гибелью дарования» (писатель)

Нападающие на меня изредка полосы самой черной меланхолии… трудно бывает развеять, потому что сама работа моя связана с одиночеством и психическими процессами. В такие периоды я не могу ни писать, ни читать.

В дом отдыха меня загнала неврастения в очень острой форме. Объясняется она все возраставшим… противоречием между желанием, органической потребностью писать… и той литературно-общественной нагрузкой, которая не дает возможности писать… Горький… предупреждал меня… что… дело может кончиться просто гибелью дарования.

Здание штаба партизанских отрядов Спасско-Иманского военного района.

Спасск-Дальний. Здесь Фадеев был ранен в 1920 году

Нездоровые прорывы в моей работе бывали и раньше и сопровождают мою жизнь… В них много нездорового в силу их затяжного характера – это признаки алкоголизма.

Литературный труд обманчив: всякий пишущий человек… не имеет ясного представления о собственных способностях, часто склонен их преувеличивать.

Нельзя выпускать в свет и хвалить произведения только за «хорошую идею» или «революционную тему»… Нужно обязательно ставить требования высокого художественного мастерства. Надо объявить борьбу догматикам, которые стараются наше социалистическое искусство нивелировать, уравнять, подогнать под одну мерку, хотя бы даже и хорошую… Люди должны говорить своим индивидуальным голосом.

Нужно внушать молодым кадрам мысль о том, что без освоения огромного классического наследства… невозможно движение вперед.

Я писал не действительную историю «Молодой гвардии», а художественное произведение, в котором много вымышленного и даже есть вымышленные лица.

Поскольку такая молодежь не выдумана мною, а действительно существует, ее смело можно назвать надеждой человечества.

В сущности, я так мало написал в своей жизни!

«Я… остался… “человеком-учреждением”» (чиновник)

Со дня выборов меня Генеральным секретарем Союза писателей в 1946 году я почти лишен возможности работать как писатель… Я не говорю уже о тех многих рассказах и повестях, которые заполняют меня и умирают во мне, не осуществленные. Я могу только рассказывать эти темы и сюжеты своим друзьям, превратившись из писателя в акына или ашуга… Я в течение вот уже шести лет ежедневно совершаю над собой недопустимое, противоестественное насилие, заставляя себя делать не то, что является самой лучшей и самой сильной стороной моей натуры.

Ко мне в должности Генерального секретаря нужно относиться как к невменяемому… Я постоянно увлекаем стихией так называемых неотложных, т. е. суетных дел. Сейчас я уже вполне доспел до Канатчиковой дачи.

Рукопись «Разгрома»

Я… остался по-прежнему очень несвободным, переобремененным заботами и очень зависимым от обстоятельств человеком, «человеком-учреждением».

В моей жизни я всегда и главным образом был виноват перед… работой. Когда надо было выбирать между работой и эфемерным общественным долгом, вроде многолетнего бесплодного «руководства» Союзом писателей… всегда, всю жизнь получалось так, что работа отступала у меня на второй план. Я прожил более чем сорок лет в предельной, непростительной, преступной небрежности к своему таланту… Бог дал мне душу, способную видеть, понимать, чувствовать добро, счастье, жизнь. Но, постоянно увлекаемый волнами жизни, не умеющий ограничивать себя, подчиняться велению разума, я… довожу это жизненное и доброе до его противоположности… Любому делу (к сожалению, кроме самого главного своего дела), любому человеку… я, по характеру своему, отдавал всего себя… Никто, решительно никто, никогда не понимал, не понимает и не может понять меня – не в том, что я талантлив, а в особенностях, в характере моей индивидуальности, которая… слишком ранима… и поэтому нуждается в особенном отношении.

Я очень и очень боюсь парадной шумихи, которая многими и многими не может быть воспринята иначе, как шумиха, поднятая по моему собственному желанию… Как это ни нелепо, но… мне – автору лишь двух с трудом законченных произведений… – собираются посвятить труды размером в тридцать и больше печатных листов каждый… Я не могу позволить, чтобы меня ставили в такое глупое и пошлое положение…

Я категорически возражаю против устройства какого бы то ни было «приема» или «банкета»… в связи с датой моего пятидесятилетия…

Мне так безумно хочется в Приморье! Чем старше я становлюсь, тем чаще мысль моя бродит по детству, но юности. Не для того, чтобы уйти от настоящего, не для того, чтобы отдохнуть от бурь жизни, а просто для того, чтобы еще лучше осознать свой путь жизни и почерпнуть из прошлого – молодости, веры, бодрых сил и чистоты душевной.

Иной раз я испытываю просто тоску по Дальнему Востоку. И все-таки мне невозможно сейчас поехать…

Фадеев в Сучанской долине, Приморье. Осень 1933 года

«Я болен не столько печенью… сколько болен психически» (последние годы)

У меня началась сердечная аритмия, бравурный сердечный разнобой, похожий на современную музыку.

Я очень плохо сплю и превратился в сомнамбулу.

У меня развился за эти годы очень сильный склероз сосудов сердца и особенно аорты…

Обострилась болезнь печени, и я попал в больницу… Физическая слабость, бессонница в сочетании с повышенной нервной возбудимостью, полной мозговой расторможенностью делали меня человеком почти невменяемым. А потом я впал в состояние апатии.

Я болен не столько печенью… сколько болен психически. Я совершенно, пока что, неработоспособен.

Теперь почти равное время уходит на жизнь в «обычных условиях» и на жизнь в больнице.

Выйду из больницы… не таким, каким был даже еще два года назад, – выйду полуинвалидом (говорю не в шуточном, не в переносном, а в буквальном смысле слова).

Врач констатировал у меня новую и очень затяжную болезнь: полиневрит, болезнь нервных оконечностей… Полиневрит этот ударил и в кисти рук; я не мог держать в руке не то что ручку или карандаш, а даже ложку.

Все мы с годами становимся все меньше хозяевами условий нашего существования… Мы смолоду более смелы, решительны (а подчас легкомысленны) в перемене и выборе того, что нравится и не нравится… Душа еще молода, и физических сил еще немало, хочется взмахнуть крылами и взлететь, мечты еще кипят. Но я с грустью замечаю, что последние 6–7 лет я живу, маневрируя между служебным и бытовым «как нужно» и душевным «как складывается». Это порождает глухую, а порой и болезненную неудовлетворенность, но сил для бунта и полета уже в себе не находишь, и тогда торжествуют над тобой твои слабости, – обманчивая попытка заглушить боль сердца.

Советская литература по своему идейно-художественному качеству, а в особенности по мастерству… катастрофически катится вниз… Растут невыносимо нудные, скучные до того, что скулы набок сворачивает, романы, написанные без души, без мысли, а в это время те два-три десятка отличнейших прозаиков, которые одни только и могут дать сегодня хотя бы относительные образцы прозы, занимаются всем чем угодно, кроме художественной прозы.

Встреча старых партизан. Зоя Станкова, Фадеев, Моисей Губельман, дочь Сергея Лазо – Ада. Москва, 1952 год

Правильно ли мы используем те гигантские… силы, которые заложены в тысячах талантливых людей?.. Доверяем ли мы им в такой степени, как они того заслуживают? В полной ли мере развязали мы их общественную и творческую инициативу? Не слишком ли мы их «заопекали»? Не отучаем ли мы их от самостоятельного мышления, от хозяйского отношения к их собственному делу… не приучаем ли мы их к боязливой оглядке на… чиновников-функционеров, стоящих на неизмеримо более низком уровне, чем деятели искусства и литературы?..

Роман мой («Черная металлургия». – Ред.) уже поплыл как корабль, многое уже вчерне написано… не дать мне сейчас закончить этот роман – это то же самое, что насильственно задержать роды, воспрепятствовать родам. Но я тогда просто погибну как человек и как писатель, как погибла бы при подобных условиях роженица.

При всех моих болезнях я чувствую себя… человеком молодой души.

«Не вижу возможности дальше жить» (развязка)

Тот прекрасный чистый круг жизни, который был начат мною мальчиком, на Набережной улице (во Владивостоке. – Ред.)… уже завершен и… завершен не совсем так, как мечталось.

С какой грустью смотрю я теперь из 30-летнего далека на маленького умненького мальчика с большими ушами, как мне его бесконечно жаль…

Не вижу возможности дальше жить, т. к. искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии… Лучшие кадры литературы… физически истреблены или погибли благодаря преступному попустительству власть имущих…

Литература – это святая святых – отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа, и с самых «высоких» трибун… раздался новый лозунг «Ату ее!»…

С каким чувством свободы и открытости мира входило мое поколение в литературу при Ленине… какие прекрасные произведения мы создавали и еще могли бы создать!

…Созданный для большого творчества во имя коммунизма, с шестнадцати лет связанный с партией, с рабочими и крестьянами, наделенный богом талантом незаурядным, я был полон самых высоких мыслей и чувств…

Но меня превратили в лошадь ломового извоза, всю жизнь я плелся под кладью бездарных, неоправданных, могущих быть выполненными любым человеком, неисчислимых бюрократических дел… Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения даже тогда, когда они клянутся им… привело к полному недоверию к ним… ибо от них можно ждать еще худшего, чем от сатрапа-Сталина. Тот был хоть образован, а эти – невежды.

Жизнь моя как писателя теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни.

Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят государством, но в течение уже 3 лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять.

Прошу похоронить меня рядом с матерью моей.

Александр Александрович Фадеев: биографическая справка

1901, 11 (24) декабря – родился в селе Кимры (с 1917 года – город) под Тверью.

1908 – мать Антонина Фадеева и отчим Глеб Сбитым с детьми переезжают в Приморье.

1910 – Фадеев поступает во Владивостокское коммерческое училище.

1918 – вступает в РКП(б). Занимается подпольной работой вместе с другими «соколятами» (от спортивного общества «Сокол») – Петром Нерезовым, Григорием Билименко, Александром Бородкиным.

1919 – уходит в партизаны. В течение двух лет под фамилией Булыга воюет против белогвардейцев и интервентов в Приморье и Забайкалье. Становится военным комиссаром бригады.

1921 – избирается делегатом X съезда РКП(б) от армии Дальневосточной республики. При подавлении Кронштадтского восстания получает второе ранение. Поступает в Московскую горную академию.

1924–1926 – работает по партийной линии в Краснодаре и Ростове-на-Дону. Женится на Валерии Герасимовой.

1927 – выходит роман «Разгром».

1929 – начинается публикация глав романа «Последний из удэге» (не окончен).

1933–1935 – дважды надолго едет на Дальний Восток.

1937 – женится на Ангелине Степановой, усыновляет ее сына Александра.

1939 – избран в члены ЦК ВКП(б), возглавил Союз писателей СССР.

1941–1944 – как военкор выезжает на фронты, в осажденный Ленинград. Временно оставляет пост главы СП.

1944 – родился сын Михаил.

1946 – выходит первая редакция «Молодой гвардии».

1946–1954 – вновь руководит Союзом писателей.

1946–1956 – депутат Верховного совета СССР.

1953 – предлагает реформировать систему управления культурой в стране. Работает над романом «Черная металлургия» (не окончил).

1956, 13 мая – застрелился на даче в Переделкино. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

Илья Воробьёв

Родился и живет в Калининграде, где выучился на историка и защитил кандидатскую диссертацию. Работает игровым сценаристом. Окончил курсы прозы литературной мастерской BAND.

Линия сгиба

Допустим, Тамара.

Не стану называть ее настоящее имя. Не потому, что забыл. Просто так же звали лучшую подругу в университете, а еще первую любовь. Это как в детстве, когда не веришь, что любимого дедушку и дворового хулигана могут звать одинаково.

У родных, любимых людей – хорошие, оберегаемые, ласково звучащие во рту имена. А имена обидчиков и врагов режут слух.

Вот поэтому Тамара.

Когда она только устроилась работать, ничего хорошего не ждал. Потому что Тамара устроилась на место Миши. Мише, конечно, повезло найти работу в другой сфере, где и зарплата в два раза выше, и начальник чуть более адекватный. Все приятнее, чем печатать визитки и буклеты, каждую пятницу выпрашивая у директора копеечку. Для меня, только окончившего универ, этот вариант пока еще годился. Для Миши, готовящегося ко второй свадьбе, уже нет. Успев научить меня кое-чему из того, что знал сам, он уволился. Моим начальником стала Тамара.

Наверное, обижаться следовало уже тогда. Я в типографии уже почти год. Тамара – только пять месяцев, как переехала к нам. Тем не менее главная теперь она. Для директора я все еще нелепый паренек. Страшно порой подумать о том, для скольких людей я так и остался в памяти этим самым пареньком.

Название ее города – сухая трава, прогорклая пыль казахской степи. Костанай. Приехала за лучшей жизнью, стало быть. Ну здравствуй, Тамара.

Крупная, со статью пионервожатой. Тяжелые мешки под глазами, сжатые губы, неприятное сходство с Крупской. Но сначала почему-то решил, что сработаемся. Не то чтобы привык видеть в людях хорошее, просто жизнь еще не научила предугадывать подвох.

Без Миши стало тоскливо уже к концу первой недели. Поговорить, посмеяться, вспомнить будни истфака, на котором учились с разницей в десять лет, – теперь не с кем. Тамара улыбалась полными губами, не разжимая их, и говорила только про работу. Иногда спрашивала, что можно посмотреть в городе, куда сходить, куда съездить. Я охотно отвечал, про это я знал немало. Но ехала Тамара одна. А потом с Лерой.

Вообще-то Лера работала в техническом отделе, чинила и собирала компьютеры с пацанами, смеясь над роликами из интернета. В рот мне ноги! У нее были самые красивые волосы из всех, что я видел. Лицо – нет, но вот волосы…

А у нас в типографии Лера на подхвате. Вернее, была, когда еще Миша работал. Теперь все поменялось – и Лера постоянно при Тамаре. Вместе ходят обедать. Вместе обсуждают скидки в Zara. Вместе ездят на море.

И тут бы мне, конечно, выговориться, выплакаться, капитулировать. Попросить забрать с собой, подальше от смещенной линии сгиба, новых и старых косяков, техотдела, принтеров, резаков, компьютеров, подальше от этой тупой стервы, которая прилюдно меня унизила. Чтобы пережить, забыть, отменить этот день. Чтобы не вспоминать, что я вообще работал в этой типографии.

Я не осуждаю и даже не завидую. Найти подругу в новом городе, на новом месте – это правильно. Тамара же не на месяц сюда приехала. Тамаре нужна эта работа, нужны деньги. Мне, кстати, тоже нужны. Но прибавку просить страшно. Раньше этим занимался Миша.

А вот Тамара не будет этого делать. Потому что я стал косячить. До этого тоже косячил, но тогда и было кому прикрыть. А теперь все буквально из рук сыпется. Печатаешь буклеты – обязательно ошибешься с метками реза и отмахнешь вместе с полями несколько лишних миллиметров. От чего это? От неуверенности, от волнения?

Лера, правда, тоже косячит. Напечатала три партии пригласительных, но неверно отмасштабирова-ла одну из них. Пришел утром, увидел оставленные ею пригласительные, стал сгибать – завтра уже отдавать заказчику. А лента сгиба совсем не там, где должна. Брак, а жаль: бумага дорогая, дизайнерская, плюс полноцветная печать…

Отложил в сторону. Тамары все равно нет, она сегодня задерживается. Часто опаздывает в последнее время. Кажется, что-то по семейной части. Оттого такая раздражительная.

Наконец, вот и она. На полтора часа опоздала. Здороваюсь, потом показываю брак – говорю, Лера неправильно отмасштабировала пригласительные. Надо бы напечатать новые.

Тамару начинает раздувать. Не снимая полушубок (февраль, слякотная мерзость), заполняя собой все больше места – и оттого не имея пространства для разбега, – начинает сразу с крика.

– Да ты достал уже портить продукцию! Сколько можно тебя прикрывать?! Ничего не делал весь январь, теперь на меня все это навалилось!

Как это ничего не делал? Делал много чего, делал за двоих – Тамара ведь брала отпуск, ездила зачем-то в Казахстан. Три недели был один – вроде неплохо справился… Но это я думаю про себя и потом. Тогда – молчу, только рот чуть приоткрыл, наверное. От неожиданности.

– Вечно надо тебя тыкать носом! Сам ничего не сделаешь, если не скажут! Косячишь, потому что не проверяешь!

Но ведь это Лера…

– Закрой свой рот! Лера лучше тебя работает!

У нее производительность труда выше, а получает она меньше!

Парни из техотдела глядят на меня и на Тамару через стеклянную стенку. Такое здесь впервые. Со мной тоже впервые. Я чувствую себя апельсином, с которого сняли кожуру. Нелепым, обмякшим, голым, сочащимся.

Попытка возраз…

– Закрой свой рот!

Почему-то эти слова ранили сильнее всего. Ни обвинения, ни крик, ни сравнение с провинившейся вообще-то Лерой. Требование закрыть рот – и не отвечать словами на слова. Не использовать единственную доступную защиту. И я закрыл.

Парни за стенкой смотрят с сочувствием. Я быстро отвожу взгляд – понял, что на глазах слезы. Вот только расплакаться у всех на виду не хватало. Словно в школе оказался…

Типографию на пару часов наполнило вязкое молчание – а потом его как ножом разрезало. Мироздание не лишено иронии – и за одно только это его стоит любить. К нам зашел Миша.

Зашел сделать что-то по мелочи, кажется, поменять картриджи для новой работы. Это быстро. Потом заглянул проведать бывшую вотчину.

– Как работается, Илья?

Добрая, хотя и чуть лукавая улыбка, и такой же хитрый прищур еврейских глаз.

И тут бы мне, конечно, выговориться, выплакаться, капитулировать. Попросить забрать с собой, подальше от смещенной линии сгиба, новых и старых косяков, техотдела, принтеров, резаков, компьютеров, подальше от этой тупой стервы, которая прилюдно меня унизила. Чтобы пережить, забыть, отменить этот день. Чтобы не вспоминать, что я вообще работал в этой типографии.

Нет, сдержался. Или испугался. Хотя чего уже бояться? Я еще в январе решил уходить. Уже отправил тестовое, скоро собеседование.

Без тебя не очень, Миша. Делаю акцент на «без тебя» – пусть слышит. Тамара, в смысле. Мягкий Мишин голос звучит еще мягче, чем обычно, в нашей комнатке, стеклянные стены которой все еще дрожат от крика.

Миша понимающе кивает. Он всегда понимал больше остальных. Мне повезло работать с ним, но все заканчивается, а везение – в первую очередь.

…Я не буду говорить, что мы расстались с Тамарой тепло. Я просто простился со всеми в тот последний день, пару недель спустя. Ей сказал – «пока». Может быть, она даже не повернулась. Или, наоборот, что-то сказала на прощание, какое-то напутствие. Кажется, у нее действительно были какие-то проблемы в семье. Не мое дело. Мне было легко и радостно уходить. И в том была заслуга Тамары.

Не буду сочинять, что совсем не вспоминал Тамару. С головой уйдя в другую сферу, первое время вспоминал, и часто, вспоминал со злорадством и облегчением. Потом забыл. А недавно просто ввел ее имя и фамилию в поисковую строку в «ВКонтакте». Отфотошопленная аватарка. Фамилия нового мужа. Город Мытищи. Где это? Под Москвой, кажется?

У Леры, кстати, дела отлично, если верить тому же в «ВКонтакте». И волосы все такие же красивые.

Ты была не права, Тамара. Впрочем, тебе на это плевать – как и мне. Мы и запомнить-то друг друга не должны были. Хотя ты и не запомнила, наверное. Или запомнила нелепого паренька, который косячил. Да уж… Лучше бы первое.

Но, к счастью, мы все равно никогда больше не встретимся, Тамара. Хотя какая ты, на хрен, Тамара, Катя?

Дилара Газизулина

Родилась и живет в Москве. Афазиолог, занимается восстановлением речи у больных, перенесших инсульты, черепно-мозговые травмы и другие мозговые катастрофы. Училась на курсе «Как писать прозу. Искусство истории» в школе BAND. печка, деревянная лавка вдоль бревенчатой стены. На полу не то пыль, не то земля.

Бойся желаний

Скетч

По сухой грунтовой дороге шли двое. Один – явно местный – был в толковых всесезонных сапогах. Другой – приезжий – в пижонских ботиночках.

– Тут, знаешь, очереди, как к Ванге, нет. Потому что мало у кого получается точно сформулировать, чего он хочет. Без двусмысленности.

– Как это? – не понял приезжий.

– У нас в районной поликлинике доктор один есть. Он видит, как рентген. Причем без рентгена. По молодости еще сдуру пожелал. Спрашивается, зачем ему это надо было? Он одно время прям местной знаменитостью был, журналисты его осаждали. Диагност он шикарный. Но что толку от его диагностики, если лечиться все равно нужно ехать в город? Запил он. Жена его все толкала еще раз сходить, но он ни в какую.

– А что, можно не по одному разу просить?

– Можно. Только как бы хуже не вышло.

– Но кому-то же повезло?

– Да многим даже. Вон там, в конце деревни, совсем у леса, дом трехэтажный. Семена дом, – сплюнул под ноги местный. – Правильно все пожелал человек. Как надо. Дети у него за границей, сам нормально живет.

Приезжий сунул руки поглубже в карманы куртки.

– А вон там, через два дома, – продолжил местный, – ребята на крыльце подкидыша нашли. У них детей долго не было. Вот девчонка и сходила туда. Похоже, не так как-то пожелала. Развелись. Короче, я всех предупреждаю: если сформулировать не можешь, то лучше туда и не ходить.

– Мне надо, – очень серьезно сказал приезжий.

– Ну, надо так надо. Я, знаешь, не нанимался туда всех провожать и всем все растолковывать. Тоже мне сталкера нашли. – И он снова сплюнул.

Остановились перед явно нежилым, но крепким домом. У дома вместо лавки лежало толстенное бревно. Садиться не стали. Закурили, молча. Местный дымил, задумчиво разглядывая приезжего. Приезжий вглядывался в окна, покрытые толстым слоем пыли.

Местный раздавил сапогом окурок, прищурился:

– Ладно. Дело твое. Там в дальней комнате зеркало висит. Тряпкой занавешено. Тряпку отодвинь, посмотрись в него и скажи вслух или подумай, что тебе нужно. Давай. Там не заперто.

Приезжий поднялся по ступенькам, с усилием потянул тугую скрипучую дверь.

Темно. Сыро. Холодно.

– Свет-то тут есть? Или им не требуется? – пошарил у двери приезжий.

Выключателя не нашел. Вытянув перед собой руки, сделал несколько шагов вперед. Еще одна дверь. Не сразу поддалась. Приезжий толкнул ее плечом и ввалился в почти пустую комнату. Два пыльных, с улицы им виденных окна. Посеревшая

Приезжий вышел из комнаты, снова попал в темные сени. Или коридорчик. Побрел по нему, наткнулся на следующую дверь, обитую чем-то мягким. Так и не нащупав ручки, тоже плечом, почти с разбегу, вытолкнул ее. Тесная комнатка с пыльным, маленьким, как в телятнике, окошком. У правой стены пыльный кованый сундук. Слева, напротив сундука, висит что-то вроде занавешенной картины или зеркала.

Приезжий провел ладонью по сундуку, попытался смахнуть пыль, уселся. Долго сидел, потом встал, шагнул к занавешенному прямоугольнику. Отступил и снова сел. Встал, сунул руки в карманы, потоптался немного и, наконец, совершенно отчетливо понял, что не хочет ничего просить.

Он отодвинул ветхую тряпицу, вгляделся в стеклянную муть и не узнал себя.

«ДА НЕ НУЖНО МНЕ НИЧЕГО», – подумал он.

Отпустил занавеску и двинулся налево, к выходу. Поплутал в темном коридорчике, толкнул какую-то дверь. И обомлел: перед ним было чистое поле. Ни деревни, ни местного мужика.

В животе похолодело, застучало в висках: «Чего ж я наделал, а?»

Он ринулся обратно в дом, понесся по темному коридорчику, беспорядочно тыча руками. Дверь не сразу поддалась, скрипнула, и он вывалился на улицу. Ту самую, деревенскую.

– Ты чего? – удивленно спросил местный, поднимаясь с лежавшего у дома большого бревна.

Очень бледный, с вытаращенными глазами приезжий выдохнул:

– Испугался малость. Выхожу, а деревни нет.

Местный понятливо заулыбался:

– Так ты через заднюю дверь вышел. В картофельное поле.

– Какое картофельное поле? Не было там ничего. Понимаешь, совсем НИЧЕГО!

– Так картошку убрали, вот и не было. Бледный ты какой! Пойдем, может, выпьем?

Елена Казарян

Родилась в 1990 году в Красноярске. В 13 лет с семьей переехала в Москву.

По образованию инженер-робототехник. Прошла литературные курсы школы BAND.

Кукла

Закрылась дверь, и Анна впервые в жизни осталась одна. Первым делом она полезла в буфет. Но вместо конфет в вазочке лежали яблоко и записка от мамы. Ну вот! Анна вернулась к игрушкам. Посадила плюшевых зверей в круг и стала кидать им мячик. Попала в зайца, он упал. Анна рассмеялась. Снова кинула – снова упал. И снова, и снова. Надоело. Анна высыпала на пол деревянные рельсы. Какой грохот! Будет дорога в кухню, по ней в город повезут еду. И город тоже надо построить! Анна достала конструктор.

Пластмассовый паровоз исправно катался туда-сюда, а Анна заскучала. Полистала книжку, покачалась на качелях – папа подвесил их прямо к потолку. Ну сколько еще ждать маму? А вдруг она не вернется? Анна вспомнила про записку и снова залезла в буфет. На листочке в клеточку печатными буквами было выведено: «Никаких конфет, Анна. Вечером мы пойдем в кафе». Неужели сегодня праздник? Интересно какой? Анна подтащила к шкафу стул и достала свое самое красивое платье: юбка как розовое облако, верх расшит цветами. Она надела его и села под дверью ждать маму. Скоро в замке повернулся ключ.

– Мама! Мама, я прочитала твою записку! Сама!

Каждое слово! Мама, мы пойдем в кафе? Сейчас?

– Что? – Мама посмотрела на дочь как будто впервые. – Я, кажется, обещала… Да, конечно. В кафе.

Анна быстро обулась, и они вышли из дома. На газонах только появилась трава, на деревьях проклюнулись первые робкие листья, но солнце светило уже по-летнему, и было удивительно тепло. Недавно прошел дождь, и в лужах на асфальте лежали кусочки неба. Анна хотела пробежать по облаку, но мама остановила ее. Нарядная все-таки.

В кафе Анна выбрала сосиски и молочный коктейль. Сейчас мама скажет, что нужно съесть овощной салат, что пить за обедом нужно воду… Вот сейчас, сейчас. Руки Анны сжались в кулаки, к горлу подступил колючий крик.

– Сосиски так сосиски, – равнодушно сказала мама. – Будьте добры две порции. И молочный коктейль.

Анна от неожиданности подпрыгнула, как подпрыгивает отпущенная пружинка.

– Мама, мамочка! А я красивая? Смотри, какое у меня платье! Самое красивое! А сегодня праздник? Мы поэтому в кафе? Какой сегодня праздник, мам?

– Сегодня не праздник. Успокойся хоть на минуту, Анна, мне нужно сказать тебе важную вещь. – Мама дождалась тишины. – У тебя скоро появится сестра.

– Сестра? Не хочу сестру! Я хотела куклу, а не сестру!

– И второе, Анна. Твой отец уезжает.

– Папа уезжает? Надолго? Когда он вернется?

У тети Даши всегда было угощение для Анны: конфета, яблоко, пирожок. Когда мама была занята, тетя Даша брала Анну к себе домой. Иногда Анна там и ночевала.

Ей не нравилось спать на кушетке в незнакомой комнате. Тени заглядывали в окно, кто-то шуршал в углу, а под чужим одеялом от него не спрятаться.

И мама далеко-далеко, не услышит и не придет.

– Никогда. – Мамин голос звучал чужим и холодным. – Он больше не хочет с нами жить.

Перед Анной стояла тарелка горячих сосисок – самых вкусных в мире, ее любимых. Она смотрела на них и не могла положить в рот ни кусочка.

* * *

Тетя Даша жила по соседству с Анной. Летом она сидела во дворе прямо в халате и тапочках. Анна любила рассматривать этот халат. Розовые розочки сплетались с зелеными листьями, а синий фон был водой вокруг них. И вот уже розочки превращались в кувшинки, и на одной из них сидела Дюймовочка – вот бы найти ее! У тети Даши всегда было угощение для Анны: конфета, яблоко, пирожок. Когда мама была занята, тетя Даша брала Анну к себе домой. Иногда Анна там и ночевала. Ей не нравилось спать на кушетке в незнакомой комнате. Тени заглядывали в окно, кто-то шуршал в углу, а под чужим одеялом от него не спрятаться. И мама далеко-далеко, не услышит и не придет.

В сентябре Анна пошла в садик, сразу в старшую группу – к тете Даше. А мама легла в больницу.

Из больницы мама вернулась, когда с деревьев уже осыпались все листья. Утром она забрала Анну, отвела в садик и ни слова не сказала ей, ни разу не обняла. И только вечером за чаем мама заговорила.

– Анна, у меня не получилось. – Мамин взгляд перескакивал с чашки на стол, на стену, на холодильник. – У тебя не будет сестры. Но я купила… – Мама запнулась. – Куклу. Я купила тебе куклу, Анна, как ты хотела.

– Мне? Спасибо! Спасибо! Я могу на нее посмотреть?

– Она в твоей комнате.

Анна вскочила и побежала к себе. На ее кровати стояла картонная коробка, а в ней лежала кукла. Анна взяла ее в руки. Кукла открыла глаза. Анна покачала ее и положила обратно. Глаза куклы закрылись. Прямо как настоящая!

Оказалось, что куклу можно еще и кормить, и переодевать. Иногда мама разрешала взять ее на прогулку. Анна катила коляску, а прохожие умилялись: «Какие сестрички!» Анна не понимала: разве они не видят, что это кукла?

Анна всем в садике рассказала о чудесной игрушке, но никто ей не верил. Относить куклу в садик мама строго-настрого запретила, разрешила только дома играть. А много ли с куклой дома сделаешь? Покормить, искупать, переодеть – вот и все. Анне надоедало, и она доставала другие игрушки. Тогда куклу мама убирала в коробку: «Чтоб под ногами не валялась».

* * *

Анна вернулась из садика. Посмотрела на кровати – пусто. Заглянула в коробку – ничего. Кукла пропала. Анна влетела в кухню.

– Мам! Моя кукла, где она?!

– Ее забрали.

– Кто забрал?! Ты ее отдала! Мою куклу! Я хочу с ней играть! Верни мою куклу!

– Тише, Анна. Ее забрали плохие люди, и я ничего не могу с этим поделать.

На следующее утро плохие люди забрали и Анну.

* * *

Анна сидела в серой комнате с шестью одинаковыми кроватями. У каждой кровати была пустая тумбочка. Остальные пять девочек еще спали, но Анна за всю ночь так и не сомкнула глаз. Сегодня, она подслушала, за ней приедет тетя Даша. И заберет ее отсюда. Ведь заберет? Они вернутся домой, и Анна снова будет спать в своей кровати, играть своими игрушками. Может быть, ей даже вернут куклу. Анна смотрела в окно. Светало. Утро уже наступило, сейчас нянечка придет будить. Надо юркнуть под одеяло и притвориться спящей, а то заругают. Когда же тетя Даша приедет? Вот бы сразу после завтрака.

Тетя Даша приехала вечером. Поговорила с директором за закрытыми дверьми и забрала Анну в чем та была, только куртку свою ей накинула на плечи.

Домой Анна так и не вернулась, тетя Даша привезла ее к себе. Вместо кушетки в зале стояла кровать Анны, а рядом – колыбель. Для кого она? Может быть, для куклы? Она там! Но колыбель была пуста. Анна сложила в нее другие игрушки, покачала их и, не сказав ни слова, легла спать.

Утром Анну разбудил звонок в дверь. Она выглянула в коридор: в дверях стояла тетя Даша со свертком в руках и благодарила незнакомую женщину. Они обнялись, и дверь закрылась. Тетя Даша прошла в зал и заглянула в колыбель.

– Анечка, убери отсюда игрушки, пожалуйста.

Анна послушалась. На освободившееся место тетя Даша положила сверток и развернула его. Кукла! К Анне вернулась любимая игрушка! Анна погладила волосы куклы, ручки, живот. Ей показалось, что та потолстела.

– Спасибо! Моя кукла!

– Ох, Анечка, – вздохнула тетя Даша.

– Моя любимая, замечательная кукла! Я буду возить ее в коляске, буду наряжать.

– Будешь-будешь, только послушай…

– Я возьму ее в садик и покажу всем-всем-всем!

Я так рада! И мы вернемся домой, к маме!

– Анечка, милая моя, бедная Анечка. – Голос тети Даши дрогнул, по щекам покатились слезы. – Это не кукла, Анечка, вовсе не кукла. Это твоя сестра.

Оксана Сомова

Живет в Беларуси (г. Гомель), работает бизнес-аналитиком в IT. Окончила литературный курс «Как писать прозу. Искусство истории» в школе писательского мастерства BAND.

Сердце

– Полюби меня, – шепчет Катя.

– Я не умею.

– Не умеешь любить?

Я отрицательно мотаю головой.

– Смотри, у меня даже сердце не стучит. – Беру ее руку и кладу себе на грудь.

На несколько секунд Катя замирает.

– И правда, не стучит. – Ее голос звучит так, будто смычком провели по расстроенным струнам скрипки. – Но как же так?

Я пожимаю плечами и смотрю вдаль: серый лес, над ним такое же небо. Слушаю, как стонет ветер. Очередной хмурый, хоть и летний вечер. Кривлю губы и ухмыляюсь своим мыслям.

Какое-то время молчим.

Потом Катя спрашивает, всегда ли так было, еще что-то про мою семью. Я отвечаю, что не помню. Я действительно не помню. Лишь на вопрос, где родился и вырос, когда я уже готов дать привычный ответ, что-то откликается внутри, и я понимаю, что знаю: Тасеево, ул. Прудовая, 3.

* * *

С утра просыпаюсь от того, что кто-то барабанит в окно. Невольно морщусь – что нужно в такую рань? Открываю створку – Катя, быстро говорит, не могу понять что, поэтому просто смотрю на нее – темные глаза, все лицо в веснушках – они будто живые, тараторят вместе с ней, – две туго заплетенные косы, футболка, за спиной рюкзак.

Наконец улавливаю суть – Катя хочет найти мою семью.

– Они смогут помочь, я уверена. – Она смотрит на меня не моргая и периодически закусывает нижнюю губу. – Ты все вспомнишь.

Я не хочу ничего вспоминать, но почему-то быстро одеваюсь, собираю рюкзак и выхожу на улицу, где меня ждет Катя.

Мы медленно бредем в сторону железнодорожного вокзала. Солнце едва выглянуло из-за домов, но нам по-летнему тепло.

До поезда остается час, и Катя решает дожидаться его на лавочке.

– Смотри, Денис, книга. – Она подбегает к лавочке, хватает свою находку, поднимает высоко над головой и прыгает на одном месте. Я усмехаюсь от такого проявления детства.

– Ютта Лангройтер, «А дома лучше!». – Катя читает заглавие, а затем открывает первую страницу. – «Ох, как я устала, Джоси, – проворчала мама Зайчиха…»

Катя читает книгу, я смотрю на нее. На секунду мой взгляд застилает туман, и вот я вижу перед собой уже не Катю, а другую женщину, вроде незнакомую, но со столь привычными чертами лица, близкую, родную. Я хочу ее позвать, сказать, что я здесь, но не могу произнести и слова. Она читает. Я слушаю ее тихий голос, напоминающий шелест листвы, и с удивлением понимаю, что знаю, чем закончится история – я слышал ее много раз, рассказанную этим голосом. В груди начинает давить и скрипеть, будто кто-то пытается открутить заржавевший болт.

– Денис. – Видение исчезает, Катя смотрит на меня настороженными глазами.

Я замечаю, что глаза ее совсем не темные, а какого-то нового, не знакомого мне оттенка. Они притягивают, и, вглядываясь в них, я осознаю, что улыбаюсь.

Поезд прибывает вовремя. Мы садимся в вагон. Проводница предлагает чай, кофе, вафли. Катя тараторит не переставая. Желания отвечать нет, да от меня это и не требуется. Рассеянно смотрю в окно на проплывающие мимо сосны. Ехать чуть больше суток.

До Тасеева поезда не ходят, поэтому, спустившись с подножки, мы оказываемся на невзрачной с виду станции небольшого городка. Название незнакомое, ни о чем не говорящее. Незаметно подкрадывается вечер, но на улице еще светло. Город встречает нас своими ароматами: Катю – запахом свежеиспеченной сдобы, меня – пыльных дорог. Катя жует только что купленную булочку и радуется каждому замеченному на заборе коту. Я молча бреду рядом, ухватившись руками за лямки рюкзака.

– Вата! – Брови непроизвольно поднимаются вверх, когда я перевожу взгляд на Катю. Она хватает меня за рукав и тащит к киоску, из которого выглядывает криво улыбающаяся женщина со сладкой ватой в руках. – Давай купим.

Неожиданно мои глаза снова застилает туман, и я вижу, что тянет меня уже не Катя, а какая-то маленькая девочка с забавными кудряшками. Она то и дело останавливается, поднимает на меня сердитые глаза и хмурит бровки, топает ножкой, говоря: «Ну, Денис, быстрее! Там же вата!» Вот я вижу, как лицо малышки утопает в нежной сладости. Вынырнув, девочка морщится и начинает чихать – вата попала в нос. Слышу смех и осознаю, что его источник я. Снова начинает скрипеть в груди, и, мне кажется, я слышу, будто заржавевший болт выпадает из нее и с глухим звоном падает на асфальт. Очнувшись, понимаю, что Катя, перепачканная ватой, смеется вместе со мной. Смотрю на ее губы, растянутые в улыбке. Интересно, насколько они мягкие?

До Тасеева добираемся на автобусе. Неожиданно осознаю, что в этом уголке земного шара уже шуршит осень, правда, пока тихо, осторожно, стараясь не нарушать права своей сестры. Навигатор говорит, что до Прудовой, 3, всего два километра, и мы решаем пройтись пешком. Катя привычно высматривает котов, а я тереблю лямки рюкзака.

Дождь настигает нас на половине пути. Катя встречает его танцем, подставляя веснушки под крупные капли, жмурится и мурлычет, как ее коты. Наблюдаю. Вновь меня окутывает туман, и я вижу уже привычных женщину с маленькой девочкой, смеющихся и танцующих под дождем. Я танцую и смеюсь вместе с ними, грудь обволакивает уютным и до этого неведомым мне теплом.

Видение исчезает, упираюсь в запыхавшуюся Катю, провожу взглядом по лицу и останавливаюсь на веснушках – маленькими точками они прорисовывают дорожку от одной скулы к другой и рассыпаются по щекам. И мне кажется, что веснушки у Кати теплые и уютные.

Прудовая, 3. В окнах горит свет, но я медлю. Катя стоит рядом и молчит. Дрожит от холода, но не торопит. Понимаю, что ей нужно согреться, беру за руку и делаю шаг вперед… Дверь открывается, и я вижу женщину из своих видений. Она постарела, но я узнаю ее.

– Мама.

– Денис. – На секунду она замирает, а затем кидается мне на шею.

Мы стоим, обнявшись. Сквозь туман я вижу нашу ссору, вот я убегаю из дома, вот сажусь в поезд, уносящий меня прочь, удар…

Из-за двери выглядывает девушка с забавными кудряшками, смотрит на нас и уже знакомо хмурит брови.

Мама всхлипывает, крепко прижав меня к себе, а я слушаю, как в моей груди бьется сердце – тихо, осторожно…

Неформат

Алена Синица

Писатель, поэт, драматург. Победитель Филатовской премии в номинации «Поэзия», дипломант областной литературной премии имени Роберта Рождественского, участник Московского театра поэтов, режиссер перформанса, посвященного Сергею Курехину, финалист всероссийского конкурса драматургии «Цех драматургов», финалист фестиваля «Военные современные пьесы. Взгляд из будущего».

Как я была гадиной

Действующие лица

АЛЯ, растрепанные волосы, пижама, выглядит младше других.

КСЮХА-ГОТ, темные волосы, мрачное выражение лица, пирсинг – нос, бровь, губа.

ГАРРИ ПОТТЕР, короткая стрижка, круглые очки.

КАЛЯКИНА, чуть полнее других, квадратные очки (живут в одной палате, всем по пятнадцать лет).

МАМА.

БАБУШКА.

МЕДСЕСТРА.

ПАПА.

ТЕТЯ.

МАМА КРИСТИНЫ.

УЧИТЕЛЬНИЦА.

ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА.

ДВЕ ДЕВОЧКИ, могут выглядеть как угодно.

Палата в старом советском санатории.

Четыре кровати и тумбочки. Шкаф. На кроватях КСЮХА-ГОТ, КАЛЯКИНА, ГАРРИ ПОТТЕР, АЛЯ. Все притворяются, что спят, но на самом деле каждый занят своим делом. Слева от сцены – стол и стул. На крайней у окна кровати сидит АЛЯ в пижаме и что-то пишет.

Аля (пишет). Дорогой дневник, сегодня последний день зимы. Эта неделя здесь меня окончательно добила. Перед тем как запихнуть меня сюда, мама сказала, что я асоциальна и…

Медсестра (входит в палату). Опять ты? Давай показывай, что там у тебя.

Аля. Ничего.

Медсестра. Я все видела. Доставай.

Аля (отдает тетрадку). Ладно. Медсестра. Это не то. (Выхватывает из-под одеяла дневник.)

Аля. Отдайте!

Медсестра (ставит стул посредине. Садится. Листает дневник). Я теперь здесь буду сидеть, пока вы все не заткнетесь и не уснете. Плееры, телефоны, дневники. Как же вы меня достали!

(Але.) Я сказала, глаза закрой!

Аля. А они у меня днем не закрываются. Медсестра. Я сейчас сама тебе их закрою!

Спать, я сказала! (Некоторое время сидит.) Так, я буду за дверью. Если кто-нибудь хотя бы пикнет – будете в моем кабинете стоять до ужина. (Уходит.)

Аля (шепотом). Спите?

Ксюха-гот. Да, конечно. Жарко, и эти кровати еще скрипучие. Им, наверное, лет сто.

Аля. Эй, Гарри Поттер? Что делаешь?

(Одна из девочек, лежащих на кровати, приподнимается.)

Гарри Поттер (вздыхая). Считаю. Мы уже две недели здесь торчим. (Показывает карманный календарь) Две недели в дурдоме. Поздравляю нас всех с этим.

Ксюха-гот (в потолок). Давайте лучше звать это зоной. Так прикольнее.

Аля. Интересно, они вообще догадываются, что нам уже не десять лет, чтобы заставлять нас спать?

Ксюха-гот. Походу, не очень. Мы здесь все равно самые старшие. Как же я хочу домой играть в комп.

Гарри Поттер. А я хочу домой, потому что там нормальная еда, а не каша-сопли.

Аля. А я вообще не хочу домой.

Гарри Поттер. Почему?

Аля. Потому что я не понимаю, как можно хотеть к тем, кто тебе все время говорит, что можно, а что нельзя. Ненавижу взрослых.

Гарри Поттер. А я, наоборот, хочу стать взрослой.

Если бы я была взрослой, меня бы сюда не отправили. То есть я сейчас себя считаю уже практически взрослой.

Медсестра (входит). Так, не поняла, кажется, я слышу чьи-то разговоры!

Аля (тихо). Галина Юрьевна, ну отдайте, пожалуйста, дневник. Я больше не буду. Правда.

Медсестра. Ой, знаю я все эти ваши обещания.

Потом отдам. Кстати, за тобой после тихого часа приедут. Вот тогда и отдам.

Аля. Кто приедет?

Медсестра. Мама.

Аля. Нет, только не это!

Медсестра. А я буду рада, если тебя заберут, Маликова, ведешь ты себя отвратительно. Вчера ночью прыгала по кроватям перед отбоем. Даже мальчики снизу пришли. Так, всем спать! (Уходит.)

Аля (забирается с головой под одеяло) Какой кошмар…

Гарри Поттер. Не знаю, я бы на твоем месте радовалась.

Ксюха-гот. Ага, за мной бы никто вот так не приехал из моей дыры.

Гарри Поттер. И из моей.

Аля. Да вы не понимаете! Я не хочу уезжать. (Вздыхает.) Слушайте, мне нужно где-то спрятаться.

Гарри Поттер. Где?

Аля. Я не знаю, где-то здесь, в туалете, может быть? Туда вообще никто не заходит.

Гарри Поттер (фыркает) Вот поэтому ты там и минуты не просидишь. Его моют раз в неделю. А еще он рядом с медсестрой. Мимо нее не пройдешь.

Ксюха-гот. Слушай, а зачем тебе прятаться? Ты правда не хочешь домой?

Аля (садится). Ну да, в общем, понимаете… Я в детстве была гадиной. Порядочной гадиной. Гадиной – потому что любила делать всякие гадости, как мне говорили взрослые, а порядочной – потому что делала их от души. Бабушка всегда говорила…

Бабушка (появляется на сцене). Вот! Опять ты придуриваешься? Провокатор!

Аля. Почему придуриваюсь и почему провокатор?

Бабушка. Неважно, ты наказана! У нас девка – дура растет, посмотрите! Посуду нормально помыть не может – это раз, тарелку разбила – это два! Безмозглая белоручка! Ходит вся в себе – никого не слышит, о своем только думает. Соседям тебя показать стыдно. Лодырь, вот кто ты! (Уходит.)

Аля. Наказание я воспринимала как что-то само собой разумеющееся. Любое – кроме молчания. Углы мне были не страшны, и я даже могла вытерпеть ремень, но только не молчание. Дело в том, до трех лет я совсем ничего не говорила, а потом решила высказаться. А высказывалась я без остановки. Самое страшное наказание в моей жизни придумала моя тетя-филолог, когда я в очередной раз мешала ей читать умную книжку и без конца болтала.

Выходит ТЕТЯ с книгой, садится за стол.

Профессия у тети была, судя по названию, какая-то жуткая: мне казалось, что филолог – это какой-то злобный врач, который считает, что все, что ты говоришь – очень глупо. Поэтому тетя старалась не допустить, чтобы из моего рта вылетали всякие глупости.

Тетя. Если ты сейчас не замолчишь, я тебе рот скотчем заклею.

Аля. Это показалось мне забавным, и я сказала ей: «Давай».

Тетя. Ты это специально? Вот я сейчас пойду и правда заклею тебе рот!

Аля. Тут она не выдержала и пошла на кухню. Когда я увидела, как она щелкнула ножницами, мне стало жутко, но я не шелохнулась.

Гарри Поттер. Она реально тебе его заклеила, что ли?

ТЕТЯ отрезает внушительный кусок скотча и заклеивает АЛЕ рот.

Тетя. Чего ты смеешься? Я разве что-то смешное сказала?

Аля (неразборчиво). Нет, это просто несерьезно, а надо делать вид, что серьезно, а я не умею делать вид.

Тетя. Ремня бы тебе всыпать по-хорошему. (Отсаживается в сторону, читает книгу.)

Аля (через скотч). Ну как, меня слышно?

Ксюха-гот. Ага. Почти.

Тетя. Не знаю, я тебя не слышу! (Уходит.)

АЛЯ снимает скотч с лица.

Аля. Меня никто никогда не слышал. Знаете, почему я не хочу взрослеть? Потому что взрослые никогда никого не слушают и никогда ничего не объясняют.

Ксюха-гот. Иногда мне кажется, что они просто сами ни в чем не разбираются.

Аля. Но между собой всегда делают вид, что очень умные. Вот когда я ходила с бабушкой на рынок, она каждые десять шагов встречала на пути своих подружек и разговаривала с ними. И все эти разговоры мне казались очень странными.

Бабушка (выходит). Здравствуйте, Тамара Львовна! А как поживает Раиса Ивановна? А муж? Да он же просто алкоголик! Запойный причем! А Людмила Петровна говорит, что он у ее тещи пенсию украл. Да это же немыслимо! Вот у нас есть сосед – Мишка Карпов – ну, вы его знаете, тот, который еще в сельсовете работал электриком. Так вот, он говорит, что видел, как тот, другой, – правда уже, не муж Раисы Ивановны, а первый ее, бывший муж, продавал бревна! Он там у нас на Колхозной купил себе участок, старый дом и живет совсем один, представляете? Траву не косит – я ни разу не видела, чтобы он вообще даже картошку сажал. Так и сгниет там. Это помните, был случай за сельсоветом, мужика нашли в пустом доме? Развелся с женой за год до этого, запил и умер. Нашли по запаху… А я что? А я вот вся в делах, заботах, встаю в шесть утра каждый день и иду на огород. С внучкой вот идем на рынок.

Аля (теребит бабушку за руку). Бабушка, может, мы уже пойдем?

Бабушка. Подожди, не видишь, ВЗРОСЛЫЕ разговаривают? Не перебивай!

Аля. В общем, добрались мы до рынка только через час. Рынок был маленький, там мы могли купить рейтузы и всякие другие вещи, но почему-то почти никогда ничего не покупали. Только смотрели. Бабушка всех знала на рынке. Там ее подружек было сразу человек двадцать. Иногда мы что-то мерили. Бабушка (кладет картонку). Так, вставай на картонку. Давай.

Аля. Бабушка, я не хочу тут переодеваться.

Бабушка. Да никто не смотрит! Всем все равно, кому ты нужна?

Аля (натягивает рейтузы). Вот эта фраза меня всегда особенно убивала! Потому что получается, что раз никто не смотрит, значит, ты и правда никому не нужен.

Ксюха-гот. Да у меня в поселке было то же самое! И мама еще говорила: «Ксюша, ну что ты выпендриваешься, никто же не смотрит».

Аля (чешется?). Я не хочу эти штаны – они колются, и все чешется!

Бабушка. Отличные рейтузы. Стопроцентная натуральная шерсть! Твоя подружка Оля с третьего этажа так ходит. (Уходит.)

Аля. Но мне-то они зачем? (Снимает рейтузы.) Я не хочу быть как Оля! А конец рынка я просто ненавидела. Когда мы проходили мимо, у меня к горлу подступала тошнота. Там на прилавке лежала голова свинки с выколотыми глазами, а рядом копыта, уши и язык. И все это отдельно друг от друга.

Гарри Поттер. Фу, можешь не продолжать!

Ксюха-гот. А я люблю расчлененку. Твоя бабушка это покупала?

Аля. Нет, у нас был свой собственный… Рядом с нашим домом был сарай – такой страшный и покосившийся. Мы хранили в погребе картошку, но самое главное заключалось в том, что там жил Хрюша. Я очень любила Хрюшу. У него в домике было грязно и пахло довольно плохо, но сам он был чистенький и розовенький. Когда мы приходили к нему, он высовывал пятачок и радостно похрюкивал. Еще в сарае были огромные пауки и пахло сыростью. Я бы ни за что туда не ходила, если бы не Хрюша, потому что дома у нас животных не было. Бабушка не любила животных.

Бабушка (из-за кулис). Им здесь не место, все эти ваши кошки, собаки, попугаи – везде только гадят, дерут диваны, воняют по углам. Никаких животных в моем доме не будет. Никогда.

Аля (грустно). А я очень люблю животных. Сначала Хрюша был маленький, а потом подрос. К зиме, когда он стал совсем большим, мы почему-то перестали ходить в сарай. А на Новый год дедушка предложил мне попробовать какой-то «натуральный продукт».

КСЮХА-ГОТ начинает смеяться.

Аля. Да, я сначала подумала, что это мороженое. Только совсем не сладкое. Ну, и я спросила, что это такое.

Бабушка (выходит, прищурившись). А для чего, думаешь, мы Хрюшу кормим?

Аля (с ужасом). Это что, наш Хрюша? Бабушка. Сначала мы его кормим, а потом он нас.

Аля (кричит). Вы убили Хрюшу, он был моим другом, а друзей я не ем!

Бабушка. Вот ненормальная! Тебя в психушку сдать надо! (Уходит.)

Аля. Потом мы еще несколько раз ходили в сарай, где я каждый раз ждала, что Хрюша высунет свой пятачок из домика и обнюхает мою ладонь. Но Хрюши не было. (Замолкает.)

Гарри Поттер. Что-то мне самой теперь перехотелось есть мясо. Я и так его не особо люблю.

Аля. Я тоже. А взрослым все равно, что есть. Но мама меня перестала заставлять.

Гарри Поттер. И как у тебя это получилось?

Появляется МАМА с тарелкой в руках. АЛЯ садится за стол.

Аля. Как-то раз мама поставила передо мной тарелку с печенкой. Я выпила весь графин с водой и съела весь хлеб, но так и не смогла заставить себя ее съесть. Она все равно лезла наружу. Все во мне сопротивлялось. (Обращается к маме.) Мам, я больше не могу есть печенку. Можно я не буду?

Мама. Нет, пока все не съешь – из-за стола не выйдешь.

Гарри Поттер. Они все так говорят. Откуда они это берут? Может быть, их учат на курсах?

Ксюха-гот. Ага, курсы зомбаков.

Аля. В общем, после четырех часов мучений и бесконечных отправлений назад на кухню в моей голове созрел окончательный план. Он означал нарушение всех правил. Но также свободу от печенки. Дверца нашего шкафчика, за которой стояло мусорное ведро, громко скрипела, поэтому я решила спрятать печенку за холодильник. А утром достать и выкинуть. Я плохо представляла, как буду доставать ее холодную и склизкую потом. Но тогда все это было неважно. (Сгребает печенку вилкой за кровать.)

Гарри Поттер. Ну ты даешь. Я бы на такое не решилась.

Аля. Я все съела. (Подходит к маме, показывает пустую тарелку.) Мама. Молодец, вот можешь же, когда хочешь, тогда иди и ложись спать. (Ставит тарелку на стол.)

АЛЯ возвращается на кровать.

Аля. Потом я укладывалась спать, и вдруг со мной стало твориться что-то жуткое. Поднялась температура, щеки запылали, а руки и ноги стали холодными. Меня трясло, как в лихорадке.

МАМА ставит ей градусник.

Мама (трогает лоб). Да ты вся горишь! Аля. Я прижимала руки к сердцу, как будто там часовая бомба.

Мама. Аля, что с тобой такое? Я не понимаю.

АЛЯ молчит.

Аля. Понимаете, я видела, что мама действительно поверила, что я съела эту печенку. Я чувствовала себя как Том Сойер, который стоял под окнами у тети Поли живой и невредимый и видел, как она его оплакивает, думая, что он утонул в Миссисипи.

Мама (смотрит в градусник). Ровно 39!

Это вообще что? Аля, если ты немедленно не объяснишь, в чем дело, то я вызываю скорую!

Аля (вскакивает на кровати). Мама,

а я печенку… не съела, я ее спрятала за холодильник! Вот. (Садится на кровать.) В ту же секунду после того, как я это сказала, мне стало легче.

МАМА идет за кровать, смотрит на печенку.

Оказалось, что это ложь причиняла мне такое нестерпимое страдание. Я молча ждала наказания. Но, к моему удивлению, ни суда, ни следствия не произошло.

МАМА накрывает АЛЮ одеялом.

Мама. Я никогда больше не буду заставлять тебя есть печенку.

Аля. Правда? Никогда-никогда?

Мама. Честное слово.

Аля. Я засыпала самым счастливым ребенком на свете. Другие взрослые и потом не выпускали меня из-за стола и продолжали мучить какими-то кусками мяса, но мама с этих пор никогда не заставляла меня есть.

Гарри Поттер. А ты не могла всегда жить с мамой? Аля. Я просила, но мама оставляла меня у бабушки.

Мама (встает). Так, мне надо работать.

Я не могу тебя пока взять, извини. (Уходит.)

Аля. Мне кажется, если она сейчас приедет, то снова меня туда отправит.

Ксюха-гот. А тебе не к кому больше поехать, ну, если убежать?

Аля. Нет. Я могу попытаться уговорить ее, чтобы она здесь меня оставила, ну или спрятаться. Может быть, прошмыгнуть мимо медсестры? Сейчас? (Встает.)

Ксюха-гот. Да, а если медсестра опять зайдет? А тебя уже нет? Не, раньше времени не надо, иначе она догадается.

Гарри Поттер. Еще и скандал закатит.

Аля (садится). Да, а еще все наши куртки внизу заперты.

Ксюха-гот. Ну, если это делать, что лучше сразу после тихого часа.

Гарри Поттер. Слушайте, давайте потише говорить! А то Калякина проснется и подслушает. (Показывает на четвертую девочку.)

Ксюха-гот. Да она и так все время спит, как хорек.

Гарри Поттер (шепотом). Калякина, не снимай очки, ты в них как слепой хорек – меня стошнит. (Смеются.)

Ксюха-гот. Давай еще из своих историй что-нибудь.

Аля (шепотом}. О’кей. Кстати, а вы знаете, кто такие олигофрены?

Гарри Поттер. Звучит как «аллигаторы».

Аля. В общем, моя бабушка работала в школе для олигофренов и иногда брала меня с собой. Когда мы туда первый раз шли, я спросила: «Бабушка, а кто такие олигофрены?» Мне казалось, что это такие большие крокодилы, которым она бросает в открытые пасти книги, и они их глотают, как таблетки.

Ксюха-гот. Ну, это же такие, которые совсем кретины?

ГАРРИ ПОТТЕР хихикает.

Аля. Не знаю, я бы так не сказала.

Появляется БАБУШКА.

Бабушка. Олигофрены – это дети, которые плохо себя ведут, если ты будешь расти глупой и плохо себя вести, то мы тебя отдадим в такую школу.

Аля. Олигофрены оказались обычными людьми, а не крокодилами. Но они были такие взрослые, а я такой маленькой, что я поняла, что бабушке придется очень долго ждать, пока я вырасту.

АЛЯ садится за стол. БАБУШКА кладет листок и ручку.

На уроке мне дали листочек и ручку, чтобы рисовать, а бабушка рассказывала олигофренам про Лермонтова.

БАБУШКА читает Лермонтова.

Я во все глаза смотрела на этих олигофренов. Один из них мне особенно приглянулся. Он был ниже всех ростом, но с очень взрослым лицом и с вот такой большой головой! А голос у него был почему-то детский. И я никак не могла понять, мальчик он или дедушка.

Ксюха-гот. Я тоже видела у нас таких в поселке. Они с виду нормальные, а вроде бы и не совсем. У нас как раз через дорогу от дома – психушка!

Аля. Ну, в общем, я сидела на последней парте и воображала всякие ужасы. Вот у меня тоже вырастает только голова или, например, все, кроме головы, – и бабушка отдает меня в эту школу.

БАБУШКА стучит указкой.

Бабушка. Эй, ты! Девочка с большой головой – к доске!

АЛЯ выходит.

Бабушка. Шестью восемь?

Аля. Это самое главное, что я ненавижу в школе.

Ксюха-гот. И я! А еще геометрию!

Бабушка. Не знаешь таблицу умножения? Садись, два! (Уходит.)

Гарри Поттер. Как же тебе повезло, что бабушка ведет уроки у олигофренов, а не у тебя.

Ксюха-гот. А у меня вообще нет бабушки – может, оно и к лучшему.

Аля. Вот, понимаете теперь? Да здесь просто рай по сравнению с этим!

Входит МЕДСЕСТРА. Все ныряют под одеяла.

Медсестра. Эй, Маликова! Маликова! Я с тобой говорю. Можешь уже вещи собирать. Только тихо.

Аля. А дневник отдадите?

Медсестра. Потом отдам. А вы – спать! (Уходит.)

Аля (подходит к шкафу, достает чемодан). Не хочу я ничего собирать.

Ксюха-гот. Короче, давайте так. После тихого часа ты быстро спускаешься вниз, а мы пока отвлекаем медсестру.

Гарри Поттер. Так раздевалка же закрыта! Куда она пойдет? Там минус десять.

Ксюха-гот. А мы тебе два свитера отдадим. Все наденешь на себя.

Гарри Поттер. А дальше что?

Ксюха-гот. Не знаю. (Але.) А ты когда-нибудь из дома сбегала?

Аля. Не совсем сбегала, но уйти пыталась. В пять лет.

Гарри Поттер. Из-за бабушки?

Аля. Да, она заводилась по любому поводу, как часы.

Появляется БАБУШКА.

Бабушка. Ты как ковер подмела? Ты вообще видела? Что это? Кто так подметает? Ну какая же белоручка, в кого же ты такая уродилась? Ну-ка дай веник сюда? Ни мозгов, ни рук. Лодырь, вот есть натуральный лодырь! Кому ты такая нужна будешь? Да никому.

Аля. А однажды дедушка пришел домой слишком поздно.

Бабушка. Ты где был? Опять пил? Опять в баню ходил со своими алкоголиками?

(Уходит.)

Аля. А у тети была своя жизнь и свои подружки.

Выходит ТЕТЯ со своей подружкой и с гитарой. Поют: «Свет твоего окна, для меня погас, стало вдруг темно…»

Аля. А можно я тоже с вами? Можно тоже с вами?

Тетя. Нет, мы сейчас записывать будем на кассету, а ты только мешаешь!

Уходя, продолжают: «Осень, осень, ну давай у листьев спросим…»

Аля. Мне казалось, что я только и делаю, что всем мешаю. К кому бы я ни приходила, всем со мной становилось тесно. Я спала вместе с тетей в ее комнате, на ее кровати.

А дедушкина кровать была слишком маленькая, чтобы там поместиться вдвоем. А у меня своей кровати не было. А еще я очень боялась спать у стенки, но тетя никогда мне не разрешала спать с краю, потому что сама там спала.

Выходит БАБУШКА, садится за стол и включает телевизор на полную громкость.

На стене висел темно-бордовый ковер с ромбиками, днем он был обычным ковром, а ночью становился страшным чудовищем. Ромбики оживали и превращались в монстров. Бабушка обычно в этот момент за стенкой смотрела телевизор, поэтому я слышала звуки политических передач и зажмуривала глаза. Я никогда не спала и слушала новости.

Бабушка (грызет семечки, смотрит телевизор. На экране – Ельцин) Опять этот Ельцин, прости Господи, а лицо-то какое!

Аля. Ельцин – это наш президент.

БАБУШКА переключает канал, на экране – Листьев.

А это Влад Листьев – дядя с большими усами. Он ведет «Поле чудес». Бабушка очень любила «Поле чудес». А я больше любила «Зов джунглей». Там в конце передачи всей команде раздавали по коробке с киндер-сюрпризами.

Гарри Поттер. Да, я тоже их смотрела! Мне особенно нравилась песенка (поет)'.

Вечером в среду после обеда Сон для усталых взрослых людей, Мы приглашаем тех, кто отчаян, В дикие джунгли скорей!

Аля. Мне казалось, что эта песенка отражает мои отношения с бабушкой, ведь я ненавидела спать днем. А она любила. Она спала в другой комнате за стенкой, но все контролировала, и, если я скрипела в кровати, она стучала мне по стенке.

БАБУШКА стучит.

Бабушка. Ты спать ляжешь или нет? Я слышу, как ты дышишь! Еще один звук, и я точно…

Аля. Мама, я не хочу больше здесь жить! Мама. Но я не могу тебя сейчас забрать.

Аля. Ну и прекрасно! Значит, я от всех вас уйду!

Мама. И куда ты уйдешь, интересно?

Аля. Я уйду в детский дом жить! Я знаю, как туда идти, мы там с бабушкой были.

Появляется ТЕТЯ.

Тетя. Аля, не уходи, ты что, не надо! Смотри, тут и твои игрушки, и книжки твои, а там у тебя ничего не будет… там и нас не будет.

Мама (строго). Не надо ее отговаривать, если хочет – пусть уходит, раз мы ей не нужны.

Тетя. Не уходи, пожалуйста!

Мама. Не разговаривай с ней. Она теперь не наша, а чужая девочка из детдома. (Толкает в спину.) Пойду отведу ее в детдом, она и так всем уже надоела тут.

Аля. И вот мы пошли в детдом, и я шла и плакала от обиды, потому что меня все ненавидели. Но мама своими толчками только подкрепляла во мне эту уверенность, поэтому я молчала.

Мама. Вот, привела вам девочку, она хочет остаться у вас жить.

Воспитательница. Как тебя зовут?

Аля. Аля.

Воспитательница. Ну, проходи, пойдем, я тебе все покажу. (Берет за руку.)

Воспитательница. Сейчас все в столовой кушают. (Показывает рукой налево.) А тут, смотри, у ребят свои шкафчики, а это спальня, у нас тут очень весело и хорошо! Ну что, остаешься?

Аля. Остаюсь.

Аля. Мне показалось, что это точно такой же детский сад, только с ночевкой.

Воспитательница. Тогда пойдем прощаться с мамой. Алечка сказала, что будет с нами жить.

Мама. Ты точно решила? Аля. Да, точно.

Мама. Ну, тогда я пошла. (Уходит.) Аля Мама, не уходи! Я с тобой!

Мама. Ты уверена?

Аля. Да.

Мама. И не будешь больше обижаться на бабушку?

Аля. Не буду, обещаю. (Сквозь слезы.) Мама. Ну, тогда пошли обратно. Я тебе плеер купила, будешь слушать? (Уходит.)

АЛЯ снова садится на кровать.

Аля. Мама покупала мне много всего, но почему-то никогда не говорила, что любит меня. Зато она говорила это Пуху, сыну моей тети, каждый раз, когда видела его. «Пух, иди сюда, я тебя обниму, Пух, иди сюда, я тебя поцелую» – и он бежал к ней, и она его кружила. Я сидела одна в углу и смотрела на них. Мне было непонятно, почему его любят, а меня нет. Пух был с белыми волосами, а я с черными. И я решила, что все дело в цвете волос. Наверное, это все мои черные волосы. Хочу белые, хочу белые – каждый раз на ночь загадывала я. Но просыпалась снова с черными, и росли они все длиннее и длиннее.

Ксюха-гот. А я обожаю черные волосы! Да, короче, никакого опыта у тебя по сбеганию из дома нет.

Аля. Мне некуда было сбегать, потому что родственники все всегда делали, как говорила бабушка. А мама жила в Москве, далеко.

Гарри Поттер (выглядывает в окно). Слушай, а может, ты пойдешь к библиотекарше, Елене Николаевне? Она же совсем рядом с нашим корпусом. Спрячешься у нее.

Ксюха-гот. Точно. Она норм! Расскажешь ей все как есть – она поймет. И спрячет тебя где-нибудь.

Аля. Если успею, конечно.

Гарри Поттер (вздыхает}. В одном тебе точно повезло, даже если тебя заберут – больше кровь не надо будет сдавать. Вообще – меня никто не предупреждал, что здесь надо ее сдавать.

Ксюха-гот. А я нормально отношусь к крови.

Я слушаю тяжелый металл, а металлисты крови не боятся.

Гарри Поттер. Так, какой у нас сегодня день? Понедельник?

Аля. Вроде да. Завтра вторник.

Гарри Поттер. Значит, послезавтра наконец идем мыться. Скорей бы. Мыться раз в неделю – это какой-то ад.

Ксюха-гот. Слушайте, я тут песенку сочинила про эту тюрьму! Вернее, переделала. Слышали песню «Последний герой» «БИ-2»? Короче, вот. (Вскакивает на кровати, поет или декламирует.)

Кровати здесь такие, как в тюряге,

А повара такие жадные,

И хочется на полдник изюма в шоколаде,

Но пьем таблетки целый день.

Под скрип кроватей и под лай собак

Нам суждено уснуть, но только как?

Ложимся в девять, а встаем мы в семь.

Ну что поделать – умереть нам всем.

Остаться в живых, отчаянный псих…

Гарри Поттер (смеется) Ксюха, это, конечно, круто, но со слухом у тебя не очень.

Ксюха-гот. А у тебя, что ли, идеальный?

Гарри Поттер. Я училась в музыкалке, говорят, что да. Хотите спою? Ну я так…

Аля. Давай.

Гарри Поттер (встает на кровати, поет с надрывом) Прекрасное далеко, не будет ко мне жестко, не будь ко мне жестоко, жестко не будь!

Медсестра (входит). Остарова, Врубель! Вам давно уже уколов не ставили, я смотрю?

Ксюха-гот. Извините, пожалуйста. Просто Аля уезжает и…

Медсестра. И вы решили устроить концерт? Ложитесь и не вставайте, я ясно выразилась? Маликова, ты собираешься?

Аля (начинает складывать вещи). Да, собираюсь, собираюсь.

МЕДСЕСТРА уходит.

Ксюха-гот. Вот никак мимо нее не пройдешь. (Подходит к двери, смотрит в щелку.) Пошла в кабинет. Эх.

Аля. Ксюха, ты там смотри, если что. Вдруг она куда-то отойдет, я тогда сразу побегу.

Ксюха-гот. Пока сидит.

Гарри Поттер. Слушайте, а вы хоть чем-нибудь болеете? Зачем-то же нас сюда отправили?

Ксюха-гот (отходит от двери}. Я ничем. Мама на работе путевку получила и отправила типа посмотреть Москву. Я из поселка Ныроб. Это далеко, в Перми. Но вообще она мне сказала, что надеется, что я перестану быть готом. Правда, у меня почти нет друзей-готов в поселке. Только в самой Перми.

Аля. А чем обычно занимаются готы в Перми?

Ксюха-гот. Да ничем таким особенным – просто слушаем музыку, шатаемся по кладбищам. Кстати, был случай, когда навещали друга-гота в больнице. Половина из нас угорала над сторожем – он интересовался, почему мы все в черном, лица исколоты, висят цепи. Под конец мы решили прикольнуться, там висела доска какая-то для заполнения бланков, и вот мы туда приклеили объявление: «Принимаем лом цветного металла». Видели бы вы лицо того сторожа!

Аля. Короче, твоя мама против готов. Ксюха-гот. Ага! Все плакаты в моей комнате сорвала. Все надеется, что мой мозг вернется на место. Но полгода назад я стала жить двумя жизнями – реальной и виртом. Все прошлое лето провела в чате с вампирами, сатанистами, ночными мышками и прочим потусторонним людом.

Аля. Понимаю, я иногда тоже сижу в чатах, когда грустно и нечего делать Ксюха-гот. Просто в чате нет ни пола, ни возраста. Ты можешь быть там кем хочешь – тем, кем не можешь быть в жизни. И там у меня много друзей, поэтому я чаще разговариваю с телефоном и компом, чем с людьми. Люди в реале неинтересные.

Гарри Поттер. А я вроде и правда болею. Иногда сердце колет. Говорят, что порок сердца. Сказали, что будут лечить.

Ксюха-гот. Что-то я пока не видела, чтобы нас кто-то лечил.

Гарри Поттер. Вот и я. Нам бы просто здесь выжить, и все.

Ксюха-гот (шепотом). Вот кто тут точно не в себе – так это Калякина. У нее явные проблемы с головой!

Гарри Поттер. Слушайте, а давайте оставим послание следующим, ну, тем, кто сюда приедет после.

Аля. На чем?

Гарри Поттер. Можно на спинке кровати. На вот этой деревяшке. Изнутри. Мы так в районном лагере делали.

Аля. Давайте! У меня как раз есть маркер. Я буду писать.

Ксюха-гот. На чьей кровати будем?

Аля. Давай на моей. Диктуй!

Ксюха-гот. Привет всем, кто приехал сюда после нас! Это мы пишем вам из маленькой палаты. Ничего хорошего вас здесь не ждет. Медсестры будут колоть вам уколы, даже если у вас ничего не болит. А еще здесь живет призрак Белой Леди. Она ходит по ночам и хочет убить одного из нас. Гарри Поттер. Начинается. Давай лучше про жизнь.

Ксюха-гот. Я вообще-то серьезно. Я видела ее, я тебе клянусь. Она прошлой ночью у вон того стекла стояла и таращилась на нас. Волосы белые, глаза без зрачков. Жесть. Стояла и смотрела. Я тебя будила, между прочим!

Гарри Поттер. Не помню такого!

Ксюха-гот. Да потому что ты сразу заснула.

Алю тоже будила. Помнишь, я тебе ее лицо показала?

Аля. Э-э-э… Вроде что-то такое припоминаю. ДДальше-то что пишем?

Гарри Поттер. Пиши. Есть особо нечего. Каша на завтрак резиновая. Надо еще про туалеты написать! Моемся мы только раз в неделю, а хотелось бы хотя бы два. В туалет зайти невозможно – он воняет. Напиши. Очень воняет.

Ксюха-гот. Смердит. Телефоны здесь запрещены – их могут украсть. Воруют даже шоколадки.

Гарри Поттер. И в целом – мы хотим домой, потому что это не санаторий, а какая-то зона.

Ксюха-гот. И еще «спасите нас, 80S» припиши. Аля. Готово.

Ксюха-гот. Ты что, левша? Меня вот переучили. Аля. Меня тоже пытались. (Садится за стол. Берет ложку.) С тех пор как я научилась держать ложку в руке самостоятельно, взрослые заметили – я беру приборы левой рукой. Сначала мне делали замечания.

Появляются ТЕТЯ и БАБУШКА.

Тетя. Аля, возьми вилку в другую руку. Аля, переложи ложку.

Бабушка. Будешь так себя вести дальше, пойдешь жить к олигофренам.

Аля. Конечно, я покорно перекладывала ложку в другую руку, потому что очень боялась, что бабушка отдаст меня олигофренам. Но через несколько часов, когда все снова садились за стол, в очередной раз хваталась левой рукой за столовый прибор.

Бабушка. Опять! (Щелкает Алю по пальцам) Не та рука! (Берет веревку и начинает привязывать левую руку Али.) Аля. С целью отучить меня от пагубной привычки был проведен домашний эксперимент: во время еды моя левая рука была привязана к туловищу. Я дольше всех неуклюже ковырялась в тарелке, пока аппетит окончательно не пропал.

Бабушка. Ну что за порода? Все у нас в семье нормальные, а ты белоручка! Посмотри, за столом все держат ложку правой рукой, одна ты выпендриваешься!

Аля. Но мне так неудобно!

Бабушка. Удобно тебе все, не придумывай! Сейчас же возьми в правую!

Аля. Летом мы на дедушкиной «копейке» поехали в деревню к дальним родственникам, где всюду росли сосны, земляника, а под ногами лежал белый песок. К домику вела тропинка из камней, на которой я любила играть. Закончилось это тем, что однажды словно кто-то невидимый толкнул меня вперед, и я полетела на камни, выставив вперед левую руку. Через два часа она уже была в гипсе, а я пыталась пить чай с земляничным вареньем.

Бабушка. Теперь ты уже никого не перехитришь. Будешь есть, как все, правой рукой.

АЛЯ отвязывает веревку.

Аля. Но ничего не вышло. Варенье опрокинулось на пол. Читать я научилась раньше, чем рисовать и писать, потому что боялась это делать при домашних. Когда кто-то из них заходил в комнату, я быстро бросала ручку. Они говорили, что я пишу как курица лапой. Иногда бабушка любила спрашивать…

Бабушка. Покажи, в какую сторону идет часовая стрелка?

АЛЯ хмурится, потом показывает налево.

Аля. До сих пор не знаю в какую! Бабушка. Ну, чума! В кого же ты такая безмозглая в нашей семье родилась?

Выходят ДВЕ ДЕВОЧКИ, рисуют что-то на полу.

Аля. Рядом со взрослыми я всегда чувствовала себя как космонавт в невесомости. В шесть лет я перешла в старшую группу в новый детский сад. Воспитательница подвела меня к нескольким девочкам, которые что-то раскрашивали фломастерами на полу. Они приняли меня к себе, поделились двумя карандашами, но, когда я принялась раскрашивать, остановились и вытаращили на меня глаза.

Девочки. Посмотрите, как она странно держит фломастер! Другой рукой! У нас тут все правой рисуют, поняла? Отдавай фломастеры, мы тебя не принимаем.

Аля. Да и пожалуйста!

Аля. В школу мне идти, естественно, не хотелось, потому как бабушка неоднократно намекала…

Бабушка. Вот там-то из тебя наконец сделают человека и заставят писать как положено. (Уходит.)

Выходит УЧИТЕЛЬНИЦА.

Аля. Тогда я придумала маленькую хитрость. В первый же учебный день я попросила учительницу. (Обращается к ней.) Можете пересадить меня на последнюю парту?

Учительница. Ты самая маленькая в классе и, наоборот, должна сидеть как можно ближе к доске, вернись на свое место!

АЛЯ садится за стол.

Так, открываем прописи и берем ручки.

Аля. Я помедлила, оглянувшись на ближайших соседей, но все они были правшами.

Учительница. Напишите заглавную букву алфавита с красной строки.

АЛЯ пишет. УЧИТЕЛЬНИЦА подходит к ней.

Учительница. Может быть, ты возьмешь ручку в правую руку?

Аля. Нет. А если вам это не нравится, то я в вашу школу больше не приду.

Учительница. Вот своенравная! Надо твоих родителей вызвать в школу! Это что еще за новости – в советское время всех переучивали! (Уходит.)

Аля (садится на кровать) Так я осталась левшой.

Ксюха-гот (вздыхает, садится на подоконник) А меня вот в детском саду все-таки переучили. Сказали, что я делаю все неправильно, и я поверила.

Аля. Что там медсестра?

Гарри Поттер (подходит к двери). Сидит.

Ксюха-гот (смотрит вниз). Слушай, а может, тебе в окно сигануть?

Аля. А снега там много?

Подходят с ГАРРИ ПОТТЕРОМ к окну, тоже смотрят вниз.

Гарри Поттер. Нет, тут очень высоко. Здесь второй этаж как четвертый. Ты как минимум сломаешь себе руки и ноги. И то если повезет.

АЛЯ вздыхает.

Ксюха-гот. А в детдом ты так и не ушла?

Аля. Нет, зато я познакомилась с одной девочкой и поняла, что мне туда совсем не хочется. Мы как-то гуляли с бабушкой и потом я услышала, как через дорогу какая-то девочка кричит.

Кристина (голос за сценой). Хочу туда! Отведи меня к ней! К этой девочке!

Аля. Я тогда очень испугалась. Зачем она ко мне хочет? Она кричала и топала ногами.

Бабушка. Это они из детдома взяли девочку. Она, конечно, очень невоспитанная.

Аля. В итоге она пришла и сорвала мои любимые цветы – незабудки. Сказала, что ей все можно. Я тогда подумала, что она как будто из джунглей. Как-то раз у нас во дворе я ее снова увидела. Там Кристина была совсем не такая, как тогда, а в сто раз хуже. Она ругалась хуже, чем все наши мальчики, плевалась через плечо и кричала.

Выходят ДВЕ ДЕВОЧКИ.

Девочки. Ну, она какая-то совсем дикая, посмотрите на нее!

Аля. Ну да, она же из детдома. Девочки. Что? Она что, приемная?

Аля. Мне не казалось это каким-то странным, или смешным, или ужасным.

Девочки (Кристине}. Эй, ты! Приемная! Приемная! Ха!

Аля. Кристина кинулась домой, и моя душа ушла в пятки. Я с двумя мальчиками спряталась где-то во дворе и играла, мне не хотелось, как трус, сразу убегать, тем более я ничего плохого не сделала.

Выходит МАМА Кристины.

Мама Кристины. Откуда вы это знаете? Кто вам сказал? Кто?

Девочки. Она! (Показывают на Алю.)

Мама Кристины. Откуда ты узнала? Это была наша семейная тайна! Об этом никто не знал! Откуда ты, дрянь, такая вонючая, узнала! (Хватает за ухо, тащит.)

Аля. Она взяла меня за ухо и тащила на виду у всего двора. Весь двор столпился у подъезда и смотрел на нас с открытыми ртами. Ничего нет хуже, чем когда тебя тащат за ухо на виду у всех, честно вам говорю. Она вела меня прямо к бабушке домой, и я понимала, что сейчас мне придет конец, потому что ничего хуже моей бабушки в этой ситуации быть не может.

Мама Кристины (толкает Алю, она падает на колени}. Ваша девочка разболтала всем во дворе, что Кристина нам приемная дочь!

Аля. Бабушка посмотрела на меня так, как будто больше всего на свете ей хотелось, чтобы я исчезла.

БАБУШКА и МАМА Кристины уходят.

Я ждала наказания одна, пока бабушка разговаривала с тетей. Потом тетя ушла, и я сидела в ужасе, понимая, что сейчас, наверное, меня убьют.

АЛЯ стоит на коленях. Свет гаснет.

Я перебирала в памяти все события своей пятилетней жизни – самые счастливые моменты. Например, когда мы жили с мамой, по радио все время играла одна песня… Понимаете, у каждого есть та самая песня, которая… (Эннио Морриконе «Chi Mai») Сначала я пришла к выводу, что хороших воспоминаний не так уж и много, разве что когда мы с мамой гуляли вдвоем в парке «Сокольники», мама посадила меня на настоящего пони, а фотограф снял нас на Polaroid. Потом мама купила мне красный шарик в форме сердца, пристегнула его к подтяжкам на моих вельветовых штанах, но шарик вырвался, улетел, зацепился за дерево и навсегда остался там. Я плакала и тянула к нему руки, но ничего сделать было нельзя. А потом я увидела нашу квартиру в Москве и услышала ту самую песню, которая играла по радио, запах метро, темные вагоны с желтыми фонарями. (Гзлое диктора: «Станция "Улица 1905 года”, уважаемые пассажиры, осторожно, двери закрываются…») А на «Баррикадной» нам как раз нужно было выходить, потому что там был зоопарк, о котором я так мечтала. А потом мы с мамой снова вдвоем в чужой квартире. Мама иногда забирала меня от бабушки, и у нас начиналась новая жизнь. И у мамы можно было делать все, а у бабушки – ничего. Мы с мамой ели яичницу прямо из сковородки, потому что в той квартире не было тарелок, и мама сказала, что мы теперь всегда будем жить вместе. Я забиралась на кровать, а над головой у меня парило много воздушных шариков, все под потолком, я играла с ними – ловила их и отпускала. Правда, на следующий день меня опять возвращали к бабушке, а мама снова уезжала. Перебирая это в памяти, я в итоге решила, что счастливых воспоминаний у меня столько, что я совсем не хочу умирать.

Бабушка (кричит) Откуда ты узнала, что Кристина из детдома? Где ты это узнала?

Аля. Не знаю. Я не хотела ничего плохого. Разве это плохо, что она из детдома? И вдруг – я вспомнила! (Поворачивается к бабушке.) Бабушка, так ты же сама сказала, что она из детдома, когда мы стояли на улице! Это ты мне сказала.

Бабушка. Все равно ты сейчас пойдешь и извинишься перед Кристиной и ее мамой, иначе я выпорю тебя.

Аля. Бабушка взяла меня в охапку, всю заплаканную, и потащила в соседний подъезд.

МАМА Кристины стоит на сцене, в нее летят подушки. Слышны крики Кристины.

Бабушка. Давай, извиняйся!

Аля. Кристина, прости, пожалуйста. Я не нарочно.

Кристина (голос за сценой). Уходи!

Все, кроме АЛИ и ДЕВОЧЕК, уходят. АЛЯ снова садится на кровать.

Аля. Я никогда больше не разговаривала с Кристиной. Во дворе все постепенно успокоились, и то, что она из детдома, уже никого не волновало, даже наоборот – все стали ее бояться, и после этого случая ее авторитет только вырос. Она участвовала во всех драках, ругалась как слесарь и была еще веселее, чем раньше.

Четвертая девочка просыпается.

Калякина. А можно потише? Я вообще-то здесь сплю!

Ксюха-гот. О, синие панталоны проснулись! Калякина. Отвали!

Ксюха-гот. Эй, хорек! А панталоны тебе не жмут?

Гарри Поттер. Да нет на ней никаких панталон. Они, наверное, опять под подушкой. Калякина, зачем ты их от нас прячешь?

Калякина. Отвали, я сказала.

Аля. А в чем дело?

Ксюха-гот. Кто у меня пятьсот рублей из тумбочки украл?

Калякина. Да не я это!

Ксюха-гот. А кто еще? Только ты у нас можешь быть воровкой!

Гарри Поттер. А еще ты вечно ходишь и ноешь, что с тобой никто не дружит. Постоянно пристаешь ко всем, выпрашиваешь у меня книжку про Гарри Поттера.

Ксюха-гот. Признавайся давай! Ты стащила деньги?

Калякина (накрываясь одеялом). Да не брала я твои деньги!

Ксюха-гот. Жирная уродина, вот ты кто! Аля. А когда деньги украли?

Ксюха-гот. Сегодня после завтрака! Прихожу из столовки, а их нет. Это все деньги, которые мне родители дали с собой. Сто процентов – это она.

Калякина. Да не я это! Это мальчики из другой палаты, я клянусь, что не брала!

Ксюха-гот. Чем поклянешься?

Калякина. Да хоть на иконе поклянусь!

Аля. Слушай, Ксюх, может, это правда не она?

Ксюха-гот. Не знаю, не знаю, да ты только посмотри на эту жирную кобылу! А кто у нас вечно выпрашивает полдники? Кто просит одолжить денег и купить шоколадку? Кто просит поносить одежду?

Гарри Поттер. А как-то раз, когда я заболела и не пришла на ужин, она съела мою порцию.

Ксюха-гот. Дома тебя, что ли, не кормят? Калякина (с перекошенным лицом кричит).

Да нет у меня никакого дома! Поняла! (Резко вскакивает, прыгает на подоконник, рывком открывает окно, пытается выпрыгнуть.)

Все бросаются н ней, АЛЯ и ГАРРИ ПОТТЕР хватают ее за руни, вместе падают на пол.

Аля. Калякина, ты чего?

Гарри Поттер. Ты это… ты знаешь, как там высоко? Калякина. Да, пустите!

Аля (Ксюхе) Закрой окно.

Калякина. Как же вы меня достали! Я ничего вам не сделала! А ты! (Поворачивается к Ксюхе.) Тоже прицепилась ко мне, потому что я из детдома?

Аля. Как? Я не знала. (Пауза.)

Калякина. Да, можете всем теперь трещать.

Хотите, я вам тоже кое-что расскажу? Я не спала. Я слышала, как вы тут говорили. И про меня всякие гадости тоже. Но я не хочу домой, потому что моего дома уже нет.

Аля. Мы не знали, мы просто…

Гарри Поттер. Думали, что ты очень навязчивая и странная.

Калякина. Я не навязчивая – у меня просто никого нет. Моих родителей больше нет, понимаете? Только дом два этажа – в аварийном состоянии и двор, вот и все, что осталось от поселка, где мы жили. А я вспоминаю бабушек, которые сидели на лавочках, моего папу, который вечно копался в своем гараже. Папа мне как-то раз сказал: вот вырастешь и все узнаешь о жизни. И вот я выросла, все узнала и хочу вернуться назад. Знаете, чем кормят в детдоме? Повезло, что не знаете. И это не одноразовая акция, не санаторий на два месяца – это из года в год ты просыпаешься в одном и том же месте, ешь одну и ту же еду, смотришь на одних и тех же людей. Вот там все воруют! А меня не так воспитывали…

Ксюха-гот (подходит к ней, садится рядом) Калякина, извини. Правда, извини. Мы не знали.

Гарри Поттер. Да, никто не знал.

Калякина. Конечно, я решила никому здесь не говорить, откуда я, а то, как всегда, начнется. Ничего, я уже привыкла. Гарри Поттер. Все наладится. Может быть, тебя кто-то еще возьмет?

Калякина. В пятнадцать лет? Вряд ли. Ксюха-гот. Вот, знаете, а у меня вроде бы есть родители, а временами кажется, что нет. Они не живут вместе. Мама говорит, что отец плохо зарабатывает и она все тащит на себе. А отец… говорит, что она агрессивная. У меня нет своей комнаты – я живу с младшей сестрой. Закрываюсь и слушаю музыку. Вот поступлю в универ – и съеду на фиг.

Калякина. Все равно это лучше, чем ничего. Аля. Да лучше в детдоме жить, чем с моей бабушкой. Я тебе завидую.

Калякина. Серьезно? Мне еще никогда никто не завидовал.

Аля. Просто я была самой плохой помощницей на свете.

Появляется БАБУШКА с корзиннами, одну из них дает АЛЕ.

Бабушка. Ну ты, конечно, как всегда – безмозглая белоручка! Ты будешь собирать смородину или нет?

Аля. Я думала, что слово «белоручка» как-то связано с тем, что я левша. Потому что левшей в нашей семье больше не было. Все остальные были правшами и всегда все делали хорошо. У нас было около двадцати кустов черной смородины, которую я ненавидела всей душой.

Аля. Можно я схожу попить в дом к тете Нине?

Бабушка. Только на пять минут, ясно? (Уходит.)

Аля. Но я шла не торопясь, потому что за кустами и садом меня не было видно. У тети Нины было хорошо. Во-первых, она сразу начинала поить меня чаем с бутербродами. Бутерброды были у нее очень интересные. Надо взять кусок белого хлеба, мягкого и свежего, отрезать масло, а сверху налить варенья. Получалось очень вкусно и очень сладко. Но самое мое любимое сладкое блюдо делала иногда мама: нужно было отрезать хлебушек, намазать сверху немного масла, потом разделить его на квадратики и сверху посыпать сахаром. А с дедушкой мы иногда ели блюдо, которое называлось «тюря». Он наливал молоко в тарелку и крошил туда хлеб. Потом, когда я немного выросла и мы опять переехали, я узнала, что других ребят в это время кормили шоколадками, печеньями и даже сникерсами, о которых мне оставалось только мечтать. Я сначала очень расстроилась и думала, что мы бедные, но потом вспомнила бабушкиных олигофренов, которые вообще кушали только в столовой, и подумала, что им уж точно хуже, чем мне. Их вообще никуда не выпускали, и они не могли пойти себе купить даже мороженое «стаканчик».

Появляются БАБУШКА и ТЕТЯ с корзинками в рунах, высыпают что-то на стол.

Когда мы приходили домой и вываливали всю смородину, то мои ягоды всегда оказывались раздавленными в некоторых местах.

Бабушка. Опять еду переводим из-за тебя!

Криворучка! В кого ты такая уродилась? В нашей семье все с детства работают на огороде и всё умели делать в твоем возрасте!

Тетя. Между прочим, в твоем возрасте я уже грядки окучивала.

Бабушка. Ты хоть маме помогаешь? Ты посуду моешь?

Аля. Мою.

Бабушка. Убираешься?

Аля. Убираюсь.

Бабушка. Ты, наверное, плохо убираешься и посуду не умеешь мыть. Ни мозгов, ни рук, пороть тебя надо! Идешь работать в огороде или нет? Конечно, не идешь. Весь день отлыниваешь. Лодырь, вот есть натуральный лодырь!

Аля. А можно я пока в комнате тихо посижу? Я просто почитаю и попишу.

Бабушка. Чего попишешь?

Аля. Стихи.

Бабушка. Какие еще стихи? Ты смеешься, что ли? Прости господи, еще и психически неуравновешенная. Ну, что молчишь? Мыслей никаких нет? Что стоишь, рот открыла? Вдохновение пришло? Какие мысли о жизни?

Аля. Тебе сказать мои мысли?

Бабушка. Скажи.

Аля. Ну, сейчас я вспоминаю свой старый лагерь и думаю, как здорово было бы вернуться туда и побродить там. А еще мне нравится сидеть на окне и наблюдать за прохожими.

Бабушка. Тебе лечиться надо!

Аля. Ну почему ты так говоришь? У каждого свои мысли.

Бабушка. Нет, это ненормально. Тебе точно надо в милицейское училище! Толчков надраишь там, и вся дурь из тебя выйдет! Ты же знаешь, что нам нужны милиционеры в семье. Вот и давай.

Аля. Но я не хочу.

Бабушка. Тебя здесь вообще никто не спрашивает. У тебя генетика такая… тупорылость от отца, понимаешь?

Ты даже одну грядку прополоть нормально не можешь! После тебя одни корешки остаются! (Уходит.)

Аля. А моя мама в таких занятиях никогда не участвовала. Мне рассказывали, что в первом классе она сожгла все свои учебники и школьную форму на заднем дворе. Наверное, такое же мнение у нее было по поводу смородины.

Ксюха-гот. Серьезно? Вот это круто!

Аля. Да, они жили тогда в Германии, ей было всего шесть лет, и ее решили отдать в школу. Ей там все не понравилось, и она ничего не понимала. И после первого сентября она взяла у папы, то есть у моего дедушки, канистру с бензином, пошла на задний двор, взяла все учебники и форму и сожгла их.

Ксюха-гот. А ее бабушка, в смысле ее мама, сильно ругала?

Мама. Да так, не очень.

Бабушка (кричит из-за сценъ). Ты самая непутевая дочь, которая была в моей жизни! Самая взбалмошная. Твоя сестра закончила институт с красным дипломом! А ты чего? Родила нам ребенка непонятно от кого.

Аля. А еще я очень редко видела маму, поэтому не знала, кем она работает. Однажды во дворе, когда я играла на горке, ко мне подошли новые девочки.

Выходят ДВЕ ДЕВОЧКИ.

Девочка 1. А моя мама работает директором в магазине! А папа водителем!

Девочка 2. А моя мама парикмахер, а папа строит дома!

Девочки (вместе). А у тебя кем мама работает? Аля. Я совсем растерялась, потому что мне никогда в голову не приходило спрашивать у мамы, кем она работает. Но пару раз, когда она брала меня на свою работу, в кабинет со столом, где тети в кожаных юбках угощали меня дорогими конфетами из длинных коробок, я слышала слово «бухгалтер». Но никогда его не произносила и не знала, что это значит.

Аля. Она работает… бу… бург… бух… бурк.

Девочка 2. Она никем не работает! Ты придумываешь.

Аля. Нет, работает.

Девочка 1. Тогда скажи.

Аля. Бурхагтером! Девочки. Нет такой работы!

Девочки (уходя, кричат вслед) А папа у тебя кем работает? Да, наверное, никем, потому что у тебя его нет!

Медсестра (входит) Так, разбудите Остарову. Остарова, на укол. Вы чего здесь все расселись? Ну-ка быстро по кроватям. А ты собирайся поживее. (Але)

Гарри Поттер. Ну, если что – я вас всех любила. (Уходит с медсестрой.)

Калякина (забравшись в кровать) Слушай, а папа у тебя был?

Аля. Папа у меня был, у всех был папа. Без папы никто бы не родился. Но некоторые папы есть потом с тобой всегда, а некоторые нет. Папу я помнила. Когда я еще не умела ходить, мы жили с ним и с мамой в высоком доме на самом верхнем этаже. У нас был красный ковер, и папа постоянно сидел на нем по-турецки. В нашем доме жило много дядей с автоматами в тельняшках, и у моего папы тоже был автомат, завернутый в кухонное полотенце. Мы постоянно ходили к соседям в гости, а они к нам, иногда мы провожали кого-то из дядей на войну. Накрывали большой стол, а я с другими мальчиками играла в войнушку. А еще у нас дома жили настоящий кот, его нам отдали соседи. Он был бойцовской породы с кривыми лапами и разодранным ухом. Кот ненавидел чужих людей и никого не пускал в дом. Шерсти у него почти не было, и все наши знакомые говорили: «Какой страшный!» А я называла его просто Стракиш. Стракиш никого не любил, кроме меня: спал в моей кровати, голову клал на подушку, как человек, и подтягивал одеяло лапой. Однажды к маме приехали друзья, она дала им ключи от дома и сказала, чтобы они подождали ее у нас дома. Когда она вернулась с работы, то увидела, что гости сидят на полу в подъезде. Потому что их не пустил кот. А папа иногда любил набирать воды в ванную и притворяться, как будто он утонул. Он нырял головой под воду и мог лежать там очень долго. Я всегда очень боялась, что он захлебнется, заглядывала внутрь и ждала, пока он вынырнет. Но потом он открывал глаза прямо под водой и выпускал пузыри, целый и невредимый. Я думала, что он амфибия. Он носил полосатые кофты, их называли морские тельняшки. Папа был левшой, как и я.

Появляется БАБУШКА.

Бабушка. Ты вся в своего отца-дегенерата.

Аля. Я не знала, что такое «дегенерата», но звучало это устрашающе. Один раз бабушка попросила набрать ей немного клубники с грядки. Я взяла первую попавшуюся тарелку и заспешила к огороду. Тарелка была стеклянная.

Бабушка. Ну кто же в стеклянную тарелку будет клубнику набирать? Надо в пластиковую! Девке уже шестой год идет, а она ничего не умеет и не соображает! Вся в своего отца-дебила. Вот она, тупорылая порода. У нас в семье все рукастые, головастые, учились на пятерки, с высшим образованием. И как только твою мать угораздило влюбиться в этого идиота в семнадцать лет? Нельзя смешивать хорошую кровь, потому что вот такие гибриды в итоге получаются.

Аля. Вот тогда-то я и пообещала себе, что я назло им всем…

Голос медсестры. Подъем! Тихий час окончен! Собираемся на полдник.

Гарри Поттер (забегает). Слушайте, слушайте!

Я только что шла по коридору и увидела, как какая-то женщина заходит к нам в корпус!

Аля. В таком длинном черном плаще? Гарри Поттер. Да!

Аля. Боже, это мама! Нет, я не хочу домой. Она меня снова отправит к бабушке.

Разговор за сценой.

Медсестра. Здравствуйте, вы мама Маликовой? Мама. Да.

Медсестра. Ну, тогда в первую очередь я вам отдам вот это. Это все, что я у нее конфисковала на тихом часу и после отбоя за две недели.

Аля. Что делать, что делать?

Ксюха-гот. Давай быстро в шкаф! Залезай. (Открывает шкаф.)

Гарри Поттер. Скажем, что тебя нет! Ты ушла, ок?

АЛЯ залезает в шкаф, они закрывают ее.

Медсестра. Ваша девочка не спит ни днем, ни ночью. И все остальные из-за нее тоже. Она провоцирует остальных на неадекватное поведение.

Ксюха-гот. Давайте еще вещей накинем сверху. Как будто его давно не открывали.

Калякина. Возьмите мою кофту. Она большая! (Закидывают на дверцы шкафа.) Ксюха-гот. Так, быстро переодеваемся, как будто мы уже встали! (Натягивают джинсы, заправляют постели.) Медсестра (продолжает говорить с мамой)

А знаете, что она устроила на прошлой неделе? Все спокойно спали на тихом часу, а потом она как закричит: «Ой, там белка, белка!» Как пятилетняя! Я прихожу и спрашиваю, в чем дело, а она: «Там белка в окне! Я просто никогда белку не видела!» Естественно, все проснулись! А вчера в два часа ночи прыгала по кроватям с плеером.

А еще подралась с мальчиком. Вы понимаете, подралась, как будто она сама – мальчик. Это абсолютно девиантное поведение. Знаете, иногда мне кажется, что она намеренно так себя ведет. Намеренно выводит меня из себя и других медсестер, которые здесь дежурят, – тоже.

Мама. Да, понимаю.

Медсестра. Это кошмар какой-то, нет, я буду просить руководство, чтобы они в следующем году брали к нам только до тринадцати лет. Потому что после – это неуправляемое стадо.

Что в голове у этих пятнадцатилетних? Одна там так вообще вся в цепях! Считает себя готом. А ваша сейчас в палате – собирает вещи. Можете пойти к ней.

Мама. (Заходит в палату. В руках у нее вещи, которые дала медсестра.

Плеер, дневник и две книги.) Привет, девочки!

Ксюха-гот. Здрасте. Вы к кому?

Мама. Я Алина мама. Я за ней приехала. Ксюха-гот. А ее здесь нет… Она ушла. Вот недавно.

Мама. А куда она пошла?

Гарри Поттер. Мы не знаем.

Мама. Ну, она же вернется? Я ее тогда здесь подожду. На ее месте. Где она спит?

Ксюха-гот. Вон там.

Мама. А, вот и ее вещи. Я пока начну их собирать. Может, вы ее приведете?

Гарри Поттер. Э-э-э, хорошо. У нас сейчас полдник. Она, наверное, уже в столовой.

Ксюха-гот. Да, мы поищем!

Мама. Ну, давайте.

Они уходят. МАМА сначала берет вещи, начинает их собирать, потом поворачивается н дневнику, который ей дала МЕДСЕСТРА. Свет гаснет. МАМА садится на кровать, открывает дневник на середине. Свет падает только на нее.

Мама (читает вполголоса). «Однажды я сильно заболела. Я лежала на диване в гостиной и молчала. У меня болел правый бок. Болел так сильно, что мне не хотелось больше разговаривать. Бабушка мне сразу же не поверила».

Появляется БАБУШКА. АЛЯ выходит из шкафа и ложится на кровать. Теперь свет падает еще и на нее.

Бабушка. Ты все выдумываешь. Ты придуриваешься, потому что ты – провокатор, и я тебя знаю.

Аля. Нет, я не придуриваюсь.

Бабушка. Тогда давай мы тебе скорую помощь вызовем, раз ты такая больная.

Аля. Вызывайте!

БАБУШКА уходит.

Мама (читает дальше) «Поверил мне только дедушка. Он сел со мной рядом и молча стал щупать мне голову и живот. Он был таким спокойным и добрым, что мне даже перестало казаться, что у меня что-то болит. Дальше все было как в тумане. Меня тошнило в машине скорой помощи, потому что там было очень холодно и противно пахло бензином. Со мной оказалась мама. У меня брали кровь из пальца, но было уже все равно. До меня доносились обрывки чьих-то слов: острый аппендицит, воспаление, срочная операция. Меня куда-то положили, покатили, потом вкололи укол, и все в моих глазах поплыло. Слова приобрели иной смысл».

Аля (лежа в кровати) У мамы вместо одной головы – пять. Кто-то держит меня за руку. Мама или я сама? Я лежу на чем-то твердом. Холодный металлический потолок. Врач тоже металлический, а я маленькая. Такая маленькая. Конец 20-го века, а я вешу всего двадцать килограмм. И так глупо будет умереть сейчас, когда мне так мало лет. Я вижу врача издалека, но ничего не ощущаю. И себя тоже вижу, но ничего не чувствую. Мама, мне так хочется пить.

Мама (достает бутылку). Вот, попей!

Аля. Мама, а почему у меня тут все перебинтовано?

Мама. Тебе врач сделал операцию – вырезал аппендицит.

Аля. А что такое аппендицит?

Мама. Ну, помнишь, тебе очень нравилось пить пепси-колу, хотя она вредная? Аля. Ой, из меня что, вылилось двадцать литров пепси-колы?

Мама. Ну, почти.

Аля. Мама, я тогда больше никогда не буду ее пить.

Мама. Молодец, все правильно. Но иногда все равно немножко можно. Но только немножко.

Аля. А перышко? Он не вытащил перышко? Мама. Какое перышко?

Аля. Я тебе не стала тогда говорить. Когда меня дома оставили одну, я играла с перышком из подушки. Я дула на него, чтобы оно подлетало вверх. Мне хотелось стать перышком, понимаешь?

Мама. И что дальше?

Аля. И вот потом я… его случайно проглотила. Оно само ко мне залетело.

Я кашляла и пыталась его вытащить, но не смогла. Подавилась и думала, что умру. И тогда я его запила водой и проглотила. Это из-за этого у меня теперь аппендикулит?

Мама. Аппендицит, глупенькая! Радикулит – это другое.

Аля. А я думала, у меня как у бабушки – уже радикулит.

Мама. Нет, у тебя радикулита еще лет сто не будет! А про перышко… даже не знаю, не слышала, но я потом спрошу у врача – может быть, он его вытащил.

Аля. Мама, а бабушка всегда была такая? Мама. Какая?

Аля. Злая.

Мама (вздыхает). Наверное, да. Сколько я себя помню – всегда.

Аля. Пока тебя не было, она ругала нас всех за скатерть. Кто-то порезал скатерть в гостиной – она кричала, что если мы не признаемся, кто это сделал, то убьет нас. Никто так не признался. А потом у меня заболел живот.

Мама. Дело не в скатерти, понимаешь…

Аля. Ей никто не нравится – ни ты, ни я, ни папа, даже дедушка иногда не нравится. Почему?

Мама. Это сложно объяснить, но бабушка очень обижена на мир. Ты права – она не видит в нем ничего хорошего.

Аля. Но почему?

Мама. Ты умеешь хранить секреты?

Аля. Конечно!

Мама. Дело в том, что у нашей бабушки есть еще две сестры. Она с ними уже много лет не разговаривает.

Аля. Но она не рассказывала…

Мама. Конечно, не рассказывала. Она и нам запрещает с ними общаться. Так вот, когда твоя прабабушка умирала – она оставила в наследство трем сестрам свой дом. У твоей бабушки уже был дедушка, и они жили в другом городе, поэтому она оставила бабушке не самую большую часть, а все остальное завещала ее сестрам, которые и жили в этом доме. Бабушка очень обиделась и после этого перестала с ними общаться.

Аля. Но зачем ей этот дом, если у нее уже есть дедушкин? И наша квартира, а еще дача…

Мама. А вот это, Аля, парадокс многих взрослых. Им всегда мало. Кажется, что у тебя должно быть всего много. Вот тогда ты будешь что-то значить. Бабушка перестала видеть в людях хорошее и не хочет это менять.

Ей удобно думать, что мы плохие, понимаешь?

Аля. Нет.

Мама. Однажды, когда ты вырастешь, то поймешь, что самое страшное в жизни – никого не любить. У каждого человека разная любовь… Ты можешь любить все что угодно – людей, деревья, солнце, собак, даже маленького муравья! Но запомни – без любви твоя жизнь и жизнь тех, кто тебя окружает, будет такой же, как жизнь нашей бабушки. Она сама ее сделала такой.

Аля. Как это сама?

Мама. Просто потому, что она так захотела.

Аля. Мама, ты знаешь, я подумала, что не хочу, чтобы то перышко из меня вытаскивали, потому что я хочу быть птичкой там, не знаю, муравьем. А человеком не хочу.

Мама (смеется?). Хочешь, почитаю тебе твою любимую книжку?

Аля. Это про Пеппи Длинныйчулок?

Мама. Да! (Усаживается.) «На окраине одного маленького шведского городка вы увидите очень запущенный сад. А в саду стоит почерневший от времени ветхий дом. В этом-то доме и живет Пеппи Длинныйчулок. Ей исполнилось девять лет, но, представьте себе, живет она там совсем одна. У нее нет ни мамы, ни папы – и никто не гонит ее спать как в раз в самый разгар игры…»

Аля. Мама, а где папа?

Мама (отворачивается). У тебя больше нет папы.

Аля. Как это нет? Он есть!

Мама. Есть, но только он не твой папа. Аля. А чей же еще?

Мама. Ничей. У тебя просто нет папы, понимаешь?

Аля. Нет.

Мама. Поймешь, когда вырастешь. У тебя есть бабушка, дедушка, а папы нет.

Аля. Но…

Мама. Забудь. (Уходит, открывает дневник. Читает слова Али.) «Но я не забывала никогда, ни на одну минуту. Он жил рядом, но мне было строго-настрого запрещено с ним разговаривать».

АЛЯ поднимается.

Бабушка (из-за сцены) Не смей! Даже не думай!

Аля. А я и не думала, но все равно смотрела на соседний дом, когда пробегала рядом. А вдруг, вдруг я увижу папу. Один раз я встретила его у подъезда с другими дядями. Мы гуляли куда-то с подружкой Верой, а они смеялись и о чем-то говорили. И вдруг он меня позвал.

Появляется ПАПА.

Папа. Аля, подойди сюда!

Аля. Я очень боялась, потому что знала, как мне влетит, если кто-то меня с ним увидит, но храбро вышла вперед.

Папа. Это тебе! (Дает шоколадку.) Ну, бери-бери. Чего ты смущаешься?

Аля. Он протянул мне шоколадку. Очень вкусную. Такие я ела только на день рождения и на Новый год. Я не знала, что говорить, поэтому схватила ее и убежала. Потом пришла с ней домой и решила спрятать, чтобы никто не увидел, а вечером под звуки бабушкиной передачи тихонько съесть. Но меня все раскусили.

Появляется БАБУШКА.

Бабушка. Что у тебя там за спиной? Что? Аля. Я не смогла сдерживаться, тем более меня распирало от гордости, что мой папа мне дал шоколадку, не какой-то там дядя, а папа, мой папа, настоящий папа, а значит, он хороший! Хороший!

Бабушка. Кто ее тебе дал? Кто?

Аля. Папа.

Бабушка. Ха! Нашла чем гордиться! Думаешь, ты ему нужна? Нет, он просто прикидывается добреньким перед твоей мамой, ты ему вообще не нужна. Ему плевать на тебя! А шоколадкой надо со всеми поделиться, ты что – жадина?

Аля. Но мне почему-то не хотелось с ними делиться папиной шоколадкой. Я ушла в другую комнату, плакала и ела шоколадку, которая почему-то стала горькой. (Садится на пол у кровати.) Как-то раз мама приехала и сказала мне…

Мама. Аля, ты уже взрослая девочка. Ты должна знать – твой папа умер.

Аля. Как умер?

Мама. Люди иногда умирают.

Аля. Это был последний раз, когда я видела папу. (Уходит обратно в шкаф, закрывается, свет гаснет, освещена только мама.)

МАМА читает слова АЛИ вслух.

Мама. «Дорогой дневник, сегодня последний день зимы. Эта неделя здесь меня окончательно добила, но все равно тут лучше, чем дома. Перед тем запихнуть меня сюда, мама сказала, что я асоциальна. И вообще я – просто гадина. Я должна всех слушаться. Я не имею права возражать. Учиться там, где мне нравится. Давать сдачи, когда меня бьют. Я не имею права уехать из дома. Мне говорят: “Заткнись! Закрой рот”.

Мне говорят: “Тебе нужен жесткий контроль”. Меня никогда никто не слушает. Когда мне плохо, никто мне не верит. Я не могу с ними больше жить. Потому что я не имею права даже жить. Я микроб. Я существую только формально. Я приношу только одни неприятности. У меня есть право только на то, чтобы стоять и слушать, как на меня орут. Всю жизнь. Всю мою короткую никчемную жизнь. Что со мной не так? За что вы меня так ненавидите? За то, что я похожа на папу? Потому что…» (Мама замолкает.)

АЛЯ выходит из шкафа. Подходит стоит рядом.

Аля. Мама, ты чего?

Мама. Ничего, я просто…

Аля. Ну, давай. Говори мне, что я все придумала, что я вру, что я сочиняю, что ничего этого не было! Что надо все терпеть и делать вид, всю жизнь делать вид! Тебя унижали? Значит, ты этого заслуживаешь!

Мама. Нет, я не буду этого говорить. Я виновата перед тобой.

АЛЯ садится на край кровати. Молчит.

Я никогда не говорила того, что обычно говорят мамы…

Аля. Знаешь, какое мое первое воспоминание, после того как ты забрала меня от бабушки? Я пошла ловить в поле майских жуков с ребятами, мы заигрались, я забыла, что надо домой, забыла, что ушла далеко. И вдруг я увидела тебя. Ты бежала по полю и на виду у всех схватила меня за ухо. Ты тащила меня домой, а я плакала. А дома ты… У меня шла кровь из носа. И я стояла над раковиной, а ты вдавливала меня, держала за волосы, пыталась смыть кровь, а потом снова… И я захлебывалась.

Мама. Я испугалась, что ты сбежала. Пожалуйста, прости меня, я была глупая, очень глупая, ты же сама понимаешь.

Аля. Знаешь, что я поняла? Я никогда не буду ни такой, как ты, ни такой, как бабушка. Я уже – не такая.

Мама. Ты что думаешь, я не переживала? Думаешь, я не осознавала свою вину? Ну вот почему ты всегда помнишь только плохое? Я покупала тебе сладости, игрушки, ты помнишь, сколько у тебя было красивой одежды?

Аля. Да, привозила это все к бабушке и уезжала.

Мама. Да, я понимаю, что бросала тебя, но мне нужно было работать, чтобы накопить денег на наш с тобой собственный дом. Чтобы уехать.

Аля. А мне тогда нужна была хоть какая-то семья. У меня не было ни мамы, ни папы. Была только бабушка, которая… ты ведь и сама не хотела с ней общаться?

Мама. Давай не будем об этом говорить. Я очень многого не понимала раньше, я знаю, что время уже упущено, но сейчас… (Протягивает руку, гладит Алю по руке.) Я приехала все исправить.

Аля. Что исправить?

Мама. Мы с тобой когда-то мечтали, что будем жить в своем собственном доме?

Аля. Да.

Мама. Ну так вот, эта мечта совсем скоро может сбыться. Помнишь дядю Диму, с которым я тебя знакомила? Мы… расписались, мы теперь будем жить все вместе, как одна большая семья.

Аля. Вы… поженились? (Тихо.) Но я думала – мы будем жить вдвоем.

Мама. Но ведь гораздо лучше, когда у тебя есть не только мама, но и папа?

Аля. Но он мне не папа.

Мама. Пока не папа, но, может быть, вы подружитесь и ты станешь звать его папой. Так вот, у дяди Димы есть большой дом в другом городе, мы все переедем туда и начнем жить как настоящая семья! У него есть камин и огромный телевизор во всю стену! По вечерам мы будем смотреть фильмы все вместе, а я вам готовить вкусную еду.

Аля. Поэтому ты приехала за мной?

Мама. Да, и еще – у меня есть к тебе одна маленькая просьба, но потом, когда ты соберешь вещи.

Аля. У меня почти все собрано. (Закрывает чемодан, вздыхает.) Ладно, дядя Дима, он же нормальный?

Мама. Конечно, нормальный.

Аля. И он не против меня?

Мама. Конечно, не против. Сделай для меня одолжение, зови его папой. Хотя бы иногда.

В палату входят КСЮХА-ГОТ, КАЛЯКИНА, ГАРРИ ПОТТЕР.

Ксюха-гот. Мы не нашли…

Застывают, смотрят на АЛЮ и ее МАМУ.

Аля. Все в порядке, я уезжаю.

Гарри Поттер. Как? Все-таки уезжаешь?

Аля. Да, все хорошо.

Мама. А вы, я смотрю, подружились. Аля, тогда прощайся – и пойдем. (Встает, выходит.)

Аля. Все хорошо! Представляете, мы переезжаем!

Ксюха-гот. Уф-ф! А мы все думали, что придумать, куда ты делась!

Гарри Поттер. И тебя не отвезут к бабушке?

Аля. Нет! Мама нашла нам новый дом!

Ксюха-гот. Ну все, давай мы тебя обнимем! Обещаем, что будем и дальше бороться с медсестрой.

Гарри Поттер. И никогда не забудем твоих историй.

Аля. Калякина, иди к нам!

Все вчетвером обнимаются.

Ксюха-гот. Мой номер у тебя есть, помнишь, в дневнике оставила? Если что, пиши мне!

Мама (из-за сцены). Аля, ты идешь?

Аля. Иду! (Ныряет в дверь с чемоданом, свет на сцене гаснет.)

Выходят АЛЯ и МАМА.

Мама. Помнишь, я тебе сказала, что хочу попросить тебя об одном одолжении?

Аля. Если это насчет комнаты, то клянусь, у меня теперь всегда будет чисто. Еще я могу хоть каждый день выносить мусор и убирать за своим хомяком почаще, и…

Мама (останавливается}. Нет, это не про комнату. Понимаешь, бабушке нужна помощь.

Аля. В смысле?

Мама. Она… ну, мы не хотели тебе говорить, но неделю назад она неудачно упала на улице, было скользко, и она сломала бедро, в общем ногу.

Аля. С ней все в порядке?

Мама. В остальном – да, она лежит сейчас дома, практически не двигается.

Но за ней нужен уход, нужно, чтобы кто-то был рядом с ней постоянно месяц или два. Твоя тетя пока не может, ты же знаешь, она в другой стране.

Аля. Ты хочешь сказать, что нам с тобой придется с ней сидеть?

Мама. Нет. Я хочу попросить тебя, чтобы ты ненадолго посидела… ну, пожила с бабушкой.

Аля. Я? Но почему я? Почему мы не можем вместе? Я не…

Мама. Я не могу. Мы… с дядей Димой ждем малыша. Мне нужно ехать к нему.

Аля. Кого ждете?

Мама. У нас будет ребенок.

Аля. Поздравляю.

Мама. Поэтому я не могу, ты же взрослая девочка, ты же уже все понимаешь? Аля, ну пожалей бабушку, пожалей меня, пожалей всех. Это буквально на два-три месяца.

Аля (в сторону). А меня кто пожалеет?

Мама. Ты что-то сказала? (Уходит.)

Аля. Ничего. (Берет чемодан. Смотрит в зал.)

Занавес.

Москва, 2020 год

Владимир Ермаков

Поэт, эссеист. Родился в 1949 году на станции Петушки Владимирской области. С 1967 года живет в Орле. Член Союза писателей России. Заслуженный работник культуры РФ. Лауреат Горьковской литературной премии в номинации «Несвоевременные мысли» (2011), лауреат Всероссийского конкурса СМИ «Золотой гонг» (2015). Автор двенадцати книг. С 2001 года – постоянный участник Яснополянских международных писательских встреч. В 2007–2008 годах вел мастер-классы по прозе на Форуме молодых писателей в Липках (от журнала «Дружба народов»).

По течению времени

К метафизике повседневного

Февраль: незавершенность…

Российская империя началась с календаря. Новое время всегда начинается с ломки старого уклада. В самом конце XVII века царь Петр повелел Новому году настать в полночь с 31 декабря на 1 января. Два столетия до того, для пущего удобства земледельца, год в Московском государстве отсчитывался с сентября. А еще прежде, в Древней Руси, с X века по XVI, год закрывался февралем и зачинался с марта. Пожалуй, в таком порядке была своя правда. Потому что по-настоящему старый год все-таки кончается с зимой. Особенно в России. Особенно в наши дни.

Ничто другое так не передает ощущение хронической никчемности, как серая поземка, бегущая по пустой улице деревни, где на десять домов один дым… Что-то прежнее кончилось, а что – непонятно. Началось что-то другое, а что – неизвестно. Оттого в чувстве конечности сквозит осознание незавершенности. Словно при подведении итогов концы не сошлись с концами, потому что на завершение дела не хватило энергии, времени, денег, гвоздей и кирпичей, руководящих указаний или рабочих рук… не стало мочи или не достало духа. Хотели хорошего – а вышло как всегда.

Особенно очевидно это в продутом всеми ветрами феврале. Такой уж неудельный месяц, наскоро прожитый и неровно оборванный. И даже в счете неверный: то в нем 28 дней, то 29. «Февраль. Достать чернил и плакать!» Поэзия поземки напела Борису Пастернаку эту строчку, навеки примерзшую нечаянной слезой к образу зимней музы.

Февраль-враль, на каждую оттепель по два мороза, на солнечное утро вечерняя метель. Самый нелюбимый месяц. Нет, не случайно, видать, в феврале подобрались в поминовение дни многих великомучеников, а завершает зимние святцы Кассиан Римлянин, суровый подвижник, один из основателей монашества, чей день приходится на 29 февраля. Бог весть почему, но на Руси этого святого крепко невзлюбили. Он у нас стал Касьян Немилостивый, а еще Немилосердный, Завистник, Злопамятный, Скупой, Корыстный, и ко всему прочему еще Остудный.

В разных медвежьих углах эту нелюбовь обосновывали разно. Наиболее известно предание о том, как в осеннюю распутицу у мужика в грязи застрял воз, а мимо шли два странника, святители Касьян и Николай. «Подсобите, люди добрые!» – попросил их мужик. – «Вот еще! Мы в рай идем, – буду я пачкать чистые ризы…» – сказал Касьян и пошел себе мимо. А Николай подол подобрал, да и в грязь ступил. Вот в раю Бог и спросил его: «Где ж ты, Никола, так перемазался?» – «Да вот мужику по дороге помог». – «А Касьян что ж?» – «Да к тебе, Господи, торопился, черта ли мне с того мужика!» Нахмурился Господь и постановил, чтоб люди служили молебны Касьяну раз в четыре года, а Николаю-угоднику – два раза в каждом году. В високосный год, в дополнительный день, сданный в аренду Касьяну, по городам и весям шарит его недобрый глаз. Орловские мужики, как свидетельствует этнограф Сергей Максимов в книге «Нечистая, неведомая и крестная сила», старались проспать этот день до обеда, да и после без нужды из дому не выходить.

В прочие годы месяц так короток, что оставляет по себе некоторое тоскливое недоумение. И неясное ощущение, что до итога не хватило пары дней. А также трезвое сознание, что дополнительное время ничего бы не изменило. Нет, все-таки прав был царь Петр: никак нельзя завершать год февралем: февраль – это незавершенность.

Вот вам образ февраля… Угасающий свет холодного дня как бы нехотя уходит с покосившихся деревенских крыш. Старый согбенный священник пробирается по протоптанной тропке к церкви. Он долго возится с замком, ворочает ключ в скважине, дышит на ладони, отогревает их под мышкой, потом, наконец, справляется с дверью, входит в холодный храм, и парок его дыхания мешается с дымком спички, от которой занимается первая свеча. Это Сретение Господне. Никто толком не знает, что празднуют в этот день. Повод, конечно, известен: Симеон-праведник встречает в храме младенца Иисуса, чтобы теперь умереть спокойно. (Так умирают старые крестьяне, исполнившие тяжкий труд жизни.) Священник водружает на аналой Евангелие. Много ли будет людей на службе? Немного. Прихожане храма большей частью спят на погосте, каждый под своим крестом. Из тех, кто живы, придут те, кто могут. По старому неискоренимому суеверию, сретенские свечи, горевшие за обеднею, наделены магической силой: у кого первого погаснет, тот раньше умрет. А если на выходе свеча еще горит и трижды капает на руку, жди счастья. Есть же такие счастливчики – до сих пор ждут…

Февраль… Зима к концу. Что ж так щемит сердце? Кругом снег и снег – морально устаревший, прошлогодний, залежавшийся. Деревенские дома жмутся друг к другу; страшно потеряться в этом снежном просторе… Вот вороны на снегу расклевывают пустячный сор. Драный кот, крадущийся вдоль забора, делает вид, что собрался поохотиться. Птицы косятся на него, и кот, уличенный в злых намерениях, как бы пожимает плечами: а что такого? просто мимо гуляю… Ну и гуляй себе дальше, за околицу, где снежные поля окаймлены черными кружевами перелесков.

Что ж так грустно смотреть вдаль? Пронзительная графика деревьев едва подкрашена акварелью: в пустой кроне яичным желтком растекается заходящее зимнее солнце. И так сладко ноет и трепещет сердце, пойманное в паутину ностальгических ниточек, протянувшихся из детства через всю жизнь… И почти уже не хочется знать, что будет. Человеку дано трудиться, но не суждено познать плоды трудов своих.

В феврале нутром понимаешь, что такое эсхатология. Если по словарю, то это учение о конце всего сущего в вечности. А если попросту – смертная память о грядущем, нависающем черной тучей на горизонте наших дней. Русский дух от века смущался тайной светопреставления. В тех же петровских преобразованиях современники видели не столько начало новой эры, сколько начало конца всех времен. Кто с явным ужасом, кто с тайной надеждой. Предчувствия особенно обострялись в критические дни отечественной истории.

19 февраля 1861 года вышло освобождение крестьянам, и с этого акта началась Великая реформа Александра II. Ах, как не надо было ему начинать в феврале! Двадцать лет спустя царя-либерала убили радикально настроенные критики реформы, и работа по переустройству России на европейский лад осталась незавершенной. Не первый раз. И не последний.

В недобром 1917 году Февральская революция случилась как выкидыш истории, и надежда на новые добрые времена приказала долго жить. Фатум незавершенности словно довлеет над нами на всем протяжении русского пути. Что-то роковое случается у нас со всеми великими проектами. Как там у Шекспира? «И начинания, вознесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия…»

Так трижды принимались строить великую Байкало-Амурскую магистраль; столько усилий и жертв, и что же? До сих пор замысел не доведен до конца. Так триумфально, на энтузиазме миллионов, первыми вырвались в космос – чтобы потом как-то необъяснимо глупо уступить все приоритетные направления, словно беговые дорожки, догоняющему сопернику. Так обветшал и рухнул недоделанный социализм в одной отдельно взятой стране. Да и сама страна… СССР развалился без явных к тому причин, как большой дом, оставленный без попечения хозяев, которым надоело его ремонтировать и лень было перестраивать. Единственный настоящий мотив преждевременного конца эпохи – истощение исторического смысла. Незавершенность как национальная идея.

Может быть, в этой неоконченности есть высший промысл, который откроется и станет понятен только за последним поворотом великого русского пути? Может быть… Разве случайно, что энциклопедия русской жизни, роман «Евгений Онегин», так блистательно не окончен и тем пуще непревзойден? Оттого и стихи его, как ни зацитированы за два века, а так и не стали общим местом, – каждый раз гениальные пушкинские строки являются заново, озаряя сверканием красоты и ума. Нет, пока мы находим время помнить наше все, мы еще не дошли до точки! Хотя самого поэта в свое время довели до гибели. Именно в феврале состоялась роковая дуэль, на которой погиб поэт, невольник чести. Не завершив поприща…

Камень февраля – аметист, а также молочно-белый оникс. Аметист, по старинному лечебнику, отгоняет пьянство, отдаляет лихие мысли, устраивает добрый разум и во всех хороших делах помощь дает. Оникс в серебре лечит болезни сердца, прогоняет черные мысли, а также хорош против бессонницы. Это хорошо, это правильно… Зимним вечером бледный небосвод медленно наливается меланхолическим фиолетовым сумраком. Серебро снегов тускнеет, покрываясь патиной тени. Что-то кончилось…

О сечень, снежень, лютень! – как там тебя еще? – месяц стойкости и мужества. Кажется, что в конце зимы скапливается нерастраченное за год зло. Как-то особенно густо случаются вокруг бессмысленные предательства и бесцельные клеветы… зачем? за что? Нет ответа. Просто так. Ну и пусть их. Никого не жалко, ничего не жаль; разве что в эти февральские сумерки… Когда болезненная желтизна процеживается сквозь грязную марлю туч, вдруг пронзает душу острое ощущение, что несовершенство и сиротство роднит все живое на земле. Хочется обнять мир по горизонту. Обнять и плакать. Однако этот широкий жест, как и все наши благие порывы, остается незавершенным.

Земля по зодиакальному кругу от знака Водолея плывет под знак Рыб. Подо льдом больших рек в тихих омутах томятся злые русалки. Зарывшись в ил, впали в летаргию голодные рыбы. Сверху, продев лесу в узкие лунки, им протягивают ниточку гибельного соблазна угрюмые рыбари. Редкие легкие снежинки мерцают в темном воздухе. Из дальнего леса ни с чем возвращаются охотники. И это тоже февраль. В этом месяце рождаются сильные люди, обреченные трудной судьбе. Ангел-хранитель последнего призыва словно говорит каждому, предназначенному к трудной жизни: я буду рядом, но помочь ничем не смогу – живи сам, как сумеешь, и постарайся не пропасть…

Да и что такое наша жизнь, взятая на логический анализ в текущем моменте? Временность, неверность, незавершенность. Как бы ни выстраивал человек свою судьбу (ну ладно, ладно, просто карьеру), у жизни всегда открытый финал. Никто не знает, когда и чем все кончится. Как бы хорошо ни складывалось, а в любой момент может развалиться. Но, с другой стороны, в глубине любого жизненного тупика нежданно-негаданно может приоткрыться райская калитка…

В незавершенности истории человеческие помыслы находят пустоты, которые заполняют собой. Главное – не отчаиваться. По ту сторону нынешнего уныния уже брезжит завтрашняя решимость. Вот только стряхнуть с себя сонную одурь, собраться с мыслями, собраться для рывка… Вот-вот все начнется заново. В воздухе что-то такое… На солнечной стороне дома уже прозвенели первые капели. Протянуть руки, поймать в ладонь ледяные радужные брызги, смыть раздражение с лица. Зима кончается. Снег стягивается, образуя крупные поры, и тяжело просаживается по обочинам дороги. Поутру ветви деревьев незримо напрягаются, пробуя воздух на упругость. Да и картошка в хранилище прорастает. Это верная примета, что скоро весна.

Апрель: что-то случится…

День ото дня в апреле отличается лишь на чуть-чуть, и только наметанный глаз художника или натруженный взор крестьянина может уловить и усвоить эту разницу, став не случайным очевидцем, а тайным соучастником весны…

Если можно написать текст, в котором как бы нет конкретного содержания, но есть самодовлеющее состояние – своего рода этюд на пленэре, – апрель, пожалуй, самый подходящий повод для такого опыта. Если кто даст себе труд вчитаться в этот необязательный текст, тому не надо спрашивать себя: что, собственно говоря, хотел сказать автор? Да совершенно ничего, кроме того, что сказал. Никакой сверхзадачи, никакой морали, а если и есть что в подтексте, то только легкий апрельский ветерок. Это эссе на грани жанра – ряд произвольных образов, не ставших в общий строй.

Да и как иначе рассказать сон, истаявший на рассвете? Грезы апреля неясные, неверные – с внезапными пробуждениями… отчего? Сквозь щель в шторах в комнату влетает солнечная стрела и ярким бликом вонзается в пол. Спугнутый сон мгновенно исчезает из памяти, оставляя по себе смутную тень.

Ранняя весна питает не столько чувства, сколько предчувствия. По краю сознания скользит нечто незримое, для чего ни образа, ни слова нет. Что-то случится… но что? Может быть, то, чего не может быть. Ведь именно в апреле к деве Марии явился архангел Гавриил, возвестивший, что она избрана для чуда. 7 апреля православные люди празднуют Благовещение.

О, это тревожное и радостное предвестие неведомого, свойственное поэзии! Так у Давида Самойлова:

Была туманная луна,

И были нежные березы…

О март-апрель, какие слезы!

Во сне какие имена!

Апрель – пренатальный период природного цикла: какие-то события, причины которых покрыты зимним мраком, в подводном течении времени обретают вероятные контуры и наращивают виртуальную плоть. Уже ясно, что вот-вот начнется что-то хорошее, но что именно – еще совсем неясно. Что-то случится, что-то уже стучится в двери рассвета, – но мы дремотно грезим о чем-то своем и думаем, что это сердце стучит, напоминая о себе тревожными весенними перебоями…

Туман весны, туман страстей,

Рассудка тайные угрозы…

О март-апрель, какие слезы —

Спросонья, словно у детей!..

О март-апрель! Нежный холод в тени и жалящее тепло на припеке… словно озноб и жар весенней лихорадки. Сквозь прах и тлен прошлогодней листвы по тихим ложбинкам оттаявшей земли пробиваются подснежники, примулы, крокусы… самые хрупкие и самые храбрые из весенних цветов. В редкую стежку в сопревшем покрове сырого лога вкрапления новой травы. Ожидание и сомнение, нетерпение и трепет… В окрестные рощи возвращаются птицы. Отощавшее зверье день ото дня чувствует себя увереннее. Звери нутром чуют, что самое страшное позади. Блажен, кто дожил…

Краски апреля исчезающе легки и почти прозрачны. Акварель дня через пастельные сумерки сгущается в гуашь вечера. Даже в полнолуние бархатная темнота доверху заполняет все пустоты ночи. Настороженность и неподвижность – вот что навораживает на окрестность апрельская луна.

В спектре апреля ощутима легкая горечь. Это беглый привкус набухающих почек. Это испарина древних холмов, греющих лысые бока на полуденном солнышке. Это дым запрещенных костров, стелющийся над городами и весями, когда заботливые обыватели приводит запаршивевшие за зиму дворовые территории в божеский вид. Эта родная горечь будоражит и пробуждает в генах какие-то очень древние инстинкты. Наверное, это смутное эхо эпохи палеолита…

Апрель наводит на мысли о пасторали, о временах исторической невинности человека – когда картина мира только-только зарождалась в космологическом мифе. Годовой цикл начинается весной. Земля, субстрат всего живого, и вода, главная субстанция всей жизни, воссоединяются в новом творческом акте. Набухшая соками плоть земли, вспоротая плугами по полям и взлелеянная по садам и огородам, узнается на ощупь как почва. Мать сыра земля…

А по дворам ни свет ни заря истерически кричат петухи и требовательно ревут коровы. Крупный рогатый скот волнуется в стойлах, обострившимся нюхом угадывая в ветре запах зашевелившихся под землей корней. Недаром над апрелем властны Овен и Телец, геральдические звери Зодиака.

Счастливые камни месяца прозрачны, чисты и холодны. Апрелю конгениальны алмаз и хрусталь. Алмаз камень опасный, он приманивает ледяным блеском голодных духов, а вот горный хрусталь избавляет от страшных снов.

Кажется, что всему сущему в апреле присуще нечто общее: сладкая тревога и веселое беспокойство; что-то вот-вот начнется, и не надо бояться – на этот раз все будет хорошо. Словно золотая дымка, восходящая над землей, над оттаявшей душой брезжит радость. Апрель в античной традиции посвящен Афродите. Его основная тональность – влюбленность, не имеющая предмета. В самом деле, во что влюбляться? Кругом еще почти ничего нет. Поэтому так часто влюбляются во что попало. Разлитой везде и всюду нетерпеливой надеждой пропитывается и обновляется всякая любовь. Так наливаются невидимыми соками старые деревья, чтобы найти в себе силы для новой листвы. Пока мы живы, мы способны к обновлению… Пожалуй, я сказал глупость. Мы живы, пока мы способны к обновлению. Так будет лучше.

Вдали, за гранью голубой,

Гудят в тумане тепловозы…

О март-апрель, какие слезы!

О чем ты плачешь? Что с тобой?

Апрель склоняет к идеализму, но сам отнюдь не идилличен. Весна уже не девочка, родившаяся в холодном доме зимы, какой была в марте, – и еще не девушка на выданье лету, какой будет в мае. Весну бросает то в жар, то в холод. Неуклюжая нервность подростка то и дело срывается в неосознанную жестокость. Юность только в ретроспективе прекрасна – в ностальгической дымке воспоминаний, очищенных многократной перегонкой испарившейся реальности через змеевик мозга. (Так исцеляется в кучевых облаках больная вода захламленных озер и заиленных рек.) На самом деле юность, как и весна, – время темного неоформленного томления, хронического раздражения и острых приступов хандры. Авитаминоз, чего вы хотите… да еще гормональные бури в луже талой воды. Болезнь роста. В паутине психики всякие комплексы оживают, словно черные крупные мухи. На апрель приходится один из пиков суицида. Поэт Маяковский свел счеты с жизнью в апреле. Вот ведь как…

Весна строит свое эфемерное счастье на перегнивших костях осени. На апрель, большей частью именно на апрель приходится Пасха. Но об этом таинственном и трагическом повторяющемся событии священной истории походя писать нельзя, не надо. Великий праздник воскресения из мертвых слишком велик, чтобы вместить его в обыденный разум. Светлый праздник предстоящего – исходящий из кромешной тьмы. Так у Томаса С. Элиота – не то метафорически, не то метафизически:

Апрель, беспощадный месяц, выводит

Сирень из мертвой земли, метает

Воспоминанья и страсть, тревожит

Сонные корни весенним дождем.

Первого апреля у нас празднуется День смеха. В этот день умные смеются над дураками; все остальные дни в году наоборот. В России, как известно каждому дураку, две беды – дураки и дороги. В апреле по дорогам нет проезда, а от дураков нет прохода. Поэтому принимаются срочные меры, начинается лихорадочная суета в коридорах власти – энергическое оживление, подозрительно похожее на сезонное обострение в палатах психиатрических клиник. Но жизнь берет свое. Уже к концу мая те опасные дороги, что стоят в отчете, худо-бедно подлатаны, а те опасные дураки, что состоят на учете, кое-как подлечены. Не берите всерьез; это просто неудачная шутка. Такой уж это странный месяц. «Этот синий апрель» – так назвал Михаил Анчаров романтическую повесть, прошитую меланхолическими стихами. В том числе этими:

И поднимет весна

марсианскую лапу…

Скрип ночных тормозов,

словно крик лебедей.

Это синий апрель

потихоньку заплакал,

Наблюдая апрельские

шутки людей…

Сбивчивые строчки полузабытого барда всплывают из памяти (верно ли я вспомнил?) и встают комом в горле. Ностальгический спазм напоминает о бренности всего земного. Что было – прошло, и что будет – тоже пройдет. И в этой тотальной утрате мы все равны. Люди, в самом деле, – что ж мы такие злые друг к другу? Давайте забудем былые обиды и начнем все с начала; когда же, если не в апреле?

Апрель начинается с первоапрельского вранья – и весь месяц никому и ничему нельзя верить. Нагло врут наружные термометры, и кто положился утром на их лжесвидетельство, будет весь день зябнуть в легкой одежонке, чувствуя себя так, словно его разыграли невидимые насмешники. Привычно врут синоптики, гадая по карте атмосферных фронтов, как хироманты по отпечатку ладони. Они не боятся ответственности, потому что знают, что сев на самом деле начнется не тогда, когда придет теплый антициклон с Атлантики, а как только придет из центра кредит на горюче-смазочные материалы, цены на которые опять подлым образом не совпали с прогнозами экономистов и обещаниями чиновников. Врут старожилы, каждый год недовольно ворча, что нынешняя весна какая-то вялая и гнилая. А вот раньше, помнится, весны были дружные, да и люди жили меж собой куда дружнее… Зачем врут – и сами не знают; разве что из жизненного разочарования… Пожалуй, меньше всех врут пацаны своим девчонкам, обещая, если чего, сразу жениться, – и ведь сами почти верят в то, что говорят, отгоняя от сердца щемящее чувство близкой неотвратимой ошибки. Они скоро расстанутся, потому что разойдутся линии их судеб, чтобы, может быть, снова сойтись в октябре, когда осенние сады будут ронять в траву забытые яблоки… словно полоумный метроном отсчитывая потерянное время.

Но пока еще – апрель, время неясных ожиданий, отороченных смутными сожалениями. Тощие счастливые коты нежатся на припеке и самодовольно улыбаются в ленивой дремоте. Им грезится минувший март, и морозные лунные ночи, и ледяная вода солнечных луж, которая так хорошо остужает сорванное горло…

Июнь: малое и медленное

В начале письма по правилам хорошего тона ставится дата. Последуем правилу. Писано это в нынешнее Лето Господне, на две с лишним тысячи лет отстоящее от Рождества Христова, а от сотворения мира еще дальше – в обыкновенный летний день, в который ничего особенного, слава Богу, не случилось. Писано именно об этом – почти что ни о чем. Писано с тем, чтобы горсточку пыли, развеянную ветром времени, сохранить в памяти как осадок дня и осознать в разуме как вещество существования.

Я не хотел начинать свое эссе так высокопарно и так вычурно – а вот, вышло так. Наверное, литература – то, что пишется сверх намерений автора, а порой и поперек. Первое ощущение автора от завершенного текста – удовлетворение: все-таки я написал это! А второе – удивление: неужто это я написал?

Утро, пасмурное и прохладное, постепенно просачивается в комнату, рассеянным светом проявляя контуры интерьера. Просыпаться не хочется – но приходится. Счастливое наваждение всевозможности и вседозволенности, нежившее сумеречное сознание, пока рассудок пребывал в спящем режиме, уже развеялось – и напрасны попытки задержаться на окраине сонного царства, удержать в себе иллюзорную свободу от себя… «Хватить дрыхнуть!» – говорю я себе, начинается день, и всякая тварь божья должна следовать своему уделу. Так что вставай, пролетарий умственного труда, и вникай в распорядок дня. Сначала разборка с организмом; зарядка и заправка. Потом включай мозги и запускай компьютер; на свежую голову думается лучше и работается легче…

В плане работы – эссе о повседневности: на фоне летнего дня попытаться собрать в тексте нечто настолько очевидное, что писать о нем вроде как нет смысла. Задача настолько необязательная, насколько неисполнимая. Поэтому можно писать о чем угодно – все равно будет не то. Я смотрю на монитор и вижу, как, повинуясь танцу пальцев на клавиатуре, в открытом файле возникают знаки; буквы складываются в слова, а слова в строчки. Все утро уходит на попытки упорядочить сумятицу в голове, обустраивая смутные мысли случайными словами. По мере того как внутренний редактор отбраковывает откровенную ерунду, в том, что остается, начинает проступать тематика и проявляться стилистика. Ну что ж, утро прошло не зря. Можно считать, что начало положено. Притом что к концу работы от начального текста буквы на букве не останется.

Когда творческий потенциал исчерпывается настолько, что суета в голове сменяется пустотой, в дальнейшей работе нет смысла. Обыватель во мне напоминает писателю: пора вернуться к действительности. Я даю программе команду на выход. «Сохранить изменения в документе?» – спрашивает компьютер. «Да!» – отвечаю я. Иначе чего бы я старался все утро…

Отрешившись от работы, я вспоминаю, что на дворе лето, а на календаре воскресенье, и в сердце затекает медленная нега долгого дня. Я думаю о том, что мне не так много дано, но это немногое – мое; оно выделено мне в долю и оставлено на мою волю, и потому тратить данное надо бережно, растягивая время пребывания в мире за счет минут, свободных от забот. На что тяжеловесный ум был у Мартина Хайдеггера, а на этот счет он хорошо соображал: «Пребывание без дела есть экзистенциальный модус бытия: неозабоченное, не вникающее присутствие при всем и ни при чем». Вот-вот, именно так. О, эта сакральная скука ничем не занятого времени! В понятийной системе буддизма – порождающая пустота’. наверное, именно из нее извлек Жан-Поль Сартр основной тезис экзистенциализма: существование предшествует сущности.

В распорядке дня – выход в люди. Надо пройти по обыденным делам, совмещая приятное с полезным. Летняя улица, чересполосица солнечных и теневых участков: то обдает жаром, то обвевает прохладой. В палисаднике вдоль фасада нашего дома как бы клумбы – частная инициатива жильцов, которые верят, что красота спасет мир… или хотя бы скрасит городской пейзаж, из года в год утрачивающий естественную прелесть под нерачительным попечением коммунальных служб. В незаконном цветнике, счастливо избежавшем заботы соответствующих органов жилищного надзора, возросли три вишневых деревца; кажется, еще совсем недавно они стояли в цвету, а сегодня я вижу, что их аккуратные кроны пробиты красной картечью вишен, и первые листы, обессилевшие от потери зеленой крови, пали на серый асфальт… Хочется сорвать ягодку, соблазняющую сочностью, но сдерживаюсь – не я взрастил, не мне пользоваться.

Я иду по привычному маршруту, знакомому до автоматизма; я иду по неважным делам в неспешном темпе, шаг за шагом проходя свою недальнюю дорогу и час за часом проживая свою нетрудную жизнь. Я иду не спеша, памятуя мудрость, почерпнутую из романа безумного фантаста Филипа Дика «Гончарный круг неба»: «Истинный интерес человека заключается в малом и медленном». Воистину так! Мое бытие является в данном масштабе и длится в заданном темпе – я живу здесь и сейчас, и никак иначе.

Я живу здесь и сейчас – сам по себе и вместе со всеми. И если когда я сетую на свои обстоятельства, это бывает редко и длится недолго, потому что наше время лучше приспособлено для жизни, чем предыдущие. Людям, жившим до нас, наша житейская озабоченность показалась бы завидной участью.

Лето на середине, день на переломе; время обеденное. Молодая женщина с оплывшей фигурой, переваливаясь на ходу, с безнадежной жадностью поглощает нечто из пакета; и жить торопится, и чувствовать спешит. Другая, идущая следом, такая же крупноформатная: ее круглое лицо с опущенными углами губ похоже на грустный смайлик L (на сетевом сленге – «печалька»). Покупая на ланч сэндвич с ветчиной, я думаю о том, как вредна для организма такая еда, и мое застенчивое пузечко под мешковатой футболкой непроизвольно подбирается, притворяясь брюшным прессом. Ну да ладно. Проблема веса не из тех жизненных задач, которые надо решать безотлагательно…

Словно в подтверждение данного мнения, на глаза попадается молодая пара: она беременна, он брюхат; глядя на них, трудно не улыбнуться. Если вспомнить хрестоматийный чеховский рассказ «Толстый и тонкий», можно подумать, что благополучных граждан в мире больше, чем неблагополучных. В хронике минувших исторических периодов тощих лет было больше, чем тучных, поэтому дородность была привилегией богатых; теперь же, в благоприятных условиях потребительского общества, каждый может растолстеть без особых усилий.

В тенистом вертограде сквера – стайка воробьев. Одному из них, наиболее смелому, от щедрот старушки, рассевшейся на скамейке, перепала толика хлеба. Тут же рядом образовались два голубя, тупо наседающих с двух боков с намерением отобрать пропитание. Воробей ловко увертывается, но в итоге все же теряет половину от малого, а с остальным прячется под куст… Вот они, насущные проблемы мелкого предпринимательства! Прямо хоть басню пиши.

Кучевые облака зависли над городом, не решаясь определиться с направлением движения: то ли собраться в тучу, то ли развеяться по ветру… Но ветра нет, и облака застыли ворохами взъерошенной ваты, отраженными зеркалом реки. Река покатыми берегами раздвигает город; медленное течение воды вносит наваждение покоя в средоточие сутолоки. Когда на гладь реки находит рябь, светлые отражения облаков мешаются с тенями, идущими из глубины воды. Это зрелище завораживает зрение…

По берегу реки, на запущенной окраине парка, сорное разнотравье. Мне нравится это луговое хулиганье. Среди растений, нашедших здесь пристанище, выделяются зеленые шарики с седой опушкой – бутоны цветов чертополоха. Оцарапав палец колючкой, я сорвал один бутон, еще не ожесточившийся иглами; в лучистом шарике диаметром около полутора сантиметров мне видится сложное совершенство, делающее его похожим на деталь механизма виртуальной машины времени. (В настоящий момент сорванный бутон лежит на моем рабочем столе как некий странный объект, переходящий из лицезрения в умозрение – стягивающий в виртуальном пространстве текста время обнаружения и время описания.)

По возвращении домой я пребываю в благодушном настроении. Благодушие – хорошее слово, увы, ушедшее из нашей речи, наверное, потому, что чувство благорасположенности ушло из нашей жизни. Даже в зеркало наш человек смотрит с некоторой настороженностью, вглядываясь в себя как в другого, сокровенного: черт знает, что у того за душой и что у него на уме. Впадая в самопознание, я недоумеваю: отчего я отделяю себя как такового от своих обстоятельств? Какой смысл в моей отдельности? У каждого своя судьба, а участь у всех одна…

Проникаясь эсхатологическим альтруизмом, начинаешь жалеть всех людей, особенно обделенных и оскорбленных. Тех, кому при каждом переделе действительности достаются пустые жребии.

День идет к концу. Согласно регламенту, осталось немного чего; в частности чаепитие. Я завариваю чай, смешивая по своему вкусу: на треть цейлонский, на две трети кенийский. В ритуале чаепития есть нечто буддийское, склоняющее сознание к покою. И в то же время к общению. Сегодня в доме гость, который нам в редкость и в радость; как всегда в наших встречах, разговоры переходят в споры: сначала о литературе, потом о политике – о первой с разумением, о второй с раздражением. Я думаю про себя: «Как же надоело спорить!» – и продолжаю тратить время, отстаивая свою позицию… зачем?! Хрен его знает; наверное, срабатывает рефлекс ментального самосохранения. Пока спор кипит, чай стынет…

Странные все-таки существа – люди; о том, что я тоже принадлежу к этому виду разумных существ, в отдельные минуты я думаю с удивлением.

Наступает вечер. О, эти прельстительные летние сумерки, когда остаток дня медленно растворяется в наплыве ночи! Живописцы опускают кисти и опускают руки: такое таинственное явление природы, как сияние света, который и во тьме светит, изобразить невозможно: это же – боже мой! – метафизика какая-то…

В открытую дверь балкона на свет торшера летят комары. Не оправдывая надежды вампиров на легкую добычу, я отбиваюсь от их настойчивых приставаний. Поскольку их много, разобраться с каждым не представляется возможным, и я включаю фумигатор: оружие массового поражения. Комарам от него плохо, а нам без них хорошо. Как ни важна охрана окружающей среды, а своя шкура ближе к телу…

В последние годы, суммируя житейский опыт, я прихожу к банальному выводу, что основным жизненным принципом должно являться простое правило: лучше меньше, да лучше. Я назвал бы эту житейскую установку принцип экзистенциального минимализма', умение довольствоваться малым и жить медленно. Расходовать жизненную энергию на достижение желанного следует бережно; чтобы жить хорошо, надо хотеть немногого, потому что хорошего много не бывает. Каждодневную радость можно и должно добывать из простой обыденности, из пустой суеты извлекая малую толику смысла.

По ходу дела (безделья) вечер исчерпал свое время. Скоро полночь. Календарный день минул, и свежее сожаление о минувшем кольнуло сердце. Не сильно, но остро, – подобно тому, как игла чертополоха днем уколола палец. И – словно капелька крови в солнечной пыли – в осадке дня проступило воспоминание о вишенке, которую не сорвал. Показалось, что с дрогнувшей ветки тихо соскользнул пожелтевший лист. Послышалось, что в мягком сумраке на окраине сознания кто-то сказал со вздохом: «В сон уходим, в память. Ночь, повсюду ночь…» Что это? Стихи, запавшие в душу полвека назад: стихотворение Роберта Лоуэлла в переводе Андрея Вознесенского. Как дальше? Вспомнил!

Память! Полуночница сквозь окно горящее!

Плечи молодые лампу загораживают.

Тьма библиотеки. Не перечитать…

Чье у загородки лето повторится?

В палец уколовши, иглы барбариса

свой урок повторят. Но кому, кому?

Охваченный сонным мороком, я уже не понимаю, о чем эти стихи. Я чувствую, что в таинственной субстанции сновидения ностальгия и меланхолия сливаются в утешение и обещание: все, что помнится, не кончается… Сновидение – зашифрованное послание от того, кем я был прежде, тому, кем я стану после.

Завтра будет новый день. Всегда так было, и впредь так будет. Что принесет Лето Господне всем и каждому, бог весть. А тем более нам неведомо, что случится потом. Что бы ни предрекали политики и ни просчитывали аналитики, никто не знает, каким боком повернется к нам история завтрашним днем. Разве что нищие духом, высматривающие за горизонтом событий всадников апокалипсиса, пугаются собственной тени и уверяют робких душой, что различают в предстоящем предназначенное…

Не будучи прозорливым, я ничего не ведаю о будущем. Мне не снятся вещие сны. И слава богу. Я не загадываю дальше подвижного предела, которым ограничена насущная забота о завтрашнем дне. Пусть все, чему быть, сбывается надлежащим образом, и житейская повседневность, данная нам в ощущениях, прозрачным медом текущего времени оседает в сотах календаря, заполняя дни нашей жизни веществом существования…

Август: свет без пламени

Как же так… Как же это… Только вошел во вкус щедрой жары и вольного ливня, только втянулся в ритм неторопливого долгого дня и нетерпеливой короткой ночи, едва напитал душу золотой благодатью земных испарений – и вот уже август, эпилог лета. В целебном настое разнотравья разгоряченная гортань распознает тонкий аромат увядания. В сладкой спелой мякоти расслабленного блаженства все ощутимее горьковатый привкус тревоги. Знойная истома, чем дальше, тем тяжелее ложится на сердце. Взгляни на календарь: вот эта горстка считаных чисел – все, что осталось нам от долгожданного сезона. Августейший вывод лета сгущается комком в горле: как же так…

В календарном начале август почти неотличим от июля, но с каждым днем случается нечто, возможное только в эти дни. Как передать, как разобрать летучий вкус совершившегося лета? В воздухе стоит сложный аромат отягощенных садов, оседающих стогов, обустроенных пасек… Медленный ветер кружит голову и перемешивает в чаше горизонта флюиды земли, речные испарения и солнечную зыбь в алхимическую основу атмосферы. Вдыхайте – и замирайте в земном блаженстве. Леса и перелески собирают и умеряют дневной зной, прокладывая его сырой утренней свежестью и сухой вечерней прохладой. Пропыленные поля, расстеленные от края до края раздавшейся земли, тяжелы от дозревшего урожая. Полинявшее небо где-то высоко-высоко, а по цвету оно никакое – словно вывешенная на просушку выцветшая крестьянская рубаха, в которой честный пот почти что выел начальную синеву.

Меняется соотношение дня и ночи. Текущий счет светлых и темных часов все ближе к осеннему равноденствию. Август для нас начинается Ильиным днем. В народных святцах Илья-пророк самый чтимый святой после Николы-угодника. Только Никола добрый и свой, а этот куда как грозен. По преданию, некогда записанному этнографом Сергеем Максимовым в Орловской губернии, перед кончиной мира Илья спустится на землю и трижды объедет землю из конца в конец, предупреждая всех о Страшном суде. В христианской символике Илия – ветхозаветный предтеча Христа, поскольку был взят живым на небо. Ильинским дождем умываются от сглаза. Но это, пожалуй, единственная польза от него, потому что сырость в августе не в радость.

Придет Илья, принесет гнилья… Августовское солнце уже не в силах испарить избыток влаги в ветоши туч, развешенной по горизонту. Вода проливается на землю, вода застаивается в лужах, вода зацветает в прудах и затонах, вода темнеет и тяжелеет в руслах рек. Утренняя роса утрачивает свою радужную легкость и ртутными шариками виснет по листьям травы, прогибая их к земле. Начинаются холодные утренники. На Илью камень утром прозябает.

Главный праздник августа, Преображение Господне, по новому исчислению приходится на 19-е число. В этот день Иисус взошел на гору Фавор и явил ошеломленным ученикам свою божественную природу. С тех пор в мире незримо присутствует Фаворский свет, видимый лишь избранным, но согревающий душу всем добрым людям. О чуде Преображения свидетельствует Лука: «И когда молился, вид лица Его изменился, и одежда Его сделалась белою, блистающею». Отсвет этого события озаряет трепетным сиянием стихотворение Бориса Пастернака «Август». В этом шифрованном отрешенном шедевре прощание с миром отзывается обещанием – словно по ту сторону жизни есть что-то иное, предназначенное нам в возмещение понесенного здесь ущерба.

Обыкновенно свет без пламени

Исходит в этот день с Фавора,

И осень, ясная, как знаменье,

К себе приковывает взоры.

И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,

Нагой, трепещущий ольшаник

В имбирно-красный лес кладбищенский,

Горевший, как печатный пряник.

Призрак осени, встающий среди белого дня, как нельзя лучше выражает мистический смысл этого месяца. В народе Преображение отмечается как Спас, освящение урожая.

Если календарь, несмотря на все условности, практически расчисляет циклическое движение природы на отчетные периоды линейного времени, то гороскоп, вопреки всем резонам разума, мистически прочерчивает колею для колеса судьбы. Зодиакальный круг определяет внутренний строй сознания, пробужденного к бытию под тем или иным знаком. Над августом владычествует Лев, и лишь к концу сезона он сдает дела Деве. Основное влияние на судьбы рожденных в августе оказывает щедрое Солнце, и в меньшей степени – хитрый Меркурий. Цвета Льва – пурпурный, золотой, оранжевый, алый, черный. И только белый цвет сулит Льву неудачу. Его талисманы – божья коровка и орел.

Под знаком Льва рождаются натуры сильные и пылкие, мистические и рассудительные, щепетильные и властные, в неблагоприятных обстоятельствах склонные к депрессиям и причудам. Аппетиты их велики, желания настойчивы, боль глубока. Они не любят, чтобы им становились поперек дороги.

Иное дело – Дева. Ее время начинается с 24 августа и заходит далеко в сентябрь. Ее цвета – голубой, фиолетовый, зеленый. И – белый, нелюбимый Львами. Талисманом Девы являются кузнечик и астра. В межсезонье рождаются скептики, не верящие в откровение и интуицию. Они, как кошки, разрываются между любопытством и страхом. Они беспокойны и хотят все обдумать, прежде чем делать. Иногда думают слишком долго, что лишает их спонтанности, и из-за этой нерешительности порой упускают верные шансы. Это знак, склоняющий к одиночеству. Под знаменем Девы время зачарованным единорогом плавно переходит из лета в осень.

В воздухе августа, начиная от Ильина дня, носится что-то утомленное и беспокойное, томительное и щемящее. Выгорают цвета, догорают цветы, и легким штрихом летучий паутины гений места уже намечает на уходящей натуре контуры осени. Тускло-золотой закат склоняет мелодию дня к тональности сентиментального романса. «В парке Чаир осыпаются розы…» Черт его знает, что за парк такой…

Где-то на юге начинается бархатный сезон, и баловни судьбы вытапливают лишний жирок, разлегшись на кромке моря, – а здесь, в коренной России, продолжается страда, и мужик – страдалец и кормилец – не успевает утирать пот со лба; ветер сушит лицо, шпаклюя трещины морщин смесью соли и пыли. Август идет к концу, и надо успеть… Мухи кусаются злее, крапива жжется свирепее, и под заматеревшими лопухами копится сырость. Ночь длинна, да вода холодна.

От прудов, заросших ряской, поднимается нищенский туман, пробирающийся оврагами к распахнутым полям, побирающийся по обочинам дорог, забирающийся за пазуху быстрым ознобом. Полуденный зной сушит свежую стерню и жжет прикрытые веки, но тайное в природе, тронутое холодком, уже не верит его запоздалым обещаниям. Утомленный свет скользит с тяжелеющих листьев и зависает в прорехах леса вялым свечением. Инерция времени несет август вдоль по календарю, но сакральный мотор лета незаметно для всех остановился. У случайного прохожего, задумавшегося на перекрестке дорог, уже звенит в ушах осенняя тишина. Перешагнув через школьный порог, время входит в сентябрь – и начинается осень.

Торопясь к сроку, завершается уборка зерновых. Дел невпроворот, но главное уже совершилось: тяжелые золотые реки урожая достигли устья закромов. Стремление к цели и торжество прагматики: вот что составляет на самом деле суть всякой страды. В напряженной мышце августа совершает привычную работу спокойная сила зрелости. Исполненный долг наделяет чувством сдержанного достоинства. Что бы дальше ни случилось, время потрачено не зря. Все же мы сумели, смогли, достигли – и порукой тому наш август, уставленный стогами опыта. Пафос зрелости в том, чтобы встретить достойно наступающее будущее, что бы ни ожидало за поворотом жизни.

За поворотом дороги в бледном тумане краснеют гроздья рябины – мерцающие стоп-сигналы уходящего лета. А обок, голым логом, ангел августа, пропыленный и босоногий, гонит домой тучных коров, наигрывая на дудочке простую протяжную мелодию, и, заигравшись, неосторожно заступает в теплую и мягкую коровью лепешку…

Октябрь: пройди под радугу

Смутный сон невесть о чем кружит и кружит по краю сознания… И в разумение не дается, и от наития не отступается. Словно что-то чужое и роковое стоит на пороге и колеблется в предрассветной мгле – войти в твою жизнь или пройти мимо…

Это осень, дружок, это всего лишь осень. Медленный водянистый свет размачивает черный сухарь ночи, и в мутном растворе серой реальности постепенно проявляется земной мир. Господи, какой же он, оказывается, неважный и невзрачный, безрадостный и бессмысленный. Как собственная рожа с похмелья, маячащая в мутном зеркале…

Впрочем, не исключено, что этот странный мир, данный нам в неясных ощущениях, всего лишь иллюзия, и сон продолжается. Осенью ни в чем нельзя быть вполне уверенным. И не надо падать духом. Тем более что ее начальная пора – золотая…

Центр тяжести осени – праздник Покрова. Святая Русь – вдовья доля Богородицы, выделенная ей в молитвенное кормление при христианском разделе божьего мира. По преданию, когда Византию осаждали сарацины, святой Андрей Юродивый, искавший в небе заступничества, углядел в звездной ночи Богородицу, покрывшую Царьград своим омофором. Самые прекрасные русские храмы – Покрова на Перли и Василия Блаженного на Красной площади – посвящены памяти этого чуда. Считается, что в этот день, 14 октября по новому стилю, на нашу землю ложится первый снег. Климат давно отошел от старого порядка, и времена года смещаются в рамках календаря, но ожидание снега все так же пробегает нервным ознобом по хребту октября.

Талисман октября – таинственный камень опал. В нем скрыта радуга. Описывая его для своей «Естественной истории», античный педант Плиний Старший не смог удержаться от поэтической вольности: «Огонь опала подобен огню карбункула, только мягче и нежнее, при этом он отсвечивает пурпуром, как аметист, и зеленью моря, как смарагд; все вместе сливается в немыслимое сверкающее великолепие». Мягкий и нежный огонь золотой осени проходит по городам и весям последним колдовством, опаляющим предчувствием счастливой смерти. Греки называли это свободное падение души в чужую беду катарсис. Переживание трагического очищало картину мира от налипшей пошлости. В каком-то смысле это и есть сущность поэзии. Когда привычные понятия теряют значение, значительным становится все – и бархат лужи с кружевным ледком, и облаков разрозненное стадо, и воробьи, застывшие рядком на паперти обобранного сада, и снегом опушенные листы, опавшие, лежащие навалом, и смутная, как приступ суеты, тревога о своем, привычном, малом…

Осень – самое парадоксальное время года. Закрома полны, а душа как бы пуста. Сила растрачена, но не успокоена в своих пределах, страсть не насыщена, но утомлена – и только печаль худо и бедно утоляет душевный голод. Если разложить радугу чувств по шкале сезонов, то зиме достанется скука, весне нежность, лету радость, осени печаль. Почему так? Да потому…

Октябрь проходит под зодиакальным знаком Весов. Осень – время итогов. Цыплят по осени считают. И всегда недосчитываются. Мудрость, крепкая задним умом, объясняет сама себе причины сущего, но изменить что-либо бессильна. Мудрость бесцельна и бесполезна. Так же, как жизнь. Пружины воли просели под тяжестью опыта, и склеротическая надежда на лучшее забывается на продавленном обломовском диване. Что ты там бормочешь, старая? Пустое. Погаси свет…

В душевном смятении мешаются страх быть смешным и стыд стать сентиментальным. Как жаль, что я любил так мало и так плохо… Ничего уже не поправить. В осенних чувствах больше смирения, чем страсти. Не жадный жар, но нежный холод. Я сам себя не узнаю: откуда вдруг такое умиление пустяками и сиротское всепрощение? Я от души прощаю всех, кого не люблю. Они, если рассудить без гнева и пристрастия, такие же несчастные сущности, как и я сам. Их лето прошло одним днем, да и осень вот-вот кончится, обойдя их своим недорогим и недолгим счастьем.

Радость легко и охотно растрачивает себя на пустяки, а печаль хранит себя. Радость преходяща, она вся на поверхности, а печаль всегда где-то внутри и неисчерпаема. Начинается осень, и Сирин, птица радости, улетает в теплые края, а птица печали Алконост остается бедовать с нами.

Как живут люди там, где нет осени? Что они знают о мире и о себе? В глубине ночи райское яблоко падает с дрогнувшей ветки, глухо стукается о податливую землю и тихо лежит в траве, навсегда ошеломленное долгожданной катастрофой. А когда утренняя мгла разойдется с последними клочьями тумана, над землей рассыпается радуга царственной осени. Дрожащее мерцание тусклого золота на вылизанной ветром глади воды; тяжелый обморок умбры и усталая дремота охры; выцветающая зелень постепенно уступает место под солнцем болезненной желтизне и нездоровой серости.

В расширенном формате октября все вещи этого мира отъединяются и отодвигаются друг от друга. Все больше расстояния между вехами, и все меньше значения в отдельных вещах. Такой простор!.. А податься некуда. Для русского духа самое привычное состояние. Жизнь решительно не удалась, значит, надо достойно вынести наступившую пустоту. Ничего нет, да ничего и не надо. Отдать бы последнее – и на волю. Вкус отрешенности, сухой и горький, связывает язык мудрости. Возраст осени склоняет к молчанию. О чем говорить? Все уже сказано. Одиночество и свобода обходятся без слов.

Октябрь уж наступил… Наступил на ворох сухих листьев, скопившихся по кромке дороги, и разреженный воздух вобрал их печальный шорох. Октябрь. Хорошее время для ухода. Исполнив урок или потерпев поражение, обернуться еще раз в прошлое – и уйти куда глаза глядят. Вслед за тенью яснополянского старца, решившегося на бегство из опостылевшего дома. Уйти в бездомность и безвестность, сорвавшись с цепи причинно-следственных связей. Сколько таких, как мы, кануло в тайных нетях осенней страны…

О вещее сердце мое, захлебывающееся темной венозной кровью! Проведи меня под опадающую радугу октября – туда, где вдоль проселочной дороги стоят в ряд голые ветлы, вздрагивая под напором подступающей тьмы. Все тихие чудеса среднерусской природы особенно дивны осенью – накануне исчезновения. Ибо нет для сердца ничего дороже прощальной красоты. Чудо наоборот: было – и нет… Шкала пустого множества – школа нашего мужества. Все лишнее отходит, и удивляешься – как мало то, что принадлежит тебе, и как мало оно тебе принадлежит. Осенью все с маленькой буквы, и прежде всего имена собственные. То, что помечено кодовым обозначением владимир ермаков (и еще что-то неразборчивое меленькими буковками и циферками), то, что кажется таким важным серьезным людям из статуправления, может уместиться (если аккуратным почерком) на поверхности падающего листа. И еще место останется.

Все сущее в мире одной природы – человек и вечер, дождь и дерево, смех сквозь слезы и священное число семь, боль и яблоко, воронье множество над рощей и беспредметная тоска. Вот-вот. Тоска. Беспредметная, бесприютная. Ну куда от тебя деться? Русская душа нараспашку – заходи, устраивайся…

Чем дальше в осень, тем меньше жизни. Дальше будет и того горше. Когда опавшие листья разлагаются по обочинам дорог в серое месиво, когда корявые остовы деревьев царапают глаза готической графикой, воображение смещается по спектру чувств от полуденной радужности в серую меланхолию ранних сумерек. Осенние сказки неразборчивы, как незаконченные черновики. В них нет ни счастливого конца, ни красивой морали. Самую странную сказку, какую я знаю, сочинила моя дочь, когда ей было лет пять-шесть. Одна девочка убежала из дому и заблудилась в осеннем парке. Настала ночь; девочка шла по голой аллее и плакала. Было тихо и страшно. А потом она увидела, что навстречу ей идет скелет. Девочка замерла от ужаса, а скелет подошел к ней и ласково спросил: куда ты идешь, красавица, набитая мясом, обтянутая кожей и в прелестном платье?.. Сочинять дальше она не захотела. Кажется, сказка пришла к ней во сне. Осенние сны не сулят ничего доброго. Ну и что? Главное все-таки не счастье. Молодые этого не знают, и хорошо, что не знают.

К концу октября Солнце, если верить астрологам, скатывается с коромысла Весов и попадает под власть Скорпиона. Это знак сарказма и символ самоедства. Томно, тайно, тревожно что-то болит, а что – не понять. Наверное, душа. Ну, ничего, ничего. Это пройдет, дружок, это пройдет… Да и все остальное тоже.

Декабрь: земная музыка зимы

Первый снег закружился над городом на исходе осенней поры, в три пополудни или около того. Снег пробирался мелкими хлопьями сквозь мутную кисею предвечернего воздуха, плутал в ущельях улиц и терялся в распадках площадей, облетал столбы и облипал деревья, обволакивал рваным кружевом кучи мусора, стелил свежими простынями неухоженные скверы и накрывал чистыми салфетками крыши машин. Среди кутерьмы снегопада живым желтым светом сияли окна и волшебно мерцали светофоры. Выброшенный внезапно с низких небес, снег без разбору валился на что попало и, как первый десант, нес огромные безвозвратные потери. Городские улицы слизывали снег грязными языками асфальта; тайные утечки тепла из всех магистралей становились явными черными полосами ничейной земли.

Первый снег, как первая любовь, долго не держится… но помнится крепко. Может, всю жизнь. Может, под тихим снегопадом в каждом прохожем человеке из-под окаменевшей заботы выбирается давно забытый в себе ребенок, исполненный изумления перед первым явлением зимы: это что? снееег…

С этого ли дня началась зима, соизмеряясь с календарным сроком? Как знать… Как, в самом деле, в естественном цикле «Времена года» отделить теплую прелюдию ранней зимы от холодного финала поздней осени? Да и надо ли… Снег идет, и чего-то как бы не хватает к этому праздничному случаю. К музыке зимы не достает стихов. Под снегопад память достает из чулана дорогие строчки, незабываемые и полузабытые. Снег идет… два обыденных слова сложились в белой магии языка в колдовское заклинание. Снег идет, снег идет… как там дальше у Бориса Пастернака? Ну да! Как можно было забыть:

К белым звездочкам в буране

Тянутся цветы герани

За оконный переплет.

Туда, где улицы уводят за город, дороги ведут на все четыре стороны света… но редко кто сам по себе последует их необязательному приглашению. Зима замыкает горизонт в земной круг. Куда идти? Зачем? Посиди-ка дома…

Зимой хорошо пить чай с домашним пирогом и перечитывать Диккенса. Когда на улице воет метель, лучше нет, чем задремать долгим вечером над его «Рождественской песней в прозе», пропадая воображением в доброй прорве подробностей: «Остролист, омела, красные ягоды, плющ, индейки, гуси, куры, битая птица, свиные окорока, говяжьи туши, поросята, сосиски, устрицы, пироги, пудинги, фрукты и чаши с пуншем – все исчезло в мгновение ока. А с ними исчезла и комната, и пылающий камин, и багрово-красное сияние факела, и ночной мрак, и вот уже…» – и вот уже кто-то когда-то (отец? Боже, как давно это было!) скажет над тобой с ласковой насмешкой: ну вот, заснул… – и осторожно высвободит книгу из-под щеки, но оставит рядом, чтобы, едва проснувшись, ты мог продолжить чтение: «Было утро, рождественское утро и хороший крепкий мороз, и на улице звучала своеобразная музыка, немного резкая, но приятная, – счищали снег с тротуаров и сгребали его с крыш, к безумному восторгу мальчишек, смотревших, как, рассыпаясь мельчайшей пылью, рушатся на землю снежные лавины».

Надо же! И в самом деле утро, и слышно, как наша прилежная дворничиха под окнами скребет снег большой фанерной лопатой с железной кромкой, и ее малокалиберная собака Тёпа старательно несет сторожевую службу, провожая проезжие машины нарочитым лаем и приветствуя прохожих энергичным хвостом.

Зима приходит с плановой ревизией и подводит итоги года. Студеный ветер у нее на службе не знает снисхождения к человеческой слабости; он находит все щели в нашей защите. В неплотно притворенные фрамуги вслед порывам ветра устремляется скудное коммунальное тепло… немедленно задраить все оконные створки! На простуженной улице наглый холод пробирается под ненадежные одежонки легкомысленной моды… утеплиться в срочном порядке!

Тепло на фоне зимы выступает как экзистенциальная категория. То есть вопрос жизни и смерти. Тепло как счастье тела. Тепло как радость сердца. Тепло как этическая ценность. А еще эстетическая. Как учуял некогда другой поэт, Андрей Вознесенский, – снег пахнет антоновкой. Почему бы? Может, в начале своего падения он пролетает над эдемом и вбирает по дороге немного аромата райских яблок? В дачных чуланах земные яблоки ворочаются в сене, устраиваясь получше. В городских дворах ничьи собаки валяются по снегу; им нравится такая погода. Настоящая собачья стужа еще впереди.

Итак, настал срок, и на Русь пришла зима. Оскудели леса и застыли воды, и ранний закат медлит над оснеженным горизонтом… так теплится свеча в серебряном шандале. Просияв по кромке дальнего леса, скоро гаснет и этот последний свет, и в ночи начинается белый танец метели. Но никто не выходит по ее приглашению на ледяные паркеты рек. По ту сторону тишины чуткое ухо уже слышит благовест рождественской звезды и немые колокола крещенских морозов.

Нет, прежним лютым зимам, судя по всему, на нашем веку уже не быть! Никогда уже не занесет наши города и села так, чтобы на многие дни семьи были отрезаны в своих жилищах от всего мира и сплочены воедино пленительной бедой изобильного снега. Даже холода теперь не студеные, а зябкие. В нашей нынешней зиме что-то сиротское… не столько ужас и восторг, сколько тоска и скука. Но и в такой зиме есть своя радость, надо только отнестись к ней с доверием, как к еще незнакомой музыке, которую кто-то написал для нас и теперь с понятным нетерпением творца всматривается из-за снежных кулис в наши лица: ну как? вам по сердцу гармония мира? вам нравится жить?

Песни счастливой зимы

на память себе возьми.

То, что спрятано в них,

не отыщешь в иных.

Здесь, от снега чисты,

воздух секут кусты,

где дрожит средь ветвей

радость жизни твоей.

Это ранние стихи Иосифа Бродского, еще не огорошенного и огорченного неразрешимостью вековечной проблемой времени. У времени нет ни начала, ни конца. Вот и все, что мы знаем о времени. Вот ведь что странно: о том, что для нас всего важнее, мы знаем меньше всего. Единственная фамильярность, которую мы можем позволить себе в отношении времени, – это его измерение. «Скажите, пожалуйста, сколько времени?» – «Сколько? Да сколько угодно! Ибо наш мир погружен в вечность…»

У времени нет ни конца, ни начала. То же самое у кольца. Кольцо календарного года сжимается на горле человека, чьи дни сочтены в небесной канцелярии, и смертельно уставшие врачи, отводя глаза, вяло говорят о скрытых резервах организма и положительной динамике. В черном глянцевом окне больничной палаты над веткой старой ели подолгу застаивается луна – большая и круглая. Как на новогодней открытке. Как в хокку Мацуо Басё:

Луна или утренний снег…

Любуясь прекрасным, я жил, как хотел.

Вот так и кончаю год.

Неслышным эхом стиха возникает метафизический парафраз последней строки: вот так и кончаю век… Каждый год кто-то не доживает до нового года. Но те, кто доживает, составляют абсолютное большинство человечества. Они продолжают историю. У живых позади бездна памяти и впереди пропасть времени. За ними бесконечные заботы, перед ними вечные проблемы. Год кончается: опыт подводит итоги и сводит концы с концами. На перевале лет можно перевести дух. Мы заслужили этот праздник. Кто, если не мы…

Додуматься до календаря нашим предкам было не трудно. Повторяемость природного цикла естественным образом водила мысль по замкнутому кругу житейского опыта. Готовь сани летом, а телегу зимой… Но вот кому первому пришло в голову разорвать в уме магический круг и устроить по этому поводу ритуальное торжество, определенно был добрый гений рода человеческого. В символическом обряде смены лет змей времени сбрасывает старую кожу и сжигает ее по чешуйкам в веселых огнях праздничных свечей. Теперь каждый словно получает еще один шанс. Все начинается как бы заново, что бы это ни значило.

Сколько ни есть на Руси праздников, а лучше этого нет. Словно на перекрестке временных лет разведен огонь, около которого можно отдохнуть душой и отогреть сердце, прежде чем пойти дальше по жизни. По ходу декабря в душе нарастает ожидание праздника. Глаза разбегаются по праздничным витринам, и в ушах словно звон стоит… это музыка Нового года; ну конечно! – слышите? слышите! как не слышать: она – везде. Ледяные прозрачные пластины раздвигаются с хрустальным перезвоном – идет Щелкунчик! Каким чудом гению Чайковского удалось приручить всю эту чертовщину и сделать ее такой домашней и уютной? Вот он, словно волшебник, взмахивает волшебной дирижерской палочкой…

Под бой новогодних курантов в бокал шампанского окунается старая тоска, чтобы чудесным образом обернуться новой надеждой. Дай Бог, чтобы она была покрепче духом. В предпраздничной лихорадке, в ознобе ожидания и жаре торжества, подразумевается вероятность чуда, то есть счастливого сбоя в порядке вещей, потому что в смене лет, как при перемене власти, чуть больше шальной свободы, чем всегда, и меньше, чем обычно, осознанной необходимости.

У каждого возраста свои новогодние радости. В этот полуночный час дети перебирают подарки, а старики – воспоминания. Хорошо, когда хватает и того и другого. Старый год не уходит сразу; он задерживается в остановившихся часах, он застаивается в полутемных комнатах и до самого утра составляет компанию бессоннице, перебирающей в памяти потускневшую мишуру давно забытых елок.

У Нового года запах хвои и мандаринов. Ладно, хвоя – тут все понятно: какую еще красоту мог бы положить суровый север на жертвенник праздника, как не колючую и пахучую лапу ели, протянутую дому лесом? Но вот мандарины – это счастливый случай; щедрое приношение Кавказа к праздничному столу. В мандаринах то хорошо, что их кисло-сладкая плоть охотно делится на дольки… всем хватит! Даже самый маленький мандарин легко разделить со всеми, кто рядом. Даже самые отъявленные скупердяи в новогоднюю ночь испытывают искушение щедростью. Даже самые небогатые могут позволить себе настоящую роскошь – удовольствие дарить. Хоть пустячок какой. Хотя бы доброе пожелание. Вот и мне хочется сказать что-то хорошее вслед эху новогодних курантов. И скажу.

Люди, будьте счастливы! Пожалуйста…

Мода на восточный календарь потеснила в наших сердцах рациональный европейский счет времени. Запад ведет свою хронологию как отчет по работе времени. Суть истории, если по Гегелю, – стремление впредь, к недостижимой цели. Восток же судит иначе. В круговороте жизни и смерти бесконечная нить длительности наматывается на скрытый смысл существования: так гусеница шелкопряда наматывает на себя невесомую шелковину. Может быть, древняя мудрость ближе к истине. Может быть, однажды кокон вскроется, и…

Господи, о чем это я? Надо же, куда меня занесло под Новый год! Вернемся лучше к восточному календарю. Есть какая-то магическая прелесть в хороводе символических зверей, вечно идущих друг за другом по зодиакальному двенадцатилетнему циклу. При смене лет появляется множество дурных пророчеств и глупых предсказаний. Автору этого эссе тоже хотелось бы вставить между строк что-нибудь загадочно многозначительное, чтобы придать тексту толику харизмы. Но нет, куда мне состязаться с магами и астрологами, напрасно напрягая свое хилое астральное тело, фатально не способное проникать в будущее… Да и не охотник я подглядывать за фортуной во всякие мистические щелочки. Никчемное это занятие. Каким бы ни был новый этап нашего жизненного пути, жить надо по старому проверенному правилу: делай что должно, и пусть будет что будет.

Согласно этому суровому правилу строил свою непостижимую жизнь Лев Толстой, самый большой авторитет русской литературы. Хотя во всем прочем его мятежный дух не подчинялся общим правилам, в том числе и тем, что сам утверждал. Такой уж он был – не такой, как все. Однажды, ведомый неведомой силой, он бежал из своего дома – но его бегство стало символическим завершением толстовского мифа; сакральным центром круга его жизни стала Ясная Поляна. Течение времени кольцом Мебиуса замкнулось вокруг его музея. Может быть, жизнь каждого из нас в конечном счете лет обретает форму локальной бесконечности, таинственным образом вписанной в общее существование…

Говорят, что в новогоднюю ночь, когда часы бьют полночь, в яснополянском парке можно увидеть невиданное: по заснеженному Прешпекту, въездной аллее родовой усадьбы, не оставляя за собой следа, бродит старый человек в долгополом тулупе и шапке, надвинутой на лохматые брови, удивительно похожий на сердитого Деда Мороза…

Вячеслав Огрызко

Родился в 1960 году. Окончил истфак Московского государственного педагогического института имени В. И. Ленина. Занимается историей советской культуры и литературы. Автор свыше тридцати книг. С 2004 года – главный редактор еженедельника «Литературная Россия».

В смятении и страхе

Как создавался культовый роман Олега Куваева «Территория»

Идея большой книги о чукотском золоте у Олега Куваева возникла, похоже, еще в конце 50-х годов во время работы в Певеке. 15 июня 1958 года он записал в полевую книжку: «Тема: рассказать о том, как нашли золото на Чукотке.

Прототип Д. Лондона ‘Любовь к жизни”. Главный герой Л. В. Обдумать! Обдумать!»

Но кого Куваев обозначил инициалами Л. В.? Мне расшифровать это имя не удалось. Правда, есть одна догадка: возможно, Куваев под Л. В. имел в виду промывальщика Леху Власенко. Это действительно была незаурядная личность.

Власенко был выходцем из украинского села. Но перед самой войной его за что-то арестовали и сослали на Север. Отбыв срок, он устроился к геологам Чукотки, искавшим олово. Ему же повезло не с оловом, а с золотом, которое, по мнению корифеев советской геологии, никак не могло соседствовать с оловом. Позже злые языки уверяли, что Власенко просто подфартило. Но другие были убеждены, что у бывшего узника ГУЛАГа сработала чуйка.

«Я, – вспоминал Куваев в 1968 году в документальной повести “Два цвета земли между двумя океанами”, – ходил с ним в маршрут, когда он контролировал промывку на одном ручье, объявленном по прежним поискам безнадежным. Так вот на этом самом контрольном опробировании на “пустом”ручье он при мне извлекал из лотка “тараканы” с полногтя величиной. <… > Вряд ли это можно объяснить только добросовестностью, тем более что образования Власенко не имел никакого. Просто в этом человеке сидел талант геолога-поисковика».

Точно известно, что Куваев после перевода в 1960 году из Певека в Магадан полез в архивы Северо-Восточного геологического управления. Он хотел собственноручно полистать отчеты полевых партий конца 40-х – начала 50-х годов. И потом Куваев не один вечер выписывал в свои полевые книжки материалы из докладных записок Германа Жилинского, Василия Китаева и других первооткрывателей чукотского золота.

Но роман на одних выписках не построить. Нужны были сюжет и форма.

Первый вариант формы возник летом 1961 года. Куваев набросал в полевой книжке план серии новелл «Мы живем в краях отдаленных», которая должна была составить целую хронику жизни двадцатисемилетних – в противовес модным тогда повестушкам Анатолия Гладилина и Владимира Войновича. План включал пять частей:

«1. Народ.

2. Осень.

3. Зима. Цикл развития закончился.

4. Весна.

5. Надежды».

Но потом Куваев, поразмыслив, решил, что не следует уже заголовком копировать Войновича. В его полевой книжке появилась новая запись: «Вместо “Мы живем в краях отдаленных” название нужно дать: “Мы вовсе не вундеркинды”».

Однако цельной серии у Куваева не получилось. Он не придумал сквозного сюжета. Позже часть задуманных новелл писатель включил в другую свою вещь – повесть «Птица капитана Росса». Но идея написания большого романа Куваева уже не покидала. В конце 1961 или начале 1962 года он набросал в записную книжку:

«Роман

С какой стати стали искать золото?

Почему россыпное?

“Древнейшая” история поисков.

“Новая” история поисков.

История последних лет.

Колоритные ситуации.

С чем золото связано.

План:

<Можно> 1,5 кг он с пистолетом отбирает у старателей.

Рассказ Власенко. Как мыли 1-й килограмм.

Китаев. Его фигура.

Как проворонили с разведкой. Как прииск уже сам прирастал запасы.

Как Власенко ищет.

Китаев, гуси и консервы».

Уточню: Василий Китаев в 1949 году руководил в Чаунском районном геологоразведочном управлении партией, которая наткнулась на золото. А первый килограмм металла намыл потом уже упоминавшийся мною Алексей Власенко.

Летом 1962 года Куваев наконец нащупал для романа конфликт. Он записал в полевую книжку: «Конфликт!

Чаун – оловоносная провинция, по догме геологии олово и золото пространственно разобщены. Но именно здесь и было исключение.

Россыпь Красноармейского. Там было золото, но до того велика сила догмы, что золото выбрасывали. Этим, кстати, пользовались зэки.

Сейчас разрабатывают совместно золото-оловоносную.

Россыпь на одном из ручьев в Билибино была пропущена, так как промывальщик был зол на начальника партии и нарочно смывал золото».

Новые наметки у Куваева появились летом 1963 года.

«Пишу роман, – признался он в июне 1963 года в письме родной сестре. – Пишется плохо. Вернее, хорошо для прежнего Куваева, но меня это не устраивает. Хочу найти какую-то сдержанную форму без всяких словесных выкрутасов, но в то же время свободную и емкую».

К слову, литературными делами Куваев занимался отнюдь не в кабинетных условиях. Над книгой он работал урывками – в свободные от экспедиционной деятельности часы. В частности, сестре Куваев изливал душу, оказавшись в Заливе Креста.

Чуть повеселей романные дела пошли у Куваева после увольнения из академического института. В августе 1965 года он сообщил сестре: «Яуже тебе два года названиваю про свою эпохальную повесть. А материалы к этой повести раскиданы у меня в семистах записных книжках, и так написаны, что даже та тетя, которая разгадала последнюю неразгаданную закорючку К. Маркса, и то бы не разобрала».

Но по ходу дела возникли проблемы с историческими справками.

«В плане – роман, – признался Куваев сестре 22 сентября 1966 года, – фактического материала, кроме эмоций, – тю-тю. Покопаюсь в архивах, потолкую с геологическим корифеем Чемодановым, ух, интересный мужик. Потолковать я с ним должен хотя бы из этики – он всегда, этот дважды лауреат и герой соцтруда, с каким-то интересом относился к моей личности, не знаю уж, чем это объяснялось, и, в общем, объективно сильно содействовал моей геологической карьере. Но, в общем-то, он будет у меня полу отрицательным типом, ибо он же сгубил, выгнал, уничтожил массу талантливейших ребят, бериевец по закалке, но я здорово его уважаю за силу…»

Но в Москве много накопать оказалось сложно. Надо было лететь на Север, в места своей молодости.

«Ну а главное, из-за чего, собственно, еду на Чукотку, – выдавил Куваев 23 мая 1967 года из себя признание главреду Западно-Сибирского издательства Абраму Китайнику, – это повесть об открытии чукотского золота. Как инженер я начал работать именно на этом золоте и долгие годы был связан с ним. Собственно, речь-то не о золоте и не об истории, а о парнях, их судьбах и прочем. Произошла, или происходила, незаметная миру “чукотская революция” в конце пятидесятых и первых шестидесятых годах. Вот об этом. Есть у меня три варианта – все это дерьмо, меня не устраивает, ибо я обязан написать об этом хорошо, т. к. ухлопал на эту великолепную эпопею порядочный кусок собственной биографии, да из уважения к ныне здравствующим друзьям, которые ухлопали вдесятеро больше. Впрочем, слово “ухлопать” тут не подходит».

Перед самим же Куваевым вновь обострился вопрос, с чего же все-таки начать собственную книгу – возвращаться к придуманной в 1960 году форме и все вместить в годовой цикл или резко раздвинуть временные рамки повествования и делать исторический роман?

Сбор материалов затянулся у Куваева на несколько лет. А уже в 1970 году на Куваева вышли одни из первооткрывателей чукотского золота Герман Жилинский и Дмитрий Асеев. Один прислал статьи о том, что происходило на Чукотке в 40-е годы, а другой предложил свои мемуары как возможный материал для будущей книги писателя, но с обязательными ссылками на его экспедиции в конце 50-х – начале 60-х годов. Перед самим же Куваевым вновь обострился вопрос, с чего же все-таки начать собственную книгу: возвращаться к придуманной в 1960 году форме и все вместить в годовой цикл или резко раздвинуть временные рамки повествования и делать исторический роман?

О своих переживаниях и сомнениях Куваев весной 1970 года поведал геологу Игорю Шабарину.

«Сейчас я в раздвоении. Сама цель, благородство, что ли, ее, память парней, наших коллег, требует по логике и уму начинать с Колымы. Все эти годы просто хотел изложить сугубо чукотскую историю: Чукотка – золото и люди, которые это делали. Но истоки все-таки лежат на Колыме, и фигуры эпохи Билибина ведь требуют книги о них. <… > Ребята, отравленные бродяжничеством, хотят иметь свои “Три товарища”. <… > Боюсь я. Боюсь не осилить. С Чукоткой я свыкся. Колымы не знаю совсем».

Смущал Куваева и объем. Углубление в историю золотой Колымы растянуло бы роман на несколько томов. А надо ли это было?

Другие сомнения у Куваева были связаны с трагическими страницами Севера. Он много думал над тем, стоило ли ему касаться лагерного прошлого.

«Лагерь! – писал Куваев Шабарину. – Колыма без этого эпизода – не Колыма. Писать же о лагере невозможно, и, хуже того, не имею я никакого морального права писать о нем. Не сидел я. Писать без этого об этом – дешевка и еще раз дешевка».

После долгих раздумий Куваев принял решение существенно сузить временные рамки своей книги, взяв за основу события конца 40-х – начала 50-х годов. В январе 1971 года он сообщил геологу Герману Жилинскому: «Моей целью довольно уже давно было рассказать о ребятах редкой формации – геологах Чукотки “старых” времен, 1930-1950-х годов. <…> Это должен быть роман о подвижниках геологии. Произведение сугубо литературное, но основанное на четкой документальной основе. <… > Исторически не имеет смысла забираться глубже времен Богдановича (начала XX века. – В. 0.). Кончаться же все должно, видимо, на открытии золота в районе Мыса Шмидта (прииск “Полярный”). <…> Вся история открытия должна быть как история столкновения характеров, обстоятельств и т. д.».

К роману Куваев приступил, похоже, весной 1971 года.

«Начал я работу над романом, – признался он в июне 1971 года Борису Ильинскому, – и убедился в собственной глупости, ничтожестве и малом уме. Воловы не хватает. В общем-то, это нормальный ход событий, всегда так новую вещь начинаешь, в смятении и страхе. Но что-то на сей раз очень уж».

Тут еще возникла загвоздка с названием. А для Куваева это было принципиально важно. В том же письме Ильинскому он подчеркнул: «Для меня, например, название дает знамя. А следовательно, и стремя».

Поначалу Куваев собирался свой роман назвать «Иди на восток». Но тут сразу возникла перекличка с популярной в 60-е годы книгой Даниила Гранина «Иду на грозу». После этого Куваев стал склоняться к другому заголовку: «Часть божественной сути». Ведь многие геологи, деяния которых он собирался осветить, были для него полубогами. Были у Куваева и другие варианты. В одной из его записных книжек я нашел более десяти заглавий: «Иди на восток», «Половина божественной сути», «Яростный свет и потемки», «Пока качаются светила…», «Белой ночи яростный свет», «Шутя, играя…», «Время бежать на север», «Удаляясь все дальше на север», «Передний вагон», «Снежный рассвет» («Полярный рассвет»).

«На роман, Боря, у меня большая ставка, – откровенничал Куваев в письме Ильинскому. – Проще, это как раз тот случай, когда я не могу его не писать. Пусть даже для сундука. И странное дело. Я ведь хотел писать и собрать гору материалов про историю чукотского золота. Но выяснилось, что надо писать либо роман, либо историю. У романа свои законы, у документальной истории свои».

В конце июня 1971 года Куваев написал Игорю Шабарину: «Работу над книгой начал. Балдею от кучи возникших проблем».

Не из-за возникших ли проблем писатель вскоре сорвался на Памир? Может, он полагал, что в горах легче будет собраться с мыслями? Но на Памире его ждали новые приключения. Про книгу о чукотском золоте он на какое-то время вынужден был забыть.

Вновь к роману Куваев вернулся в конце сентября 1971 года. А буквально через пару недель он отправил в московское издательство «Современник» заявку на будущую книгу. К слову, в ней уже фигурировало другое название романа: не «Часть божественной сути», а «…Белой ночи яростный свет». Куваев писал: «Прошу включить в план издательства мой роман под условным названием “…Белой ночи яростный свет”. Материалом для него служит длительная, сложная, подчас трагическая, история поисков чукотского золота. (В настоящее время Чукотка является главным золотодобывающим районом страны.) Но это не роман о золоте. Это история людей, которые разными путями, через юношескую мечтательность, полярное суперменство, но в конечном счете через трудности борьбы с природой, разочарования, трагедии и яростные взлеты счастья приходят к единому финалу – мудрости людей, узнавших смысл жизни. История поисков не кончилась, и новые поисковые партии идут на крайний восток, на поиски морских отмелей, и в них новое поколение, которому предстоит познать мудрость и смысл. Те, кто его познал, пронесли через жизнь во всяком случае два качества: неистовую страсть к работе и веру в дружбу как основу человеческих отношений.

Еще раз повторяю, что это не роман-хроника об открытии, удостоенном Ленинской премии и в котором участвовали тысячи легендарных людей. Я бы его назвал романом-балладой.

Помимо главной сюжетной линии судеб героев, в романе идет философская линия об извечной любви человека к странствиям как выражение любви к природе и преодолению препятствий.

Считаю возможным упомянуть, что автор, будучи по профессии горным инженером, около девяти лет “служил” именно в полярной геологии. Места событий, люди, история – часть его биографии.

Объем романа 12 п. л. Рукопись (работа над ней идет давно) будет готова к осени 1972 года.

В отличие от общепринятой, видимо, формы заявок, я не стал излагать сюжетную канву, фамилии и поступки героев, так как не знаю, как это сделать в трех печатных строках».

Как я понял, издатели к заявке Куваева отнеслись сдержанно. У них уже имелся договор с писателем на издание другой его книги – сборника повестей «Дом для бродяг». Но к той рукописи у них оказалось много претензий. А автор заупрямился и начал выступать против замечаний издательства. Поэтому в «Современнике» с новым договором решили повременить. Писателю предложили для начала принести в издательство каркас романа. А каркас еще выстроен не был.

В Подмосковье сосредоточиться на книге Куваеву оказалось нереально. Поэтому он ближе к концу года махнул в Приэльбрусье.

«В Терсколе пришел в себя, – сообщил Куваев в январе 1972 года Борису Ильинскому, – загорел, приобрел и физическую форму – на горных лыжах, и накатал первые сто страниц предварительного черновика романа. Плохо все это, но уже проблески надежды есть, а то я, начав над ним работать, всякую надежду потерял. А называется он, Боря, так: “Там, за холмами”».

К новым переговорам с издателем Куваев оказался готов в конце марта 1971 года.

«А послезавтра, – написал Куваев 9 апреля 1972 года своей новой музе Светлане Еринь, – будут переговоры по поводу издания романа. Который не доделан».

От «Современника» с писателем все детали обсуждал новый заведующий редакцией прозы Александр Целищев. Он же установил романисту срок сдачи рукописи: ноябрь 1972 года (с тем, чтобы книга попала в план выпуска на 1974 год).

«Переговоры об издании “мово романа”, – отрапортовал Куваев через несколько дней Светлане Еринь, – закончились успешно. <…> Растем, язви его в душу! Осталось только его написать, довести до ума. Работа идет плохо. Разжижение мысли мешает».

Через два с половиной месяца к Куваеву неожиданно нагрянул его старинный приятель Владимир Дробышев. Он уже как год работал в редакции прозы издательства «Современник». Как оказалось, начальство именно ему поручило курировать роман писателя.

«Вынырнул из небытия Володя Дробышев, – сообщил Куваев 19 июля 1972 года Светлане Гринь. <… > – Шибко интересуется романом и хочет им заняться (он критик). Что-то с этим романом все, кто меня знает, свихнулись. В издательстве он в плане стоит, в кино в плане стоит, в журнале в плане стоит, друзья похохатывают, критики лезут в досмотр. Пожалуй, верный признак, что будет “пшик”. Сие нехорошо. Значит что? Значит, надо делать, кровь из носа».

Потом Куваев улетел в очередное путешествие, на сей раз на Север. К работе над романом он вернулся в Приэльбрусье, в Терсколе, где тогда со своей семьей жила его родная сестра.

«Торчал я тут сорок пять дней, – признался писатель в сентябре 1972 года своему давнему приятелю журналисту Владимиру Курбатову, – все эти дни вставал в шесть утра и таким путем закончил второй вариант толстого романа. Этот вариант уже можно демонстрировать своим людям».

Через пару недель Куваев стал развозить рукопись по Москве. 10 октября он сообщил Вл. Курбатову: «Гоман шляется по редакциям».

Но писатель не уточнил, каким именно редакциям он отдал рукопись. Из его переписки со Светланой Гринь и другими знакомыми можно предположить, что свою вещь писатель отнес как минимум в два места: издательство «Современник» и журнал «Молодая гвардия».

В «Современнике» первым рукопись должен был прочитать Дробышев. Но тому в те дни оказалось не до прозы. Он ждал суда (его обвиняли в убийстве какого-то алкаша, выбивавшего у старой матери пенсию на очередную пьянку, а адвокат доказывал, что алкаш скончался не от чьего-то удара, а от употребления денатуратов). Спасло приятеля Куваева от тюрьмы вмешательство Шолохова, которого убедила позвонить прокурору младшая дочь, работавшая с Дробышевым в «Современнике».

«Суд у Дробышева прошел нормально, – сообщил Куваев в начале двадцатых чисел октября Светлане Гринь. – Дали ему год условно. Ну при наличии присутствия трупа – это по-божески. На суде я был. Интересно там».

В этом же письме Куваев коснулся вопроса о своей книге. Он доложил: «Гоман шляется по людям. С ним вроде все по графику. Где-то в ноябре, видно, сяду его переписывать».

Спустя неделю после суда Дробышев сам нагрянул к Куваеву.

«Опять же в ночь на эту пятницу, – отчитался Куваев 27 октября 1972 года перед Светланой Гринь, – приезжал ко мне Володя Дробышев. Вчера, значит. Газнес он мой роман вдребезги. Вот и теперь сажусь за него по новой. Варианта два: либо я из того, что есть, делаю повесть страниц на 400, это быстро, и весной ее можно запустить в производство, либо делаю к концу будущего года роман – страниц на пятьсот-шестьсот-семьсот-девятьсот. Толстый роман. Он за то, чтобы я делал роман. Но это шибко осложнит мне бытие, весьма осложнит. А что делать? Наверное, буду делать роман. Но я не унываю. “Вперед и прямо”. Только так, Олег Михалыч».

Но мнение Дробышева носило неофициальный характер. А Куваева интересовало, как отнеслись к его рукописи издательские начальники. 15 ноября 1972 года он написал Гринь: «…завтра узнаю, как там с романом в “Современнике”».

Ну а в издательстве ему дали отзыв Анатолия Ланщикова.

«Мне представляется, – высказал свое мнение критик, – что в первой половине романа главным героем должен стать Чинков, но вовсе не потому, что он начальник остальным (далеко не всегда начальник должен быть главным героем) а потому, что в данном случае от действий Чинкова зависит, где кому быть в настоящее время, чем заниматься и даже о чем думать. Герои должны как бы “разбегаться” от центра (и такой центр – Чинков) и там уже, на месте, обретать свою автономию, обретать ее и каждый в своей работе. И вот от того, как каждый работает самостоятельно на своем месте, теперь уже зависит сам Чинков, потому как без них (без Конкова, Монголова, Бакланова, Гурина, Седого, Куценко и других) он по сути дела ничто даже со всем своим умом, железной волей, богатейшей интуицией. Тут обоюдная взаимозависимость, притом взаимозависимость полная, органичная, жизненная.

Например, роман начинается с глав, в которых автор довольно подробно описывает злоключения Бакланова. К чему все это? Болезнь Бакланова заслоняет все, хотя, между прочим, с таким же успехом он мог “болеть” где-нибудь в туристическом походе. Автор напрягается, старается показать характер Бакланова, а характера нет, потому как мы еще не видим масштаба работы, масштаба дела, и в результате получилась та самая экзотика, против которой воюет сам же автор. Ничего не прибавляют подробности из отпускных странствий Бакланова, но вот потом его характер проявится, потому что обозначится тот масштаб, в который себя добровольно “впряг” Бакланов. И вот что любопытно: потом, когда мы уже “чувствуем” Баклакова, страницы, посвященные описанию его болезни и отпуска, все равно вспоминаются как-то с большим трудом.

Говоря образно, хотелось бы, чтобы автор так же организовал героев и так бы подчинил своему замыслу материал, как организовал своих людей и подчинил все и вся своему замыслу Чинков. Возможно, роман улучшится и от самого простого сокращения длиннот и повторов (на мой взгляд, следует, к примеру, несколько подсократить количество обращений к различного рода источникам), но все-таки не на столько, чтобы можно было сказать о полной реализации авторского замысла, а замысел романа заслуживает того, чтобы он был реализован полностью. Еще раз повторю: композиция романа должна быть более четкой, более рационалистичной, ибо того требует материал романа.

Несколько слов о языке романа. Диалоги написаны живо, сочно, ярко, но… несколько однообразно. Слишком уж часто герои обращаются к античным именам и понятиям. Хорошо, красиво звучит, но вот достоверность несколько убивается, а порой проглядывает авторское желание “говорить красиво”. Вроде бы хорош и ярок Гурин: так и сыплет собственными и чужими афоризмами. Потом это начинает утомлять – не хлеб с изюмом, а один изюм. Становится приторно. У Баклакова здоровая философия. Характер есть, но есть и демонстрация характера, несколько затемняющая достоверность характера. Между прочим, болезнь Баклакова в начале романа – это тоже одна из демонстраций его характера. Видны нитки, которыми шьется этот характер. Интересно заявлен образ журналистки Сергушевой, но жаль, что везде этот образ показан “через кого-то” или в связи “с чем-то”. Но это все мелочи. Главное – это решить композицию романа, целесообразность публикации которого у меня не вызывает никакого сомнения».

А вот в журнале «Молодая гвардия» рукопись Куваева оказалась никем не прочитана. Там еще не закончился передел портфелей, начатый сразу после утверждения нового главреда Анатолия Иванова. Чтобы как-то подтолкнуть редакционное начальство, Куваев попросил замолвить за него доброе слово Ивана Падерина.

«…Единственный раз в жизни, – рассказывал Куваев перед самой своей смертью, – я попросил “походатайствовать” доброго человека Ивана Падерина».

Почему писатель обратился за помощью именно к Падерину и что вообще связывало Куваева с Падериным, для меня до сих пор остается тайной. Но точно известно, что Падерин Куваеву не отказал.

«В четверг, – написал Куваев в конце десятых чисел ноября 1972 года Светлане Гринь, – договорился о встрече с Падериным (рукопись), и там вроде все нормально».

Параллельно Куваев занялся переделкой некоторых глав. В том же письме он сообщил Гринь: «Дней через пять-шесть надеюсь закончить переработку первой части. Если бы удалось числу к 15-му сделать вторую, то можно спокойно менять координаты…»

Падерин не подвел. Он прочитал рукопись чуть ли не за ночь и тут же обнадежил Куваева.

«Вчера, – обрадовал писатель 25 ноября 1972 года Светлану Гринь, – решился вопрос с публикацией в журнале».

29 ноября Падерин подкрепил свои устные восторги письменным отзывом. Он писал: «Я не буду пересказывать судьбы и “религию” его героев. Это займет много времени и отвлечет внимание редколлегии от того, на что надо, на мой взгляд, в первую очередь обратить авторское внимание. Хорошо выписанные картины, характеры, эпизоды автор знает без нашей подсказки. Следует указать на отдельные просчеты и тем оказать автору посильную помощь.

Итак, роман о геологах, о наших современниках. Значит, роман для нашего журнала. Поэтому я хочу попросить Олега Куваева подумать вот о чем:

1. Роман не скреплен напряжением сквозной мысли или, вернее, столкновением мыслящих персонажей по главной, стержневой теме всех трех частей. Ведь за осенью, зимой и летом заложены авторские наблюдения за ходом борьбы за большие свершения в думах людей. Однако эта линия рвется отвлеченными описаниями размашистых натур, путешествий в теплые края, а порой просто регистрацией фактов.

2. Весьма напряженный момент – смерть отца главного героя – автор пропустил мимо души и не оставил отпечатка в логике осмысления этого события.

3. Начало первой части оставляет впечатление вялости. Текст описательный, наблюдательский. Под Сергеем Баклановым угадывается автор, но это не значит, что он может разговаривать с читателем без увлечения и без сюжетной завязки. Первые главы могут привязать или оттолкнуть от романа современного читателя. Новые вкусы. С этим нельзя не считаться, и сюжетная пружина должна давать о себе знать в самом начале.

4. Мне трудно согласиться с утверждением автора, что в геологические партии берутся люди всякие, беглые и зэки, без какой-либо проверки или хотя бы с условными оговорками.

Герои дерутся по-ремарковски. Вышиб зуб и тут же пьет стакан водки с обидчиком.

Человек всегда и везде остается человеком: обиды и физические ущемления могут забывать моментально только бесчувственные существа.

5. Гибель Гурина, затем тракториста Седого, затем гибельная “судьба” Салахова и Феникса, трактуемая автором так, что становится страшновато за судьбу всех геологов: обреченные люди.

6. Герои дерутся по-ремарковски. Вышиб зуб и тут же пьет стакан водки с обидчиком. Человек всегда и везде остается человеком: обиды и физические ущемления могут забывать моментально только бесчувственные существа».

К слову: Падерин был не прав, когда попытался расшифровать одного из персонажей романа – Бакланова. Куваев списывал его не с себя, а с другого геолога – Василия Белого, с которым он в конце 50-х годов работал в Певеке. Но он не знал всех подробностей ранней биографии Белого, поэтому передал ему часть детских и юношеских эпизодов уже из своей жизни.

Падерин переоценил свое влияние на нового главного редактора «Молодой гвардии» Анатолия Иванова. Тот, похоже, даже не стал листать рукопись романа. Видимо, у него уже имелся список совсем других авторов, которых он собирался печатать в 1973 году, и Куваеву там места не было. Не поэтому ли писатель потом «Молодую гвардию» костерил самыми последними словами?!

К слову: еще не зная оценок Ланщикова и Падерина, Куваев, похоже, засомневался, по тому ли пути пошел и не стоило ли вместо романа сделать еще одну повесть, но на прежнем материале. У него уже были две вещи, которые рассказывали о том, как люди в 50-е годы попадали на Север: или бежали от судьбы, или искали смысл жизни. Я имею в виду повести «Весенняя охота на гусей» и «К вам и сразу обратно». У Куваева возник соблазн сделать третью повесть о новых покорителях Севера и потом свести все три вещи в один роман. Но третью вещь он, как я понял, планировал склеить из тех кусков, которые до этого писались для книги о чукотском золоте.

Новую идею Куваев оформил осенью 1972 года в виде заявки для издательства «Советский писатель». Он даже название для этой заявки взял из списка прежних заглавий книги о чукотском золоте: «Половина божественной сути».

Куваев сообщил в издательство «Советский писатель»: «Ввиду некоторой нестандартности построения рукописи считаю возможным остановиться на нем подробнее, точно так же как и на мотиве “кому и зачем это все требуется”. С одной стороны, книгу можно рассматривать как сборник, состоящий из трех повестей. С другой – все три повести представляют собой некую мини-трилогию внутри одной общей истории и ситуации и при направленном авторском усилии могут быть сведены к роману.

Общий для всех трех повестей замысел сводится к исследованию психологии, развитию и взаимосплетению характеров героев в своеобразных условиях глухого угла Арктики, который живет в преддверии перемен. Здесь не поставлена еще пресловутая “первая палатка”, об этих местах не пишут газеты, сюда не объявлен комсомольский набор. Ситуация житейских и нравственных перипетий от первой палатки, через индустриальную стройку к промышленному гиганту, выросшему на пустом месте, в советской литературе описана весьма широко. Ситуация эта априори подразумевает: “до нас тут не было ничего”. Это, кстати, определяет и нравственную окраску многих конфликтов.

Самоупоенность “до нас тут не было ничего” при всех своих положительных сторонах не является верной. “До нас” тут были сотни и тысячи людей, существовало переплетение житейских биографий и интересов, которые именно определили и сделали возможным и целесообразным самый первый палаточный городок. Я не имею в виду проектировщиков и изыскателей, о которых также написано достаточно много и иногда хорошо. Ничто не возникает на пустом месте. Существует предварительный период. Как правило, он смутен и пестр в целях, поступках, биографиях участвующих в нем людей. Сюда попадают или в определенном бегстве от жизни, либо в поисках ее смысла, либо просто родились здесь. Целенаправленное и нивелирующее влияние большого коллектива и общей цели пока отсутствует. Но существуют жесткие законы жизни малых коллективов в глухих углах. Именно они являются главным нравственным фактором.

Две первых повести “Весенняя охота на гусей” и “К вам и сразу обратно” последовательно во времени с разных сторон освещают именно этот предварительный этап. Герои повестей не знакомы и пока не сталкиваются друг с другом.

Они встречаются в третьей, завершающей повести. Область, где прошло их “арктическое становление”, уже освоена, нахлынуло многолюдство. Но и сами они уже не мятущиеся молодые люди, а взрослые мужчины с опытом жизни, опытом потерь и ошибок. Они выстояли, сформировались, они проверенные кадры. Но так как законы освоения новых земель продолжают действовать, теперь их очередь оказаться действительно первопоселенцами. Начинается освоение пограничного вовсе уж глухого таежного района, куда не забирались даже оленьи стада. Освоение идет по-современному: в центре тайги строится посадочная полоса, вокруг полосы возникает оленеводческая база совхоза, к ней позднее прилепятся домики геологической экспедиции, и снова повторится извечный цикл: лет через семь-десять здесь вырастет “первая палатка” будущей стройки.

Таким образом, на протяжении трех повестей прослеживается становление характеров своеобразных землепроходцев XX века – тип характера в наши дни существующий и далеко не лишний.

Избавление от житейской инфантильности, слюнтяйства идет, разумеется, весьма не просто – через гибель друзей, осознание ответственности и так далее. Втиснуть все это в три небольших повести оказалось возможным лишь потому, что я специально выбрал обнаженную и строгую арктическую ситуацию, где расплата и награда совершаются весьма быстро.

Применяемый метод и степень художественной убедительности проще оценить по уже опубликованным повестям “Весенняя охота на гусей” и “К вам и сразу обратно”. Третья, завершающая и самая большая по объему повесть “Половина божественной сути” (это условное название условно можно взять для всей книги) пишется специально для данного случая. Смысл ее в преемственности поколений, в том, что невозможно в нашем усложнившемся мире отыскать “тихую пристань”. Ничто не защитит нас от века, и единственный способ взаимоотношения со временем – стоять лицом к нему на открытом месте.

Прошу извинить некую декларативность изложения, но “разъяснить” художественное произведение в нескольких строчках заявки мне не представляется возможным.

Считаю нужным предупредить, что повести “Весенняя охота на гусей” и “К вам и сразу обратно” для книги будут даны в переработанном виде. При давно существующем общем замысле они писались отдельно и с перерывом.

Общий объем -15 п. л. Гукопись полностью обязуюсь представить к концу 1973 года».

Но как в издательстве «Советский писатель» отнеслись к замыслу Куваева, выяснить пока не удалось. Я не исключаю, что вскоре писатель сам отказался от идеи третьей повести, решив все-таки не мешать одно с другим и целиком сосредоточиться на романе. Тем более что там проблем хватало.

«Запутался я с третьей частью, – признался Куваев 12 января 1973 года Светлане Гринь. – Всегда у меня дыху лишь на одну часть хватает. Вторую я переработал нормально, а на третьей сломался. Башка пустая, пишу какую-то тягомотину, лишь бы без дела не сидеть, нервы не портить».

В середине января 1973 года Куваев получил письмо от Ильинского. Старый приятель посоветовал товарищу сменить название книги.

«Ты, – ответил ему Куваев, – очень точно усек, что “Там, за холмами” называют последнюю книгу. Я ее и пишу, вернее, писал как последнюю. Либо последнюю в цикле».

То есть Куваев по-прежнему считал, что книга о чукотском золоте должна завершить цикл, начатый повестями «Весенняя охота на гусей» и «К вам и обратно».

В этом же ответе (он датирован 24–25 января 1973 года) Куваев сообщил, что только-только закончил третий вариант, но остались «бездна неувязанных концов, недоведенных типов, невыясненных ситуаций». Что же касалось названия, Куваев пока стоял на прежнем заголовке.

«Название, Боря, я все-таки оставляю такое <уж больно пришлось? Если не возникнет нечто звенящее, строгое и чуть печальное».

В этом же письме Куваев сообщил Ильинскому, что намерен вскоре надолго уехать в Терскол, чтобы сменить стены «за ради работы над четвертым вариантом романа». Однако в письмах другим знакомым писатель продолжал утверждать, что он еще доделывал третий вариант. Возможно, Куваев просто в какой-то момент, устав от работы, сбился со счета и спутал третий и четвертый варианты.

Кстати, 22 февраля 1973 года Куваев писал Ильинскому, что собрался перепечатывать роман в пятый раз. Надо ли его признание понимать так, что книга была им переписана уже в пятый раз?

Я знаю другое: в мае 1973 года Ильинский все-таки убедил Куваева поменять название романа.

«“Серая Река”, Боря, хорошо, – благодарил писатель приятеля. – Во-во! И слово “серый” хорошее. Так что опять получается исторический дубль. “Серая Река” – лучшее из названий для романа, которое пока у меня есть, после отмены “Там, за холмами”. Рлавное, река-то там у меня есть».

В конце мая 1973 года Куваев сообщил главному редактору Магаданского издательства Людмиле Стебаковой: «Уменя был весной шок, закончил я третий вариант своего романа – читаю, нравится. Дал полежать дней пять, читаю – нравится. Чуть не обалдел. Все, думаю, крышка! Ну, теперь, слава богу, не нравится. Сюжета нету, да и герой не тот, не развит».

Но при этом Куваев постеснялся сообщить, что этот вариант он тем не менее относил в редакцию журнала «Наш современник». Там рукопись попала в руки молодого прозаика Анатолия Курчаткина. А он оказался далеко не в восторге от прочитанного.

Летом 2021 года я связывался с Курчаткиным. И вот что он мне рассказал: «Никакого отзыва я не писал. Был звонок от Куваева. Я сказал, что при встрече могу изложить свои доводы. И мы договорились пересечься в Центральном доме литераторов. Разговор получился нервным. Куваев находился в состоянии злости. Со многим, что я говорил, он был не согласен. Правда, это не мешало ему по ходу разговора делать пометки на пачке папирос, кажется, “Беломорканала”. Я после встречи был уверен, что Куваев ни к одному моему замечанию не прислушается. Но недели через две он сообщил, что будет переделывать роман, исходя прежде всего из моих предложений. Я такого не ожидал».

К слову, летом 1974 года Куваев уже вовсю восхищался Курчаткиным. В письме Игорю Шабарину он утверждал: «Толя – судья строгий, – признался писатель. – Знал бы ты, что он сделал с третьим вариантом романа. Выкинуть велел. Я и выкинул».

Но эти слова признательности Курчаткину вырвались у Куваева, повторю, в 1974 году. А в мае 1973 года писатель был очень опечален. Он писал Светлане Гринь: «Значит, так: в журнале мой роман зарезали. В издательстве < “Современник”>, судя по всему, тоже зарежут. Неважные дела».

Но совсем по-другому Куваев свои дела изложил Стебаковой.

«С романом у меня дела пока не важны, – написал он ей в Магадан. – Был он в журнале “Наш современник”. Я не считаю его законченным, но сейчас он уже достаточно профессионален и может фигурировать по редакциям. Прочли. Одобрили в целом. Но дали просьбу таких поправок, когда вместе с водой выплескивается ребенок. То есть я должен свести его до уровня любой из своих повестей. А мне ведь не сводить, мне вверх лезть надо. Не в ту сторону они меня тянут».

Получив в журнале отказ, Куваев взялся за очередную переписку.

«Думаю, – сообщил он о своих планах Светлане Гринь, – что за май-июнь я это сделаю, а где-либо к середине июля отдам на машинку».

В конце письма Куваев провозгласил: «Да здравствует пятая переделка романа!»

Желая помочь Куваеву, Стебакова предложила переговорить о нем и о его книге про чукотское золото с главным редактором «Роман-газеты» В. Ильинковым (она в начале 60-х годов работала в Москве под началом Ильинкова). Но писатель попросил ее с этой помощью подождать.

На машинку новый четвертый вариант Куваев закинул в сентябре 1973 года.

«С журнальной публикацией пока никак, – написал Куваев в сентябре 1973 года родной сестре. – Уж очень там прочно все забронировано. Заканчиваю сейчас последний (или предпоследний вариант романа). Отдам на машинку и поеду в Вятку».

Что Куваев имел в виду, когда жаловался на журналы? Разве у него по поводу нового варианта романа не было твердых договоренностей с «Нашим современником»? Или он, обжегшись осенью 1972 года на «Молодой гвардии», допускал, что в «Нашем современнике» ему тоже дорогу могли перебить разные литгенералы. Видимо, Куваев продумывал запасные аэродромы. Но картина рисовалась совсем не радужной. В одном из писем приятелям он так обрисовал журнальный мир: «“Современник” – это хорошо. Журнал приличный, и ребята там со смыслом. Хорошие ребята. Грубияны, дело знают, как я убедился. Ратуют за журнал, а не за взаимоотношения с сильными мира сего. Неплохой журнал “Сельская молодежь”. “Молодая гвардия” – дерьмо. “Москва” – не знаю. “Юность” – шлюха без зубов, которая работает под девочку. Вот все о московских журналах, которые читаю. “Октябрь”, “Знамя»” – без лица. “Новый мир” – как-то смутно».

Осенью 1973 года у Куваева был практически готов новый, по счету, видимо, пятый вариант (хотя тут вопрос: как считать?). Но писатель вновь остался не доволен.

«…Все вожусь с романом, – написал он в ноябре 1973 года Стебаковой, – и никак все-таки не найду окончательного варианта. Переписал я его уже пять раз. И, видно, еще раз перепишу до марта. Был расплывчат. Стал техничен, но сух. Беда, беда… С другой стороны, за что же деньги-то платят? Работай, значит…

В «Нашем современнике» роман Куваева стали готовить к сдаче в набор в самом конце декабря 1973 года. Тогда же у книги появилось и окончательное название: «Территория». Курчаткин склонялся к тому, что это название подсказал Куваеву главный редактор «Нашего современника» Сергей Викулов.

…Но ситуация такова, что я этот роман взялся переписывать, а, взявшись, обнаружил, что совсем не то написал. Написал я нечто вроде сценария для трехтомной эпопеи. А требуется по замыслу не очень длинный и нервный современный роман. Вот в этом аспекте я его и переделываю. И сейчас в середине перекапывания вижу, что после придется перепечатывать и еще раз по нему пройтись для придания лоска, – вот тогда уже будет кое-какой роман. В этих условиях трубить в трубу – несолидно. Каюсь, поспешил я с легкостью необыкновенной. Показалось, что все умею и все гладко. В издательстве я его уже передвинул на 75-й год. Надеюсь в 74-м дать в журнале. А к концу 73-го кончить его для себя».

В «Нашем современнике» роман Куваева стали готовить к сдаче в набор в самом конце декабря 1973 года. Тогда же у книги появилось и окончательное название: «Территория». Курчаткин склонялся к тому, что это название подсказал Куваеву главный редактор «Нашего современника» Сергей Викулов.

В канун 1974 года Куваев сообщил своему старшему товарищу Андрею Попову: «Где-то в мае надеюсь послать Вам экземпляр романа об открытии чукотского золота. Он принят в № 4 журнала “Наш современник”. Если не зарежет цензура».

Прочитав журнальную верстку, Куваев понял, что работа над книгой еще не закончена. В январе 1974 года он написал Жилинскому: «Книжный вариант романа будет выходить в первой четверти 1975 года. Рукопись лежит в издательстве, но я к ней еще вернусь для доработки. Журнальный и книжный варианты весьма будут отличны. В конкретностях – в книжном варианте будет горный инженер Кашинский, прообразом его являетесь Вы. Разумеется, в той степени, в какой может быть прообраз в художественной литературе. И учитывая то, что я знаю Вас лишь по письмам и некоторым воспоминаниям чукотских друзей. Вообще же все мной отнесено в абстрактные северные координаты. Роман все-таки получился сугубо художественным произведением, для которого реальные события послужили лишь мотивом».

Не дожидаясь выхода журнала, Куваев в феврале 1974 года подал заявку в сценарно-редакционную коллегию Третьего творческого объединения «Мосфильма» на литературный сценарий.

«Эта история, – объяснял писатель идею возможного фильма, – случилась потому, что в Арктике есть местность под названием Территория, потому что был горный инженер Чинков и еще потому, что в один из моментов времени Чинкову была нужна Территория, ей же требовался горный инженер Чинков.

К началу событий Чинков – знаменитый геолог-золотоискатель, человек с репутацией тяжелого танка и к тому же редкостного удачника. Он открыл последнюю крупную россыпь золотопромышленного района “Северного строительства”. Имя Чинкова уже внесено в святцы этой организации, где слабые не работают, где все “сильное” – люди, оклады, морозы, расстояния, обычаи. И основной продукт здесь “сильный” – золото. Чинков сюда подходит как гильза к патроннику – тяжеловесен, хмур, замкнут, и потому никто не видит внутреннего кризиса его, того, что в разгаре славы для него начался застой. Незаурядный ум, большой талант геолога, честолюбие Чинкова требуют действия. Но в “Северном строительстве” он всегда второй. Другие вломились сюда на “белое пятно” карты, другие основали здесь города и поселки, открыли первые россыпи. Он лишь удачливый продолжатель. А впереди уже – “возраст инфарктов”.

В финале мы видим Чинкова, когда к нему пришло “время инфарктов”. Как вскоре оно придет и к тем, кто шел за ним. В больницу к нему приходит Калдин, постаревший, но все еще огромный и костистый. Чинков теперь живет словом “нефть”».

В конце заявки Куваев подчеркнул: «В финале мы должны понять, что все те, кто прошел первые годы на Территории, потерявшие здоровье, сорвавшие сердца, – все они с радостью повторили бы эти годы. Не во имя денег и славы, а во имя непознанного: зачем живет человек.

Речь идет о людях, чьей религией является работа. Что ответ на вопрос о смысле жизни лежит в выполнении предназначенности. Самое страшное слишком рано познать безопасные уютные истины, пройти мимо грубой ярости твоей работы и познавать жизнь не на собственной неказистой шкуре, а на слабосильных упражнениях в иронии, в галантерейных страстях или чем-либо похожем».

Киношникам идея Куваева понравилась. Ему дали добро на написание сценария. Он, похоже, попал в струю.

Однако сам Куваев, повторю, не заблуждался. Он отчетливо видел многие недостатки своей вещи.

«Роман, Боря, – признался писатель в феврале 1974 года Борису Ильинскому, – в журнальном варианте получился у меня неплохой. Ну, значит, средний. Вот гранки прочел. Но назвать его хорошим я никак не могу. Все легкость проклятая, все недоработанность. Болты не закреплены, гайки не дожаты, части хлябают».

Однако в журнале подтягивать болты было уже поздно. Но еще оставалась возможность внести исправления в книжный вариант, а заодно что-то по-другому прописать и в сценарии. И уже в марте 1974 года Куваев, не дожидаясь журнальной публикации, решил по-новому прорисовать ряд персонажей. В частности, он взялся за Катинского.

«Фигура инженера Катинского, – сообщил он в те дни одному из первооткрывателей чукотского золота Герману Жилинскому, – это в какой-то степени Вы. <… > Образ этот не развит. А хотелось бы».

Примерно тогда же, в марте 1974 года, Куваев объявился у своего издательского редактора – Марии Соколовой (младшей дочери нашего классика – Михаила Шолохова), которая отдавала один из вариантов романа на отзыв опытному и вдумчивому критику Валентину Курбатову. Выяснилось, что Курбатову в романе понравилось далеко не все.

«Книгу, – заявил он, – не назовешь композиционно совершенной, хоть внешне она и предлагает кольцо – от лета до лета, а внутренне вернейшую пружину – от неверия в золото Территории до его утверждения. Поправить и переместить в этом строе ничего нельзя. Можно, пожалуй, только несколько сжать повествование за счет не очень существенных героев. Ощущение рыхлости как раз из-за постоянного введения новых персонажей и остается. Мы успеваем втянуться в драматический мир определенного круга людей, когда автор заслоняет их спиною и предлагает нам для знакомства нового человека; такая периодическая “подкормка” ослабляет пружину.

Как ни хорош, например, рыжий Всемирный Администратор в лакированных ботинках (стр. 259–260), им можно без ущерба поступиться, как, впрочем, и всей этой главкой, начатой на стр. 257. Без спора, она работает на общую логику романа, но при внешней содержательной пользе она разрушительна формально и значит, в итоге, разрушительная и содержательно… Такого “необязательного” материала можно по роману поискать повнимательнее.

Не всегда разумно тщательное описание производственных операций (тоже, кстати, черта мелвилловская) Если приготовления Куценко к промывке, написанные с дотошностью практического руководства (стр. 110–111) действительно очень хороши и интересны, как бывает интересен труд любого подлинного мастера, то такая же тщательность в описании проходки шурфов (стр. 231, 2) уже менее занимательна, может быть, потому, что менее “рукодельна”. Этих специфических процессов описано довольно много, и тут уж самому автору виднее, какими из них поступиться, какие немного сжать, а какие, напротив, для большей внятности расширить.

Вообще последняя треть книги (конец “зимы” и начало “весны”) ощутимо затормозилась, и нужно некоторое насилие над собою, чтобы без потерь для героев пробиться через “подготовительный” этап с его хозяйственными хлопотами. Характеры несколько потеснились, отодвинулись за производственными вопросами. Читатель это тотчас отмечает и делается невнимателен».

Соколова была во многом согласна с Курбатовым. Она тоже считала, что Куваеву следовало поработать над книжным вариантом романа. 9 апреля 1974 года Соколова сообщила писателю: «Уважаемый Олег Михайлович! Как мы с Вами и договаривались по телефону, рукопись я высылаю. Меня смущает одно: не с опозданием ли? Рецензию В. Курбатова, который читал “Территорию” по последнему, исправленному варианту, посылаю вместе с рукописью. Честно говоря, я полностью согласна с Валентином Яковлевичем, поэтому, думаю, мне нет смысла повторять одни и те же соображения. Будем считать, что он говорит и от моего имени.

Не знаю, видели ли Вы рецензию А. Ланщикова. Судя по всему, он смотрел старый вариант, тот, который Вы забрали летом <1973 года>. Но рецензия толковая, на мой взгляд, и может быть пригодится Вам. Хочу и ее послать тоже.

Помнится, Вы мне говорили, что хотите как следует еще раз все пересмотреть, что недовольны ни журнальным вариантом, ни тем, что в данный момент находится у нас. Если Вы учтете основное наше пожелание – сделать композицию романа более совершенной, то это будет большая половина работы. Остальное же (стиль, язык) – дело второстепенное, при дальнейшей работе над книгой все утрясется лучшим образом.

Как Вы отдохнули, Олег Михайлович? Как работа над сценарием, движется? Каковы успехи Ваши в жанре горнолыжного спорта? Говорят, что на лыжах Вы ходите так же здорово, как и пишете.

Если возникнут у Вас какие-либо сомнения, неясности и пр., звоните мне в любое удобное для Вас время. Мой телефон: <…>. Или напишите.

Всего Вам самого доброго!»

Первым публично «Территорию» высоко оценил Юрий Бондарев. Выступая в мае 1974 года на пленуме Союза писателей России, он сказал, что появившийся в «Нашем современнике» роман «по накопленному опыту, по значению реальных коллизий, по воплощению жизни в единстве мысли и формы – явление весьма и весьма заметное и тем более радостное, что Олег Куваев неповторим и в выборе нестереотипных героев, и в комплексе средств выражения. Молодой и прозрачный стиль его будто наполнен незагрязненным озоном – от него как бы веет апрельской последождевой свежестью, чистотой и здоровьем».

К Куваеву тут же стали липнуть всевозможные окололитературные и прочие пройдохи.

«Что-то друзей больно много стало, – признался он в письме сестре. – Но вовремя все это прикрыл, так что обычного страшного запоя не получилось. А всё ёги, всё ёги выручают.

Как ни странно, взрыва честолюбия нету. Спокойно я все это воспринял. Может, потому, что всегда знал, что стою я больше любого из 97 X членов Союза писателей нонешних. Оставшихся 3 Ж стою я меньше. Но вся беда в том, что в Союзе-то писателей нету сейчас писателей. Паустовский умер, Тынянов умер, Алексей Толстой умер… ну, есть десяток приличных фамилий. Ну а Фитцджеральд не у нас жил, и Фолкнер тоже. А – Достоевский и Чехов в сем Союзе не состояли. Так что гордиться нечем».

А как роман Куваева восприняли в геологической среде? По-разному. Насколько я знаю, даже приятели писателя, ходившие вместе с ним не в один маршрут, приняли в «Территории» далеко не все. Приведу фрагмент письма Игоря Шабарина (письмо ушло из колымского 2 июня 1974 года): «Милостивый государь, Олеже Болышевский!

Рад я до чертиков за тебя. Поздравляю с громким титулом, с ним будет все проще и все намного сложнее. Ну, так ты к этому и шел. Тут румб (откуда все-таки в глубоко цивильном гражданине берутся эти неземные терминологии?) нужон. Трезвая башка и надежные руки. Позволю себе привести вам одну байку – принадлежит она Ф. Кривину.

П А И У Р Г

Всем известно, кому из прочитанных книг, а кому просто так, понаслышке, сторонкой, как бродяга Панург, весельчак и шутник утопил всех баранов купца Индюшонка. Ох, и зрелище было, и долго потом обсуждал этот случай Панург за стаканом и смеялся философ, тряся животом, вспоминая, как падали в воду бараны. Но одно утаил он, одно умолчал, об одном он не вспомнил в застольной беседе, как в порыве едином тогда сгоряча чуть не прыгнул он сам за баранами следом. Он, придумавший этот веселенький трюк, испытал на себе эти адские муки, когда ноги несут и, хватаясь за крюк, удержать их не могут разумные руки. Когда знаешь и помнишь, что ты не баран, а что ты человек и к тому же философ, но разумные руки немеют от ран, от ненужных сомнений и горьких вопросов… А теперь он хохочет, бродяга хмельной, а теперь он смеется до слез, до упаду, но однако спешит обойти стороной, если встретит случайно на улице стадо.

Ты с имя, не очень. Их дело – перепевать, твое создавать, кадровым бичам это нужно. Так-то, гражданин России Олеже.

Вот, дорвался я до своей москвички, рад. Ты уж извини за суесловие. Палаточка, значит, у меня, речка шумит рядом, а издаля – дизелек, помнишь старые “ЧАПЫ”, чуть тутычит. Токмо что “покушал” совсем малосольного “хариюза”, юшечки, значит, оленьей выпил, а вот медвежатины есть не стал, ты уж извини, не ем я весеннего медведя. Да-а-а…

Спасибо за журналы, я по первому разу прочитал. Бичи мои сейчас рвут, таки интересно им. Не то что обычная журнальная плешь. Уважительно отзываются. И еще вот деньгу загребет!

Ты говорил, что конец хорош. Я, видать, чего-то не понял. Если первая часть разворачивалась как стальная пружина, врываясь в мозг, торопя, тревожа, сбивая дыхалку, разворачивалась по спирали, круто вверх, то о второй части этого не скажешь. Началась пора весновок, а не лихорадит. Есть отдельные настолько отличные куски, что плакать хочется, а весновочного зуда нет. Есть перепевы настроя и отдельных черт героев на фоне иллюстративных портретов бичей. А вот ясной твердой логики (в первой части так и видишь умную твою, несколько тяжеловатую для остального тела, башку и взглядик, особенный такой, ты пару раз его мне показал – один раз, точно помню, в Омолоне, около магазина, жесткий такой взглядик, не подарочек), даже, скорее, твердой логики не чувствуется. И за что ты СОЛНЦЕ АЗИЙ всунул в один маршрут. Хочешь отбояриться несколькими фразами от того, что жить покойно не дает, так не получится, ты сам знаешь. Для характеристики Чинкова это ничего не дало, на мой взгляд, а вот Жору Апрятина ты обидел, по-моему. О ключике сказал, а что это за ключик – неясно, неубедительно и почему Жора нетуть.

В общем, Олег, в двух словах:

1. Автор отлично знает материал, обстановку, описываемых людей. Настолько отлично, что несколькими словами может и доносит смысл и запах происходящего.

2. Парней всех без исключения любит, настолько, что позволяет себе самому ими любоваться (а это плохо?)

3. ЛОГИКА – ух, какая крепкая логика.

4. Новизна материала, поданная с фотографичной точностью, талантливо и ярко обобщенная, безусловно, создаст роману успех.

5. Но у определенной части людей, в частности у людей Территории, роман вызовет двойственное чувство. С одной стороны, приятное такое чувство величины события (и у заработавших и не у заработавших право на это чувство – тщеславие – великая штука) С другой – у определенной совсем малой части определенной части – эти наиболее заслужили пьедестал – раздражение.

6. Белому проходу не дают фразой: “А ты заткнись, Василий Феофаныч”.

7. Олеже, это очень и очень серьезная заявка на штуку для людей пьедестала.

8. Кстати, ты не чувствуешь, сценарист тебя не очень давит?»

Но Шабарин был приятелем Куваева. А как отреагировали на «Территорию» другие геологи, с которыми писатель в конце 50-х годов работал на Чаун-Чукотке? Если в двух словах – плохо. Они посчитали, что писатель исказил их роль в поисках «желтого дьявола», и завалили письмами разные инстанции.

Отвечая летом 1974 года одному из жалобщиков – геологу Василию Белому (а с ним писатель в свое время учился в Московском геологоразведочном институте, вместе занимался в лыжной секции и потом пересекся в Певеке), – Куваев сообщил: «Вариантов романа было шесть. В первых двух была “вся геология”, ибо страна Территория у меня имеет карту и соответственно геологическое строение. И так как задача всех переработок – найти наиболее экономное решение, то и “геология” отмерла, выпала как не имеющая идеологического значения и не работающая на вопрос “довольны ли вы собой”».

Другой подписант писем с осуждением Куваева – будущий член-корреспондент Российской академии наук Анатолий Сидоров – спустя годы признался: «Дух жизни и работы он (Куваев. – В. 0.) подал в общем правильно. Неприятие его произведений нами возникло главным образом оттого, что, слегка видоизменив наши имена и дела, он наградил многих придуманными ложными характерами и поступками. Безусловно, это право писателя, но ему следовало бы дать своим героям имена, не ассоциирующиеся с именами хорошо знакомых нам людей. К тому же все герои романа “Территория” разговаривали одинаковым фрондирующим (аксеновским) языком, который среди нас был присущ только самому Олегу. В зрелые годы мы сожалели, что после выхода книги отправили в редакцию протестное коллективное письмо. К счастью, оно нигде не было опубликовано, но для Олега это был удар, в том числе и по его развивающимся творческим способностям. Он в это время и ранее уже много пил. И наше письмо, конечно же, не способствовало его душевному равновесию, хотя он и шутил в обычном стиле при встречах на тему обидевшихся героев» (Сидоров А. Времена недавние. Магадан, 2016. С. 238–239).

К слову: в 1998–1999 годах историю с письмами-протестами и осуждениями изучал аспирант Магаданского педагогического университета Владислав Иванов. Он многое тогда раскопал, но подробно останавливаться на этом в своих работах не стал. Почему?

«Письма эти (и с копиями, и с подписями, и какими-то там правками карандашиками – усердно, закусив губу, ведь старались!) по моим просьбам приносили сами участники “событий” в СВКНИИ, что-то было и у Пчелкина (ответсекретарь Магаданской писательской организации. – В. О) что-то у Федотовой (одна из муз Куваева. – В. О) часть в картонных коробках, в домашнем архиве в Болшево, что-то даже у Мифты (Мифтахутдинова. – В. О.) я видел (но обязан сказать, что они были в отдельных папках, ГМ <Куваева> не рекомендовала мне их трогать, но, конечно, я залезал, прости господи). Слава, у геологов было много разных пасквилей, анонимок, мерзотных бумажек, сплетен и пр., которыми мне посчастливилось не замараться, и вряд ли могу рекомендовать кому-то исследования подобных тем. Тоже где-то на пленках должны быть старые записи 90-х. В беседах, чувствуя, к чему идет линия беседы, старался менять тему и не колупать какие-то личные обиды. Там, впрочем, не только личное, Слава. Шпрыгов (завкафедрой литературы в Магаданском университете. – В. 0.) грамотно мне подсказывал тоже не лезть в дебри, заниматься литературоведением (за что ему низкий поклон, он, кстати, и про Федотову не рекомендовал ворошить, сейчас я бы его послушал) Были ведь вопросы о, скажем так, публикации сведений. Не забывай, что темы произведений связаны с реальными данными многолетних и не публичных и даже закрытых исследований ресурсов, методик разведки и добычи, организации производств, экономики и пр. Понимаешь, это ведь не просто романы, а тщательно прописанные, скажу так, бизнес-модели. Почти 20 лет я в производственном бизнесе, понимаю, что Куваев писал не как лирик, а исключительно как технарь, как ученый. Он ведь не выдумывал, понимаешь, он ведь работал на реальном материале, в т. ч. на реальных научных и прогнозных данных СВКНИИ.

Еще. В архиве КГБ (УФСБ) есть информация о “сигналах” именно от геологов, я туда не лез, но как раз в СВКНИП и СВЗ (объединение «Северовостокзолото». – В. О.) об этом мне не раз говорили, что типа “еще разберутся”. Они, понимаешь, “сигналили”. Седов разве бы об этом рассказывал? Не смеши мои ботинки! Марий Евгеньевич Городинский (записывал с ним не раз беседы в музее на Пролетарской и на тему “мнения геологов” готовил статью для “Магаданки”, но Шпрыгов, повторюсь, мудро приостановил) был очень в курсе всей этой дурно пахнущей кухни, бумаги у него были, я помню, мнения… короче, в его архиве, если он уцелел после его смерти, много информации, уверен. Другой вопрос – на кой все это копать “на дне желудка в темноте тысячелетий”?

Короче, вопросы с геологами гораздо более сложные, чем просто “Василий Феофаныч! Заткнись” (под Василием Феофанычем в “Территории” был выведен реальный человек. – В. О.)».

Совершенно по другой причине не восприняла роман «Территория» тогдашний директор Магаданской областной библиотеки Нина Кошелева, которая в середине 1970-х годов во многом формировала вкусы у элиты Колымы и Чукотки. Она даже запретила у себя в библиотеке устраивать по «Территории» читательские конференции, несмотря на настойчивые рекомендации обкома КПСС. Влюбленная в первые книги Куваева, Кошелева считала, что в этом романе писатель выбрал ложную цель. Как ей казалось, работа – это все-таки не религия, и она не должна заменять частную жизнь человека, любовь, семью. Не поэтому ли она не приняла финальный пафос романа, который так полюбили цитировать критики: «День сегодняшний есть следствие дня вчерашнего, и причина грядущего дня создается сегодня. Так почему же вас не было на тех тракторных санях и не ваше лицо обжигал морозный февральский ветер, читатель? Где были, чем занимались вы все эти годы? Довольны ли вы собой?..»

А кто собой доволен?

ЗОИЛ

Иван Родионов

Поэт, критик. Родился в 1986 году г. Котово Волгоградской области. Живет в Камышине. Автор книги «сЧетчик. Путеводитель по литературе для продолжающих». Участник «Тавриды-2020» и «Мастерской Захара Прилепина – 2020». Преподает русский язык и литературу.

Новый Пелевин. Новая этика. Новая критика

О поисках «Новой критики» в черной комнате

В 2021 году выяснилось: литературная критика зачем-то России все-таки нужна. Нак грибы, растут новые премии для молодых Белинских. Открываются даже новые школы для критиков (например, замечательная Яснополянская).

Зачем? Ясной логики нет, общие сводки с литературных фронтов страшные. Книжный бизнес рушится под ударами пандемии. Монструозное издательство-монополист, как Британская империя девятнадцатого века, пожирает все, до чего может дотянуться (если оно, конечно, стоит того). Читателей, как нам говорят, становится все меньше. Молодежи книжки не интересны в принципе – им кей-поп да тик-ток подавай (нет!). Старшее поколение читает Донцову, книги про попаданцев и рептилоидов (нет!). И тому же случайный читатель может просто полистать отзывы на кинопоиске сайте книжного интернет-магазина. Затянуто, скучно, 3 из 10. На кой черт нам еще критики какие-то?

Ан зачем-то нужны. Если кто-то знает зачем, поделитесь.

Один из гипотетических ответов – обществу по аналогии с новой русской киноиндустрией ⁄ журналистикой ⁄ литературой нужна какая-то «новая критика». Запрос. Неслучайно эта тема – что такое новая критика – поднимается и в литературных медиа, и на различных круглых столах. Но есть ли эта «новая критика» в принципе? А если есть, что это за зверь такой? И каковы особенности, позволяющие нам определить, что перед нами именно неуловимая «новая критика»?

Возраст? Голоса поколения? Хм. Но есть критики-тинейджеры с метафизической капустой в консервативной бороде, и есть люди почтенного возраста, задравшие штаны в беге за комсомолом (например, считающие, что русские литературные премии плохи, потому что среди участников и членов жюри нет гендерного паритета).

Какие-то новые небывалые вызовы? Новые вызовы есть всегда, и каждая сколько-нибудь пограничная ситуация – хоть смерть Джорджа Флойда, хоть разгон Учредительного собрания, – уникальна. Возможно, «молодой» критик среагирует на такую ситуацию иначе, чем критик «изрядного возраста», – и? Да и вообще – всякому ли критику нужно на эти вызовы незамедлительно реагировать?

Специфика передачи информации адресату, блоги и тик-токи? Это влияет на форму подачи, разумеется. Но влияет ли на содержимое – точнее, на зерно содержимого? Кино не убило театр, ликбез и большие тиражи советских литературных журналов (для масс) не настолько изменили саму суть русской критики, чтобы можно было посыпать голову пеплом.

Есть еще, конечно, «новые критики» с сайта «Альтерлит», но они никакие не новые, а самые что ни на есть старые. Традиция ругаться, брюзжать и вещать, что все погибло, – древнейшая в ремесле.

А может быть, новая критика – это просто новые критики (если перефразировать Сергея Ивановича Чупринина)? Да, кого-то испортил квартирный вопрос или формат глянца ⁄ соцсетей, но люди-то – все такие же?

Думается, все банально и скучно, и дело обстоит именно так.

Но есть же что-то, что за эту самую новую критику принимается. Ухватить сей фантом за пестрый хвост сложно, но не замечать его нельзя. С критикой «старой» (десяти-двадцатилетней давности) легче – она наглядна. Отчасти она сама сошла со сцены – активный критик вообще живет недолго и либо бросает это неблагодарное дело совсем, либо уходит в более «высокие» литературные ипостаси. По оставшейся критике, во многом инерционной и союзписательской, палят критики молодые. И часто – по делу.

Но если есть «химеры русского патриотизма» (см. статью Яны Сафроновой), должны быть и гидры иной породы. И отделил детей Тифона и Ехидны друг от друга – внезапно – Виктор Пелевин в своем новом романе «Transhumanism INC». Причем сделал это походя, левой ногой. Несколько небрежных афоризмов, пару прямых обращений, герой по фамилии Шарабан-Мухлюев – и полыхание критических стульчаков свершилось.

Рецензировать эту книгу здесь нет смысла – задачи другие. Ной-какие соображеньица будут ближе к концу, а пока – об откликах на роман и о сопутствующих замечательных вещах. Ну и много цитат.

Не секрет, что видные критики получают важные новинки заранее, до официального релиза. Потому к началу продаж «системообразующие» письменные рецензии уже вышли, а вслед за ними подоспели и видеообзоры. Верхние строчки интернет-поисковиков застолблены.

Итак, первая страница выдачи гугла по запросу «Пелевин Transhumanism INC рецензии». Отметаем рецензии фанатские, читаем добрую Галину Юзефович. А кто есть еще?

Вот Лиза Биргер, Esquire (она же пишет о романе и для родного Tass – пелевиновед, не иначе). Нритик хороший, известный, однако с Пелевиным у нее получается так:

«Циничное отношение к любой либеральной мечте, будь то мечта о честных выборах или мечта о равноправии, вшито в код пелевинского текста по умолчанию».

«В сравнении роман Замировской (“Смерти, net”. – И. Р.) оказывается намного лучше, не просто потому, что он лучше написан чисто стилистически, завораживающей чистой прозой, а именно потому, что он гуманистичен».

И выводы:

«В Условную Реку Абсолютной Любви нельзя войти дважды, и кажется, что союз читателей Пелевина с каждым новым его романом удаляется от нее все дальше».

Пока без комментариев.

А вот критик Сергей Лебеденко, портал kimkibabaduk. Тоже не последний человек в критическом цеху. Отзыв еще до выхода книги, ПО СИНОПСИСу:

«По матриархату и феминизму Пелевин проехался неоднократно, женщинам в его романах тоже регулярно достается, за что писатель справедливо заслужил упреки в мизогинии. То есть феминизм и борьба за права транс-людей оказывались у Пелевина не движениями за свободу и равные права, а всего лишь неким “заговором матриархата” с целью захвата власти».

«Так что уже по синопсису понятно, что читателя ожидает тот же юмор прожженных циников, которые настолько боятся перемен, что свое нежелание знакомиться с изменившимся миром они прячут под напускным остроумием».

Далее автор говорит, что читать книгу не будет, и предлагает нам вместо нее прочесть ту же Замировскую, Александру «Альфину» Голубеву (sic!), «Я здесь» Аше Гарридо про жизнь транс-людей и «Силу» Наоми Алдерман про матриархат. Справедливости ради, видно, что критик читать роман действительно не намерен. В отличие от других критиков – колющихся, но кактус поедать продолжающих.

А что властители читательских умов из ютуба? Может быть, кто-то не в курсе, но такие тоже есть. Их смотрят, и если кто-то от этого отмахивается, это ваши проблемы. Забиваем в поисковик соцсети ту же фразу.

Два самых популярных разбора романа: канал «Ннижный чел» (175 тыс. подписчиков, у видео о Пелевине – 34 тыс. просмотров) и канал «Полина Парс» (197 тыс. подписчиков, 69 тыс. просмотров). Первый ролик вышел 26 августа, второй – 31 августа. Напомним, что официальный релиз книги Пелевина состоялся как раз 26 августа. Оперативность замечательная (а ведь ролики нужно снимать-оформлять, да еще и толстую книгу перед этим прочесть). Зато просмотров будет больше, и если сейчас кто-то другой, даже популярный, снимет ролик про «Transhumanism INC» (хотя кто?), отставание будет ощутимым.

Итак, Гриша Мастридер, он же Ннижный чел. Самый, наверное, известный молодой ютубер из тех, кто делает интервью с писателями. Обаятельный парень с типажом «наивного рассказчика» – схема, давно и успешно проверенная Юрием Дудем. Книжного чела смотрят и любят. С одной стороны, с интервьюером можно себя ассоциировать – он искренний. С другой, он умный парень – например, он один из главных российских популяризаторов идей того же трансгуманизма, поэтому в теме разбирается.

Цитаты:

«Годы берут свое, в последнее время он (Пелевин) клепает их (романы) по одному в год, и это сказывается на качестве». Неожиданный аргумент, да и тон прекрасен!

«А вот у Глуховского получается, и он вообще красавчик – самый коммерчески успешный читатель в нашей литературе».

«В этот раз добавился стеб над рэперами и стендаперами – очень по-бумерски это звучит. Я уверен, что талантливый молодой писатель вроде Алексея Поляринова легко напишет роман в стиле современного Пелевина – просто ему незачем, он пишет в своем стиле». Снова неожиданность. Оказывается, пародировать и травестировать легче, чем создавать свое.

«Претензии в бумерстве – не в возрасте, это вообще не про поколение: можно быть пожилым, но продвинутым и незашоренным». Виктор Олегович, говорит блогер, «негибкий». А надо, стало быть, быть гибким. Возраст неважен, если ты думаешь, как мы, молодые и продвинутые. Для аргументации Книжный чел приводит мнение, вероятно, гибкого Антона Долина о, вероятно, негибком Никите Михалкове – мол, режиссер скатился, как и Пелевин.

Теперь Полина Парс, она же Читалочка. Хороший обозреватель, красивая девушка, лицо известного книжного интернет-магазина. Любит «Иерусалим» Алана Мура и «Землю» Михаила Елизарова. Начинает Полина решительно: «Флер претенциозной гениальности над Виктором Олеговичем потихоньку рассеивается».

Дальше она учит, как правильно продавать книгу, – окно продаж, оказывается, устарело. Незачем начинать продажи нового пелевинского романа в определенное время – некошерно это с точки зрения как удобства, так и маркетинга. Интересно только, почему «Лабиринт», с которым сотрудничает блогер, постоянно проводит акции, приуроченные к определенным датам, и блюдет черную пятницу, как ортодоксы – день субботний. Впрочем, это так, к слову.

Далее блогер рассказывает про пелевенский хештег-челлендж – действительно спорную историю. Но при этом она говорит, что все это для фейсбука, а в инстаграме Пелевина никто не читает. Во-первых, в инстаграме действительно в основном не читают, а фотографируют то, что якобы читают. Во-вторых, Пелевина все-таки хотя бы фотографируют: по хештегу «пелевин» на октябрь 2021 года находится 32,2 тыс. публикаций. #сорокин (включая футболистов и актеров Сорокиных) собрал 10,8 тыс. упоминаний. Коммерчески суперуспешный #глуховский – около 5 тыс. Трепетно любимая рядом «новых критиков» #саллируни (на русском) – около 1000. #поляринов – около 500. #замировская – менее 100. Наверное, бумеры пробрались в инстаграм и портят молодежные тренды. Хотя нет, сверхактуальная сейчас #игравкальмара в русском сегменте инстаграма за пару недель набрала 45,1 тыс. упоминаний.

И выводы: «Пелевин уже давно не актуальный автор, и как бы его ни пытались за уши вытянуть в тренды, все равно не получается».

В этом высказывании и есть то ключевое и неуловимое, объединяющее все вышеперечисленные цитаты. Новая критика (или часть ее, но часть, кажущаяся целым) – это про тренды. В трендах может быть все что угодно – от умеренного либерализма до определенного рода литературной критики. Хоть Зиновьев с Каменевым. Они формируются очень уж нелинейно и непредсказуемо – попробуй угадай, #хочуврек-юзернейм. А еще трендовое равно популярное и передовое. Или нет?

Нет. Снова банально, но они – лишь подвид популярного, причем недолговечно-популярного. Да и насчет единственно передового (сиречь единственно верного) торопиться тоже не стоит, как пишет тот же Пелевин:

«Нейродик, что интересно, гендерной апроприацией не считался – он попадал в категорию “empowerment”. Понять эти нюансы Маня даже не пыталась. Пх следовало не понимать, а заучивать».

Казус Пелевина в том, что он даже в бытность «пророком» никогда не создавал тренды – он переводил их в другие регистры и деконструировал, чтобы о трансгуманизме или корейских певцах, пусть и в сниженно-пародийном виде, узнали не только зумеры-фрумеры, но и обычные люди. Читатели, критики, другие писатели. Во времена «Чапаева» и «Дженерейшн» он транслировал для безынтернетного читателя то, о чем узнать в каком-нибудь Намышине было никак нельзя. Элитарность и трендовость Пелевина придумали мы сами, и сами же его сейчас из некой элиты и выбрасываем. Ибо мы отчего-то этой самой элитой себя внезапно возомнили – кто был никем, тот станет всем, и прочие игры для себя.

Они заставляют себя читать Пелевина, понимаешь. Так не нужно тогда читать, как честно делает Сергей Лебеденко. Можно читать Замировскую – неплохого автора, у которого все актуальные проблемы и тревоги освещены в чувственно-гуманистическом ключе.

Непонятно одно: при чем тут критика. И не только новая, но и какая-нибудь вообще.

Нритик – он же, если проводить простую аналогию, как филолог. Фиксирует, интерпретирует (по-разному – единственно верного не бывает, а Сьюзен Сонтаг уже лет двадцать как умерла). Но не задает правил – и уж тем более не заставляет других жить по этим правилам. Не филолог, но дилетант станет отменять, например, мат и директивно вводить в обиход некие выдуманные словесные конструкции. А уж писатель и подавно не должен соответствовать ожиданиям критика – тем более не художественным, а идеологическим.

Пелевин попал в нерв, в очередной раз попал – и потому многих так, извините, «бомбануло». Причем фальстартом. А ни в каких трендах он быть и не должен. Но, думается, если б захотел – стражей в вашем лице уж как-нибудь точно бы перехитрил.

А критика – хоть новая, хоть старая – пусть будет хорошей и разной. Вот только на гегемонию претендовать не нужно. Тон дурной.

Примечания

1

«Один в чаще» – незавершенный набросок Фадеева середины 1920-х годов.

Content

Журнал «Юность» № 12/2021

Тема номера: новый год

Сергей Шаргунов

Вещий потолок Новогодняя колонка главного редактора

Дания Жанси

Предновогоднее

Новогодняя встреча

Денис Маслаков

Чижик-пыжик, где ты был?

Кьянти и корги

Валерий Петров

Дли-и-и-инный день Рассказ

Поэзия

Андрей Расторгуев

«Не своди устало рот…»

«Ты любишь гулять под дождем…»

«Трудоспособностью тела себя не тешь…»

«Был – имя рек, а станешь – имярек…»

«Да всякий ли шляхтич из вышедших ныне на торный шлях?..»

«Простором досыта наполнись…»

«В жизни много всякой хрени…»

Клавдия Шарыгина

Времена года Цикл

Иван Удальцов

Стихотворения

«В бессмыслице сгущающихся строк…»

«В чем тайный смысл достигнутой свободы?..»

«Закат был бледен и неперламутров…»

«…Я посетил сегодня область ада…»

«Россия – это лабиринт…»

«В кашу сливаются смыслы…»

Проза

Светлана Сачкова

Кирилл

Макс Неволошин

Выдуманный город

Иван Гобзев

Понтикопень

Василий Авченко

Один в чаще,или Хроника сердца Эпистолярная кардиограмма: жизнь, любовь и боль Александра Фадеева в его письмах

Илья Воробьёв

Линия сгиба

Дилара Газизулина

Бойся желаний Скетч

Елена Казарян

Кукла

Оксана Сомова

Сердце

Неформат

Алена Синица

Как я была гадиной

Владимир Ермаков

По течению времени К метафизике повседневного

Вячеслав Огрызко

В смятении и страхе Как создавался культовый роман Олега Куваева «Территория»

ЗОИЛ

Иван Родионов

Новый Пелевин. Новая этика. Новая критика О поисках «Новой критики» в черной комнате

Примечания