Дубль два. Книга вторая.

Глава 1

Дорогой длинною

Ося загрустил почти сразу. Стоило выехать на более-менее приличную и широкую дорогу, как я даже обернулся на всякий случай, хотя предельно точно понимал — деться ему из закрытой машины на ходу было некуда. Тем более, в трёхлитровой банке. Но то, как резко пропали его изводящие фразы, комментарии и советы, ощутили, кажется, все в машине.

По обрывкам фраз и оговоркам, случайным или не очень, я осторожно предполагал, что сильно задолго до изобретения не то, что интернета, а даже телеграфа, Землю охватывала другая глобальная информационная сеть. Разумеется, недоступная амбициозным двуногим, потому как создана была не ими и не для них. Некоторые человечки даже догадывались о её существовании. Считанные единицы были в своих догадках очень близки к истине.

Дерева́, древние и первые разумные жители планеты, сперва пустили в неё корни, а потом научились с их помощью не только брать, но и отдавать. И передавать. И за сотни тысяч лет создали свой, так скажем, дендронет.* А потом научились как-то пользоваться не только им. Как это работало — я предсказуемо не имел ни малейшего представления, даже примерно. Наверное, так же, как оптика и нейротоксины — как-то. Но работало точно. Фраза Осины «птичка напела» на мой вопрос о том, как я увидел, будто в тепловизоре, пятерых бойцов Шарукана, появившихся на берегах Ведьминого озера так кстати, была издевательской, как я сразу решил, лишь отчасти. Мудрые Дерева и вправду слышали и понимали языки всех живых существ. И могли видеть их глазами. Моих же знаний даже близко не хватало, чтобы хоть примерно понять механику этого процесса. Я сдался на попытке оценить, сколько же нужно вычислительных мощностей, чтобы построить трёхмерную картинку в тепловом диапазоне, имея из вводных птичье пение, давление на траву и мох, скорость и направление ветра и ещё Бог знает сколько и каких параметров.

И вот теперь, впервые за тысячелетия, Осина отключилась от «кабелей» дендронета. Что-то наверняка «подтягивалось по воздуху», но, судя по Древу, этого было недостаточно. А все его «сервера», «роутеры» и прочая органическая машинерия, о которой я мог только догадываться, остались позади. На том самом месте, где стоял пустой теперь амбар с «этажеркой» внутри. Безжизненной, потому что росток ехал сейчас с нами. С каждой секундой всё сильнее отдаляясь от дома.

Поскольку ни дорога, ни трафик на ней не предвещали ничего ни опасного, ни интересного, я позволил себе чуть отвлечься. Разговоры в салоне сошли на нет сами собой, и моё молчание тоже никого не волновало. Задний ряд дремал в полном составе, лишь Лина время от времени поглаживала мне правую ладонь, будто чувствуя что-то.

Я начал сканировать пространство салона, как бы прислушиваясь и присматриваясь, только не ушами и глазами, как раньше. То, что эмоции имели цвета и оттенки я понял ещё в тот памятный миг, когда почуял тревогу Осины. Тогда Хранитель, не рассчитав силы, едва не испортил нам все реанимационные процедуры, и пришлось вбухать в него столько Яри, сколько получилось найти. А получилось много. Осторожно пытаясь если не создать, то хотя бы представить в груди тот самый игольчатый световой шар, продолжал «вчувствываться» в воздух вокруг. И через некоторое время стал различать оттенки. Было похоже на фотографии ауры, которые публиковали в сети всякие, как я считал, шарлатаны.

Вокруг Энджи было спокойное розовато-жёлтое поле, с тремя участками, где цвета были более концентрированы — голова, область диафрагмы и где-то на ладонь ниже пупка. Наружные края этой странной незримой оболочки, шевелящиеся, как плазма вокруг Солнца на кадрах научно-фантастических фильмов канала «Дискавери», тянули едва заметные пастельно-розовые лучи в мою сторону. Моё же поле было равномерным и ярко-белым, как снег. Или самая середина разлапистой ветки молнии в ночном полуночном летнем небе.

Вокруг Алисы и Павлика фигуры причудливо переплетались. Она сидела, привалившись головой к его креслу-люльке, положив поверх сына руку, словно не доверяя ремням безопасности, находясь в центре странно изогнутого эллипса, который будто бы повторял контуры её тела. Цвета были преимущественно жёлто-красные, причём со стороны ребёнка — больше красного. Но не тревожного, агрессивного или злого. Ближе всего по оттенку, кажется, был бы ранний рассвет, весенний, после затяжной лютой зимы, когда небо окрашивается в такие тёплые алые оттенки, что сразу ясно — жизнь продолжается. Павлик же будто лежал в идеально ровной сфере такого же цвета, только по ней словно кольцами или параллелями на глобусе двигались плавно молочно-белые обручи.

Вокруг деда Сергия поле было тоньше. Будто на небольшом, с ладонь, расстоянии от тела дублировались его контуры. В цветах преобладал тусклый жёлтый, вроде мёда или смолы. В нескольких местах, на голове, плечах, груди и животе, светлели участки примерно с кулак размером, цвета слоновой кости. И лишь внизу, возле ступней, оттенки густо перемежались красным и синим.

А вокруг банки с Осиной поля не было никакого.

Неспешная езда по почти пустой трассе всегда располагала меня к размышлениям, как-то умиротворяя. Особенно если не надо было ни с кем разговаривать. Как сейчас.

Предположим, красный — это любовь. Или сильная привязанность. Розовый — несильная. Пока, вроде, сходится. Жёлтый — энергия, силы, внутренний огонь, говоря романтически. Белый — наверное, та самая Ярь. А синий, судя по тому, что я запомнил в амбаре — та самая тревога или страх. Хотя страх — вряд ли. Почему-то мне казалось, что бояться Древо разучилось давным-давно. Но где же тогда поле, аура Осины? Или для того, чтобы его разглядеть, тоже надо потренироваться самую малость? Лет двести, к примеру.

Вокруг тянулись редкие, откровенно хилые по сравнению с Брянскими, лесочки. Возможно, где-то дальше от дороги и были непролазные чащи, но то, что видел глаз прямо за обочинами, на приличный лес тянуло с трудом. На виденные в «картинках из прошлого», что посылали Дуб и Осина — никак не тянуло. И это мы ещё до Московской области не добрались, махнув из Калужской прямо в Смоленскую, на Вязьму. А деревьев и нетронутых уголков вокруг всё равно почти не осталось. Я как-то неожиданно для самого себя вдруг расширил-распахнул пространство «сканирования» за пределы салона. И почуял Осину.

Его поле идеальной сферой окружало всех нас, вместе с Вольво. Со стороны, наверное, смотрелось завораживающе: переливающийся шар летит вдоль дороги, где-то третья часть его уходит под асфальт, а внутри катит себе тёмно-синий автомобиль, где трое спят, одна смотрит вперёд, а другой замер с разинутым ртом, будто динозавра увидел. Или Бэтмена. Словом, что-то совершенно невозможное. По бокам сферы ползли округлые узоры, переливаясь и меняя оттенки всех цветов радуги в абсолютно неожиданных сочетаниях. Я попробовал потянуться мыслью к ближайшей ко мне точке этого чудо-шара. Но получилось или нет — не понял.

— Сильно изуродовали Землю-матушку двуногие? — спросил я, не будучи уверенным до конца, кому именно адресую вопрос, себе или нет.

— Быстро учишься, Аспид, — ответ прозвучал в голове не сразу. Мы как раз проезжали мост через речушку с добрым названием «Любушка». Я чуть прижал между большим и указательным пальцами правой руки большой палец на левой руке Лины, которая так и не убирала свою ладонь с моей. И подмигнул ей, когда вслед за пролетевшей табличкой с именем реки показался указатель на деревню «Бубниха». Жизненно вышло.

— Как тебе помочь, Ось? Я твою боль и тоску будто спинным мозгом чую. Как остальные только терпят, Сергий тот же? — «продумал» я, старательно держа внимание на той самой точке сферы, что выбрал изначально.

— Засади лесами Землю и сведи всё свое племя скудоумное, — нехотя ответил он.

— Ещё варианты? — я старался оставаться спокойным. Потому что сам на месте Древа вряд ли нашёл бы хоть одно цензурное слово.

— Не знаю, Аспид. Понятия не имею. Отвык я как-то от этого чувства, знаешь ли. Всегда и обо всём имел понятие, а тут — как корова языком… — «слышать» растерянность существа такого масштаба было, откровенно говоря, страшновато. По сфере поплыли какие-то сине-зелёные разводы, с лиловым по краям.

— Тяжко мне, Яр, — вдруг сказало Древо. И я, кажется, ощутил на себе крошечную, триллионную, наверное, долю его скорби. Но мне хватило. На скамейке возле двух родных могил было, как ни жутко, как ни противоестественно это ощутилось, в тысячи, миллионы крат легче.

Переложив ватную ногу на педаль тормоза, еле-еле вытащил руку из-под Линкиной, и с трудом нажал кнопку «аварийки», перестраиваясь на обочину.

— Что случилось? — Энджи смотрела с тревогой, но спросила шёпотом, чтоб не будить продолжавших спать. Хотя я знал, что Сергий очнулся, едва только изменилась скорость машины. Но виду не подавал.

— Сейчас… Подышать надо, — просипел я в ответ, невнятно и глухо. Потому что на сбитом дыхании, под оглушительный колокольный звон сердца в ушах и со сжатыми до хруста зубами чётко и внятно не получилось.

Машина остановился, и я только что не выпал на край асфальта. Перед глазами плыло, ноги не держали. С трудом разглядел Лину, что сунулась подмышку и помогла дойти до обочины, обогнув капот, за который я держался обеими руками.

— Яр, скажи что-нибудь⁉ Что — сердце, голова, что⁈ — шептала она прямо в ухо, пытаясь неумело нащупать пульс на запястье. Вот удивилась бы, найди. Там, наверное, под триста шарашило.

— Отдышусь — пройдёт, — без всякой уверенности прохрипел я, но уже чуть слышнее и разборчивее. Подыхать на обочине не хотелось ни в какую. Пугая девчонок и бросая в самом начале пути всех тех, кто поверил мне. И в меня.

Положил обе ладони на гравийную насыпь. Сжал камни так, что, кажется, пробил левую руку и сломал пару ногтей. Но боли не почувствовал. Внутри болело сильнее. Удружил, пень старый.

Стараясь дышать носом и как можно глубже, утопил руки ещё дальше в гравий. Коснулся Земли. И замер. Потому что услышал то ли напев, то ли музыку, странную, на пределе слышимости, очень-очень далёкую, но такую ласковую и нежную — будто мама снова пела мне колыбельную Анны Герман**. Только с ещё большей любовью и теплом. Чего, конечно же, быть не могло. И отлегло. Разом.

Странные, неожиданные чувства продолжали хоровод. Пепельно-чёрная ледяная скорбь немыслимых размеров переплелась с ярко-алой любовью, горячей, но не обжигающей. И отступила. А лютый мороз, сковавший нутро, разогнавший сердце и перебивший дыхание, сменился на ласковое доброе тепло. Будто мама обняла. И из глаз потекли слёзы.

— Чем помочь тебе, милый? — кому голос принадлежал — я не понял. С равным успехом это, наверное, могла быть Энджи, которую я, кажется, здорово напугал. И мать сыра Земля, чью песню я, видимо, услышал, опять провалившись с треском за пределы допустимого человечкам. Мелким двуногим нахалам. Кабы я знал, чем мне помочь… Почему-то ближе всех было исходное решение, предложенное Осиной: вытравить, стереть с лица Земли опухших от самомнения якобы разумных. И засадить всё лесом. И смотреть с тихой благостью, как он рушит всё, что понатыкали на груди матери-планеты паразиты-симбионты всех цветов — чёрные, белые, жёлтые и красные. И всех-то дел: вдохнуть поглубже, втянуть отовсюду побольше Яри, частицы которой блистали-переливались вокруг. И отдать её, пропустив сквозь себя, сделав доступной для восприятия, Земле. А она сама разберётся, что сделать с той силой, что окружала её всегда, но ей самой доставалась всего несколько раз за вечность.

И тут прямо перед закрытыми глазами появилось лицо Павлика. С тем самым выражением, с каким он пытался объяснить мне дорогу к затерянному в лесах дедову хутору. С чуть нахмуренными светлыми бровками и не по-детски пристальным выражением глаз. И тут же, следом за ним — Алиска, когда цеплялась за мои руки, сидя на табуретке, но будто падая или уходя под воду. А сразу за ней — открывшиеся глаза Сергия за толстыми стёклами очков, в которых догорал, будто успокаиваясь и остывая, яркий белый свет, словно от молний, бивших оттуда. И я распахнул веки, резко, рывком, не обращая внимания, что весу они были неподъемного.

Лина стояла голыми коленками на остром гравии, держа меня обеими руками за плечи. Наверное, чтоб на спину не завалился. Заглядывая мне в глаза. В её широко раскрытых голубых озёрах плескался страх и одновременно с ним — какая-то необъяснимо твёрдая решимость. Губы были снова сжаты в нитку. Но в голове, пробившись сквозь гул кровавых колоколов, вспышки острой боли и рёв близкого пламенеющего потока Яри, раздалось:

— Не бросай меня! Не уходи, Яр! Ты мне нужен!

Дальнейшее сравнить мне было не с чем. Можно представить, как по отмашке красным флажком из сотен стволов артиллерийской батареи вылетают в клубах дыма снаряды, которые взрывная энергия, тянущаяся за каждым из них огненным хвостом, толкает к горизонту. И разом втягиваются обратно в жерла пушек, как будто кто-то включил обратную перемотку. Или выросший за несколько секунд на ровном месте гремучий густой тёмный еловый лес, тысячи необхватных стволов, втягивает иглы, складывает-собирает-прижимает ветви — и уходит назад, под землю. Реальностью ни один из образов похвастаться не мог. Кроме Энджи, глаза которой наполнились слезами.

Мимо проезжали редкие машины. Проскрипел ПАЗик, выглядевший так, будто ехал прямиком из девяносто восьмого года в девяносто девятый. По встречной прогудел лесовоз, тащивший на спине очередную партию трупов родственников Осины. Из которых человечки в лучшем случае сделают домашнюю мебель, а в худшем — просто сожгут. Точно так же, как я только что планировал спалить себя самого: вспышка тепла и света на краткий миг — и горсть серой золы и белого пепла, что ветер разметёт по Земле без остатка. Видимого остатка. То, что сохранится после меня, станет пищей для клеток простейших, насекомых и травы. Ты был кругом прав, Муфаса…

— Ты совсем охренел что ли, фикус полоумный⁈ — раздался рёв рядом.

Я с трудом, с противным мерзким хрустом повернул голову и увидел потрясающую по экспрессии и абсурду картину. На обочину с трудом выбрался с заднего дивана Сергий, извлёк из салона запотевшую банку с Осей. И теперь самозабвенно орал на неё так, что каплями она покрылась и снаружи.

— Кто давеча про изуверов говорил, которых хлебом не корми — дай хорошее улучшить⁈ А сам-то, мать твою, Менгеле недоделанный! Святогора решил нового смастерить⁈ А если б он за рулём отошёл — ты не подумал, Буратино⁈

Я никогда не видел в такой ярости, пожалуй, никого. Вокруг деда плясали всполохи натурального пламени, а то поле, что в машине отстояло от его тела от силы на ладонь, росло на глазах, тоже принимая форму шара. В движущихся на нём узорах стали появляться коричневые, как засохшая кровь, и чёрные кляксы.

— Мы бы тут всей телегой под лесовоз вон влетели — и труба! Прокатились до северной ёлочки! У него же опыта — считанные дни, ты об этом подумал, роза в банке⁈ — не умолкал дед. — Он же чуть всю Землю наизнанку не вывернул, судя по той Яри, что я почуял, — и Сергий осёкся на полуслове, разом перестав орать.

— Понял теперь, дурень сивый? — спокойно осведомилось у него Древо.

— А как же это?.. — ахнул он, неловко пытаясь выудить одной рукой из нагрудного кармана рубахи свои очки в толстой оправе. Стоявшая на широкой ладони банка с Осиной опасно покачивалась. Из открытой двери выбралась Алиса и едва успела спасти ростки предвечного Древа от падения.

— Ну да, на тоненького прошло, согласен. Но прошло же? Одно к одному сошлось: и девица-краса, и родня обретённая, и наставник старый. Ты, Серый, помнишь, в какую зиму смог окрест меня коло дивное, разноцветное разглядеть? — если я ничего не путал, что речь шла о той самой ауре.

— Такое забудешь, — уселся прямо на короткую пыльную траву рядом со мной Сергий. — семьдесят семь годков прошло, как один, как и в былинах сказано. В ту зиму и увидал.

— А он — сегодня. Да сумел напрямую ко мне мыслью дотянуться, так, что ни единого из вас не потревожил.

— Иди ты! — дед дёрнулся, и очки упали с носа, он едва успел подхватить над самыми камнями. Надо бы нам всем, пожалуй, на травку перебраться. На земельку тоже можно. Где помягче.

— Сам иди. Речь смысленную, ко Древу обращённую, повёл Странник, у которого опыта — с гулькин… эммм… неопытный Странник, в общем. Но это ладно, это бывало, пусть и не так быстро. А он ведь, Серый, Землицу-матушку почуял!

Очки всё-таки выпали из рук старика. Хорошо хоть — на штаны. Надо, кстати, будет ему что-то более актуальное справить — в нейлоновой полосатой рубашке и брюках, пусть и отглаженных, со стрелками, что были заправлены в начищенные кирзовые сапоги, смотрелся он… Не смотрелся он, короче. А прибавить к тому ещё привычку пристально глядеть на банку с растением и разговаривать с ней вслух — жди повышенного внимания в любой гостинице. Санитаров бы не стали сразу звать.

— Могута… — зачарованно прошептал Сергий, и тут же прижал широкую ладонь ко рту.

— Она, брат, самая, — подтвердило Древо. — Ты, Аспид, пока о простом думай, правильно. Портянки там, портки, фельдшера́ из «жёлтого дома». Тебе головку-то напрягать рано пока. Вон опять едва не растёкся мыслию по древу-то. — В Речи его слышалось, кажется, смущение.

Алиска вынырнула из машины, куда сунулась, стоило только деду опасть на обочину и перестать угрожать банке разбитием. Разбиением? Боем стеклотары, короче. В одной руке у неё была полторашка с водой, на второй с выражением крайней заинтересованности на моське подпрыгивал Павлик. Я продолжал сидеть на гравии, впивавшемся в задницу, не обращая ни на ощущения, ни на происходящее в целом, кажется, ни малейшего внимания. Картинка растущих внутрь деревьев была слишком яркой, чтобы отвлечься от неё так быстро.

Лина буквально выдернула бутылку у сестры, намочила невесть откуда взявшийся носовой платок и стала обтирать мне лицо. На платочке были какие-то цветы. Кажется, тоже розовые. Как те лучи, что тянуло ко мне её поле. Только в них, в середине, пробивались заметные синие полосы. Тревога, наверное. На то, что творилось вокруг, я смотрел, как безнадежный завсегдатай сумасшедшего дома — ни эмоций, ни интереса, ни внимания. Даже когда Лина отняла от лица платок, насквозь мокрый и полностью ярко-красный, никакой заинтересованности во мне он не вызвал.

— Это что же выходит, — начал было Сергий, но Ося тут же перебил его:

— То самое, Серый. Вот прямо оно, как есть. За плечом у княжича должен именно такой дядька стоять — ярый да могутный. Так у вас исстари повелось. И он теперь у нас есть. Главное, чтоб перестал в овощ играть, а то долго что-то.

— Да ты никак и вправду из ума выжил, Оська! — воскликнул дед, так и не отняв ладонь от лица. — У него с твоего первого «здрасьте» чуть все мозги не вылетели, а ты третьим порядком сразу⁈ Да у него шансов, чтоб душа в тулово вернулась, поди, ни единого и нет!

— Не вопи! — «голос» Осины был жесток и твёрд, аж звякал. Вздрогнули на этой фразе все, а Павлик даже скривил нижнюю губу коромыслом, будто собирался зарыдать, но пока откладывал. — И не каркай! В нём душа, вконец ослеп что ли? Ну так надевай свой велосипед на нос и сквозь него посмотри!

Обстановка на обочине была явно жаркая. Сидящий пенсионер орал на банку. Бледные Алиса и Энджи возились вокруг меня с ещё какими-то тряпками, потому что маленький душистый чистый платочек улетел дальше от дороги, в траву, сразу — отстирать его шансов не было. Откуда вообще взялся-то он — на велосипедках карманов, вроде, не бывает? Павлик стоял, держась двумя руками за мою левую коленку, между мной и Хранителем, переводя взгляд между всеми участниками дискуссии, будто прислушиваясь. Но без особого успеха — мама и тётя молчали, деда и Ося лаялись непонятно, а в голове у дяди будто кто-то трубку телефонную с аппарата снял и на стол рядом положил. И оттуда доносились только однотонные прерывистые гудки. Хотя вряд ли он так думал — такие телефоны задолго до его рождения разошлись по музеям и помойкам.

— Ярь, Аспид — это, чтоб вам, человечкам, понятнее было, вроде как мужское начало, огненное. Стимул, удар, вспышка. Без него жизни нет. Могута — начало женское, земное: сила, покой, порядок. На их балансе и стоит вся жизнь на Земле, — Древо, кажется, вещало на индивидуальном канале, только для меня. Не прекращая скандалить с Хранителем, выдавая такие перлы, что я б записал. Да некому было.

— Ты посиди чуть, но только не вздумай мне ни паниковать, ни с ума сходить. То, что сумел Ярь обуздать, не дал Землице-то — это качество редкое, богатырское. Удержать — сложно. Про других говорят — удержу не знает. Так вот это не про то, что его удержать нельзя, а про то, что сам он Яри своей не хозяин. Ты — хозяин, полноценный теперь, да с редким запасом. Если верно посчитал я — того, что ты сберёг-сохранил, на пару таких ударов земных хватило бы, что тут опять рыбки бы плавали, горы ледяные да тюлени всякие.

Речь Осины завораживала. Понимания особенно не прибавляла, но позволяла хоть на чём-то сосредоточиться.

— А что без подготовки я — за то прости. Чую, мало времени у нас. Хороводят «чёрные» последнюю сотню лет так, что никакого сладу с ними. А тут ты появился. Редкий даже по былым временам талант в тебе. Дар даже. Потому и спрос с тебя иной. Да и с меня тоже, — он, кажется, тяжко вздохнул.

Я нашарил взглядом на узорах Осиной сферы ту точку, через которую начал этот неожиданно закончившийся разговор. Напрягся чуть.

— Что ты готовишь для Павла, Осина? — надо же, удалось.

— Латиняне, что в науках всех превзошли давным-давно, словом «paulus» называли что-то маленькое, небольшое. Этот, когда вырастет, будет «magnus», скорее — большой. А то и «maximus» — величайший, — Древо, кажется, говорило осторожно, задумчиво.

— Это не ответ, — я не сводил глаз с той точки, через которую, как мне казалось, проходила наша «засекреченная линия». Хотя там постоянно плясала Лина, что-то, кажется, говоря и размахивая ладонью перед моим лицом.

— Поживём — увидим. Доживём — узнаем. Выживем — поймём, — фразы падали равномерно, будто камни с высокого обрыва. Или летучие горы, объятые пламенем, с неба. Впервые я услышал всю поговорку целиком.

— Тебе явно виднее, Древо. Будь по твоему. Научи меня пользоваться тем, чем Земля одарила, — попросил я. Спорить и пререкаться с собеседником такого масштаба, пусть и занимавшим временно трёхлитровую банку пониженной комфортности, было не с руки.

— Научу, Яр, — ого, по имени даже, без Аспида? Все вскинули глаза, показав, что это прозвучало уже в «общем канале». — Только надо чуть выждать, а то опять кровить начнёшь. Что такое с вами, человечками: чуть тронь — рассыпаетесь! Тебе бы аскорутину, что ли, попить, чтоб свёртываемость улучшить, — закончило старое дерево мысль совсем уж неожиданным советом.

— С тобой покатаешься — медный купорос пить начнёшь, да сапропелем с извёсткой закусывать, — буркнул я, отметив, что во взглядах всей семьи появились облегчение и радость, а узоры их сфер добавили красного и розового. Хотя у Энджи нежный оттенок лепестков яблони, кажется, наливался алым с каждой минутой.

— Оклемался⁈ — завопил дед и кинулся обниматься, едва не уронив меня.

* дендронет — от греч. δένδρο — дерево и англ. net — сеть.

** Анна Герман — Колыбельная: https://music.yandex.ru/album/1762100/track/16149991

Глава 2

Ночкой лунною

Сразу тронуться не получилось. Сперва засы́пали вопросами — что да как, на секунду, мол, глаз закрыть нельзя, чтоб Яр опять не влип во что-нибудь. Тут, в этом ключе, отличилась, конечно, Алиса. Она прямо «маму включила», доламывая мне остатки логики фразами, вроде: «чтобы никогда такого больше не делал!» и «в следующий раз, прежде чем сделать, мне скажи!». Дед бубнил, что, мол, не бабье это дело. Уверенно и вполне убедительно симулируя по необходимости старческие слепоту, глухоту и слабоумие, когда на него гневно оборачивались девчонки и начинали задавать провокационные вопросы из серии: «а ты куда глядел, старый пень?». Павлик посмотрел на мои руки, которые я не с первого раза выдернул из-под гравия насыпи. Снова нахмурился и спросил:

— Бо-бо?

Хотя я, признаться, ожидал худшего, вспоминая, с каким отвратным звуком хрустели, отрываясь от мяса, ломавшиеся ногти. Как уж вышло — не знаю, но все остались на своих местах, а левую ладонь, из которой я вытянул острый осколок, Лина залила перекисью и замотала бинтом. Я было удивился навыкам, но вспомнил, что она в деревне у бабушки каждое лето проводила — там и не такому научишься. Я, к примеру, в своей отлично научился вправлять выбитые пальцы и накладывать шины на закрытые переломы. А уж бинтовать-то — это вообще за милую душу.

Перед нашей красочной компанией остановился с присущим бренду фирменным свистом ржавый до ужаса УАЗик. Сейчас такие по-модному называли громким импортным словом «Хантер», но по факту и сути — обычный 469-ый «козёл», в остатках столь милого каждому военному сердцу тёмно-зелёного защитного цвета. Из него выбрался, охнув, старичок лет семидесяти. Кремень, старая школа. Я, пожалуй, и сейчас на этой повозке ездить бы не рисковал.

— Помощь нужна, молодёжь? — он, прихрамывая, обошёл транспорт сзади и близоруко прищурился на нас.

— Спасибо, отец, нормально всё. Передохнуть вот сели. Места у вас тут красивые, воздух приятный, — отозвался я, глядя краем глаза, как Хранитель обнял двумя руками драгоценную банку.

— Это да, места знатные! А сами издалека? — старичок явно был не прочь побеседовать и никуда не спешил. Годов так с восьмидесятых, пожалуй.

— С Подмосковья мы. К деду под Брянск катались, вот с ним и возвращаемся, — продолжал я вежливую беседу.

Седой как лунь водитель УАЗа только сейчас, кажется, заметил Сергия. И внезапно вытянулся по струнке. Я запереживал было — а ну как его инсульт хватил?

— Батя? — выдохнул он, схватившись правой рукой за сердце.

— Говорил я про отца нации? Вот вам, пожалуйста, — хмыкнул Ося Речью.

— Болтун, — так же пробурчал в ответ Хранитель, внимательно разглядывая старичка.

— Петро, ты, что ли? — произнёс он уже вслух.

— Я, Сергей, я! Ох, довёл Бог встренуться на старости-то лет! Какими судьбами? Коли нет спешки — в гости заворачивай, тут я, в Хлепне́, где и был, — помирать дедок, видимо, раздумал: частил, как пулемёт.

— То однополчанин мой, Петя, — представил его нам полный загадок лесник. — А это вот родня моя, Петро: внук Ярослав, Алиса внучка, Павлушка-правнук и Лина, подружка внучкина.

— Вот так встреча, Матерь Божья-то! Не чаял уж хоть кого из наших увидеть! Да как под руку толкнул кто — скатайся, Петро, к куму-то в Печоры. А мы ж с ним третьего дня только виделись, в храме, на службе. Ну, думаю, поеду, раз такое дело, — однополчанин продолжал тараторить, дребезжа, как тачка с пустой посудой. Или сорока над полем.

— Всё тот же Петька-балабол, — усмехнулся Сергий, — под обстрелом, бывало, как заведёт свои байки с перепугу — не поймёшь, с чего хуже: то ли с мин, что немец сыплет, то ли с трепача этого!

— Да я ж на радостях, Батя! Дед-то ваш героический меня, помню, своими руками из-под земли из воронки вынул да в палатку к доктору оттащил на плече. Ты, смотрю, и сам всё тот же — ломом не перешибить! — да, в части скорострельности новый знакомец был исключительным человеком.

— Хорош молотить-то, Петька! — поднял ладонь Хранитель, и старичок замер, едва только каблуками не щёлкнув. — Яр, заскочим в гости? На пару часов. Уважить бы, а?

Пропасть мне пропадом! Дед, звавший князя, воеводу Боброка, Митяйкой, спрашивал у меня разрешения!

— Грех не уважить, деда, — подключился обратно я. — Святое дело, друга встретил. Давай, дед Петя, показывай, куда ехать — мы следом.

В машину заскочили, будто дождь с минуты на минуту собирался — мигом. Я едва вспомнил, что отряхнуться бы после сидения на обочине не помешало. И то только после того, как Энджи пару раз хлопнула меня по заднице, сбивая пыль и песок.

Реликт Ульяновского автопрома вывернул влево передние колёса и развернулся прямо тут, наплевав, как местный, на двойную сплошную разметку. Но выждав, пока до следующей встречной не окажется достаточно места, чтобы и нам за ним успеть — машины неожиданно поехали гуще. Наш шведский линкор встал в кильватер скрипучей и свистящей таратайке и проследовал за ней. За мостом через Вазузу мы свернули направо, проехав по пыльной деревенской дорожке — две желтовато-белых колеи на короткой жесткой зелёной травке — до дома, перед которым УАЗ встал, свистнув залихватски, с какой-то даже гордостью. Домов и изб по этой улочке было десятка два.

— А что, дед, «чёрные» в деревне есть? — спросил я у Хранителя вслух, с интонацией какого-то старого кино. Там, в оригинале, были белые. Или красные, уже не помню.

— Навряд ли, — отозвался тот в тон, глядя по сторонам, — места тут глухие. С тех пор, как война прошла, ничего, вроде как, и не поменялось. Домов только богатых понатыкали буржуи какие-то.

Да, некоторые из построек, особенно ближе к концу улицы, где виднелась приземистая церквушка, наводили на настойчивые мысли о классовом неравенстве.

— Тебе бы торбу какую завести, — предложил я, — а то ты с этой банкой наперевес на дурачка деревенского похож.

— Тебе торбу хоть на башку надень — дурака не спрячешь, — не остался он в долгу, под хихиканье девчонок.

— Оба вы — дурни, старый да молодой, — неожиданно сообщил Ося. Почему-то грустно, как мне показалось.

Изба деда Пети, как он велел себя называть, была по правой стороне дороги, в ряду таких же, от церкви шестая. Почему-то справа были именно обычные деревенские дома, с палисадниками и дворами позади. А слева толпились и даже как-то нависали над улицей двух- и трёхэтажные хоромы совершенно разных стилей. Особенно запомнился домина, наверху которого было что-то вроде пентхауса или оранжереи — типа здоровенной застеклённой полностью беседки площадью квадратов двести. Чем и как они там, интересно, зимой отапливали этот аквариум?

Дом, куда нас пригласил хозяин, был выкрашен яркой светло-зелёной краской, с нарядными белыми наличниками вокруг каждого из трёх окон, что выходили на улицу, и даже вокруг чердачного наверху. Шифер крыши местами устилал мох. Возле дома росла большая старая яблоня. Точь-в-точь такая же, какую срубили в этом году новые хозяева нашего старого дома в Вороново. И яблок на ней, нарядных, в крупную красную крапину, было видимо-невидимо. И дух от них, нагретых поднявшимся почти в зенит Солнцем, шёл головокружительный. Павлик тут же затребовал себе одно. Или два — не было понятно. Дед Петя придирчиво выбрал самое спелое, подышал на него и обтёр о фланелевую рубашку. Алиса вежливо поблагодарила, взяла яблоко и контрольно вытерла своей футболкой. Ну, теперь микробам точно ходу не было. Павлик вгрызся в «боровинку», урча, как камышовый кот.

В доме было чисто, но явно не хватало женской руки. Хозяин сунулся было в кухню, гремя ящиками и посудой. Девчата как-то незримо-ловко оттёрли его обратно, хотя деревенскими статями похвастаться не могла ни одна из них. Пара каких-то уточняющих фраз, вроде: «что можно брать?» и «да всё, что увидишь, то и бери, внучка!» — и дед уже сидел напротив фронтового товарища, вспоминая какие-то одним им известные события и имена. Если я хоть что-то понимал — фронтовикам сейчас должно быть под сотню или около того. В плане Сергия вопросов не возникало, а вот Петро на сто лет не тянул никак.

Алиса с Линой выставили на стол, накрытый хрустящей, чуть желтоватой скатертью, миски с салатами, хлебницу и продолговатый хрустальный кораблик селёдочницы, где из-под колечек белого репчатого лука выглядывали лоснящиеся ломтики.

— Деда, картошка на плитке, минут двадцать — и принесу, — «доложила» сестрёнка, заслужив благодарный кивок с прикрытыми глазами. Вот это рекорды — я едва нашёл место, где присесть за столом, а они за это время уже вон чего изваяли.

Петро поднялся, дохромал до резного, старинного вида, буфета, и извлёк из нижнего высокого ящика натуральную «четверть» самогона — трёхлитровую бутылку, заботливо заткнутую свёрнутой газеткой. Удивляло всё — и ёмкость, и непривычная «пробка». Хотя, отсюда, с этой избы, не поймёшь, что ближе — Тверь, Москва или пятидесятые годы. Следом из буфета появилась банка варенья, которую тут же утащила на кухню Лина, вернувшись уже с графином красновато-розового напитка, который знали и любили все деревенские дети. Вода с вареньем была гораздо вкуснее, чем всякие газировки. А с вишнёвым, да на вишнёвых же листочках — в особенности.

Старики вмазали по полстакана не сказать чтоб кристально прозрачной жидкости, выдохнув над столом чем-то неявно ржаным, спиртным и явно сивушным. Подняли по крошечному, едва заметному в их похожих натруженных ладонях, куску чёрного хлеба и синхронно глубоко вдохнули. Судя по их глазам, чуть подёрнувшимся туманом, оба уже были не здесь.

Поминали каких-то незнакомых людей, многих, очень многих. Поимённо. Кто-то со сто срок восьмой, кто-то — со сто пятидесятой. Ориентируясь на мелочи и случайные обмолвки, я догадался, что речь шла про стрелковые бригады. Добрым словом помянули комбрига Илью Михалыча. Восхищались каким-то Кешкой, младлеем, с которыми захватывали поздней осенью, да считай зимой, церковь, на месте которой сейчас стояла та, что мы видели. До неё была здоровущая, по словам стариков, каменная, трёхпрестольная, что бы это ни означало. Но они называли храм другими словами, никакого отношения к православию не имеющим. Трое суток пытались занять Хлепень. В ночном штурме той цитадели, в которую фашисты превратили церковь, Петра и ранило, и контузило, и наверняка убило бы, если б не командир, Сергей. Хранитель в основном молчал, и мысли у него вряд ли были приятными и благостными.

— Батя! Чего вспомнил-то! Тут, годов несколько тому, концерт давали по радио, там парень один такую песню спел… Ух, какую! Я сейчас найду, заведу, — Петро захмелел быстро, как бывает у энергичных тощих стариков. Он доковылял до стоявшего в углу под белой салфеткой здоровенного приёмника — такие, кажется, раньше звали радиолами, но уверен я не был. Прямо на крышке которого стоял однокассетный магнитофон. Он, по сравнению с проигрывателем, выглядел бы, конечно, значительно современнее. Если бы не три кольца изоленты поверх.

Покопошившись за этим уголком радиолюбителя, Петро, видимо, включил магнитофон в розетку и поместил ему внутрь, предварительно дунув туда, аудиокассету. Она была завернута в отдельную чистую тряпочку и лежала наособицу. Сквозь шипение и шумы, говорившие о том, что и прибор, и носитель были старыми и капитально уставшими, зазвучала песня. И Хранитель замер, будто громом поражённый. И вправду, песня про колоколенку* почти дословно повторяла то, о чём они только что вспоминали.

— Душевно, — выдохнул он, когда слова закончились, и осталось только ритмичное шипение.

Петро, так же застывший при первых звуках, выключил магнитофон из розетки и вернулся за стол, утирая слезы. Алиса и Лина сидели, кажется, не дыша.

— Яр, заведи-ка ту, что в бане давеча слушали. А эту, слышь, найди мне да запиши в этот, как его, сатану… в плейлист! — велел Сергий. Спорить я не стал.

После «Ясного сокола» деды чуть оклемались и решили пройтись по деревне, к тому самому месту, где едва не приняли смерть в сорок втором. Шли мы медленно, подстраиваясь под скорость Петро. А его, пожалуй, обогнал бы и наш Павлик. Четверть предсказуемо взяли с собой. Лина толкнула меня в бок, сунув в руки какую-то холстину, вроде рушника. Я развернул — там были хлеб, сало, огурцы и яблоки. Когда и собрать-то успела? И откуда навыки такие? Но на берегу, на высоком мысу, где слева текла река Городня, а справа — Вазуза, сливаясь вместе точно перед нами, всё предсказуемо пригодилось. Мы миновали и новую церковь, стоявшую в старом фундаменте, как годовалый ребёнок — в дедовом валенке, обеими ногами в одном, по самую шею. И кладбище позади неё.

Старики смотрели на реки, что сходились перед ними, унося к далёкому тёплому морю неизбывную память наших нежарких краёв. А я всё не мог найти себе места на берегу — будто какая-то сила гоняла меня по мысу с края на край. Сесть на траву заставил себя нарочно, почти что насильно, поняв, что кругами, как пони, я тут ничего не набе́гаю. Положил руки на землю, пробравшись пальцами сквозь траву осторожно, как сквозь пряди волос. Лина встала за моей спиной, положив руки на плечи. Кажется, после той истории утром в машине, она вообще старалась из виду меня не выпускать.

Вспышка перед глазами была недолгой, но, мягко говоря, избыточно информативной. Я, вроде бы, успел всего-то пару раз моргнуть, пусть и не часто. Но то, что само собой появилось из ниоткуда в голове, со временем, потребовавшимся для этого, не соотносилось никак. Это место помнило больше боли, чем, пожалуй, виделось тогда в Хацуни. Ни в какое сравнение не шло.

Чего им дома не сиделось? Там тепло, овцы, козы, урюк всякий. Нет, впёрлись на чужую землю, да давай народишко убивать да грабить. Далеко забрались, аж досюда. А лесов-то пожгли — ужас! Говорили, что это из-за того, что высокие деревья, растущие почти везде в наших краях, пугают могучих и великих воинов Улуса Джучи. Врали, конечно. С тех пор, как хан Узбек принял зелёное знамя — страха в его туменах не было. А в эмирах, беках и нойонах ещё и человеческого почти не осталось. Кавгадый, правая рука хана, исключением не был.

Второй ранг позволял ему многое. А статус ближника самого великого царя Золотой Орды — вообще всё. Их план по подкупу, стравливанию и обескровливанию диких урусов из холодных лесов был великолепен. Пока не провалился, как резвый конь в нору тарбагана, напоровшись на местного князя Михаила. Племянник Александра Невского не стал смотреть на то, как плосконосые уродуют его землю, угоняют людей и жгут леса. Потому что сам был Странником.

Хан запугал, подкупил, прельстил и обманул многих. Ему покорились Владимир, Ярославль и Новгород. Москва же, тогда мелкая, заштатная и никому не нужная окраина, в ту пору только училась набирать силу. Училась у Орды. И никак не могла позволить, чтобы титул великого князя остался у какого-то там северного выскочки, сидевшего на торговых путях. Под одобрительное молчание хана русские князья, братья, дядья и племянники, сва́рились, как псы. За право быть ближе к сапогу, чем к плети-ногайке.

А меднолицые заползали в леса, как термиты, рыскали по чащам, сновали по березнякам и дубравам. И искали. А найдя — жгли, не щадя ни людей, ни земли. Князь-Странник разбил новгородцев под Торжком. Термитов-татар и москитов-московитов на Шоше-реке. После той битвы казалось, что мир уже рядом. Сестра самого Узбека-хана гостила в тереме князя. Пока не пришёл Кавгадый. И не подселил ей чёрные споры, от которых не было спасения.

Князь отправился к хану. Не вымаливать и не выкупать прощения за смерть сестры, не умолять о пощаде. Подмётная грамота, найденная во взятом с татар, убедила его, что там, в Сарай-Берке́, новой столице Золотой Орды, и растёт то самое Чёрное Древо, о котором предупреждали Ветла, Сосна и Вяз. Яри во князе-Страннике было вволю. С тем и отправился. Но против десятка второранговых эмиров и самого Узбека, что был на первом ранге, не сдюжил. Да и не мог бы. Очевидцы писали, что шатры летали над полем, будто сухие листья. Кони визжали, как зайцы. Воздух звенел, будто тысячи сабель бились друг о друга. Ярь выбивала землю из-под ног. Но чёрная ветка, короткая, будто кинжал или большой нож, нашла сердце Странника раньше, чем белый вихрь набрал полную силу. Тело князя плосконосые демоны терзали остервенело, как тогда, в самом первом рассказе Дуба. А потом отдали Москве. Та продала останки безутешной вдове только через год. Научилась бить с носка, как потом стали говорить.

Когда Михаил покинул Тверские земли, направившись к дельте Волги, ведомый лживым письмом, ближники Кавгадыя, среди которых не было никого ниже четвёртого ранга, зато был полный десяток — второго, нашли это самое место, где с высокого мыса смотрел на слияние Городни и Вазузы старый Вяз. К нему приходили за советом князья и селяне. Ни он, ни Хранитель его не делили человечков по тому, сколько стоила их одежда, и чем заслужили титулы и прозвища их предки.

Хранителя изрубили на куски и побросали их в разные проруби на обеих реках. Голову хотели скормить псам, да никто из зверей и не думал приближаться к окровавленному шару без носа, губ и ушей. Поджав хвосты и подвывая, злые, прикормленные человечиной людоеды пятились ползком на пузе, позорно заливая снег жёлтым.

Вяз, от которого, по слухам, и пошло название реки, не смогли ни спилить, ни срубить — железо, как и следовало из названия породы, увязало в старой древесине. На брёвна раскидали три ближайших деревни. Зарево над реками полыхало и днём, и ночью. Ветер разносил искры и пепел старого Древа надо льдом и сугробами. А в полыхавшую адовым жаром дыру на месте огромного пня, в которой догорали корни Вяза, побросали жителей тех деревень.

Меня не трясло. Меня било. Я чувствовал топот тысяч копыт вражьих коней вокруг. Чуял горький дым сотен кострищ и пожаров по округе. Слышал истошные, нечеловеческие визг и вой из полыхавшего провала на месте, где сожгли Вяза. Видел непривычный, полный чёрной злобы оскал на огромной красной луне, когда ветер растаскивал плотные клубы дыма, давая ей полюбоваться на то, что творили на Земле слуги Чёрного дерева, Пятна Тьмы в которых наливались, перескакивая у каких-то с четвёртого ранга разом на второй. И видел слёзы на глазах Хранителя. Со срезанными ве́ками.

— Батя, а внучок-то твой не припадочный ли? Чего это с ним? — прозвучал где-то очень далеко отсюда, в недостижимом и невозможном будущем, чей-то пьяненький голос.

Я перевёл глаза с висевшего над головой огромного ощерившегося багрового шара луны, затянутого в тёмные дымные шкуры. Как это возможно? Почему здесь день, мирно и привольно текут реки, сидят на берегу какие-то старички, и ярко светит Солнце? Странный, несбыточный сон.

— Спи, Петя, устал ты — раздался в голове чей-то голос. Кто это говорил? И кому? Я же не Петя. А кто я, кстати?

На плечи поверх чьих-то тонких лёгких ладоней легли широкие и твёрдые, как тёсаные доски. Перед глазами возник стриженый голобородый старик с непонятными прозрачными кругляшами на глазах. Кажется, одна из рук сорвалась с моего плеча, и он начал шарить у меня по карманам. А что такое «карманы»?

— Лина, бегом, живой ногой до машины! Хватай Оську — и сюда мигом! Доигрался, пень проклятый! — крикнул тот, что со слюдяными окошками на носу. Маленькие ладони сорвались с моих плеч, и стало как-то холоднее, будто в спину задул сиверок.

— На меня гляди, Яр! Ты слышишь меня? — приставал старик. — Слушай, слушай меня! На голос иди, если не видишь!

Вот привязался, бесов дед! До тебя ли? Вся округа полыхает, твари чёрные тьму народу извели. Из провала несёт палёным мясом так, что во рту горько.

— Держись, Аспид! Что бы не случилось — держись! Нет воли твоей помереть сейчас, всё прахом пойдёт тогда, — а это ещё кто? Новый голос в голове, но кому он принадлежал — понятно не было.

— Что это, Оська⁈ — гаркнул дед со кругляшками. А Оська — это Осип, что ли? Тут, в Печорах, за рекой как раз кузнеца так звали. Но его только что в огонь сволокли чёрные, в два приёма — сперва верхнюю половину, потом нижнюю. Конями провали — пятерым он ихним ковалдом** своим головы в брызги превратил. Не врали бабы — колдун был, видать.

— Ловчая яма, Серый. Вот уж где не ждал нарваться. Под самой Тверью, считай, устроили. Давняя, старая, сильная. Много ваших в ней, — я попробовал покрутить головой, чтоб понять, кто это такой умный выискался. Но увидел только девку в белой короткой нижней рубахе, в странных цветных лаптях, голоногую да с чёрными ляжками. Срам какой.

— Наших? — вот дотошный старик!

— Ваших, да. Хранителей. В корнях мёртвого Древа па́лят живьём уйму народу невинного. И на месте жертвы той получается яма, куда дух Хранителя, Странника или Мастера валится, окажись рядом, как валун с горы. В Месопотамии придумали ещё, там на такие выдумки мастера были. Но чтоб так далеко к северу в наших краях — первую вижу, — у девки по лицу слёзы лились.

— Как вытянуть Аспида с той ямы, трепло⁈ — не унимался тот, со слюдяными глазами.

— Да не ори ты на меня! — бахнуло в голове так, что старик аж пригнулся, а у девки ноги подломились. Она, знать, тоже голос тот слышала. — Не знаю я! Второй раз за день мне признаваться приходится, что не знаю чего-то — представляешь, как противно⁈ Мудрое вечное Древо, надёжа Земли — а ни пса не знает, чего не хватись!

— Мудрые Древа, надёжи Земли

С искони Мира Род свой вели,

Коль возле Древа дорожка ведёт —

Встреча такая удачу несёт.

Вспомнился мне старый напев Хранителя, Клима. Того самого, чья голова лежала возле моих ног. В страшных глазах которой отражалась кровавая луна.

— Древо поможет, коль будет беда,

Древо подскажет любому всегда,

Душу открой да зла не таи

Ты подле Древа — надёжи Земли!

Хором продолжили напев оба голоса, и старика, и второй, непонятно откуда звучавший. Девка кулак закусила чуть ли не в кровь.

А тут снизу ещё малец-оголец появился, волосики светлые, глазки серые, как у братиков моих. Только одежонка на нём странная была, невиданная, и лапоточки цветные на ногах, как у девки, только крошечные — кто и сплёл только ему такие? Да зачем? У них же тут, во сне, лето, теплынь. А возле провала жуткого пар от земли валил неделю, как снег весь стаял вокруг…

— Дядя! Ня! — малец протянул по мне ручонки. А я внезапно увидел свои. Те самые, которые отсекла кривая чёрная сабля давеча.

— Аспид! Если слышишь ещё меня — дотянись до Павлика. Хоть мыслью, хоть рукой — как сможешь. Ловчая яма всю Ярь твою высосала, того и гляди душу приберёт следом. Возьми у Павлика на обратный путь — да возвращайся, дел невпротык! — убеждал неизвестный голос. А белоголовый малец всё тянул ручки, повторяя своё:

— Дядя! Ня! — и на глазах у него тоже появились слёзки.

* Леонид Сергеев — Колоколенка: https://rutube.ru/video/975ba383102fb70e94b3404ac0c628f8

** Ковалдо — старинное название кувалды, большого кузнечного молота.

Глава 3

Не до песен

Как поднять руку, которую тебе отрубили несколько часов назад? Её же даже с земли не поднимешь — нечем. Они, когда я их последний раз видел, обе рядом лежали, пальцами так легонько по землице постукивая-дрожа, будто прощаясь. Плосконосый тогда проорал:

— С каждым так быть, кто сметь рука поднять на Улус Джучи!

На мне с двух сторон висели девки: та, голоногая, слева, и вторая, на Лизавету, племянницу Климову, похожая — справа. На ней порты какие-то непонятные были, небесно-синие. Рыдали обе в голос. Старик со слюдой на глазах на коленях рядом стоял, впереди, возле мальца белоголового, Павлика. И все — в слезах. А голос из ниоткуда всё нудел в голове:

— Всё, что ты видишь — мо́рок, наваждение, обман. Семья твоя здесь, ждёт тебя, живого и здорового. Далеко ушёл, Странник. Возвращайся, пора. Лина! Скажи ему!

А мальчонка всё ручки тянет, а ближе не подходит — дед не пускает.

И тут голоногая меня за уши двумя руками взяла, повернула к себе да в уста прямо и поцеловала сама. В глаза глядя. Солёными от слёз губами. И вдруг понял я, что меня-то, Антипку, порубили чёрные насмерть, да в горниле том, что после Вяза осталось, спалили. Давно уж. А я вот зачем-то сижу на земле опять, да парню какому-то, что за спиной стоит, пройти мешаюсь. Его зовут эти, не меня. Ну и отошёл в сторонку.

Рука не поднималась. То ли Антипка долго гостил в чужом-моём туловище, то ли силы все вытянула в себя проклятая дыра, незаживающая рана, на самый край которой, незаметной под толщей земли и обманчиво-живой зелёной травкой, я сподобился усесться. Но как-то было уже не до причин. Ощущение того, что тело не подчиняется, будто парализованное — не самое приятное в любом возрасте, наверное. А в моём — особенно. Последнее, о чём я думал — это о параличе. На губах стоял солёный вкус слёз Энджи.

— Молодец, Яр! Чуть-чуть осталось — просто протяни руку, — «голос» Осины звучал напряжённо.

Сергий и девчонки смотрели на меня, забывая моргать. Рука Павлика покачивалась и подрагивала. Он, кажется, никогда ещё не стоял на одном месте так долго. А Древу легко говорить — «просто протяни». Тут ноги не протянуть бы. Такое чувство, что телекинез пытался освоить — силой мысли подвинуть совершенно посторонний предмет. Думать так о собственной руке было непривычно и очень неприятно.

— Попробуй тогда Землю почуять, как там, на обочине! — не унималось Древо. — Её сил попроси!

Необходимость поднимать неподъёмную руку отпала. Это была единственная хорошая новость. Потому что ни пения, ни далёких звуков музыки я тоже не слышал. В ушах до сих пор стояли предсмертный вой сельчан и рычащие крики «чёрных». Стоп! Это же не в моих ушах, а в Антипкиных, ученика Клима-Хранителя!

— Климку видал⁈ — Сергий аж вытянулся, продолжая стоять передо мной на коленях. — Мы на Непрядве тогда ждали его, да не дождались. Что сталось с ним?

«Картинка» головы Хранителя Вяза, последнее, что видел его ученик, прежде чем провалиться в пылающий ад, полетела к нему, кажется, сама, вовсе без моего участия. Лицо старика почернело и застыло. Стало гораздо страшнее тех, с какими они только недавно поминали с балагуром-Петром погибших однополчан.

— Не сбивай его, Серый! Сам же видишь — никак в себя прийти не может, как в дверях застрял между явью да навью! — резко бросило Древо.

А я словно со стороны увидел себя, сидящего на этом мысу. На самом краю пылающей пропасти, которая не заживала семь с лишним веков. В окружении семьи, до которой не мог дотянуться, хотя все стояли рядом. И почуял боль Земли. И почему-то жгучий стыд за то, что разбередил рану и Ей.

— Больно, мама? — маленький Ярик смотрел на мать, что обожгла руку, схватив с плиты сковородку, случайно приняв её в предпраздничной кухонной суете за холодную.

— Пройдёт, сынок, — отвечала та чуть сдавленным голосом. А в глазах стояли слёзы.

— Дай я подую?

И Земля дрогнула. Павлик, округлив глаза, шлёпнулся в траву. Алиса бросилась к нему. Лина отдёрнула от меня руки, будто её током ударило. А я почуял то, о чём говорило Древо. В ответ на мою глупую, бесполезную, но искреннюю жалость и стремление облегчить боль пришла та самая беспримерная и безоговорочная Любовь. Сила, для Земли незаметная, ничтожная, вливалась в меня потоками, будто притягивая ладони к поверхности. Трава вокруг зашевелилась, хотя ветра не было и в помине.

Хоровод блестящих частичек Яри, неразличимых только что, заплясал перед глазами, будто я попал в страшенную метель. Они переливались на Солнце, наполненные, напоённые его силой. Их было бесконечно много. Я взял чуть-чуть, только для того, чтобы сразу передать, пропустив через себя, Матери-Земле. И края зиявшей подо мной раны стали сходиться. А когда всё закончилось, продолжал чувствовать в себе обе этих силы. Ярь и Могуту, о которых говорили Древо и Хранитель.

— А-а-а-ать… — восхищённо протянул племянник.

— И не говори, сынок, — выдохнула Алиса.

— Это что было? — прошептала Лина.

— Чудо, — ответил Хранитель.

А я никак не мог отнять рук от травы, будто что-то продолжало удерживать их прижатыми. Словно что-то ещё должно было произойти. Но для этого нужно было что-то сделать. Что-то отдать. А у меня, кроме Яри, ничего не было. И я отдал Земле её.

Между мной и Павликом, что лежал на руках у Алисы, сидевшей напротив, зашевелилась трава, словно ветер дул, кружа на одном месте волчком. Не везде, а лишь на крошечном, в локоть, участочке. А потом медленно, едва заметно для глаз, стебли расползлись по краям образовавшегося круга голой тёмной почвы. Из самого центра которого показался зелёный росточек. Он, неуверенно покачиваясь из стороны в сторону, как недавно Павлик на этом самом месте, тянулся вверх. На наших глазах выбросив сперва один, а следом и второй листочек. Они были насыщенного, густого цвета, но на Солнце не блестели, как у Осины. Изрезанные по краям, листики росли, пока не стали размером со спичечный коробок. Стволик крошечного деревца к тому времени вытянулся уже сантиметров на пятнадцать и возле земли начал темнеть, словно покрываясь плотной, взрослой корой. А потом Земля отпустила мои руки. И я сразу же обнял Энджи, прижавшуюся ко мне всем телом, уронившую голову мне на плечо.

— Нет, други мои. Вот это — чудо, — я впервые слышал такую интонацию в Речи Оси. Завороженно-восхищённую.

— А это кто? — тихо спросила Алиса.

— Это — Вяз! — торжественно ответило Древо.

— Вставай, Петро! Поедем мы, пора нам. А ты раньше, вроде как, покрепче был на это дело, — с укоризной говорил Сергий спавшему, уронив голову на стол, однополчанину. Тот дёрнулся, поднимаясь и обводя всех нас, сидевших в комнате, очумелыми глазами.

— Как так-то, Батя? Только что ж на берегу сидели? — изумлению старика не было пределов.

— Ты, Петюня, больше там самогонку не бери, где брал, — наставительно, даже с лёгкой тревогой посоветовал Хранитель. — Какая река? Песни слушали сидели, да и сморило тебя.

— Клавка, паскуда, никак опять димедролу подсыпа́ть взялась! — хмуро выдохнул тот, потирая шею.

— Не иначе, — согласно кивнул Сергий. — Но нам-то так и так пора. Рад был повидаться, Петро. Ты береги себя, не пей помногу.

— Давай хоть провожу, — предложил старик, у которого Хранитель фразу «а на посошок» буквально украл.

— Да дойдём мы, ложись уж, друг старинный, отдыхай. Крючок-то на калитке мы и сами закроем. Глядишь, и встренемся ещё. Ну, бывай, Петро!

— Бывай, Батя! — растерянность его не покидала, но ни спорить с бывшим командиром, ни перечить ему старый солдат не стал, перебравшись на кушетку.

Выходя, я заметил, как Хранитель приобнял за плечи фронтового товарища, который, вроде бы, уже даже похрапывать начал. От ладоней его отделились бело-жёлтые круги, прошли в грудь и слились в один, который стал медленно истаивать, растворяясь.

До машины шли молча. Меня уже почти не качало, но Лина не отходила ни на шаг. Со стороны казалось, что я деревней веду её под руку. На самом деле было совершенно наоборот. Сергий нес на руках Павлика, будто бы о чём-то беседуя с ним Речью. По крайней мере лицо у племянника было задумчивое необычайно, и глаз с деда он не сводил. Сестрёнка шла рядом, глядя то на них, то на нас.

Сидя было, конечно, лучше. Стоять, а тем более ходить, как-то не влекло, откровенно говоря. Кресло Вольво обняло за плечи, как руки старого друга, и стало полегче. На трассу выбрались быстро, машин на ней снова почти не было. Солнце стояло ещё высоко.

— Глянь на карту, Аспид, — попросил Ося. Именно попросил, чем удивил несказанно.

Я опустил взгляд на смартфон, что привычно лежал на правом бедре, и положил себе купить в ближайшем городе нормальное крепление на руль или переднюю панель — не один еду, надо бы и поудобнее что-то придумать, чтоб от дороги не отвлекаться.

— Левее. Выше. Ещё выше чуть. Покрупнее можно? — предвечный зелёный штурман, видимо, прокладывал какой-то курс, помимо нашего изначального, на Тверь.

— Вот! Точно, тут. Смотри, Вот деревенька Почурино, а чуть к Северу над ней — Сновидово. А между ними лес. Туда бы нам, — выдал он, наконец.

— А чего мы там забыли? — влез Сергий.

— Место там подходящее.

— Для чего? Удавиться? Или в болоте утонуть? — в Хранителе, видимо, после сегодняшних переживаний позитива оставалось ещё меньше обыкновенного.

— Для яслей. Древу нельзя от колыбели далеко быть, особенно новорождённому. А там глушь да тишь. И речка рядом правильная, нужная, — непонятно, как водится, пояснил Ося.

— Мы его с собой не повезём, что ли? — удивился дед.

— Нет, Серый, нельзя, — терпеливо ответило Древо. — Он чем больше удаляется — тем сложнее будет корни пустить да в рост пойти.

— А что за речка? — не выдержал и я.

— «Держа» зовётся. Старинная, раньше шире была, кажется. Тут край вообще интересный, здесь рядом и Волга течёт, и Вазуза, и Москва начинается. И ещё одна, колыбель-река, племени вашего исток. А Держа — потому как сила в ней, власть. Не всякому сгодится-примется, но для маленького Вяза — лучше не найти. Там, выше по течению, на ней Дуб раньше рос. Великое Древо было, могучее. Ему вся округа кланялась. Да лет так четыреста назад напела одна сволочь чёрная Ивану-царю про то, что Дубу тому Тверские да Старицкие требы поганые кладут, извести хотят великого князя Московского и всея Руси. Всея Руси-то на то время было — хрен да маленько, но власть всегда голову дурманит, любая, что большая, что малая. Древо о ту пору без Хранителя стояло. Эти, с мётлами у сёдел, народишко согнали, сколь смогли, обложили хворостом да сушиной. И спалили к псам, вместе со всем городищем. Оно с тех пор Погорелым и зовётся.

Я молча выбрал на экране навигатора точку на участке, о котором говорило Древо. Судя по картинке — какой-то просёлок там должен быть. Хотя знаю я этих электронных штурманов — им ничего не стоит посреди шестиполосного шоссе, в левом ряду, у центрального отбойника скомандовать: «Развернитесь!». Шутят так, наверное. Но и в краях менее обжитых, деликатно говоря, тоже частенько норовят то в овраг наладить, то в лес глухой. Хотя, нам-то сейчас как раз в лес и надо было.

— Место то, где Дуб был, с тех пор несчитано раз горело, дотла, до песка оплавленного. Как будто разгоняло человечков, что Древо не уберегли, да их детей-внуков. Но живут, двуногие, как и жили. Ничему жизнь не учит…

Судя по вернувшемуся сарказму — Осе полегчало. То ли от того, что в Хранителе его клубилась облаками Ярь, не пятнами с кулачок — а сплошняком. То ли от того, что недоделанный Странник за неполный день дважды удивил, чудом не врезав дуба, как бы двусмысленно это не звучало. Хотя, вероятнее всего от того, что в руках Сергия ехала банка из-под магазинных маринованных огурцов, с остатками не до конца отмытой наклейки-этикетки снаружи. Тщательно пролитая кипятком изнутри. С заботливо накрытым тремя слоями чистой марли горлышком. В которой ехал новорожденный Вяз. Поле-сфера Осины удивило несказанно, когда я «посмотрел» на него так, как научился только сегодня утром. Радужный пузырь по-прежнему окружал машину со всеми нами внутри. К центру его тянулись десятки не то трубок, не то хоботов, не то воронок торнадо. Заканчивались они на коленях Хранителя, где в широких ладонях плотно держалась, словно кувез для новорождённого, банка с малышом-Вязом. Её окружали, кажется, три сферы, одна в другой, наружная из которых и была завершением тех трубок-каналов. Она была чисто белой, мерцающей, и временами просвечивала насквозь. Под ней находилась огненно-жёлтая, как пламя. А внутренняя была кроваво-алой, но такого яркого и насыщенного цвета я никогда нигде не видел. Если вспоминать о пришедших на ум параллелях, если розовый — влюблённость, а красный — любовь, то тут даже не знаю, что за эмоция была. Обожание? Обожествление?

— Не мучай мозги, Аспид. В ваших языках слов таких нет, как и понятия. Любовь — да, самое близкое. Величайшая созидающая сила во Вселенной. Вы, человечки, потому и соотносите с ней всемогущие непознанные сущности, которых Богами зовёте, что именно она — исток всему живому. Да и не только живому, — и я отчётливо услышал тяжкий вздох в его Речи.

— А у нас по пути сколько ещё остановок таких планируется? — пока мы общались приватно, на «закрытом канале», решил уточнить я. Чтобы не пугать остальных. — Мне не чтобы подготовиться, к такому поди подготовься. Просто чтобы знать, по скольку раз на дню помирать?

— Не злись на меня, Аспид. Хотя, можешь, конечно, и злиться, вполне. Я не всё могу тебе объяснить. Но скажи мне, ты бы смог сам пройти мимо? — Древо не оправдывалось, а будто несмышлёнышу объясняло мне какие-то очевидные вещи. Ему очевидные, не мне.

— Вот как пример, попроще. Ты получаешь возможность воскресить близкого, родного человека. Но тебе для этого нужно подвергнуть риску, я не знаю, голубя там, или шмеля. Ты как поступишь? — Ося впервые, как мне кажется, говорил без всякого намёка на привычный ему злой сарказм.

— Спасибо за честность, Осина. Я бы раньше обиделся на шмеля. На голубя — тем более. А сейчас и вправду ничего, кроме благодарности, не чувствую, — ответ пришёл не сразу и был обдуманным. И честным.

— Ты поразительно быстро учишься, Аспид. Я не помню таких, как ты. Поэтому ты должен, а, главное, можешь понять: мы очень разные. Продолжительность жизни, возможности, способности — всё это у нас неизмеримо, несравнимо разное. Поэтому то, что вы, человечки, зовёте сознанием, мышлением, этикой — тоже разные.

А мне тут вспомнился образ муравья на коре огромного дерева, который замер, подняв усики-антенны, озаботившись смыслом бытия и своим в нём местом. И пришла на ум задача про вагонетку, которой нас мучил в университете преподаватель философии. Каждый раз внося новые обстоятельства в условия, вроде: «а если один человек — ваша мать?» и «а если среди пятерых — четыре серийных убийцы?». Мне тогда всё время вспоминался старый анекдот дяди Сени. И так и подмывало ответить занудному преподу, что если бы у лимона были пёрышки — он был бы канарейкой.

Лина снова провела пальцами мне по руке, глядя с той же самой тревогой. Надо завязывать их пугать уже. Или не частить так, хотя бы.

— Я точно не злюсь на тебя, Древо. И с той малой долей вводных, что я хоть как-то худо-бедно могу понять — я на твоём месте поступил бы точно также, — и снова честно, как учили. Как привык.

— Спасибо тебе, Яр, — это «прозвучало» облегчённо. Ну, или я хотел, чтобы так было.

— На здоровье. Скажи, если не тайна это, когда выросло последнее известное тебе Древо? — Ну а чего терять? Влезать в тайны мироздания — так уж с ногами.

— В землях франков растёт Дуб. Из него они теперь шапито устроили, туристов водят, за деньги показывают, как урода в цирке. Ему в семнадцатом веке, по-вашему, прививку чёрную сделали. С тех пор клоуном и работает, — злобы не было, были сожаление и грусть. — В тот год, когда монах в нём решил часовню сделать, Дубу тому больше тысячи лет было. Молодой совсем, наивный был. Решил, что Хранителя призвал наконец-то. А вышло вот так.

Я увидел большое дерево, опоясанное кривоватой винтовой лестницей, по которой поднимались увешанные фотоаппаратами японцы или китайцы. Ствол его делился на три части, и на вершине средней был приколочен католический крест. На ветках были листья и даже жёлуди. Древо жило. Но глубокие чёрные линии, невидимые под корой, уходившие с корнями глубоко под землю, выглядели жутко. Будто нитки марионетки, пришитые к живому человеку. К рукам, ногам, челюсти и ве́кам.

— Так, может, Вяза не стоит в обычном лесу селить? — предположил я. — Оранжерею какую-нибудь охраняемую сделать, народ вооружённый поставить? — и сам понял глупость предложенного.

— Ага. И табличку прибить, а на ней написать крупно, красным чернилом: «Тут абсолютно ничего нет интересного! В особенности — нет сожжённого в четырнадцатом веке волшебного дерева, что чудом, впервые в истории, возродилось в междуречье Вазузы и Городни», — согласился в своей всегдашней манере Ося. — Деревья, Аспид, в лесах прячут. Так исстари повелось. Он первое время от обычного-то вовсе ничем отличаться не будет, разве только расти быстрее. А зим через полтораста-двести, глядишь, и Хранителя выберет да призовёт.

Вот это я понимаю — горизонты планирования у них. Два века на раскачку — потом можно и пошевелиться. Хотя с их-то продолжительностью жизни суетиться точно смысла нет. И насчёт прятать дерево в лесу — тоже не поспоришь.

Вольво съехал с асфальта, не доехав до Погорелого Городища пары-тройки километров, если судить по карте. Убитая гравийка тянулась до деревни Почурино, которую, по словам Оси, раньше и называли и писали правильно: «Подчурино». Чур там стоял, изваяние древнее. Говорили, здоровья и сил прибавлял, если просили вежливо. Хотя на самом деле можно было просто так на берегу Держи посидеть, да водой её умыться для этого. Но, как уже объясняли старики-разбойники, вера — вещь странная и сугубо индивидуальная. В речки да Дерева́ с какого-то времени верить стало неактуально. То ли дело — идол деревянный! Фигура!

В отличие от поездки до Осиновых Двориков на Ниве, в этот раз ехалось менее нервно и травмоопасно. Даже Павлик чинно покачивался в кресле-люльке, будто ехал на лошади, шедшей мерным шагом, а не трясшейся на рысях. Поворот на деревню оставили позади, и шведский автомобиль с объяснимым сомнением уставился на чистое поле, куда уходила в сторону угла леса слабо наезженная колея. Но нам сомневаться было некогда. Покачивание и даже некоторая тряска в салоне усилились.

Речка справа вилась ужом, петляя и кружа. Лес слева то приближался, то отходил чуть дальше. Выбрав местечко между кустами, где, кажется, земля была потвёрже, я свернул к нему ближе. Машина остановилась, почти сунув морду в подлесок. Мы вышли, и в этот раз ни разминаться, ни приседать никто не стал: комфорт — великое дело, если кто понимает, конечно.

Наверное, гляди на нас кто-нибудь из местных — точно побежали бы к ближайшему телефону. Насчёт полиции — не знаю, но я бы, увидев подобную процессию, как минимум скорую вызвал. Профильную.

Вслед за Сергием, что едва ли не на вытянутых руках нёс банку с Осей, шёл я с Вязом. За мной шагала Лина, явно решившая, кажется, глаз с меня не сводить. Последним на маме ехал Павлик, время от времени говоря: «Но!». Не то требовал перейти на рысь, не то просил поставить его на ноги — непонятно было.

Миновав две невнятных полянки и маленькое заросшее болотце, мы вышли на поляну пошире. По левую руку тянулся редкий светлый березняк, по правую — густой тёмный ельник. Хранитель, как лозоходец, следил за едва заметными движениями ростков Осины. И свернул направо, в заросли.

Хорошо, что дед нам достался матёрый, опытный. И крупный. По его следам брелось вполне удобно. Другой бы шарахнулся, не разбирая дороги, а нам — скачи за ним следом, как зайцы, по пням да поваленным брёвнам, оставляя на колючих ветках одежду, волосы и глаза. А так до нужного места добрались, даже не вспотев.

Прямо перед нами торчал камень, вроде гранита, серовато-голубовато-зеленоватый, как скалы Ладожских шхер. Над травой и мхом виднелась часть высотой примерно с наш шведский транспорт. И контуры, кстати, чем-то похожи были, догадайся Вольво встать на дыбы. Возле валуна журчал крошечный, терявшийся во мху родничок. От этого места как-то прямо веяло покоем и умиротворением. Даже неловко чуть стало за то, что мы притащились сюда, пожалуй, первыми лет за тысячу.

Сергий осторожно пристроил Осю в «скафандре» на траву, а сам скользнул в лес поглубже. Как ему удавалось двигаться бесшумно и с такой скоростью — было непонятно. Хотя, с его-то опытом… Вернулся он через пару-тройку минут с какой-то палкой и камнем в руках. Сноровисто, быстро подтесал острым краем булыжника сухую, еловую, кажется, ветку, и ей же вырыл в трёх шагах от валуна ямку. Предварительно согнав с этого места меня. Будто больше негде рыть было.

Осмотрев придирчиво результат — я в детстве в песочнице такие копал — Хранитель отошёл на шаг, обернулся к нам и выдал:

— Плюйте!

— Чего-о-о? — я нахмурился, а Энджи ахнула, но сказали мы хором одно и то же.

— Оглохли или поглупели внезапно? Куда уж больше-то, хотя, да… Плюнуть надо каждому, по разу, — пояснил он.

— Как? — я понимал, что торможу, но поделать ничего с собой не мог. Лина только кивнула.

— Ртом, — сообщил Сергий с явственным чувством собственного глубокого превосходства, — слюнями!

Наверняка ему Ося рассказал, а он теперь выпендривался, будто всю жизнь только тем и занимался, что воспитательницей в деревянных яслях работал, укоренял и высаживал.

Поняв, что с вербальным восприятием у нас туговато, дед погонял во рту слюну, и сплюнул, склонившись над ямкой. Наглядность не особенно помогла. После всего, что было сегодня, это выглядело форменным идиотизмом.

— Я! Дай я! — на месте Алиски, я б его точно выронил — так неожиданно звонко в лесу прозвучал племянник. Но она справилась, мать как-никак.

Поднесённый к ямке малыш подумал, глянул через плечо на Вяз у меня на руках, и смачно, по другому не сказать, плюнул вслед за дедом. Терять было уже нечего, мы с девчатами тоже отметились.

Хранитель взял у меня тару, как бы ещё не бережнее, чем только что нёс Осину. Осторожно склонив набок, пропустил стволик деревца между пальцами и буквально высыпал его вместе с землёй себе на широкую ладонь. Банку отставил в сторону, и накрыл второй ладонью земляной ком с корнями внутри. Между пальцами у него стало белым-бело от Яри. Бережно, не дыша, погрузил он Вяза в ямку и присы́пал, чуть прижимая, придавливая края. Отряхнув руки, поднялся, в два шага дошёл до родничка и набрал пригоршню воды. Повторил трижды. Вокруг тоненького стволика деревца по земле будто белые разводы протянулись, когда впиталась вся влага. Чем-то похожие на те «крылья» и дуги, что остались на «этажерке» Осины, когда Мастер Шарукан раздул-завеял над ней лекарственный порошок.

Листики, которых было уже три, дрогнули, и на наших глазах на самой макушке ростка налилась почка, развернувшаяся верхними, чуть розоватым краями. Из неё показались не то тычинки, не то пестики — ботаник из меня никакой. Хранитель замер. Видимо, на прямой связи со своим Древом, которое опять сообщало ему что-то сверхсекретное. Судя по лицу и, в основном, бровям, он отказывался верить сказанному. А потом медленно, как сапёр или заклинатель змей, протянул руки к деревцу и отщипнул ногтями цветущую почку. Вздрогнув при этом там, будто молотком по пальцу попал. Или выстрел за спиной услышал.

— Лина, иди сюда. Раздели по одному, у тебя пальцы-то всяко половчее моих будут, — хрипло позвал он Энджи. Она обернулась на меня. Я лишь плечами пожал.

Сапёров стало двое. На ладони Хранителя, твёрдой и плоской, не в три ли раза больше её собственных, Лина осторожно разделила крохотный цветочек на пять одинаковых частичек. И отошла, держа руки на весу, как хирург после операции.

— Ешьте. И водой с родничка запить надо, Оська говорит, — каким-то сдавленным голосом выдал Сергий. Почему молчал сам Ося — оставалось загадкой. Но на то, что старики-разбойники надумали нас тут отравить, похоже не было. Вообще ни на что похоже не было, откровенно говоря.

Я подошёл к Хранителю, взял двумя пальцами красноватую каплю на тонкой белой ножке, что была размером с пшённое зёрнышко. Положил на язык. У родника зачерпнул пригоршню и проглотил. Вода была вкусная, прохладная, будто бы сладковатая даже. Вкуса росинки не различил. Лина склонилась над ручейком следом за мной. После неё подошла Алиса. Павлик смотрел за действом с крайним интересом, а мы смотрели, как мать выпа́ивает его с ладони, как вряд ли какая-нибудь ещё делала последние несколько сотен, а то и тысяч лет. Хотя чего можно было ожидать, стоя возле камня, которому, наверное, миллион стукнуло. На Земле, которой четыре с половиной миллиарда. От тех, кто не догадался захватить из машины вообще ничего.

— Вяс-с-сь! — выдохнул Павлик, снова нарядившись в кружево из слюней. Которое так же привычно и заботливо убрала Алиса, обтерев ладонь о джинсы.

А к сыну потянулись лучи. От яркого летнего солнышка сквозь просвет между еловыми лапами сверху. От банки с Осиной, стекло которой чуть рассеивало сияние. И от маленького Вяза, воскресшего и нашедшего дом.

Глава 4

В соседнее село

До машины шли в тишине. Павлик время от времени заливался счастливым смехом, который в лесу звучал неоднозначно. Видимо, старики-разбойники рассказывали ему какие-то прибаутки на «своей волне». Алиса посматривала на Сергия с банкой в руках без одобрения. Лина протянула мне горсть черники, которую собрала прямо на ходу, не снижая скорости. Классная. Талантливая. Нравится мне.

— О чём думаешь, Яр? — вслух спросил Хранитель, когда мы расселись по местам.

— О том, что я первый раз в жизни натурально плюнул в вечность, — задумчиво ответил я, выруливая по зеркалам обратно на еле заметный просёлок.

— Не ты один, — вздохнув, согласился он. От Осины по прежнему не поступало ни звука, ни мысли.

— Энджи, у тебя чего в школе по географии было? — спросил я, отвлекаясь от мыслей о дороге, чтоб случайно не обогатить вокабуляр Павлика ещё чем-то несвоевременным.

— Ты собрался меня куда-то послать? — она изогнула бровь и выпятила грудь. За её спиной хрюкнул Сергий.

— Нет, — говорить было трудно, потому что нужно было вести машину по не самому удачному подобию дороги, при этом стараясь не окосеть, глядя одновременно за капот и на её бюст. — Надо, чтобы времени не терять, найти в Твери большой магазин — торговый центр, молл, что-то в этом духе. И гостиницу забронировать. Насчет «завтра будем в Каргополе» я тоже не особо уверен, устанем пилить столько времени, да с ребёнком. Но это потом. Пока — где одеться и поесть в Твери, и где после этого переночевать. На, — и я протянул ей смартфон.

— Ты прямо вот так мне в руки отдаёшь незаблокированный телефон? — удивилась она.

— Ну да. А что такого? — не понял я.

— По нашим временам, это серьёзнее, чем руку и сердце предложить. Показатель высочайшего доверия, — пояснила Энджи, глядя на меня с интересом и хитрецой.

— Цени. А то, что в наши времена всё через одно место — это к деда́м вон обратись за пояснениями. Они лучше меня тебе вкратце, за пару дней, расскажут, где стыд, где срам, а где Содом с Гоморрой, — предложил я.

— Легко! — просунул между нашими сидениями голову Сергий, напугав Лину так, что она ойкнула и отшатнулась к окну. — Записывай, внучка: началось всё с того, что князь Владимир…

— Не-не-не, не рушь интригу! Пусть неожиданно будет! — перебил его я, понимая, что этот экскурс в историю точно лишит нас штурмана. — Не мешай пока, пусть путь прокладывает.

— А чего не я? — обиженно засопел дед, устраиваясь обратно на спинке дивана.

— Нам нужна современная Тверь, где торговые центры, рестораны и гостиницы. А там, где ты помнишь ярмарки, кабаки да постоялые дворы, сейчас, в лучшем случае, краеведческий музей, — объяснил я, объезжая едва не заваливаясь набок, особенно крупную яму.

— А в худшем? — не унимался Хранитель.

— А в худшем — погосты, — буркнул я. И он закрыл рот, раздумав, видимо, спорить дальше, как собирался только что.

— Рио, — сказала вдруг Энджи.

— Гранде. Или де-Жанейро. А во что мы играем? — уточнил я.

— Молл там здоровенный, «Рио» называется. Мы туда с классом ездили. Ну, то есть ездили в театр и в музей, а туда нас потом на обед водили. Там фуд-корт такой, что потеряться можно, — объяснила она.

— Годится. Давай туда маршрут. А потом гостишку недалеко. И лучше, чтоб с рестораном.

— Ты после фуд-корта будешь способен ужинать? — удивилась она.

— Я полон сюрпризов, — со значением ответил я. — Частью — приятных.

— Ас-с-сь Пидь! — подтвердил из-за моей спины племянник, заставив прыснуть девчат и пробурчать что-то одобрительное — деда.

— А то! — расправил плечи я. — Сергий, а ты расскажешь нам что-нибудь душеспасительное, пока едем, или музыку опять ставить станешь?

— Аспид, как он есть: не язык, а жало, — фыркнул сзади Хранитель. — Тебе от меня спасение души не положено. Ты вон раны Земли-матушки врачуешь да, почитай, Богов в мир, как повитуха, принимаешь. Сам спасёшься как-нибудь, без сопливых.

— Аспид-повитуха — это звучит гордо. Хоть и тревожно, — задумчиво сообщила Лина, глядя на меня. Хохот сзади дал понять, что несогласных не было.

Дед, раздумав, наверное, обижаться, рассказывал об этих краях то, за что историки, этнографы и прочие археологи отдали бы правые руки без разговоров. И про местных, кто бы мог подумать, пиратов, что не успевали пропивать и проедать добычу, поэтому пара-тройка Холмов или Красных Холмов, которых в области было больше десятка, остались битком набиты всяческими ценностями. Про князя Старицкого, что натянул нос царю у спёр у того не то казну, не то ещё что-то несказанно важное и дорогое, притаив в лесах своей вотчины. Про северные болота, которые помимо торфа, который научились добывать, и газа, который пока не нашли и не додумались, скрывали залежи алмазов, что надавил там из оставшихся после пожарищ угля и золы один из ледников. Если бы нам так в школе преподавали — клянусь, я бы знал наизусть и историю, и географию, и биологию с ботаникой. Но учителя не умели «запускать картинки по лучу», загружая знания и образы напрямую в детские головы. Один Пепеляев, пожалуй, смог бы, Георгий Серафимович. Но он и так неплохо справлялся.

— А в магазин нам зачем? — спросил между рассказами и легендами, Сергий.

— Для конспирации, — сообщил я, с облегчением направляя машину с чистого, хоть и неровного, поля на что-то, более похожее на дорогу. Потому что по обе стороны от неё доживали свой век дома и дворы какой-то деревеньки. — ты в этой рубахе, брюках и сапогах нормально смотрелся бы лет сорок назад. Полста — вообще на деревне первым дедом был бы. Мода, дед, дело такое: моргнуть не успеешь — и ты не в тренде.

— Не в где? — недоверчиво-сердито переспросил Хранитель предвечного Древа.

— Я точно не знаю, сам не следил, откровенно говоря, — продолжал вещать я, проезжая мосток над узкой речкой-ручейком с названием «Ивка», написанным от руки на куске ржавого листового железа, державшегося на столбе-указателе на двух скрутках из разной проволоки. — Но теперь те, кто не как остальные-прочие, привлекают к себе лишнее внимание. А нам, как я понял, и без этого дел хватает.

— Ну так-то всегда было. Повязки там, значки, галстуки, — понимающе покивал он, — но портки-то мои чем не угодили? Им сносу нет, детям передал бы, доведи Бог.

— К штанам вопросов нет, деда. В основном — к эпохе, — качнул головой я, заезжая в очередной лесок, и скорее чуя, чем замечая по правой руке ту самую речку Держу, что словно провожала нас.

— Ополоумел народ вконец, — вздохнул Хранитель, явно жалея раритетные брюки.

Вольво с явственно ощутимым вздохом облегчения выбрался всеми четырьмя колёсами на асфальт. Шведу было плевать, что эти серые осколки помнили всесоюзного старосту дедушку-Калинина, в чью честь тогда называлась вся здешняя область. Его радовал сам факт их наличия. Как и того, что жесткая, как наждак, трава перестала «щекотать пузико».

На твёрдом, но очень неравномерно выборочном покрытии потребовалось ещё больше внимания. И для того, чтобы объезжать ямы, в некоторых из которых вполне могла бы таиться целая корова в немецкой каске и с пулемётом. И для того, чтобы не выдать своё истинное отношение к ландшафту Павлику. Тот и так замер в своём кресле, словно настороженный локатор.

Деревни, то пролетавшие, то проползавшие мимо нас, в зависимости от степени наличия и качества дорожного полотна, казалось, не обратили внимания на крах советской власти. Некоторые из них и на приход её, вероятно, отреагировали со вселенским крестьянским терпением, приняв, как должное, а не всем сердцем. В пути я явно почувствовал, что мой подмосковный снобизм, в том смысле, что в столице все зажрались, в этих краях выглядел позорно и смешно. Судя по выцветшим и хлопающим на ветру остаткам предвыборных баннеров формата «три на шесть» вдоль дороги посреди чистого поля, и по гражданам, иногда попадавшимся на мятых и битых автобусных остановках, фраза родившегося сравнительно недалеко от этих краёв Салтыкова-Щедрина «Пьют и воруют» актуальности не теряла. Потому что по гражданам тем было крайне затруднительно отличить лицо от затылка — опухшими и заросшими они были равномерно, по кругу.

Сергий по-прежнему снабжал нас байками из истории края. По большей части — грустными. Проехали указатель «Столипино», и я вспомнил про неудачный поход в оперу Петра Аркадьевича. Но Хранитель поведал, что тут в окру́ге и вправду рос липовый лес, потому и славились эти места лыком и мёдом. Фразу «в лапоточках здешних цари щеголяли» мы приняли, как должное. Потом Липу местную и девяносто девять сынов и дочерей её спалили во прах, а земли распахали так, что и следов не осталось. Населенные пункты Пьянкино, Старое и Новое Несытово проезжали и вовсе молча.

Оживляться народ начал лишь ближе к финишу маршрута. Во-первых, проснулся Павлик, тут же уведомив об этом всех вслух и Речью:

— Атя! Ам!

Видимо, это означало: 'Здравствуйте, дамы и господа! Не пора ли отужинать?

Алиска, отчаянно смущаясь, вытащила его из кресла и покормила прямо на ходу. Я подумал, что надо бы ей приобрести платье с запа́хом или что-то ещё другого покроя — в футболке с обычным воротником, без выреза, это и вправду было не очень неудобно.

Солнце опускалось ниже, но день всё ещё длился. Машин ближе в столице области стало значительно больше. В самом городе мы встряли даже в самую настоящую пробку, о которых я, признаться, успел позабыть. Обилие перекрёстков и светофоров после нескольких часов привольной езды по Родине, раздражало. Как и флегматичная неторопливость местных автолюбителей с кодом региона «69», который будто сообщал неспешно: «а мне что так, что эдак — вообще всё-ра-вно!».

Здание из синего стекла и плитки под песчаник занимало площадь, которую явно можно было использовать с бо́льшей пользой. Машин на парковке, а значит и народу внутри, было немного. Это радовало.

— Энджи, солнце, смотри: вот тебе сколько-то денег, купите себе всё нужное, и чего-нибудь ещё, — я вынул из пачки «пятирублёвок» примерно половину и вручил замершей Лине. — Потеряешься — звони, найду. Пары часов вам хватит?

— Да… солнце, — оторопело ответила она, переводя взгляд с меня на деньги в руках.

— Спрячь гро́ши, или Алиске отдай. Так в Твери ходить — примета плохая, — со знанием дела посоветовал я.

— Ага, — казалось, она решительно не готова была понять и принять происходящее. Я, откровенно говоря, даже и не пробовал. Давно уже. Просто жил себе потихоньку.

— Деда, отпусти банку. Пошли, походим по ярмарке. Думаю, недолго. Потом часа полтора в трактире будем красавиц наших ждать, — повернулся я к Хранителю.

— Сходим, чего бы и не сходить, — Сергий осторожно поставил хрупкий, но светлый Осин домик на резиновый коврик.

— Павлуха! — я перешёл на Речь.

— Да, дядя! — тут же отозвался малыш.

— Проследи за женщинами. Чуть что — зови, понял? — почти как взрослому, сказал ему я.

— Да! — в зеркале было видно, как он кивнул. На глазах растёт мужик.

Сразу за стеклянными крутящимися дверями, которые едва сперва не убили Сергия, а потом он — их, открылась торговые галереи. Лина и Алиса словно услышали дудочку Гамельнского крысолова: замерли на несколько секунд с будто бы помутневшими глазами, а потом рванули с ними же куда-то направо.

— Чего это они? — обеспокоенно спросил дед.

— Известно — бабы, — неопределенно ответил я.

— Ну да, — кивнул он, соглашаясь.

Мы шли по скользким плиткам неторопливо, поглядывая по сторонам. Сергий через слово поминал чью-то, общественную, видимо, матушку. Например, при взгляде на крепких парней в майках, что общались исключительно матом, но крайне громко. Как они друг друга понимали — я не знал, в их предложениях подлежащие и сказуемые не соотносились одно с другим, и вводные конструкции, призванные усиливать посыл, не помогали. Посыл был точно. Куда именно — тоже кристально ясно. Но кого и по какому поводу — я бы судить не взялся. Глядя на девок «с железом на мордах» дед негодовал. В юбках фасона «а где юбка?» — полыхал праведным гневом. Когда мимо с независимым видом прошагала одна с фиолетовыми волосами и в ботах на платформе в две ладони — Хранитель едва не ломанулся от неё сквозь витрину. Вздохнув, я потянул его к эскалаторам на второй этаж, к фуд-корту.

Державшийся двумя руками за перила старик с напряжённым выражением лица вызывал улыбки у ехавших сверху вниз тверичан, тверичанок и гостей города. Его прыжок наверху со ступеньки на пол распугал всех вокруг. Дикий старец затравленно озирался по сторонам и начинал вызывать опасения даже у меня. Я по подобным заведениям и сам особо никогда ходок не был, признаться, но Сергий явно был не в своей тарелке.

Барную карту удалось найти, как ни странно, в кофейне. И то не до конца и не сразу.

— Молодой человек, кофе с коньяком есть у вас? — без особой надежды спросил я у парня в рубашке и галстуке. Оба предмета его явно стесняли и, кажется, достались по наследству от предыдущего официанта, который умер от бескормицы. Этот пока держался, видимо, исключительно на деревенских генах.

— Есь, — лаконично ответил он.

— В стакан вот столько налей коньяку, — показал я горизонтально четыре пальца, поняв, что усложнять не следовало.

— Дорого, — чуть понизив голос, сообщил тот.

Я постарался ответить так же лаконично, пространственно обрисовав, покуда примерно мне местные расценки. Одним словом. Сергий глянул на меня искоса.

— Поня́л! — отозвался галстучный, почуяв во мне родную душу, возможно даже земляка, и рванул к барной стойке, шлёпая пыльными, тоскливо забывшими о щётке и гуталине ботинками, которые были ему изрядно велики. Странная здесь форма у официантов.

Мы с дедом сели за ближайший столик. Он устроился к стеклянной стене спиной, давая понять, что на современные нравы насмотрелся вдоволь.

— Нате! — выдохнул подбежавший парняга, оригинально трактовав ожидаемое «Прошу!» или «Пожалуйста!». — И, склонившись ближе ко мне, добавил, пахну́в живым чесноком, — полтора косаря!

— Ещё два таких сразу сделай, братан. Сдачи не надо, — с адаптацией к реалиям у меня явно стало получше. Раньше я бы до сих пор пыхтел молча, негодуя на сервис и местные нравы. Сейчас же просто и легко выудил из заднего кармана одну оранжевую бумажку, как-то ухитрившись отделить её от сложенной вдвое стопки двумя пальцами, не глядя.

Официант обеими руками поднял со стола купюру с видами Хабаровска и посмотрел сквозь неё на лампу на потолке. Я услышал, как матерно вздохнул за стойкой бармен, наблюдавший за нами. И как в три глотка пропал коньяк в Хранителе.

— Странно пахнет. Клопами, вроде, — предположил он, занюхав рукавом.

— Ага, — нейтрально согласился я, твёрдо решив ничему больше сегодня не удивляться. В очередной раз.

Следующие два стакана, доставленные с неожиданной скоростью, внедрились в деда аналогично. Из взора его постепенно уходила тревога, сменяясь чем-то, неожиданно похожим на буддистский дзен. Выходил из кофейни он с видом завсегдатая, а официанту даже руку пожал, поблагодарив с местной лаконичностью: «Спасибо, паря!».

Мне, как говорила логика, следовало купить пару комплектов белья и носков. Сергию — полный комплект всего. С этой мыслью мы зашли в «одёжный ряд», как он назвал один из известных сетевых мировых брендов. Справились на удивление быстро, хоть и не без курьёзов.

— Мало́!

— Сейчас так носят, Вам очень идёт, великолепно выглядите!

— В моё время в таком и в гроб класть постыдились бы! Тащи на два номера больше!

— А на шнурках обувка есть?

— Здесь же резинка. Так гораздо удобнее, и смотрится очень стильно!

— Смотрится, будто я грудной и шнурки вязать не умею!

— Это чего?

— Это очень модная новинка сейчас. Застёжка на болтах!

— Я на болтах видал того, кто придумал такое! Молнии же изобрели давно! Вот отсталый народ!

К фуд-корту мы подходили, как будто столичный гость сопровождал родственника с далёкой периферии. Причём, в роли родственника выступал я. Сергий, во всём новом, вышивал по галерее как минимум королём. Я шёл рядом, будто удачно оттеняя образ не очень тайного миллионера. В полувоенных брюках, кедах, футболке и толстовке с капюшоном, слава Богу, не надетым, он смотрелся так, что и молодые девушки головы сворачивали вслед. Очки только его слегка выбивались из антуража. Но тут, в краю с богатой криминальной историей, надо думать, чего только не насмотрелись. Людей в Армани или даже Бриони с полным ртом зубов из нержавейки, например.

Оставив Хранителя за столиком, я нагрузил у стойки поднос всяким вредным, но питательным кормом. Поставив между нами, уселся напротив Сергия. И тут услышал чуть ли не плачущего Павлика:

— Дядя! Лина! Ай!

Глава 5

На новом месте

Я подхватился, чудом не развалив всё, что мы так заботливо раскладывали на подносе в четыре яруса с девушкой-подавальщицей из американской харчевни. Тьфу ты, общение с реликтами и на меня, кажется, повлияло! Дед только глянул вслед из-под очков, не успев и рта раскрыть.

На бегу начал «переключать картинки с камер», как в тот раз, в амбаре.

Волосы, длинные, цветом, как мои. Сквозь них почти ничего не разглядеть, только край стойки-«островка», где давили свежевыжатые соки. Носатого брюнета за стойкой я вспомнил, он нам с Сергием не так давно сватал гранатовый, который «таким мужчинам навэрняка нэ нужэн, но лишним точно нэ будэт, а жэнчины ваши спасыбо скажут, э!». Вот молодец, Павлик, навёл так навёл! Глазами Алисы я увидел, как стоявшая рядом с чересчур прямой спиной и снова сжатыми в нитку губами Энджи смотрела на парня рядом с ней. Кажется, одного из тех, что сразили на входе мастерством владения обсценной лексикой. «Камера» отъехала правее, и я увидел ещё троих таких же, в чёрных спортивных штанах и белых кроссовках. Судя по ним, они были рады зрелищу и наверняка давали ценные советы тому, что общался с Линой. А мне оставался один поворот.

— Да чо ты ломаешься-то? Ровно всё будет, отвечаю! — низкий лоб, тяжелые надбровные дуги и нижняя челюсть, большое расстояние от носа до верхней губы, «заячьей». Но взгляд крохотных водянистых глаз нагло-уверенный.

— Я никуда с тобой не пойду и не поеду. Сейчас придёт мой парень. Тебе лучше уйти, — голос Лины не то дрожал, не то звенел. То ли со страху, то ли со зла.

— Мне виднее, чо мне лучше, поняла, ты⁈ — потемнели кабаньи глазки под не единожды рассечёнными бровями.

— Я предупредила. Сам виноват, — посчитав беседу завершённой, она повернулась обратно к Алисе и малышу, которому недавно купили какого-то светящегося и поющего зайчика. Он так радовался… Но поворота не получилось.

— Я тебя не отпускал, ты! — рыкнул парень, хватая Энджи за локоть. Мою Энджи. Моего ангела.

Кажется, подобную сцену я видел в каком-то фильме или сериале — не помню. Но то, что руки и ноги сделали всё сами — вне всяких сомнений. Мне такая драматургия и хореография точно не по плечу.

Тот, что с бровями и свинскими глазками, взвыл, бросив руку Лины, и резко сунулся вниз, будто потерял контактную линзу, очень дорогую. О существовании которых вряд ли знал. Потому что я, выйдя из-за его левого плеча, зацепил ухажёра двумя пальцами за нижнюю губу и резко опустил руку.

— Всё в порядке, солнце? — ровно, будто мимоходом, спросил у Энджи. Фейерверком эмоций на её лице можно было бы любоваться вечно, честное слово. Но схватывала она влёт.

— Да, родной. А как ты пришёл — вообще отлично! Всё порешал? — она каким-то вальсирующим лёгким движением оказалась рядом со мной и чмокнула в щёку. Снова ближе к губам.

— Да, там всё ровно, — отреагировал на её «вброс» я. — А это — знакомый твой? — и легко тряхнул правой рукой, от чего этот, в майке, едва на колени не упал и снова начал завывать, чуть прибавив громкости.

— Нет, что ты. Юноша обознался и уже уходил, — батюшки, княжна — это как минимум! Осанка, стать, поднятый подбородок и искры в глазах.

— Уй! — сообщил недовольно Павлик с рук Алисы, что подошла и встала рядом. Жаль, не пояснил племяш — то ли это означало благосклонное дозволение юноше покинуть нас, то ли его личную ему характеристику. Наслушался, видать, от этих мастеров местной словесности.

— Яр, там ещё трое, — громким шёпотом сообщила сестрёнка, качнув головой вправо.

За спинами собиравшихся с мыслями друзей того, что уже залил слюнями мне все пальцы, из-за угла стеклянной стены магазина как раз выходил спокойной, плавной, даже, пожалуй, излишне плавной походкой, дед Сергий. Памятуя о его опыте, я к тем троим утратил весь интерес. Вместо этого возникал другой вопрос — успеем ли мы смыться из города?

— Алис, Лин, ну где вы ходите? Мы с дедом заждались. Пошли перекусим — и поедем дальше, — я говорил до противного спокойно и безмятежно. Не обращая никакого внимания на подвывавшего в правой руке спортсмена. Вырваться он не пробовал — нужны значительно бо́льшие мотивация и сила воли, чтоб самому себе оторвать губу.

— Этот? Вот берите его — и чтоб я вас тут не видел больше, шантрапа! — раздался голос Хранителя. Он подвёл к нам, держа на вытянутых вниз и в стороны руках, за уши, ещё двоих в майках. Третий семенил следом, но, принимая во внимание походку и размах глаз, вряд ли представлял угрозу. В отличие от тех, что корячились, согнувшись в три погибели, вслед за Сергием. Судя по синеве наколок на груди и пальцах, эти вполне могли бы. Будь им чуть менее больно.

— Кабан, уходим! — просипел тот, которого дед держал за правое, посиневшее уже, ухо. — Прощенья просим, деда!

— Аспид, брось каку! — весело велел Хранитель.

Я отпустил парня, вытерев пальцы о его же майку. Он не возражал. Он пятился назад, к своим, висевшим в неожиданных для них позах в руках Сергия.

— Дед, еда остынет! Бросай и ты, да пошли уже! — я подхватил под руки девчат и направился мимо Хранителя к фуд-корту. Всё равно продолжая видеть то, что происходило у меня за спиной, его глазами. Удобная штука — эта опция «взгляда со стороны».

Злодеи, или, вернее, личинки злодеев, похватали друг друга и бегом дёрнули в сторону эскалатора на первый этаж. Мы направились к столикам. По пути я пожал Павлику маленькую, но уже довольно твёрдую ладошку. В ответ он только молча кивнул. Как большой.

— Спасибо, красавица, что постерегла! Нашёл я своих, — сообщил Сергий барышне за соседним столиком, что глядела на наш так, будто на нём лежали золото партии и Монтесумы.

Барышня в ответ покраснела, смущённо улыбнулась и попыталась спрятать третий подбородок под вторым. Всем своим видом показывая деду, что готова на бо́льшее, не только корм сторожить. Но он уже утратил к ней всякий интерес. Да и вряд ли имел, откровенно говоря.

— Всё нашли? — спросил я у девчат.

— Да, я с запасом взяла, — ответила Алиска, кусая здоровенный бургер с видом полного счастья.

— А ты? — перевёл я взгляд на Энджи.

— Ага. Дома покажу, — кивнула она, зашкворчав-забулькав быстро пустеющим ванильным коктейлем. Я не знал, кому что нравится, поэтому взял всяких. Не прогадал. Потому что дед уже всосал шоколадный, а сестра тянула клубничный.

— Тогда доедаем буржуйскую роскошь — и в отель. Там, в ресторане, нормально посидим, без лишних знакомств, я надеюсь, — решил я, дожёвывая наггетс в кисло-сладком соусе. Дед, уминавший второй вишневый пирожок, кивнул согласно.

До гостиницы доехали за пять минут. По пути Сергий Речью объяснял мне, что возможности Хранителей позволяли, как и говорил до него Алексеич, «подсказывать» нужные мысли, поэтому тех «прибандиченных легкоа́тлетов» (так и сказал) можно по сторонам не выглядывать — они нас точно искать не станут.

— А ты почему тот отель выбрала, а не этот, например? — спросил я у Энджи, ткнув пальцем, когда мы проезжали мимо второго по счёту указателя на какие-то гостиницы.

— Тут и в том, что раньше проехали, ресторанов нету — только завтраки, и то, если отзывы читать, такие себе, — объяснила она. Серьёзно вопрос проработала, умница.

Вольво встал на парковке у стильного красно-бежевого здания, как родной. С фасада на нас без эмоций взирал знакомый силуэт мужчины с тростью, в цилиндре и крылатке. Рядом с ним, для сомневавшихся, наверное, блестел начищенной медью узнаваемый автограф. Для тех же, кто был одинаково слаб в графике и читать умел только печатными буквами, была табличка чуть выше: «отель 'Пушкин». Поэтому, когда мы поднимались по ступеням крыльца, увешанные мешками и пакетами, в голове предсказуемо крутилось «цыганы шумною толпой / по Бессарабии кочуют».

— Здравствуйте! — с пластмассовой тренированной улыбкой приветствовала нас девушка за стойкой.

— Здравствуйте! У нас забронированы два номера на фамилию Пчёлкин, — Лина подошла ближе и уверенно взяла переговоры в свои руки.

— Всё верно. Будьте добры ваши паспорта.

Лина вручила ей всю стопку, включая заклеенное в прозрачный файлик свидетельство о рождении Павлика. Фирма Шарукана веников не вязала: если он брался сделать «легенду» — он её делал. Девушка приняла документы и, судя по звуку, принялась их сканировать. Меня всегда умиляла эта их гостиничная непосредственность — ни разу никто не поинтересовался моим согласием на то, чтоб данные моего же паспорта оставались в компьютерах отелей.

Сергий разглядывал лобби с заинтересованным видом, прижимая к груди банку с Осей. Поэтому, видимо, и пропустил просьбу барышни посмотреть на неё. Серьёзно, ответственно к делу подошла — мало ли, чей мы там паспорт могли ей подсунуть? А личность требовалось сличить. Тверь, как-никак, тут народ ко всему привыкший, с опытом.

— Деда, посмотри на стёклышко, — приторно-сладким голосом попросил я Хранителя. Тот обернулся ко мне с недоумённым выражением лица. Мне только того и надо было.

— Дедушка старенький у нас, своеобразный. Но тихий, мирный, и для окружающих не опасен, — задушевно и крайне убедительно сообщил я портье, наслаждаясь выражениями лиц девчонок.

— Ну да, — чуть сощурилась девушка, присматриваясь внимательнее к лицу деда, и, главное, к банке у него в руках.

— Самого Мичурина последователь, генетик и ботаник, — продолжал заливать я.

— Какого Мичурина? — уточнила она, явив пробел в образовании.

— Самого Ивана Владимировича! Того, что семьсот сортов яблок вывел, и ещё триста — вишни. Погиб трагически на ниве науки… — Я выдержал соответствующую моменту драматическую паузу. — Дедушка в своё время в Академии наук преподавал, но подорвал здоровье на селекции морозоустойчивой хурмы, — скорбно кивнул я. Портье забыла сканировать остальные документы, во все глаза глядя на легендарного учёного, что как раз поправлял очки донельзя академическим жестом.

— Ваши номера на втором этаже, по лестнице направо. Надеюсь, вам у нас понравится, — вспомнила-таки она намертво вшитый в подкорку скрипт и выдала нам карты-ключи от номеров. По-прежнему не сводя восхищенного взора с новоявленного знаменитого селекционера.

— Спасибо большое, — вежливо поблагодарил я чуть подвисшую портье, и кивнул своим.

По ступенькам поднимались молча. Лишь свернув в коридор, сзади одновременно прыснули Лина и Алиса, а Павлик резюмировал:

— Ас-с-сь Пидь!

— И не говори-ка, внучок. Кому бы ещё такая хурма в голову пришла, — недовольным тоном согласился с ним Сергий, вызвав у девчонок уже неприкрытый хохот.

— Никакого почтения к авторитетам! Трепло, — проворчал Ося. Впервые подав голос с тех пор, как расстался с маленьким Вязом.

Ужинать девчата отказались, поэтому в ресторане мы с Хранителем сидели без них. Зато с Осей. На его банку, как и на деда, персонал поглядывал с заботливым сочувствием — видимо, девушка-портье была общительной. Хорошо хоть, не стали уточнять, можно ли с такими диагнозами спиртное, а то Сергий бы, пожалуй, точно мне втащил.

— А я могу так же нужные мысли подсказывать? — Речью спросил я Хранителя.

В зале ресторана было от силы пять гостей, это если с нами. У окна наливался, как в последний раз, водкой некто с видом командированного, потерявшего берега, семью и маму. Не в том смысле, как у меня. Просто человека властная длань работодателя зашвырнула в регион, и он ускоренно позволял себе всё, что не согласовывала дома жена. Вряд ли неизвестная мне женщина одобрила бы такое увлечение вторым, видимо, графином беленькой под всё тот же, первый и единственный на столе, салат «Весенний».

Ближе к фальшивому камину, передававшему размеренный алый танец огня на поддельных углях под неискреннее потрескивание несуществующих дров, сидела пара, увлечённая друг другом до крайности. Яви́ сейчас угли на экране анфас Сириуса Блэка, или у кого там был такой оригинальный способ видеосвязи — и не заметили бы. Судя по тому, что у дамы кольца не было — мужчина тут тоже пребывал безнадзорно.

— У Хранителей и Странников разные задачи и разный функционал. Изучим методологические особенности, — начал было Сергий, снова поправляя очки, отставив мизинчик.

— Да ладно тебе дуться уже! Нормальная хохма вышла. И кому, как не тебе, быть учеником Мичурина? — перебил я обидчивого деда.

— Балбес ты, и нахал двуногий, Оська правильно тебя сразу окрестил! — по лицу Сергия, обращённому к росткам в банке, нельзя было догадаться, о чём он думал. — Ванька три года у нас жил безвылазно, да потом годков двадцать, почитай, в гости наезжал. А письма писал до самой смерти, полвека. Дед-то его Хранителем Груши был, что под Калугой росла…

Я снова «замёрз» с открытым ртом. Никак не мог привыкнуть к тому, что у этих двоих всегда и на всё была своя точка зрения, подкреплённая сногсшибательными фактами, а то и вовсе личным участием. Как сейчас.

— Настоящий учёный был, сейчас таких не найдёшь. Все сперва дурачком его считали, блаженненьким. Неуживчивый, честный чересчур был. Но столько, сколько он сделал за жизнь — пятерым не повторить, — в глазах Сергия сочетались светлая память о давнем ученике и горечь его потери. — Всё хотел тоже Хранителем стать. Самую малость не успел — Рябина Тамбовская ждала его уже. За несколько недель сгорел — споры второго ранга падла какая-то подселила.

— Прости, деда. Не знал я, — мне было по-настоящему стыдно. Кто ж знал, что герой детских анекдотов был героем по-настоящему.

— Да откуда тебе знать-то… Мало кто правду знает, мало кто живёт по ней. А он, Ванька-то, учёный был от Бога. Ося на него диву давался — никогда, говорил, таких не встречал. И ведь почти всё, за что ни брался — получалось у него. Не для себя старался, для людей, да для Земли-матушки. Это не нынешние тебе, у которых одни деньги на уме. Ведут себя так, будто у них за околицей ещё одна планета запасная стоит, куда переберутся, как эту изгадят вконец. Ванька подвижник был, в старом, правильном смысле. Сейчас-то плевать всем, что дальше будет: соберут один-два урожая, а там хоть трава не расти. Она и не растёт, в прямом смысле. На гектар два вагона селитры вывалят — а потом удивляются: чего это в овощехранилищах половина всеядных, вроде бы, крыс попередохла, а вторая половина — с собаку размером вымахала…

Дед явно говорил о наболевшем. И хорошо, что Речью. Хотя, принимая во внимание его амплуа у местных, вряд ли официанты поверили бы услышанному. В отличие от меня. Я — верил.

— Не рви сердце, Серый, — раздались слова Осины. — Понял он уже всё, шутник-то наш. Карандаш, мать-то его. Бим и Бом в одном лице.

— Да зло берёт, Ось: человек столько доброго, нужного и полезного сделал в жизни, а про него только и помнят, как он полез на ёлку за укропом, а его арбузами завалило! — махнул рукой Хранитель.

— Так ты ж сам этот анекдот и придумал! — отреагировало Древо. А я махнул официанту. Такие откровения точно требовали анестезии.

— Давай тогда уж и мне. Того, с клопами, — кивнул Сергий. Наша молчаливая беседа одними жестами наверняка бы привлекла лишнее внимание в пустом зале ресторана. Но выдуманная репутация выжившего из ума селекционера развязывала руки.

— А мне вина белого сухого бокал. С водой только развести, три к двум, Серый, помнишь? — подключился Ося. Два пьющих старика-разбойника с трудной судьбой и долгой, невероятно долгой историей. Тревожная компания на вечер, конечно. Но у кого мне ещё учиться, как не у них?

— Слыхал, Аспид? Белого, лёгкого, кисленького. Лучше испанского, конечно, — вновь кивнул дед, заслужив ещё один сочувственный взгляд подошедшего официанта.

— Что-нибудь выбрали? — приветливо сказал он, глядя на всякий случай на меня.

— Да. Будьте добры бутылку «Ахтамара», сырную и фруктовую тарелки и бокал белого сухого. Испанское есть? — чуть рассеянно продиктовал я, оставаясь под властью истории великого селекционера. И продолжая краем уха, или, точнее, частью мозга слушать беседу предвечного Древа с его Хранителем.

— Из испанских сейчас только портвейн, — с лёгким сожалением доложил парень, которого, как гласила табличка на груди, звали Иваном. — Могу рекомендовать итальянское, очень приличное.

Я посмотрел, как дед благосклонно прикрыл глаза, и согласился на итальянское, не забыв и про воду.

Иван обернулся почти мгновенно. Да, с тем безымянным сердягой в кофейне, конечно, ничего общего — Небо и Земля, как говорится. Установив на столе тарелки и прочую посуду, он буквально растаял в воздухе. Мгновенно нарисовавшись возле барной стойки, где они, судя по всему, с барменом обсуждали брянских дикарей, что поливали какую-то растительность в банке разбавленным почти до прозрачности самым дорогим в меню итальянским вином.

— Ну, за помин души раба Божьего Ивана, светлая ему память, — Хранитель поднял пузатый бокал и влил в себя тёмный напиток, тут же подхватив с блюда пару виноградин.

— Не обманули мальчика, и впрямь Италия, — мысли Осины звучали с некоторым удивлением. — Надо же, где бы ещё встретиться?

— С кем? — уточнил я на всякий случай.

— Ты не поймёшь, наверное, как это бывает — ты знаком с кем-то, но вы никогда не виделись. Но кажется, что очень близки по духу, по сути своей, — неожиданно торжественно начал Ося. Захмелел, что ли? Сколько там надо-то трём побегам в банке.

— Почему не пойму? Запросто пойму, — удивился я. — Мы ж — дети глобализации и прогресса. Я в школе пока учился, на сайте одном с ребятами познакомился. Один из Питера, второй из Цюриха. И две девушки, одна с Тюмени, вторая с Новосиба. Вторая, правда, бабушкой оказалась, но не суть. Отлично общались, с полуслова друг друга понимали.

— Что-то похожее, наверное. Мы получаем информацию с водой. Частью — корневой системой, частью — внешними каналами, ты сам видел. Кровь — та же вода, только более насыщенная, в ней можно несоизмеримые объёмы передать. Когда Странников было больше — мы тоже, как ты говоришь, знакомились друг с другом, вестями обменивались, — Древо явно разговорилось не на шутку. Наверное, волнение отпускало его. Хотя — кто знает?

— Вот и с Елью так подружились… Она в Трентино росла… Растёт, наверное, ещё. Только уже не она…

Мы с дедом глядели на банку не отрываясь. Не знаю, был ли Сергий в курсе этой истории, они, как-никак, с Древом знали друг друга больше и лучше остальных. Но, судя по его озадаченному лицу, итальянская Ель была в новинку и для него.

— Валь-ди-Фьемме у подножья Альпийских гор. Изумрудные луга, заповедные леса. Она росла в одном из таких. Песни ветра в её ветвях приходил слушать сам Николо Амати. И учеников своих приводил потом…

Я беспомощно перевёл взгляд на Сергия.

— Скрипичных дел мастер великий, виртуоз. У него учились Гварнери, Штайнер и Страдивари. Про Страдивари-то хоть слыхал? — пояснил он мне снисходительно по «прямой связи», чтобы не мешать Древу предаваться воспоминаниям.

Я с новым, значительно бо́льшим вниманием посмотрел на бокал вина. Который принёс нам Ваня в Твери, в ресторане отеля «Пушкин». Да, такого «Визита к Минотавру» тут ждать было неоткуда, но вот поди ж ты.

— Это она научила Амати понимать и чувствовать структуру дерева. Потому и пели его скрипки совершенно по-своему. Каждая по-своему. Плесни-ка, Серый, ещё, раз уж пошёл такой разговор.

Хранитель бережно развёл ещё и осторожно, по вилочке, влил в банку. Мы ждали продолжения истории, и на крутивших пальцами у виска местных нам было совершенно наплевать.

Осина рассказал и о Ели, и об Оливе, и о Каштане с озера Гарда. Про последнего добавлял Сергий — он видел величественное дерево живым, ещё до первой мировой. Которую Каштан не пережил. И я даже не старался представить, сколько же всего помнили и знали эти существа. И поговорка про «пень бесчувственный» теперь воспринималась совершенно по-другому. Если остро переживать гибель каждого друга — долго не протянуть. Но чтобы так, как Осина, достоверно и ярко всё помнить, и не сойти с ума — это нужно, конечно, сверхъестественной сущностью быть. Как Древо.

— Скажи, а вот те маленькие пять штучек, которыми нас Вяз угостил — это чего такое было? — не удержался я от вопроса, пока Сергий, снова по вилке, доливал в банку остатки разведённого вина.

— Такого тоже не было давно. Очень давно, — Ося говорил неторопливо, размеренно. — Если по-вашему, по-простому, то это один из самых сильных в мире иммуномодуляторов вкупе с редкими аллелями двух генов, с уникальными теломерами.

Если это было по-нашему, по-простому — то я, получается, был не наш.

— Болеть не будем, и жить станем, пока не надоест, если уж совсем примитивно, для некоторых, — пояснил Сергий, заслужив от меня благодарный кивок. Ладно, на их фоне примитивным быть не стыдно. Остальные-то вообще, выходит, элементарные.

— Клетки Вяза, как и любого Древа, могут влиять на продолжительность жизни людей и её качество, — Ося вещал, как из президиума. — Серый верно сказал, все известные сейчас болезни вам больше не страшны. У вас теперь иммунитет — как у дерева, образно говоря. И из болячек страшны пожар, топор и короеды. Но вам, как многомобильным, это угрожает несильно. — Вот же злопамятный какой.

— И стареть вы будете по-другому, — подключился Хранитель. — Обычно встреча с Древом добавляет от пятидесяти до ста годков жизни. Но там клетки другие и дозировка явно не такая. Подарок Вяза, думаю, раза в три мощнее будет.

— Если не в пять, — подтвердил Ося.

Я крутил в руке бокал с коньяком. Пытаясь как-то уложить в голову неожиданную мысль, что могу прожить триста лет. Если не пятьсот. На ум почему-то упрямо лезла черепаха Тортила, как потенциальная ровесница. И ещё споры второго ранга, которые лишили мир уникального учёного, а мне только чуть-чуть морду пощипали. И то, что, если всё сложится удачно, мы не только Павлика в первый класс проводим, но и на летающих машинах покатаемся, и в отпуск на «Флостон Парадайз» слетаем, как Корбен Даллас.

— Мужики, айда на троих, а? — мысли о непостижимо далёком будущем прервала невнятная речь командированного, который успел отлипнуть от стола и добраться до нас, перехватываясь, как ленивец или очень медленный гиббон, по спинкам стульев. На подбородке у него блестел маслом кусочек огурца, а в уголке рта торчала веточка укропу.

— А то сидите, как сычи, молча, да на банку свою пялитесь, ладно бы — с закусью, — продолжал «наводить мосты» Венец Творения, царь природы, человек разумный. По задумке.

Но тут гравитация, бессердечная, как всем известно, включилась в игру и придала истории динамику. Стул, стоявший между мной и Хранителем, на котором практически висел гражданин, внезапно встал на дыбы. Ну, ладно, не встал, а только попробовал. Но командированному хватило. Его закрутило вокруг своей оси, завернув спиралью мягкие ноги. А рука, резко ускорившись и пытаясь поймать что-то важное, например, точку опоры, метнулась змеёй к банке с Осиной внутри.

Глава 6

Новые горизонты

Как это получилось — я снова не понял, как и днём, в торговом центре, с тем кабаном, что хрюкал на мою Энджи. Да что — я, судя по глазам Сергия, он тоже не ожидал ничего похожего. Не говоря уж об остолбеневших официантах.

Но как бы там оно ни получилось — а вышло, как вышло. Моя рука оказалась на пути летевшей длани безнадежно падавшего туловища. И как-то ухитрилась прервать падёж командированных в отдельно взятом ресторане. Спасённый пытался сфокусировать зрение хотя бы на чём-то, но пока не мог. Почти литр водки внутри кому хочешь прицел собьёт. Сергий подхватил драгоценную банку и снова прижал к себе, став мгновенно похожим на скорбного умом: брови над очками, рот настежь, в руках — тара с говорящей древесиной.

А я, удивляя самого себя, обратился к туловищу Речью:

— Очнись, человече. Ступай спать. Утром купи подарки семье. И не пей в одиночку — примета плохая.

В процессе одностороннего общения, на которое ушло от силы секунд пять, лицо Хранителя вытянулось ещё сильнее. Стоило мыслям «замолчать», как командированный расплёл замысловатый крендель, в который свернуло его ноги земное притяжение, помноженное на алкоголь, и даже притопнул, будто завершил по-уставному команду «Стой! Раз-два». И, пробормотав неожиданно внятным, хоть и подсевшим, голосом: «Прошу извинить, господа», отправился к выходу из ресторана без ожидаемых рысканья, крена и тангажа. Мимо замерших официантов. Позволив себе обернуться на наш столик лишь единожды, уже у барной стойки, с видом человека, столкнувшегося с непознанным. Сильно, до звона, столкнувшегося.

— Ты, Ось, начни уже учить его, что ли, — пробормотал Сергий, ставя банку ближе к центру стола, предварительно осмотревшись с подозрением вокруг на предмет новых источников угрозы. Которых не было.

— Да, это от души. Замечательно. Достойно восхищения, — отреагировал наконец-то Ося после неожиданно длинной паузы. И снова, кажется, фразой из какого-то старого фильма. Где тоже хватало необъяснимого.

— Коньячишко-то, признаться, был так себе, но всё равно жалко, — дед с тоской смотрел на бутылку, где оставалось от силы на пару глотков. И, кажется, стремительно приходил в себя, продолжая привычно бубнить. — Не Странник, а спецмедвытрезвитель какой-то. Холодная при жандармерии. Ромберг недоделанный.

— Кто? — решил уточнить я зачем-то.

— Еврей один из неметчины, коновал от терапии, профессор Берлинского университета. Его в вытрезвителях каждый знает и поминает незлым тихим словом, если говорить ещё в силах. Придумал, гад такой, как без подручных средств выпимших выявлять, — с неожиданным энтузиазмом пояснил Сергий. Видимо, что-то личное у него было к этому доктору.

— Прав ты, Серый, надо бы ускорить нам обучение Аспида, — задумчиво подтвердило Древо тем самым тоном умудрённого опытом земского врача.

— Вот и я об том, Ось! Никакого ж коньяку не напасёшься, если он вот так будет дальше выступать! — согласился Хранитель. Видимо, даже «так себе коньячишко» было жалко.

— Да ничего мне не жалко! Хоть на пол его лей — мне-то что? — неубедительно отверг он невысказанное предположение, наливая себе. — Всё равно его надо не этим сыром пластмассовым, и не овощью этой закусывать. Вот, помню, Мага в гости заезжал — дербентского привозил. Вот тот — вещь был, конечно, никакого сравнения. А закусывать надо абрикосом! Это непременно. Ничего лучше и быть не может. Вот только про абрикосы мнения разнились: Мага клялся, что нужен только и именно их шала́х, а с одним армянином, говорил, они чуть за бороды друг друга не взяли. Тот его всё уверял, что коньяк хороший только в Армении делать умеют, и абрикосы должны быть белые, ананасные, сорта «еревани» непременно.

— Всяк сверчок свой шесток хвалит, — слегка отстранённо заметил Ося.

— Ну да, и в каждой избушке — свои погремушки, — согласился я.

— Ты, Аспид, с вашей точки зрения правильно всё сделал. И человека от падения удержал, и помог незнакомому, хоть и не просили. Но это у вас, двуногих, в природе, конечно — лезть вечно, куда не просят. А вдруг у него печаль какая неизбывная? Беда в семье? А друзей нету близких. Вот и заливал он пожар вдали от дома, чтоб слабость свою никому не показывать. А теперь что? Собутыльников искать? В Твери? На вокзале?

Я оторопел. В такие глубины как-то не догадался заглядывать. А теперь, выходит, едва ли не навредил всем вокруг: из Хранителя испарил плохой, неправильно закушенный коньяк, а командированному забил досками единственную в жизни отдушину?

— Да, учиться тебе ещё и учиться, Аспид. Сомнений в тебе много. Один из перворанговых слуг Чёрного Дерева так говорил: «Боишься — не делай. Делаешь — не бойся». Ты всё равно обратно его теперь не расколдуешь, так что нечего и сомневаться, — наставительно, хотя и противоречиво сообщило Древо.

— А ты, Серый, допивай давай, да айда на боковую. Только на подоконник меня не ставь. Я, оказывается, теперь высоты боюсь, — последняя фраза прозвучала недовольно и чуть сконфуженно.

Дверь в номер Алисы и Павлика, какой-то вроде как семейный, с тремя кроватями, приоткрылась, стоило только нам подойти ближе. Дед явно «постучался» так, чтобы не будить правнука.

— Во сколько выезжаем? — шёпотом спросила сестрёнка, чуть притворив дверь за собой.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Как встанем — так и встанем, торопиться нам, вроде как, некуда. Завтра — Вологда, а послезавтра уже на месте будем. Если ничего неожиданного не случится. Опять.

— Что за «опять»? Снова влипли куда-нибудь⁈ — кричать шёпотом умеют только женщины, и то не все.

— Да хорошо всё, внучка, не волнуйся! Шутит он. Характер такой у него. Аспидский, — съязвил напоследок дед, утянув сестрёнку внутрь и закрыв дверь. Только что язык не показал.

Я приложил карточку к дверной ручке нашего с Энджи номера и зашёл. Что-то негромко бубнил телевизор. За окнами одевалась в сумрачные тёмные шелка уже почти ночная Тверь. На застеленной кровати царского размера с краю лежала головой к окну, босыми ногами ко мне, Лина. Что-то увлечённо изучая в смартфоне.

— Чего делаешь? — я постарался сказать это так, чтобы было не громко и не неожиданно. И не получилось — она айкнула и едва не свалилась с края постели.

— Фух, напугал, — недовольно выдохнула Энджи, перевернувшись на спину и положив руку на грудь, — чуть сердце не встало.

— Ну-ка, дай гляну, — уселся я рядом и протянул свою.

— Сердце выше. И с другой стороны, — она с интересом комментировала, не отодвигаясь и не убирая мою ладонь.

— Тут? — уточнил я, вытягивая вторую руку.

— Вы чего пили-то там, что ты так промахиваешься? Как в номер-то попал? Дед, поди, на плече принёс? — шутки прервал поцелуй.

— Теперь попал? — спросил я, с трудом отстранившись от её губ.

— Не пойму пока никак. Ну-как ещё разок попробуй, — промурлыкала она, не открывая глаз.

И я попробовал.

Солнце встречали, сидя на подоконнике, в одной простыне на двоих. Розоватые лучи, первые, еле заметные, меняли цвета деревьев, домов и машин, заставляя предметы выползать из ночной тьмы, приобретая формы, становясь видимыми. В голове крутилась какая-то очень важная мысль насчёт Света и Тьмы, но формулироваться не желала ни в какую. Особенно после того, как после Твери за окном формы Лины тоже подсветились, становясь более очевидными.

Не сформулировалась мысль и позже, в душевой кабине, неожиданно просторной и с двумя огромными, в пол, зеркалами. И потом, в комнате. И опять в ванной. Очень сложная, наверное, была мысль — никак не желала формироваться.

Мы лежали на огромной постели, как две морские звезды на белоснежном песке океанского побережья. Которое оба видели только по телевизору. Неожиданно подумалось, что наше курчавое солнышко, то, в честь которого назвали отель, по такой кровати мог бы, наверное, со своим росточком на велосипеде кататься. На «Бабочке». Хотя нет, она маловата будет. На «Школьнике». Или «Орлёнке». Лина фыркнула.

— Ты чего? — спросил я, приоткрыв один глаз, как кот. Затылок её по-прежнему лежал у меня на животе, сразу под рёбрами. Голова плавно поднималась и опускалась в такт с моим дыханием. Глаза были закрыты, а на лице расплывалась озорная улыбка.

— Да представила Пушкина в плаще, верхом на «Школьнике», что вокруг нас тут круги нарезает. Неловко стало перед классиком, — пояснила она.

— А ты чего подслушиваешь? — понарошку возмутился я.

— Ты вон подглядываешь — я же ни слова не говорю? — отзеркалила эмоцию она.

В полутёмный коридор вышли, когда на часах было начало десятого. Я постарался прислушаться мысленно к номеру за соседней дверью и так же беззвучно позвал: «Алиса! Мы собираемся на завтрак!».

— Дядя! Ам! — с восторгом раздалось в голове. Видимо, «на приёме» сидел Павлик. — Мама — шшшш! Деда — тю-тю!

Я посмотрел на Лину, которая, кажется, тоже прослушала исчерпывающий доклад. И тоже пыталась из понятных и непонятных слов сложить хоть что-то внятное.

— Обоих вас ещё учить и учить, — донеслось брюзжание Оси. — Чего непонятного-то? Мама в ду́ше — вода шумит: «шшшш». Серый, седина в бороду, крутился-крутился на диване, скрипел-скрипел, ещё хуже вас, да и пошёл проветриться: «тю-тю».

Мы с Энджи снова переглянулись. Старики-разбойники, оказывается, ещё и слухом обладали, как у летучих мышей. Но тут открылась дверь, и за ней оказалась Алиска в белом банном халате и полотенце на голове. За ней тянулись мокрые следы из ванной, странно-короткие. На носочках шла открывать.

— А я думаю — с кем там Павлик с утра болтает? — улыбнулась она, пропуская нас.

В номере стояла детская кроватка-манеж, в которой приплясывал от нетерпения племянник. Напротив — диван с покрывалом, сбитым в гармошку. Не спалось Сергию, это видно. На журнальном столике, как раз под лучами утреннего Солнца, развернув ему навстречу все листочки, которых, кажется, стало больше, завтракало Древо.

— Не знаю, чего уж они тут с Осей не поделили? Мы с Павликом спали без задних ног. Сны такие красивые снились, яркие. Мужчина какой-то в старинной одежде и с длинными волосами на скрипке играл. Красота такая, ты не представляешь, — как они умудряются вытирать волосы и при этом разговаривать из-под шевелящегося полотенца?

— Дя! — подтвердил малыш. И неожиданно не то замяукал, не то пропищал, не то проскулил что-то тоненько, но вполне ритмично, узнаваемо.

— Ого! А у мальца-то идеальный слух, однако! — в банке дрогнуло несколько листьев. — А ведь это, на минуточку, одна из лучших канцонетт* Джованни Кроче. И, если ноты её нигде по церквям да базиликам тамошним не сохранились — то мы в вами первые, кто её лет за четыреста услыхал! Так, значит, нам и сольфеджио нужно в программу добавить, — это он, кажется, уже сам себе, для памяти сообщил.

Алиса замерла с недосушенными волосами, торчавшими в разные стороны. Посмотрела из-под полотенца с тревогой сперва на банку, потом на меня. И чуть вскинула голову, словно уточняя — это чего только что было?

— Это, сестрёнка, у Оси вчера под вечер настроение лирическое взыграло. Он нам с дедом битый час рассказывал про особенности лютневой музыки шестнадцатого века и аргументированно доказывал превосходство скрипок Амати над Страдивари, — легко, как о чём-то незначительном, на одном дыхании выдал я тут же.

— Ва́ли! Ва́ли! — снова запрыгал в кроватке Павлик. Неужто во сне им играл сам Маэстро?

— «Варежку закрой» — он имел в виду, — недовольно проворчал Ося. — Трепло ты, говорю же. И Аспид. И не лютневой музыки, а скрипичной. И у Николо инструменты гораздо чище и глубже звук давали. Ну, если кто понимает, конечно.

Несмотря на специально отведённую паузу, вступать в спор с меломаном, из друзей которого были сделаны, наверное, стропила Ватикана и притолоки пирамиды Хеопса, желающих не нашлось.

— А ты, болтун пустопорожний, лучше бы подумал головой-то, как так выходит, что первую музыку вы, двуногие, начинаете слышать в лесах, в горах, в пещерах и пустынях. А потом строите себе убогие хижины или шалаши — и пробуете услышать в них. И ещё негодуете, расстраиваетесь, когда не слышите. Потом учитесь у старших строить большие шалаши и хижины из камня. В них музыку слышно гораздо лучше. Но она становится другой, от чего вы, человечки, тоже расстраиваетесь. Начинаете дополнять, как любите, то, что в дополнениях не нуждается, высокими словами о том, во что в тот, конкретный, ничтожно малый момент времени сильнее всего верите. Музыка становится лучше. Но всё равно ни в какое сравнение с песнями моря, ветра, лесов и гор не идёт.

Мы даже не слушали его. Мы внимали. Павлик перестал скакать в манеже. Алиса забыла про полотенце, которое сползло с головы на плечи. Лина подошла и крепко взяла меня за руку.

Древо вещало так, что не возникало ни единой мысли поспорить с ним. Мысли, подкреплённые образами высоких, под небо, лесов и завораживающих гор с грядами седых вершин, будто гипнотизировали. И казалось, вот-вот — и зазвучат звуки, настоящие, вечные, которые наше племя тщетно пыталось воспроизвести, дёргая струны, дуя в полые стволы деревьев, колотя палками по камням. И разница нашего восприятия стала очевидна. Старшие, Древа, слышали и понимали музыку Земли. Двуногие щипали отломок елового пня, как медведь из сказки и мультфильма. И радовались любому звуку, который удавалось извлечь.

— Спасибо, Осина, — будто очнулся я, когда понял, что Ося давно замолчал. — Мы научимся сами и расскажем другим.

— Толку-то, — обречённо, кажется, вздохнуло Древо. — Свои мозги никому не вставишь, да и не нужно это. Просто обидно понимать, что вы не туда куда-то свернули. То ли сами, то ли падла эта чёрная так выкружила вас. Тьфу ты, аж расстроился. Раньше лучше было, короче! — совсем по-стариковски завершил он.

— Это точно, — спорить с расстроенной Вечностью, сидевшей в трёхлитровой банке на столе отеля не хотелось вовсе. Хотелось и вправду научиться слушать и слышать. И, если очень повезёт, понимать то, о чём он рассказывал.

— Алис, спутаются — потом не расчешешь, — вполголоса проговорила сестре Лина. Алиска ахнула и побежала в ванную. Оттуда зашумел фен. Хорошо им, девочкам.

— Ось, а с дедом всё нормально? — спросил я у банки, листочки в которой сердито нахохлились, как воробьи на проводах в лютый мороз.

— А чего ему сделается-то? — будто бы даже удивилось Древо. — Ёрзал-ёрзал — да и сдёрнул в ночь. Он же не дерево, — тут проскользнул привычный сарказм.

— Не найдёт он проблем себе? — вот странно, но к Сергию, при всей своеобразности его характера, я как-то уж неожиданно быстро привык и практически «прикипел душой». Наверное, это из-за того, что он сочетал в себе мудрость эпох, непредсказуемые возможности и фольклорную удаль.

— Найдёт непременно, — возмутился Ося, — как не найти? У него ж опыта в этом деле — тыща лет! Вот такой же, как ты, примерно, был. Только звали его тогда не Аспидом, как тебя.

— А как звали? — после Илейки Муромского и воеводы Боброка, Николо Амати и Джованни Кроче от стариков-разбойников можно было ожидать чего угодно.

— Раж! Раж его звали. Это у него Илейка научился в дурь-то впадать, когда одной сосной толпу чёрной татарвы по лесам гонял. Только Серый-то потом с дурью разобрался, подружился да освоился, и сумел полезной сделать, контролируемой, — Ося словно издевался, чередуя простые слова со сложными. Только от этого они все будто бы становились малопонятными.

— А это всё от скудости ума, паря. И от бедности речи. Эклектика это, в гробину мать-то её. И оксюморон ещё, ага! — Вот же демон деревянный! И это я ещё при этом трепло?

— Ты, конечно, а то кто же ещё? Я — дерево, мне говорить вовсе не положено!

— А-а-а, да погоди ты, Ось! С тобой спорить — как против ветра плеваться, расстройство одно! Только я и не спорил же — я хотел узнать, как Сергий, где он, не надо ли помочь?

— Помогальщик выискался, вы гляньте на него! Чем, ну чем ты ему помогать-то вздумал? Дверь постеречь? Очки посторожить? Свечку подержать? — Ося блажил, как базарная баба.

— Свечку? — я явно снова запаздывал с пониманием.

— Лина, девонька, ты с Аспидом не водись — не ровён час тоже отупеешь, — Древо, будто выбив одного противника, тут же переключилось на другого. — Мы тебе получше сыщем, умного, в очках, может, даже интуриста, если повезёт, а?

— Спасибо, Ося, но не нужно. Плохонький, да свой, — я аж дёрнулся, услышав от Энджи такую неожиданную характеристику.

— Ну да, сердцу не прикажешь, конечно. Но ты подумай, не спеши с ответом. Надумаешь — дай знать. Мы Странника отправим к Секвойе. Или к Баобабу. А тебе устроим личное счастье и уют. И мужичка хорошего, чтоб при работе, очках и галстуке. Не то, что этот шаромыжник.

Видимо, на лице моём степень отторжения происходящего была написана очень крупными буквами, которые уже вот-вот грозились выстроиться в не самые интеллигентные слова и фразы, поэтому Лина пришла на помощь:

— Ну чего ты тормозишь-то? Растревожили мы сердце лесника с тобой нечаянно, кто ж знал, что у него слух, как у дельфина? Вот он и отправился на поиски любви, — плавно, как дурачку, пояснила она. Хотя в небесно-голубых глазах плясали чертенята.

— Какой любви? — может, Ося не так уж и не прав был на мой счёт?

— Большой и чистой, как положено. Ну, или любой подходящей, тут всё-таки отель, а не монастырь, — пожала плечами она.

— Про монастырь — напомни, расскажу пару историй, с весталок начиная, хотя и до них были мастерицы, да… Хотя нет, тебе рано ещё об этом, — влез было старый, несказанно старый интриган из банки.

— Вы издеваетесь, что ли? — не выдержал я. — Какая к чёртовой матери любовь, хоть большая, хоть маленькая? Ему конь Дмитрия Донского ногу отдавил! Не маршала Будённого, я повторюсь, а великого князя московского Димитрия Ивановича, на минуточку! И он, по его словам, тогда уже был не пацан!

— Ну а чего орать-то? — судя по листочкам, Древо поморщилось. Не знаю, как — но прям очевидно было.

— Да он старый, как мамонт!!! — что-то прям понесло меня.

— Ну, положим, Серый-то будет помоложе гораздо. Но я ему передам твоё мнение, Аспид, непременно. А старый конь борозды не портит, забыл пословицу? — Ося снова сыграл на контрасте, «включив» сперва тональность спикера палаты Лордов, а потом снова рухнув на устное народное творчество. Эти эклектичные «американские горки» начинали утомлять.

— Нет, ты правда совсем отупел за ночь, что ли? Тебе ж русским языком вчера говорено было и про иммуномодуляторы, и про уникальные теломеры, про долголетие. Про регенерацию тканей, думали, сам догадаешься. Ошиблись, видимо, опять. — Древо снова наводило меня на нужные мысли, но в своём духе — тыкая носом. Видимо, деликатность и такт у реликтовых пород отмирали за ненадобностью в раннем детстве. В палеозой.

— В мезозой, неуч! — тут же поправил меня Ося.

— То есть помимо продолжительности жизни, сохраняется функциональность? — не обратил я внимания на его уточнение. К чёрту конкретику — тут более животрепещущие вопросы есть!

— Ну да! Если все клетки, а следовательно ткани и органы обладают повышенной регенерацией и могут существовать в течение более долгого времени, выполнять возложенные на них природой функции им тоже ничего не мешает. Ну, кроме идиотизма вашего потомственного, дураки двуногие. Тьфу ты, Аспид, то злишь, то расстраиваешь, что с тобой делать? Вот мигрень теперь из-за тебя, — капризно закончил он.

— У тебя не может быть мигрени, — отстраненно заметил я, усевшись наконец-то на диван.

— Чойта? — вскинулся Ося. — У всех может, а у меня не может? Шовинизм по мобильному признаку⁈

— Мигрень — это головная боль. А у тебя головы нет, — я продолжал думать нейтрально и равнодушно. Потому что новая информация от Древа пока не улеглась.

— Это у тебя головы нет, тупезень! — грохнуло у меня между ушей так, что даже в глазах чуть потемнело. Растёт, однако. Мужает. Или как это про него теперь правильно? Крепчает? Ветвится?

— Мальчики, не ссорьтесь! — вступила наконец-то в разговор Алиска, и то только потому, что Ося своим прессингом по мне задел, видимо, Павлика. Тот потянул кулачки к глазам и выкатил нижнюю губу, явно готовясь заплакать.

— Как есть Аспид — вишь, чего натворил? Дитёнка напугал! Тщ-тщ-тщ, Павлушка, всё хорошо, всё хорошо, — Древо включило режим «заботливый дедуля».

— Тише, Яр. Кто-то же должен быть умнее? — шёпотом выдохнула в ухо Энджи, садясь рядом.

Хорошо ей говорить. Тот, кто должен быть умнее, продолжал сюсюкать с племянником, у которого уже высохли навернувшиеся было крупные слёзы.

— Ладно. Мы вообще-то пришли на завтрак вас всех позвать. Он пока не кончился, вроде бы. Поэтому предлагаю мир, Ося. Отложим диспут. Времени у нас, я так понял, будет достаточно, — старался быть если не умнее, как просила Линка, то хотя бы нейтральнее.

— Времени не хватает никогда, Яр. Это я тебе авторитетно заявляю, — с неожиданной серьезностью ответило Древо. На «закрытом канале», только для меня. Я лишь молча кивнул в ответ.

* Канцоне́тта (итал. canzonetta, уменьш. от canzona — песня) в европейской музыке XVI—XVII веков — короткая вокальная пьеса на 3–6 голосов (чаще всего на 4 голоса) лирико-танцевального характера.

Глава 7

Выстрел в спину

Сергий восседал за богато накрытым столом в центре зала. Наш вчерашний столик рядом с этим проигрывал всухую по всем статьям, конечно. У нас вчера ни поросёнка молочного не было, ни ананасов. И Мартеля в винной карте вчерашней я не видел, а сегодня — пожалуйста, вот он. Неплохо тут, в Тверском «Пушкине» завтракают, надо сказать.

Но возникший из ниоткуда официант с надписью «Василий» на груди корректно, но настойчиво сопроводил нашу группу в правую часть зала. Где всё встало на свои места. Кроме нас — мы сели. Я отметил настороженный взгляд Хранителя, потеплевший после того, как он заметил банку с Осей у меня в руках.

— Приношу извинения за возможные неудобства, — продолжал развеивать иллюзии Василий. — Центральная часть зала сейчас на спецобслуживании. Шведский стол и все блюда для завтрака — прямо за вами.

— А из спецменю полакомиться ничем не получится? — спросил я, уже зная ответ, официанта, помогавшего Алисе устроить Павлика в высоком детском стульчике, который сразу же поставил рядом с нашим столиком. Но уж больно поросёночек хорош был, стоило попытаться.

— К сожалению, нет, — он будто и в самом деле искренне раскаивался и переживал. — Хозяйка встретила старого друга, с которым давно не виделась. Хотела вовсе ресторан закрыть, но он отговорил, к счастью. Гостей хоть и немного сейчас, но всё равно было бы неудобно, не хотелось бы конфликтов.

— Разумеется. Кто ж любит конфликты на пустой желудок поутру, — понимающе покивал я, поощряя общительного Васю.

— Мы сами все в шоке, честно, — округлил тот глаза, переходя на доверительный шёпот. — Она детей своих так не встречает, как этого господина. Он явно очень, очень непростой.

— Если б ты знал — насколько, Вася, ты б ещё сильнее изумился, — многозначительно поддакнул Ося Речью.

Дама рядом с Хранителем выглядела богато. Не только по местным меркам, надо думать. От укладки и стрижки, пусть и явно переживших несколько суровых испытаний, до маникюра. От крупных бриллиантов в ушах — до идеально ровных и белых зубов, которые становились видны, когда она хохотала над неслышными нам репликами Сергия. Она была в том возрасте, когда для того, чтобы так великолепно выглядеть, нужны не только приличные деньги, но и стальная воля. У неё явно имелось и то, и другое.

Неожиданно для себя самого, я глянул на пару воркующих так, как научился только вчера, когда искал ауру Осины. В груди дамы полыхал алый шар, насыщенно-красный по краям, а ближе к центру переходивший в оранжевый и жёлтый. Ядро которого было ослепительно-белым.

— Опять за своё, старый чёрт, — буркнуло Древо. — Давно ли усыхал во прах, ни единого шанса на жизнь не имея? А нынче — глянь-ка, сколь Яри бабёнке отвалил на радостях. Петрухе, сослуживцу, и то меньше досталось, а ведь и ему худо-бедно лет на десяток хватит.

— Не завидуй, — внезапно «сказала» Алиса, потчуя Павлика кашей.

— Я не завидую, я радуюсь, — чуть растерянно ответил Ося после некоторой паузы.

— Я и гляжу — аж листья сворачиваются на радостях, — отозвалась сестрёнка.

— Где⁈ — листва в банке дёрнулась, как если бы кто-то задел стол бедром, проходя мимо. Только никто не проходил и не задевал.

— Никак листовёртку подцепил? — с поддельной тревогой добавил я.

— Да где⁈ — казалось, вопль Древа услышали даже те, кто Речью не владел.

— Показалось, наверное, — подключилась Лина. До этого зачарованно наблюдавшая, как и все мы, за тем, как ходуном ходят листья на всех трёх росточках в банке. Словно у той дурацкой игрушки-цветочка на солнечных батарейках, что стоит на передних панелях некоторых романтически настроенных водителей фур, автобусов и маршруток.

— Шутим, да? — зловеще протянул успокаивавшийся Ося. — Чаплины, да? Паты и Паташоны? Тарапуньки и Штепсели?

— Да ладно тебе, Ось. И впрямь забавно получилось. Вспомни, когда ты пугался так последний раз? На глазах молодеешь! — раздалась реплика Хранителя, что продолжал в это время есть с руки то, чем кормила его мадам.

— Кто бы говорил, — буркнуло Древо. Прозвучало это как взаимный комплимент.

Мы позавтракали плотно, не отвлекаясь больше на «немолодых молодожёнов» в центре зала, и вышли из-за стола. Ося передал Хранителю, что сердце, конечно, кровью обливается прерывать такой романти́к, но пора двигать дальше. Сергий обещал подтянуться вскоре.

На выходе при выселении удивила вчерашняя бдительная девушка-портье. Она выскочила из-за стойки и торжественно сообщила, что мы отныне — всегда желанные и долгожданные гости отеля, можем приезжать в любое время дня и ночи, стол и кров нам предоставят непременно, с огромным удовольствием и совершенно бесплатно. Ну, то есть, она сказала «проживание и питание», но это прозвучало как-то сухо, без души, не соответствуя моменту. Мне она вручила конверт из плотной бумаги с логотипом отеля, а Сергию — не то картонный, не то пластиковый прямоугольник визитки, прошептав, привстав на цыпочки, в самое ухо, что Марина Анатольевна передавала наилучшие пожелания и велела беречь себя в дороге. Дед прищурился на визитку и убрал её в карман брюк, сохраняя на лице выражение невозмутимого, чуть ироничного альфа-самца, цели которого явно и значительно выше всех этих бабских прихваток. Эдакий брянский крокодил-Данди.

По знаку портье от стены подошёл Василий, катя рядом с собой чемодан на колёсиках.

— Перекусить в дорогу Марина Анатольевна велели собрать, — подобострастно выдохнул он.

Мы молчали. Дед, не выходя из образа, кивнул и прошёл к выходу с прямой спиной, походкой мудрого вождя и победителя. Вася катил чемодан вслед за ним.

В машине старики-разбойники беззлобно собачились на предмет того, что двуногие от обезьян если и отошли, то недалеко, да и то назад, потому что думали по-прежнему спинным мозгом, нижней третью. Сергий этого не отрицал, намекая на то, что у некоторых вообще половые органы раз в год отрастают, зато сплошь, по всему туловищу. И не им, «пиписьками утыканным» осуждать старого солдата, в кои-то веки дорвавшегося до тепла и ласки. Алиса играла с Павликом в поющего зайчика. Из багажника ненавязчиво, приятно и умиротворяюще тянуло жареным поросёнком с хреном и чесноком. Дорога за Тверью оказалась свободной и неожиданно хорошей. Лина смотрела в смарт, иногда хмыкая над особо удачными репликами стариков.

— Яр, а это чего? — её напуганно-растерянный голос враз, с полуслова, вывел меня из состояния блаженной водительской полудрёмы, к которой располагало всё — от прошедшей ночи и плотного завтрака, до почти пустой дороги и уверенного хода нашего шведского флагмана. Сердце будто пропустило удар, чуя беду.

Она тянула мне смартфон, а с лица на глазах уходила вся кровь — веснушки на побелевшей коже стали заметнее. В глазах плескались паника и боль.

Я сбавил скорость и скосил глаза на экран. Судя по логотипам и водяным знакам — это была запись какого-то новостного канала, которую цитировало электронное СМИ, или наоборот. Я видел надпись «Подслушано» — так обычно называли локальные группы в соц.сетях, где постоянно сыпались всякие дурацкие сенсации и происшествия, типа «собака Тузик пропала со всеми деньгами семьи Ивановых» или «на перекрёстке Ленина и Маркса провалился асфальт, Сталина на них нет».

Девушка-диктор звонким, но не от радости, голосом сообщала, что такого в городе не припоминают ветераны милиции. В собственной квартире зверски убита семья зубного техника Банкина: он сам, его домохозяйка-жена и их малолетняя дочь Милена. Следствие пока затрудняется с версиями и комментариев не даёт.

Судя по кадрам — следствию в лице давно не спавшего майора было вовсе не до вопросов от прессы, что он предельно доходчиво и сообщал прямо в камеру. Не надо было владеть Речью, чтобы по губам прочитать, куда именно должны были отправляться оператор и корреспондент. За спиной майора мужики в форме курили с лицами, хуже того, которое было у дяди Сени на похоронах моей мамы. Мимо них другие, на которых лиц не было вовсе, выносили носилки, где тревожно, словно Пятна Тьмы, колыхались чёрные большие мешки. Последним шёл, кажется, следователь, в гражданской одежде. В заляпанных кровью брюках. И в слезах. В руках у него был точно такой же мешок, только значительно меньше по размеру. Из дыры справа вдруг выскользнул и упал на асфальт маленький красный предмет. Который ни глаза, ни мозг узнавать категорически не хотели. Руку, криво, наискось отрубленную чуть ниже локтя.

Камера замерла, дёрнулась — и картинка уехала наверх, по серым кирпичным стенам, по стволу росшей у подъезда рябины, прямо в небо, пустое и молчаливое. Оператор к увиденному тоже готов не был и потерял сознание. Повезло. Со всех сторон полетела матерщина, злая, густо. Настолько, что её «запикивание» слилось в сплошной сигнал, какой бывал раньше, когда поздно ночью телевизор начинал показывать настроечную таблицу.

Сбивчивым и сдавленным голосом, со слышащимися в нём слезами и ненавистью, девушка-диктор за кадром сообщила, что есть основания подозревать в причастности к ужасному кровавому массовому убийству падчерицу Банкина, Климову Ангелину, проживавшую вместе со зверски убитыми. На экране появилось фото Энджи с какой-то девчонкой на коленях, лицо которой было замазано. Всем, кто видел Климову, предлагалось тут же сообщить за крупное вознаграждение. Но ни в коем случае не предпринимать мер к задержанию.

— Чего это, Яр, а? — шёпотом, от которого у меня зашевелились волосы на голове, спросила Лина. — Это как же, а, Яр?..

На наше счастье, машина в это время уже стояла на обочине на аварийке. Потому что если бы Энджи начала, хрипя и воя, царапать ногтями горло, а я бросился перехватывать ей руки на ходу — было бы очень плохо всем нам.

— Ось, наркоз! — рявкнул я так, что сам испугался. И раздавшегося рыка, который Речь только усилила, и чёрно-алой вспышки перед глазами, полыхнувшей одновременно с ним.

Лина обмякла и сползла головой на подлокотник между сидениями. Ровно и глубоко дыша. Во сне. Я глянул в зеркало. За моей спиной выпала соска изо рта Павлика и повисла на какой-то новой пластмассовой цепочке, что крепилась прищепкой ему за рукав футболки на плече. Алиса склонила голову к верхушке его кресла-люльки. Оба крепко спали.

— Это чего сейчас было, твою мать? — Сергий протирал кулаками глаза и широко разевал рот, будто сом на берегу.

— Странник опять Ярью швыряется, как в последний раз, — ответило Древо. — Велел мне Линку усыпить, а Силы кинул столько, что тут теперь на семь саженей вокруг вообще все спят, даже кроты под землёй. Хорошо, повозок ваших самобеглых на тракте не было — побился бы народишко… Прав ты был, Серый, учить его ещё да учить. Не Странник, а бомба какая-то…

— А усыплять-то зачем? — вернул его к первому вопросу Сергий.

— Охота, Серый. Охота началась. Да как-то уж больно споро да зло в этот раз, — задумчиво сообщило Древо.

— Где? — теперь алым и слепяще-белым полыхнуло от Хранителя.

— Во Дебрянске пока. Семью Ангелины нашли. Мамку, отчима и сестрёнку сводную.

— Всех? — хмуро спросил Сергий, бросив на меня сложный взгляд через зеркало заднего вида.

— Всех. Да на неё саму и повесили, видно. Жандармов нынешних показывали. Двое из них «чёрным» служат. Да бабёнка та, что вслух говорила, тоже, поди, — как он понял по видео и звуку, которые смотрел и слушал через меня, то, что полицейские и журналистка были с Пятнами? Надо будет узнать обязательно.

— Привычка, разберёшься, — ответило Древо. — Сам что мыслишь?

— Что любую их тварь, какую увижу теперь, убью без раздумий, — я медленно разжимал кулаки, распрямляя сведённые пальцы.

— Это чувство запомни да схорони в душе, пригодится, — кивнул за спиной Хранитель.

— А если менее общо́, конкретнее? — попросил Ося.

— Ты же можешь ей из памяти это убрать? Заблокировать как-то? — я смотрел на Лину.

— Могу. Но зачем? Чтоб она каждый раз так сердце рвала себе, когда снова узнает? Не дело это, — мудрому Древу, наверное, было виднее.

— Тогда в полусне её держи, пока не полегчает хоть чуть-чуть. Хотя какой там к псам «полегчает»… — перед глазами снова приветливо помахала мне гостеприимная сосновая ветка.

— Сейчас маршрут перепроложим. Эта дрянь на федеральные каналы в течение часа попадёт, вечером вся страна знать будет. Мрази какие, надо же, — зубы скрипнули сами собой. — Найдём салон красоты по дороге, перестрижём и перекрасим. Ты умеешь как-то внешность человеку поменять? — это к Осине. Мало ли.

— Чего там уметь-то: леща дал — и личность на неделю поменялась, — буркнул сзади Сергий. И тут же поднял ладони: — Прости, прости, хреновая шутка вышла, виноват.

А я думал дальше. Телефон и документы у Лины новые, от Шарукана. Но про него «чёрные» знают. Выходит, машина наша с номерами в течение суток, а то и раньше, попадут в розыскные базы. Или уже попали. Не было печали…

Достав свой телефон, а перед этим подняв с пола упавшую туда трубку Энджи, набрал номер, глядя замороженно перед собой на уходящую за поворот трассу, которую с обеих сторон сторожил лиственный лес. Подумал про спутники. Но звонок не прервал.

— Здравствуй, Мастер. Не громко ли говорю? — начал я.

— Здравствуй, Странник. Пока нет, но всё меняется очень быстро. Как вы? — Шарукан басил спокойно, но, чувствовалось, взвешивал каждое слово.

— Пока не знаю, Мастер. Думаю. Наши рядом все, живы-здоровы, это главное. Хочу, чтобы так и оставалось, — с чего начать задавать вопросы я пока не решил. Видимо, это чувствовалось.

— Маленькой — соболезнования мои, Странник, — грустным басом Мастера прозвище, которым он называл Энджи, звучало скорбно и печально.

— Передам, как в себя придёт. Что слышно в городе?

— Плохо всё в городе. Вторых рангов трое здесь. С войны такого не было. Из них двое — ищейки. В деревне пока они. А один по области облавой руководит, в больших чинах, из столицы прибыл, с теми вместе, — начал Шарукан размеренно, будто давая мне время на обдумывание.

— Транспорт у нас, Мастер, с минуты на минуту приметным слишком станет. И маршрут менять нам нужно. Есть возможность с машиной на пути помочь?

— Есть. Я с Колей говорил вчера, ещё до тех пор, как… Словом, он ждёт вас и готов навстречу выдвинуться, будь нужда.

— Есть нужда, Мастер. Где бы только встретиться нам с ним? — я не имел ни малейшего представления ни о Каргополе, ни о его окрестностях, и наш-то путь пока только до Вологды запомнил. Куда нам, как выяснилось, теперь было нельзя.

— Слышь-ко, татарская морда, — по-дружески обратился к Шарукану Сергий, — снаряди-ка Кольку своего в городок, где пьяница тот сидел, Сокола братец. Понял ли?

— Понял. Ты говорил, там язва моровая ещё гуляла, годков за тридцать до вашего похода за неправдой? — старые друзья перешли на им одним понятный язык.

— За двадцать восемь. Верно всё понял. Передай так: на закате у памятника ждать его будем.

— Добро. Чистой дороги вам.

— Береги себя, старый друг, — Хранитель и Древо напутствовали Мастера хором, один вслух, другой — Речью.

— Ну что за гадство такое?.. — с неожиданной растерянностью задумчиво произнёс Сергий, стоило погаснуть экрану смартфона.

Помнится, с точно такой же интонацией именно эту же фразу произносил как-то в сериале «Бандитский Петербург» старый вор по кличке Антибиотик. У него тогда было много проблем, если я правильно помнил сюжет. У нас, если Шарукана я тоже понял верно, их было не меньше.

— Куда ехать? — то, что наш маршрут знали теперь два Мастера и Хранитель, было хорошо. Но вот Страннику, которому предстояло по тому пути двигаться, то есть мне, с того легче не делалось ничуть.

— Белоозеро. Сейчас — город Белозёрск. Ну как город — городок. Глянь в шарманке своей. Там машину бросим. Жалко коня до слёз, но придётся.

— А что за пьяница? — я уже смотрел в карту, но разговора не прекращал.

— Так Синеус, кто ж ещё? Калдырь был первостатейный. А тамошние вепсы брагу из черники делали, вот он и ходил с синими усами всегда. Читал, помню, у учёного какого-то давно уже, что, мол, вымышленные они персонажи, Синеус-то с Трувором. Мол, Трувор — это «tru war», «с верной дружиной», а Синеус — это «sine ous», «и прочими». Как прочитал — смеялся, аж в боку закололо. Он на башку-то простуженный и так был, а после той черники — вовсе берега терял. Он бы тому учёному все кишки на весло намотал, в руки вручил и велел впредь внимательнее быть. А наутро и не вспомнил бы.

Хранитель болтал, как ни в чём не бывало. Видимо, или так его отпускала тревога, потому что появились цель и маршрут, или таким образом он пытался как-то меня успокоить, отвлечь. Потому что я нет-нет, да и замирал, глядя на Энджи, так и лежавшую на подлокотнике между нашими креслами. И мысли при этом в голове возникали от пацифизма далёкие несказанно. А вот к кишкам, на весло намотанным — значительно ближе.

— А ищейки — это что за хрень? — вспомнил я.

— Это, Яр, не хрень. Это паскуда редкая, селекционной работы плод, многовековой. Чуйка у них — страх какая. Ни собакам не снилось, ни аптекарям из Прованса, ни бабкам болгарским. Раз Мастер сказал, что в деревню они погнали, значит, того и гляди на след встанут. Хуторок-то пожгут — не жалко. А вот коли на берег выйдут, да то, что от Машки покуда осталось там, со дна поднимут — это уже погано. Оно ж тебя видало, да на вкус даже попробовало. Стало быть, все следочки-то у них на руках и появятся, — ответило Древо.

— А могут? — как будто от этого уточнения что-то изменится, и Ося скажет: «нет, конечно, я пошутил».

— Эти могут и не то. Быстрые они, чуткие, неутомимые. Обычные второранговые к людям ближе будут, и похожи на них — вблизи не отличишь. Да ты и сам видал, — махнул рукой Хранитель. Я кивнул. Я видал. — А эти будут ехать, скакать, лететь, бежать до тех пор, пока не вцепятся. Или не обложат, как волчину — флажками.

— Назгулы, — кивнул я, обозначая некоторое понимание. И начитанность. И то, и другое — решительно бесполезные сейчас.

— Хоть горшком назови, — привычно отозвался Хранитель.

Первый раз остановились в Бежецке. Мы с Алисой и дедом Сергием обнимали и держали за руки Лину, которую Древо выводило из наркоза поэтапно. И ждали, пока её не перестанет бить дрожь, издалека, наверное, вполне похожая на припадок. Все пять раз. Пока степень «сна, хранящего здоровье» на шестой этап не снизилась до такой, чтобы она могла ходить и связно говорить, не колотясь так, будто её током ударило.

Они с Алисой отправились в салон в самом центре, судя по дизайну интерьеров и экстерьера, а ещё по звенящей пустоте внутри — самый дорогой в городе. С тем самым конвертом, что вручила девушка-портье — там оказались возвращённые деньги за номера. Я уселся на лавочку через дорогу, пропустив мимо ушей реплику Хранителя про тополь и Плющиху. И даже не обратил внимание на то, что он куда-то исчез. Павлика и Осину чуял в машине, стоявшей через три дома. Древо учило племянника пользоваться Речью и Ярью. Сам же я, кажется, усваивал те же знания, только в фоновом режиме, о котором так мечталось перед каждой сессией. Дожил до светлого денёчка, пропади он пропадом… На Линку за большим чистым стеклом навесили какие-то тряпки, потом бумажки, потом вокруг заплясали две женщины с ножницами и неожиданными в этой части Тверской области надутыми губищами. Мой ангел сидел неподвижно, как гранитный. На скамейке у могилы.

Сергий обнаружился на лавке рядом через час примерно, как-то резко, рывком материализовавшись на этом месте. Аннигилировал наоборот. Пахло от него перегаром. Свежим.

— На-ка, — он протянул мне бутылку. Кашинский бальзам. Докатились.

— За рулём, — покачал я головой.

— Тьфу ты, подлое время, прогресс-падла, всё не по-людски, — раздражённо заметил дед. И отхлебнул сам, будто подчеркнув острую разницу между ним, временем, людьми и прогрессом.

— Я тогда постарше тебя был, конечно. Но вряд ли с того легче стало. Чёрные сельцо дотла выжгли. Там Милонега моя жила. И детки, Первушка-сынок и Добряна-дочка. Я два года рыскал за ними, за зверями, тогда. По одному выреза́л, по паре — сколь попадалось.

Хранитель допил бальзам и неожиданно осторожно, бесшумно, поставил пустую бутылку в урну. Протянул мне ладонь. Взял предложенные сигареты и зажигалку, прикурил, затянувшись так, что другой бы в обморок рухнул. Вернул пачку с огнивом обратно и продолжил:

— Я тогда Ракиты Хранителем был. На три сотни своих разменяло Чёрное Древо Ракиту у меня… Вернулся на третий год — а лесочка-то нашего нет. И речки, на берегу которой Ракита росла, нет. И горки, что за ней стояла, тоже нет. Поле вспаханное, солью засыпанное да кровью Земли залитое. И Ракиты нет.

Я молчал. Смотрел на то, как на Лину, двигавшуюся, будто кукла, дули феном, и молчал.

— Никто ни до, ни после меня не менял Древо, которое был допущен хранить, да не сберёг. Я не знаю, как уж там они решали, кто из них, и о чём думали… Я сутки на месте, где Ракита росла, по земле валялся да грыз её зубами. Её да пепел — там ничего больше и не было. Потом место нашёл, где речка новое русло пробила, мимо того лишая, плеши чёрной на груди Земли-матушки. Там могилу себе вырыл, лёг да помирать наладился. В первый раз.

Ему не нужны были собеседники. Как и мне — советчики. Или нужны? И мы сидели на одной и той же лавке, он говорил, а я слушал. И оба мы смотрели на то, как с плеч Энджи падали на пол длинные светлые пряди.

— Мы знаем больше прочих, Аспид. Мы живём долго. Кому скажи — рай. Только не рай это. Не благодать, — Хранитель провёл руками по карманам и даже заглянул в урну, куда только что ушла пустая бутылка.

— Эй! Мил человек! Ходи сюда! — внезапно крикнул он, и к нам через улицу перешёл странной походкой мужчина средних лет. Вряд ли планировавший это.

— Гляди-ка, дружище — вон тама машина стоит, синяя. Возьми в багажнике, в чемодане, зелёном таком, две бутылки, да тащи сюда. Одну — мне, вторую — тебе, честно? — Хранитель говорил вслух, добавляя Речью образы: где именно «тама», какая именно «синяя», как выглядят бутылки.

Мужчина выслушал и кивнул. И ушёл в сторону Вольво. Уже обычной, человеческой походкой. Заинтересованной даже, я бы сказал. Вернулся через предсказуемый десяток минут, выдав Хранителю две бутылки Мартеля. И замерев, будто в ожидании. Обычный мужичок — клетчатая рубашка, в меру вытянутые на коленях брюки, коричнево-оранжевые ботинки «в сеточку» с «бамбуковыми» носками под ними.

— Спасибо, дружище. Держи, домой снеси, на улице не пей. Завтра дочурку попроси цену в интернете глянуть. Да решите с женой, с Зинкой-то — пить, аль начальству подарить под повод подходящий, — увещевал Хранитель.

Мужик кивнул, прижал к груди посуду и ушёл, не оглядываясь. Да, опций открывалось всё больше. Но цена…

— Я, Аспид, скиты и монастыри строил. Народу тыщи ходили подо мной. Но всегда больно это, когда по родному-то… Ты с Линкой недавно, вроде, но я ж чую — убивать готов начать, даже своих. Я советовать не стану тебе. Я просто чуть-чуть попрошу. Вежливо.

Бутылка коньяку, французского, хорошего, даже очень, какого вряд ли видали каждый день в этих краях, запрокинулась надо ртом Хранителя, о возрасте которого я зарёкся и думать. И плавным полукругом перешла ко мне. Воспарив и надо мной.

— Больно будет, Аспид. Больнее, чем сейчас. Больнее, чем было когда-либо. И ты удивляться будешь, как же боль такую пережить человек в силах. Об одном прошу: не удивляйся. Переживи.

С крыльца салона спускалась вниз Энджи. Мой ангел. Мой другой ангел.

Она подошла ко мне через дорогу, на которой, по счастью, не было машин, и остановилась на расстоянии, чуть бо́льшем, чем моя вытянутая рука. То есть недостижимо далеко. И сказала ровным, спокойным, неживым голосом:

— Мне очень больно, Яр. Забери меня туда, где мне будет легче. У меня, кроме тебя, никого на свете нет.

Стройная, молодая девушка. Стильно одетая. Бледная. С коротким тёмным каре. И теми же, нежно-голубыми, васильковыми глазами. Полными слёз.

Между желанием спалить прямо сейчас в серую пыль только Бежецк или всю Тверскую область целиком не пролез бы и волос. Неожиданный ветер потянул по Рыбинской улице пыльную траву, песок и обрывки бумаги.

Глава 8

Средняя полоса

Алиса только что не приплясывала на месте за спиной Энджи. Ещё бы — первый раз в жизни так надолго оставила сына. Да тем более сразу с говорящим деревом. И пусть она постоянно слышала их разговоры Речью, от чего выглядела с точки зрения парикмахерш слегка не в себе, но слушать — это одно, а взять на ручки и обнять, прижав к груди — другое, конечно. Губастые мастерицы ножниц и фена вышли следом за ними, тут же у крыльца вооружившись длинными и тонкими сигаретками. Видимо, переработали с непривычки и решили отдохнуть. И, судя по взглядам исподтишка, обсудить странных клиенток, одна из которых отвечала невпопад и улыбалась, как слабоумная, а вторая вообще за всю стрижку-покраску от силы слов пять сказала, и выглядела как наркоманка какая-то — взгляд стеклянный, сама еле шевелится. То, что встретили этих посетительниц на улице пьющий, хоть и модно одетый дед и парень с лицом мрачным и злым настолько, что на него, кажется, даже Солнце смотреть избегало, было предсказуемо.

Я шагнул вперёд и обнял Лину за плечи. Заглянул в глаза, в которых стояла всё та же боль. И остро, ярко, как, наверное, никогда в жизни, пожелал забрать себе её тоску, страх и скорбь. Как случилось тогда с Осиной, когда малая толика его печали чуть не вбила меня в землю.

— Я обещаю, Энджи, что сделаю всё, что смогу, чтобы стало полегче, — пальцы стало покалывать, словно я отлежал их. Но вместо крови, что будто иголочками постукивала-пробивала себе путь в онемевшие ткани, в меня и вправду потекла боль Лины. Её глаза раскрылись шире. Слёзы пропадали.

— Ты как это… Так же не бывает, — ахнула она.

— Бывает, внучка, бывает, — протянул Сергий, глядя на меня очень внимательно. — Только очень мало кто умеет. Все людские истории про утешителей и утолителей печалей не на пустом месте выросли. Главное — меру знать. Шабаш, Яр!

Руки мои соскользнули с плеч Энджи, потянув вслед за собой к земле. Дед мгновенно оказался рядом, поддержав.

— Вот об этом я и говорил, когда про меру-то толковал. Всё вам неймётся, молодым, — бубнил он недовольно, но во взгляде сквозила тревога. Настоящая.

— Чего? — спросил у него я, отступая к лавке. Сидя было как-то спокойнее.

— Того! Из тех, кто таким умением владели, в своём уме мало кто оставался. Начинаешь жалеть всех вокруг — и не замечаешь, как у самого сердце истирается в труху. А ещё озлоблялись многие, тоже бывало. Помогаешь, мол, всем подряд — а дерьма в мире меньше не становится. Во всём мера нужна, Аспид. То, что девочке помог — молодец. Больно на неё смотреть было, почернела вся. Но не части́ с этим.

— Спасибо за науку, Хранитель, — кивнул я. Голова тоже вроде бы в весе прибавила, как и ладони.

— Обращайтесь, у меня этого добра — сады! — самодовольно хмыкнул он в ответ.

«Начинаешь жалеть» он сказал? Значит, был одним из тех немногих, кто остался в своём уме. Относительно. Стало быть, можно научиться и этому.

До машины шли с Линой под руку, молча. Дед ушёл с Алиской, которая заметно напрягалась, чтоб не перейти на бег.

— А ты как пережил смерть родных? — тихонько спросила Энджи. А у меня всё не выходило привыкнуть к её новой причёске — совсем другой казалась. Бывает же так.

— Никак, — пожал я плечами. И пояснил, заметив распахнутые голубые глаза, — С простыми земными делами, вроде могил и наследства, разобрался, а вот пережить — не пережил. Меня Хранитель подмосковный из петли, считай, вынул.

Маленькая ладонь с холодными пальчиками погладила мой локоть, сочувствуя и будто стараясь поддержать. Но, как ни странно, боль и вправду притупилась. Наверное, потому, что вместе с тем, что удалось забрать у Лины, Ярь спалила и часть того, своего, что было во мне.

— А потом закрутилась такая канитель — как-то некогда стало себя жалеть. Сестра с Павликом появились — их не в пример жальче было. И вообще — мужик я или где? — я попробовал состроить такое же альфа-самодовольное лицо, какое было у Сергия утром в отеле.

Лина чуть улыбнулась. Видимо, крокодил Данди из меня вышел очень средненький. А потом привстала на носочки и поцеловала меня в губы. Тихонько прошептав: «Спасибо!».

Дорога за Бежецком была так себе. Будь мы на Ниве — пришлось бы худо, пожалуй. Шведский же флагман катил, будто на воздушной подушке, спасая от тряски и качки. Пять часов до финишной точки прошли почти незаметно — Павлик ел на ходу, до ветру никто не просился. На объездной вокруг Череповца в двух местах стояли кордоны гаишников, по две машины, с лениво прогуливавшимися рядом автоматчиками в брониках и шлемах. Но на нас они не обратили никакого внимания. Я удивился было, а когда заметил, как пузатый блюститель собрался прямо на наших глазах оросить обочину, понял — они нас просто не видели.

— Научишь так же глаза отводить? — спросил я у Осины, снова найдя ту точку на сфере, через которую выходил с ним на прямую связь.

— Уже умеешь, ничего сложного, — отозвался Ося тут же. — Только пока на одного-двоих максимум работать будет. Чтобы пузырь больше получился — тренироваться надо дольше.

Видимо, он имел в виду ту сферу-ауру. Да, термины «шар», «коло» и уж тем более «пузырь» проигрывали по торжественности, конечно.

— А как?

— Контуры-края по цвету подгони под округу — и всё, станешь невидимкой. Сперва не шевелясь потренируйся, потом в движении — это сложнее. А ты почему время от времени скорость сбавляешь? Дорога, вроде, позволяет.

Я рассказал про хитрые выдумки государственных радетелей за безопасность дорожного движения, которых в последнее время стало уж совсем много — камеры, что сами делали всю работу: фотографировали машину, фиксировали номер, время, скорость. И практически сами же отправляли «письма счастья» водителю, поздравляя с тем, что стоимость поездки составила столько-то рублей, которые можно оплатить со скидкой по ссылке ниже.

Ося слушал внимательно, изредка вклеивая непечатные комментарии.

— Ополоумели двуногие вконец. А ну как эта железка поломается и начнёт штрафы кому попало выписывать, от балды? Народ же за вилы похватается!

— Это вряд ли. Народ начнёт письма писать гневные, порицать, клеймить и развенчивать, — покачал головой я, пробуя то, чему научило Древо. Неожиданно было видеть, как по одному пропадали пальцы на руле, когда удавалось подобрать нужный цвет ауры-биополя.

— Ещё и измельчали, тьфу, стыдобища! Вместо гуляний, волнений и революций — анонимки строчить, это ж надо? — продолжал сетовать Ося. — А эти приблуды, как ты говоришь? Камеры? Они же хрупкие, наверное? Сшиб палкой — и катайся себе сколь хошь?

— Они в коробках железных. И вешают их в городах так, чтоб на одну две другие смотрели: пока идёшь вторую сшибать — за тобой уже наряд выехал.

— Мне кажется, Перикл что-то другое планировал, когда демократию свою выдумывал, — неожиданные ремарки Древа продолжали выбивать почву из-под ног.

— Ну вот так теперь, — я даже руками развёл, удивив Линку. Она не слышала наш с Осиной разговор, поэтому с её стороны я тоже выглядел, пожалуй, тревожно: сидел себе, рулил-рулил, и вдруг руки в стороны, вроде как: «Выходим, граждане, конечная! Поезд дальше не идёт».

Ося интереса ради спалил-таки одну камеру. Про то, как и чем можно было трём росточкам из трёхлитровой банки на ходу сделать так, чтобы из глазастого ящика на железном столбе повалил белый дым — даже думать не хотелось. Хотя — вру, хотелось, да ещё как. Кажется, я никак не желал свыкаться с мыслью о том, что рядом с этими двумя всегда буду чувствовать себя сопливым недоучкой. И стойко сносил издевательские комментарии Древа и Хранителя. Вбирая по крупинкам то, что было полезно, нужно и интересно. То есть практически всё.

— Нет, этим глаза не отведёшь. Нету глаз-то у них. Так что только палить, — размышлял баночный террорист, будто беседуя сам с собой. На нашем с ним закрытом канале.

— А если помехи навести? — предположил я, без особой надежды на понимание. — У них же там передатчики какие-то, наверное, есть? Как-то же они в одну систему связаны? Или скачок напряжения дать…

— Ну, вон на той, что задымила, я как раз напруги и добавил. И — бац! Новый Папа! — Ося явно гордился новым навыком в деле уничтожения враждебной техники. А замечания его по-прежнему удивляли. Где бы ещё вспомнить про белый дым из трубы Ватикана, как не на забытой всеми Богами далёкой от совершенства двухполосной трассе посреди лесов и болот Вологодчины?

— Правда, накладно это, да и толку никакого. Если вдоль всего нашего пути будут эти камеры гаснуть — дурак только неладное не заподозрит. А среди тех, кто за нами по пятам идёт, дурных нету. И где схорониться — ума не приложу, — этим признанием он откровенно расстроил. Оставалось надеяться только на местного Мастера. И Хранителя. Про которого никто ничего не говорил. Или не знал.

Городов не было уже давно, а за последний час и деревеньки перестали попадаться. Справа за стеной елового леса чувствовалась болотина, древняя, матёрая. Слева — какие-то несерьёзные озерца, россыпью раскиданные по березнячку. Машин навстречу проехало за час штуки три, попутных — ни одной. Пожалуй, если где и можно было попробовать потеряться от ищеек — так это в таких вот глухих краях, среди скрытых лесами крохотных поселений, что из царей уверенно помнили, наверное, только Гороха. В остальных, более новых, путались.

Когда до конечной точки маршрута, которой я расплывчато указал просто город Белозёрск, оставалось около получаса, навык управления цветами биополя прокачался настолько, что удалось сделать то, о чём говорило Древо. Но, пожалуй, стоило бы предупреждать о таком…

Девчонки взвизгнули одновременно, хором, когда я «пропал». Энджи бросилась хватать опустевший руль, и завизжала ещё громче, отшатнувшись к окну, когда наткнулась на невидимые руки на нём. Павлик звонко хохотал, явно неверно оценив начавшуюся шумную суматоху вокруг.

— Вы чего, эй? — удивлённо спросил я девчат.

— Проявись, придурок, — флегматично сообщил сзади Сергий. — Гриффин нашёлся, тоже мне.

— Кто нашёлся? — голос Лины дрожал, как и губы.

— Гриффин же. Про него Уэллс ещё книжку сочинил. Неужто не читала? — спокойный, как ни в чём не бывало, тон Хранителя подействовал — девчата чуть успокоились.

— Как-то из головы вылетело, — прошептала Энджи, глядя на то, как я «проявляюсь» на том же самом месте, в той же самой позе.

— Человек-невидимка? — Алиса неуверенно посмотрела на деда. Странно, уж кто-кто, а она-то точно должна всех героев всех книг поголовно знать, с её-то историей.

— Он, — удовлетворённо кивнул Сергий. — Оська, знать, и эту штуку Аспиду рассказал. Силён, бродяга — я дольше учился. Гораздо.

Недовольством и завистью в его словах и не пахло. Он будто поздравлял меня с получением диплома или окончанием школы, от души гордясь моими успехами. Было неожиданно приятно. Очень.

— Ты когда в следующий раз так делать будешь — предупреждай, пожалуйста, — попросила Энджи, а сзади кивнула и поддакнула сестрёнка.

— Не подумал, Лин, прости. И не уверен был, что получится. Обещаю, что больше без спросу шалить не стану, — кивнул я.

— Зарекалась… ворона зёрнышка не клевать, — протянул сзади Хранитель. Хмыкнуло согласно Древо. Хвалить эти двое явно долго не умели. И не собирались.

В городок въехали по Красноармейской улице. По обе стороны тянулся частный сектор, как это принято было называть в городах побольше. Дома не выше трёх этажей, по большей части — деревенские избы, чередовались с гаражами и сараями, выходившими воротами на проезжую часть. Из, пожалуй, пары десятков увиденных построек, модным сайдингом или крышами из металлопрофиля хвастались две-три. Остальные выглядели так, что снова захотелось какого-то подтверждения хронологии. Редкие пожилые иномарки, стоявшие у заборов, казались декорациями из какого-то другого фильма. А когда дорога упёрлась в огороженную заросшим рвом насыпь земляного вала, за которым, судя по карте, находились местные кремль, собор и музей, стало ещё труднее. От этого места веяло вечностью. На фоне которой дорожные знаки, машины и люди в условно современной одежде, смотрелись откровенно лишними.

— А что за памятник нам нужен? — спросил я, объезжая ямы на асфальте. Или, скорее, ища следы асфальта среди ям.

— Ты нерусский, что ли? — удивился Хранитель, только что носом не прижимавшийся к оконному стеклу. — Вон, на тракт давай ехай. Только медленно. Ты на дорогу гляди, а мы по сторонам.

Понятнее снова не стало ничуть. Ехать быстрее оказалось решительно невозможно — дорога была зубодробительная. Тракт, названный так дедом, судя по табличкам теперь звался Советским проспектом. То, что начинался он от въезда в древний кремль за земляным валом, ничуть не смущало ни его, ни тех, кто его переименовывал. Прав был Ося: про что говорим — в то и верим. И память у нас, человечков, короткая необычайно.

— Ага. Давай-ка на следующем перекрёстке развернись теперь, — скомандовал Сергий.

Типовая коробка «Пятёрочки» в фирменных цветах и с яркими пятнами рекламы на витринах соседствовала с двухэтажными купеческими домами красного кирпича и постройками, напомнившими почему-то выражение «сталинский ампир». Дома с высокими потолками, с лепниной на фасаде, смотрелись так же неожиданно, как и сетевой супермаркет. Та самая эклектика, о которой говорило давеча Древо.

— Правей прими да вставай где-нибудь тут, — ознаменовал Хранитель завершение маршрута. Это было лучше, чем привычно-фаталистичное от навигатора: «Вы приехали…».

Мы вышли из машины, прислонившись задами к тёплому капоту. Дед в модном, я в обычном, но на фоне редких горожан, преимущественно одетых в шорты, майки и резиновые «вечные» шлёпанцы, мы выделялись, как мадам Шанель на УралВагонЗаводе, наверное. Закурив, осмотрелись. «Томительная притягательность, тайна и интрига российской глубинки» пока не появлялись. Из-за поворота вышла молодая мама с коляской, пересекла тракт и пошла дальше. Остановившись возле клумбы, достала малыша, мальчика, судя по всему, и помогла ему сбрызнуть пыльные бархатцы, слегка освежив пейзаж. С постамента прямо на это непотребство под своими ногами невозмутимо взирал вождь мирового пролетариата. Ну правда, что я, в самом деле? У какого ещё памятника можно было назначать встречу в любом городе?

Нам было проще — мы остановились посреди леса, не доезжая до города, и дисциплинированно выполнили команду: «мальчики — налево, девочки — направо». Павлик остался сторожить машину и банку с Осиной, потому что, как и всякий современный грудной ребёнок, с проблемой водоотведения не сталкивался, ибо был оснащён подгузником. На этот счёт Сергий тоже возмущался: сперва, мол, учат детей чуть ли не до школьного возраста под себя ходить — а потом удивляются, откуда в людях инфантилизм и неумение жить? Никогда не задумывался об этой связи, но она, кажется, и вправду была. Хотя принимать её, как и многие мысли стариков-разбойников, мешали фразы: «раньше лучше было» и «в моё время такой дури не было». Они будто блокировали восприятие всего, сказанного перед ними.

Солнце клонилось к закату. Народу на улице стало меньше, словно с наступлением сумерек у каждого появлялись срочные дела дома. Или местные знали, что вместе с темнотой на городок нападут силы Тьмы и всех, кто не успел спрятаться за закрытыми дверями, возле электрического света и успокаивающе бубнящего телевизора, сволокут в Преисподнюю.

Впервые услышав о нашем маршруте, я сразу напрягся. И от того, что название городка было тревожно-простым, обманчивым, как Шантарск или ещё какое-нибудь похожее, где творится такое, о чём по федеральным каналам потом не рассказывают. И от того, что не так давно бывал в Белых Берегах. И ничего хорошего там не было. Вернее, не осталось, потому что сестру и племянника я едва успел оттуда забрать. А теперь вот Белозёрск. И охота с какими-то ищейками на хвосте. И среди нашего экипажа сегодня стало одной сиротой больше.

Машина появилась слева, с противоположной от кремля и, наверное, городского центра, стороны. Хотя, пожалуй, чтобы знать, где в городе центр — в нём следует некоторое время пожить. Тут не работают ни физика, ни геометрия, и середина может оказаться в самом неожиданном месте. Поэтому на транспорт, ехавший со стороны «там, должно быть, ещё хуже», я сперва внимания не обратил. Присматриваться начал, только заметив вокруг Сергия синие стрелы в красных сполохах — тревогу и опасение.

Неторопливо остановившись сперва прямо перед нами, автомобиль сдал назад и припарковался параллельно с нашим флагманом, слева. Девчата и Павлик внимательно рассматривали нового соседа. А там было, на что посмотреть. Вездеход стоял на здоровенных, но, кажется, подспущенных колёсах, между которыми вдоль борта тянулись пороги, сделанные как бы не из отрезков рельс. Швеллер, покрытый крупнозернистым чёрным «Раптором», в паре мест заляпанный чуть сероватой грязью и нитками мха. Над ним поднимался светло-серый борт, до середины дверей. Выше цвет менялся на тёмно-синий, до самой крыши. Бампера, которыми можно было наверняка валить некрупные деревья, замятые в паре мест, говорили о том, что машина не раз именно так и поступала. Над капотом вдоль стойки стекла поднималась модная труба шноркеля. Это слово я знал, потому что про покатушки по грязи и бездорожью смотрел несколько роликов в сети. Тех, где сложное слово «домкрат» заменяют ещё более сложным модным «хай-джек». Фары, разделённые каждая на три неравных части, снаружи обтянуты проволочными решётками. Судя по бортам, капоту и прочим упомянутым аттрибутам, пожилой Ниссан Патруль был внедорожником авторитетным, боевым и заслуженным. Как и выходивший из него гражданин. Или даже товарищ.

У товарища были изначально пшеничные, но прокуренные до ржаных, усы, полубокс, затылок, переходивший в шею и спину по прямой, и странный аппарат, что-то среднее между манипулятором лесовоза и цеплялкой из аппарата по ловле детских игрушек, вместо левой руки. На лапу лесопилки походило больше. На загорелом лице полыхали ярко-голубые, почти как у Энджи, глаза. Через левый проходил неприятный шрам, разрывавший бровь, круто изгибавшийся на скуле и уходивший под левое ухо. На котором не хватало мочки. Товарищ, как и транспорт его, тоже был явно заслуженным и повидавшим.

— Привет гостям северной земли, — прозвучало низким хриплым басом.

— Поздорову, Мастер. По пути от синя камня к белому притомился я. Поможешь ли? — легко вылетели привычные слова. Кажется, вовсе без моего участия.

— Чем смогу — помогу, Странник, — ровно, но после ощутимой паузы отозвался водитель Патруля. Глядя больше на Сергия, чем на меня. Глаза его, и до этого прозрачно-голубые, будто бы вовсе побелели.

— Со мной две женщины и грудной ребёнок. Хранитель, едва вернувшийся к жизни, но уверенно набирающий обороты. И Древо, компактная версия, транспортировочный модуль. За нами охота. Ищейки по пятам, — так же ровно ответил я, прикурив вторую от первой после слов о Хранителе.

— Спартанские условия. Притаю́, — блондин оторвался от Сергия и теперь так же пристально смотрел на меня.

— Я пока начинающий Странник, Мастер. Но, думаю, спартанские условия выдумал не Анаксандрид II, а вон, отец Сергий, — я кивнул на деда, чьё коло в моём новом ви́дении полыхало бело-алым. — Меня зовут Ярослав.

— Николай, — после ещё одной долгой паузы Мастер протянул мне руку. Удачно, что правую, живую. Я пожал его ладонь, как твёрдую и до звона сухую доску-сороковку.

— Здравствуй, Никола. Давненько… — с этими словами поздоровался и дед, к которому рука блондина двинулась, едва оставив мою.

Мысль развивать никто из них не стал, но, судя по крепким, до хруста костей, объятиям, они явно или уже встречались, или были изрядно наслышаны друг о друге.

В машину погрузились быстро, места в багажном отсеке для наших скромных манаток хватило с запасом. Дед уселся штурманом рядом с молчаливым Николаем, Алиска с Павликом разместились с комфортом на диване за ними, мы с Энджи уселись на откидных стульчиках третьего ряда. Не люкс, как говорится. Но и не пешком, как тоже говорится. Ключ от Вольво остался лежать за левым передним колесом — Мастер сказал, что линкор отгонят «скоро». Оставлять его было жалко до слёз, даже Павлик погладил кожу сидения на прощанье, сказав: «Пока, би-би». Я не удержался, провёл рукой верному коню по капоту и подумал то же самое. И ещё вспомнил старую пронзительно грустную песню про «уходили мы из Крыма / Среди дыма и огня». Она позитива тоже не добавила.

Лина сидела, глядя на проезжавшие мимо дома. Ближе к выезду из города двухэтажные красные и жёлтые каменные сменились зелёными, синими, но чаще просто серо-чёрными, из старых брёвен, избами. Сперва попадались высокие, по-северному срубленные на высоком подклете. Возле леса стояли приземистые, низкие. Такие, пожалуй, зимой заметало снегом не по окна, а по самые печные трубы.

Рука Энджи скользнула по груди под ключицей, пальцы будто искали что-то. Но не нашли. Я вспомнил, как она, задумавшись о чём-то, зажимала прядку волос и проводила кончиками по носу, забавно морщась. Теперь водить было нечем. Я протянул ей руку. Лина взяла её обеими ладонями, кивнув благодарно.

Неизвестно кто вёз всех нас неизвестно куда.

Глава 9

Истории за гранью понимания

В город под названием Вытегра въезжали в полной темноте. Белые ночи, красота и легенда Русского Севера, закончились, темнело раньше. Мастер Николай, как оказалось, Речью владел — он и рассказал. Правда, что мысленно, что вслух, больше пяти слов подряд я от него не слышал. Поморы — народ обстоятельный, неболтливый. Его ответ на Алискины вопрос: «А белые ночи когда?» меня в этом убедил окончательно: «Всё». Ни звука, ни движения, ни эмоции лишних. Видимо, Север наш к энтропии не располагал.

Когда Лина, будто бы начавшая чуть приходить в себя, спросила про маршрут, ответ был сходный: «Вытегра». И когда она нашла в Алисином смартфоне две гостиницы с неплохими отзывами и предложила ехать в одну из них, лаконичность Мастера не подвела: «Чёрные». Больше с разговорами к однорукому из нас никто не лез. Но мне казалось, что они продолжали переговариваться с Сергием и Древом. Хорошо, когда есть возможность такого мультиканального общения. Её-то я и решил использовать, пока Патруль вперевалку полз по откровенно отвратительной гравийке.

— А про какую колыбель-реку, племени нашего исток, речь шла, когда Вяза в ясли везли? — обратился я к привычной уже точке на сфере Осины. Судя по однотонным узорам на ней, Древо было гораздо спокойнее, чем тогда, на Вазузе.

— А про воспитание и вежливость слыхал чего-нибудь? Лезет он, ишь ты, с вопросами, — отозвался Ося брюзгливо. Но мне снова почуялась фальшь.

— Ой ты гой еси, красно деревце, не вели казнить, — начал было я, но тут же был перебит.

— Не кривляйся, Страннику не к лицу. А река там так и называется: Искона. Знаешь слова «кон», «покон», «закон»?

— Знаю. А почему именно там? — осторожно, как сапёр, продолжал разговор я.

— Там Перводрево росло. Ну, одно из них, — уточнил Ося, заметив, как я дёрнулся, всем туловищем обернувшись к той точке, через которую была связь. — На плитах земных было по одному-двум родоначальным Деревам. Потом уж и мы понаросли. Из старших сейчас никого уж не осталось, — горечь его была слышна даже в Речи.

— Чёрные? — без нужды уточнил я, сразу пожалев, что не владею лаконичностью поморов. Те бы точно промолчали.

— Нет, синие! Ну что вот за ерунду-то спрашиваешь⁈

— Прости, Осина, волнуюсь, вот и туплю, — честно ответил я, — с вами говорить — как из источника мудрости пить, да большими глотка́ми сразу. Трудно с непривычки.

— Ну так и нехрена в три горла́ хлебать-то, — буркнуло Древо.

— Потому и спешим, что не вечно мы, человечки, — задумчиво ответил я словами Шарукана.

— Это да… Кого-то небесным огнём, метеоритами пожгло, давно ещё. Очень давно, — задумчиво и неспешно начал Ося, — а остальных — да, чёрные. А то Древо Вальхией звалось. У вас, двуногих, только и памяти о нём осталось, что Дворец Убитых, Вальхол, у северян, да название ольхи теперь…

— А ольха-то каким боком? — удивился я. Лина смотрела на меня, не отрываясь, явно чувствуя, что я занят какими-то другими делами, хоть и сижу напротив, держа её ладонь в своих. Да, со стороны я явно смотрелся полоумным — эти движения глаз, мимика, вздрагивания. Учиться ещё и учиться.

— Древесина на срезе краснеет. Сок кровь вашу напоминать начинает, как подсыхает. У Вальхии так же было. Их очень давно на Земле нет, а память, вишь ты, хоть и кривая — а осталась.

— И здесь, у нас, росло одно из двух Перводревов?

— Перводрев. Ты русский язык в школе мимо проходил, что ли? Да, чуть дальше того места, где мы Вяза оставили. Второе на востоке далеко. Мамонтовым деревом у вас его потом звали. На его останках как раз и выросли племена, что сюда, к вам, лет семьсот назад наезжали молодую поросль дожигать. Про Вяза помнишь же?

Я непроизвольно сжал руки так, что Лина ойкнула. Такое забудешь, пожалуй. Голова Хранителя Клима будто снова глянула на меня ужасными мёртвыми глазами без век. Глубоко вздохнув, я успокаивающе погладил Энджи по ладони. На ней краснели пятна от моих пальцев. Синяки, наверное, будут.

— Помнишь, вижу. Вот с Вальхией хуже было. Много хуже. Там по сию пору место страшное. Ни подойти, ни подъехать тем более. К истоку Исконы-реки не всякий Хранитель доберётся, про Странников-то не говорю уж. Хотя, слух был от Дуба того, что с Радонежья, будто прошёл один какой-то не так давно. Да веры мало у меня тому — там поля да ко́ла так со смерти Вальхии переплелись-связались — неподготовленному смерть верная.

Я даже не дышал. Легенды, мифы и прародители народных сказок оживали, мешать было страшно. А внимать — страшно интересно. Глянув на Энджи, заметил, что взор её будто бы чуть расфокусировался, словно она тоже смотрела не наружу, а внутрь. Видимо, тоже «подключилась».

— Из-под корней Перводрева три ручья пробились. До вашего времени один всего дотёк. Злая воля, могутная, сильная была. Реку убить сложнее, чем нас, — продолжал он. — На Исконе-реке стояла землянка первого коваля-кузнеца. Самого первого в этих краях. Свадьбы вокруг Древа хороводы водили. Тогда они коловодами звались — по кругу же, по солнышку. Вожди да князья съезжались со всех восьми сторон света, совета просили. Помощи тогда никто не требовал и не молил, не принято было. И не жаловался никто тем более. С пониманием человечки были, с нынешними никакого сравнения.

Я так и молчал, давно забыв моргать, дышать и шевелиться. Лина повернула голову в ту сторону, куда неотрывно смотрели мои глаза.

— Когда ямищу могильную, после выжженного пня Вальхии оставшуюся, живым людом закидали чёрные, взлютовала Землица-матушка. Впервые на нашей памяти. Всех приняла, голубушка — и жертв, и палачей. Всех перемолола, кому избавление от мук даря, кого карая справедливо. Там первых рангов двое аж было. Над ними долго не сходились пласты сырые — рвалась наверх погань, жить хотела. Да не те они, чтоб с Землёй спорить. Курган там нарос, громадный. Потом сравнялся с годами, но местность всё равно возвышенная осталась. И оттуда, с жальника того теперь течёт река. А к истоку её — не пробраться. Два-три раза в год там такие вихри да ураганы кружат — страх. Сосны да ели к земле гнут, корнями вверх подымают, стволы обхватные ломают. Когда там успевают деревья в обхват вырасти — до сих пор понять никто не может… А по округе, от того места на перестрел, растут деревья, будто в узел завязанные, кривые да страшные. Тем из вас, кто хоть малость чувствовать способен, мимо них не пройти. Всех останавливант уродливая стража древнего могильника, и чёрных, и обычных. Кому повезёт — проблюются и бегом оттуда, сколь сил хватит. Остальных годами ищут, да не находят…

— Поэтому чёрным в ваш лес дороги не было? — вопрос Лины, заданный речью на канале, что я считал закрытым, заставил меня вздрогнуть. Умница, тоже научилась с Древом связь держать!

— Почти так, внучка, почти так. Умение растить стражников да охранников — древнее. Есть деревья, что с дороги сбивают. Есть те, что в топь уводят да выбраться не дают. Есть и те, кто капнет неосторожному путнику с ветки за шиворот капельку — и потом приезжают ваши, в зелёном все, как жабы. Тело в мешок прячут, руками не трогая, а сами неделю потом вокруг ходят да из баллонов дрянь всякую пшикают. А то, бывает, аэроплан или геликоптер пришлют — и сверху зальют опушку так, что потом ни жучка в траве, ни червячка в земле. Трусливые вы, человечки. Боитесь, когда чего-то не понимаете. И память короткая у вас, — Древо будто бы вздохнуло в конце.

Значит, подобраться к укоренённому, «стационарному» древу чёрные могут только после долгой подготовки. В идеале — если предварительно выжечь дотла несколько гектар вокруг, оставив вождя без защиты и поддержки, изведя первыми разведку, штурмовиков и всю личную гвардию. Понятно, почему в Осиновых Двориках, Хацыни и Белых Берегах их столько паслось. А судя по тому, что Маша, не к ночи будь помянута, за год вышла на второй ранг — вовремя мы Осину забрали.

— Скажи, а… — начал было я.

— Нет. Мысль хорошая, правильная, но нет. Одно дело — Вяз, и совсем другое — Перводрево. Даже не думай, — Ося продолжал работать в режиме многоопытного полковника милиции из «Бриллиантовой руки»: «Не сто́ит. А вот это — попробуйте». Не дожидаясь, пока я додумаю мысль до конца.

— А чего он хотел? — Энджи повернула голову ко мне, хотя спрашивала Древо. Значит, ответа не слышала.

— Ту же штуку, что и в междуречьи Вазузы и Городни. Только там вышло Вяза пробудить, а тут он, вишь ты, на Вальхию замахнулся. Нет, ребятки. За готовность вашу к помощи и к жертве — благодарю. Но нет. Опыта у Странника с гулькин… зараза-то, мало, в общем, опыта, а Яри да Могуты он окрест себя начерпать может — не сосчитать. Но у нас не тот расклад, из анекдота, — кажется, Ося грустно усмехнулся.

— Из какого? — с появлением в беседе Лины ход её явно оживился. Там, где я продолжал раздумывать над репликой и её принципиальной необходимостью, она уже спрашивала и ждала ответ. Да, хорошо им, девочкам. А многие знания — причина мигрени. В лучшем случае.

— Да про двуногих, что научились из камня огонь добывать. Один из них в пещере с гремучим газом решил камешками постучать. Старик говорит: «Остановись, безумец! Сгорит же всё!». А тот ему: «Ничего страшного, я ещё одну такую пещеру знаю!».

Интересно. Я слышал версию про обезьяну, что увлечённо колотила молотком по детонатору бомбы, и на предостережения отвечала, что у неё есть запасная. Оказывается, правду говорил мудрец — ничего нового под Луной очень давно не появлялось.

— Тут как посмотреть, — задумчиво-неторопливо отозвался Ося. А Лина подняла брови, словно показывая, что снова пропустила часть фразы. Конечно, пропустила — я же молчал.

— Ты громко думал, — буркнуло Древо. — Прав был твой мудрец, но лишь отчасти. Можно старое так сложить, что потом устанешь удивляться. Вот, вроде, и Странники с таким потенциалом бывали, пусть и нечасто. И роды древние переплетались так, чтоб новые они нарождались в семье опытных, да росли под приглядом, воспитывались с пониманием, а не как попало. И чтоб любовь у Странника была яркая, самозабвенная. И даже чтоб Древо, веками на одном месте стоявшее, убегало от беды, в прямом смысле слова. А вот вместе такого припомнить не могу я. Оттого и боязно.

Последней репликой он убил двух зайцев. Ушастыми были мы с Энджи, потому что нас буквально приморозило к креслам, несмотря на то, что Патруль ходил ходуном и к неподвижности не располагал.

— Не робей, фикус, прорвёмся! — неожиданно влез Сергий. — Там, на старом месте, наша долго не пропадала, теперь и на новом не пропадёт. Сам же знаешь, по движущейся цели попасть труднее!

— Это смотря с чего палить, — недовольно отозвался Ося. — Стене огня плевать, бежишь ты, или на месте замер, как эти двое вон.

— Отставить панику! — Лина дёрнулась, и у меня тоже будто звякнуло в голове. Дед вложил прилично Яри во фразу. Будто бы намекая на что-то. Или пытаясь образумить вековечное Древо.

— Увезу тебя я в тундру, увезу к седы-ы-ым снега-а-ам! — внезапный вокальный пассаж Хранителя, рубанувший по ушам в безмолвной до этих пор машине, заставил Алису айкнуть и подскочить, а Павлика — захохотать и захлопать в ладоши.

— Тайга, — хрипловато пробасил Мастер, уверенно удерживая неоспоримое первенство по лаконичности.

В гостинице с неоригинальным названием «Старый город» на нас насела женщина-портье. Причём, почти в прямом смысле слова.

Николай остановился сбоку, за углом от крыльца, вылез из машины и махнул нам рукой-манипулятором в сторону ступенек, а сам достал телефон и задумчиво-неторопливо начал нажимать куда-то на экране. Я хотел было задержаться, чтоб посмотреть, как он будет звонить и разговаривать. Подумалось, что они с собеседником просто помолчат с разных сторон линии, потом кивнут — и займутся делом, невесть как договорившись. Интересно, а Речью можно говорить через электронные средства связи? Надо будет у Древа узнать. Но Павлик уже довольно долго капризничал — ему давно пора было спать. Девчат поездка на два с лишним часа по «дороге», которую так, наверное, только в отчётах Минтрансу именовали, вымотала тоже. Держались только мы с дедом. Ну и Осю в банке тоже вряд ли укачивало — виду он не подавал и продолжал издеваться над Хранителем, высчитывая, сколько же крупных хищных зверей отдавили тому уши, горло, глаза и руки. Словом, в лобби мы ввалились, как и в Твери — толпой цыган. Только вымотанных донельзя, молчаливых и почти без вещей. Чем, видимо, и насторожили тётку за стойкой.

Затребовав наши паспорта, она категорично заявила, что нас с Энджи вместе не поселит, потому что у нас фамилии разные. И деду с Алисой в одном номере делать нечего — по той же самой причине.

— Берите три номера: женщина с ребёнком и этот хмурый — в одном, ты в другом, и вы, мужчина — в третьем, — выкатила она предложение-ультиматум Лине, которая снова выступила переговорщиком при заселении. Успев при этом необъяснимым образом состроить глазки Хранителю. «Вы, мужчина» — это было адресовано ему, причём, как мне показалось, с недвусмысленным подтекстом и слегка игривым ударением на втором слове.

— Ох и ушлая баба! — с каким-то даже уважением прозвучало Речью от Древа.

Мы подтянулись к стойке ближе, в надежде на короткой дистанции объяснить бдительной женщине, что бдить не стоит. Стоит расселить нас, как мы просим, и дать выспаться до завтра, когда мы поедем дальше. Устав от шума, хныкал Павлик. От Алисы хотелось убрать всё огнеопасное — она явно была готова рвануть, как триста тонн тротила. Лина попыталась вернуть в беседу так и не появлявшийся конструктив, предложив тётке денег.

— Да я милицию сейчас вызову! — взъелась та, переходя на октаву выше и тем ещё сильнее тревожа Павлика на руках у взрывоопасной матери. — Вовсе там в своей Ма-а-аскве из ума выжили! За деньги можно правила проживания нарушать, думаете⁈

По нам было видно, что мы не думаем, мы прямо-таки знаем, что правила можно нарушать. И за деньги, и даром. Но даме за стойкой явно это претило. Она поднялась во весь рост, став почти одного со мной, набрала побольше воздуху в богатую грудь… и сдулась.

Потому что из-за наших спин вышел Мастер. И поступил в своей манере:

— Лизавета, — произнёс он. Но в тоне можно было с равным успехом прочесть укор, угрозу, просьбу, приказ — или ничего из перечисленного. Голос его был каким-то мёртвым.

— Коля, с тобой товарищи? Что ж молчали-то, что ж тень-то на плетень наводили, сейчас, минутку, секундочку, — и сдувшаяся портье съёжилась обратно за стойку. Оттуда торчала только макушка с пучком волос на затылке, и иногда поднимались постреливающие на Мастера глазки.

Он поднял правую руку, сжатую в кулак. Выпустил два пальца, указательный и средний, показав значок «Виктория». Посмотрел на нас с Линой, потом на замершую за стойкой тётку — и свёл пальцы.

— Да-да-да, я поняла, поняла! Этих — вместе, два номера рядом, люкс, конечно. И люлечку для лялечки мы найдём, да, маленький? — засюсюкала она, подняв нос над стойкой.

— А-а-а-ать… — протянул вслух Павлик, устало прикрыв глаза.

— Ага, — поддержали его хором и мы с дедом Сергием.

Вечером ужинали в ресторане при отеле старой компанией: дед, я и Ося в банке. Ну — как ужинали? Сергий запросил коньяку. Ося воздержался, узнав, что из сухих итальянских вин тут была только полусладкая исповедь плодово-ягодной грешницы. Память о ком могла прийти к нему после этой амброзии, мне и думать не хотелось. Ему, видимо, тоже. Девчата спустились по очереди, набрали тарелок и ушли с ними в номер, где спал без задних ног чистая душа-племянник. С нами за столом сидел Мастер Николай, предпочитавший водку. В связи с одуряюще пахнущими огурчиками, квашеной капустой и каким-то поразительно душистым ржаным хлебом, я отодвинул бокал с коньяком и потянулся за рюмкой. Когда официанточка принесла тончайше нарезанное сало с нарядными прослойками мяса, заворачивающееся в трубочки, вопрос выбора напитка отпал с грохотом. Коньяк проиграл вчистую.

— Давно так не сиживали, Никола, ох и давно, — дед посмотрел на Мастера поверх бокала. Тот предсказуемо кивнул молча, хрустя капусточкой с самым невозмутимым видом.

— Крайний-то раз в Новограде, поди, а? — не оставлял надежды Хранитель. Проще, пожалуй, было камень разговорить. Про дерево — вообще молчу.

Николай неопределенно повёл манипулятором, заменявшим ему левую руку, а правой разлил по второй. Мне почудилось некоторое пренебрежение на его лице, пока наполнялась моя рюмка. Мастер же пил из стакана, гранёного, вечного и лаконичного, как и он сам. Они прямо-таки шли друг другу.

— Никола в своё время здорово пошалил чуть западнее, да, Коль? — дед был настойчив, как бронепоезд. Я бы точно давно плюнул.

Мастер осушил тару и потянулся за огурцом. То, что он слышал и слушал Сергия, было незаметно невооруженным глазом. По крайней мере моим.

— Под Старой Руссой Дуб рос. Хранителем его хромой Волод-кузнец был. Про него те, кто на закат дальше двинулись, каких только сказок не насочиняли! Он-то Николу и притянул к себе, увёл от вольницы военно-морской. С железом работать научил, с огнём. Да с Дубом познакомил. Давненько было дело, давненько. Ося про то лучше моего помнит, ему Сашка-то Пересвет от того Древа весточку передавал. Ещё до Поля, лет за полста, если не путаю.

Я помнил, как на себе чувствовал давление этих двух старых прокуроров. И не завидовал Мастеру. Хотя, если он за полста лет до Куликовской битвы уже встречался с Пересветом…

— Шестьдесят два, — вдруг выдал механизированный Николай, осторожно намазывая сало горчичкой.

— Точно, точно говоришь, шестьдесят два, — бодро подхватил Сергий. — Они тогда с ребятками на лодочках своих в Финляндию сплавали очень удачно. Новый Град на ушах стоял. Непотребные девки в мехах, парче и золоте по канавам ползали. Собаки по городу не ходили — вповалку по улицам валялись, вдрызг хмельные, — у деда блестели глаза, будто он сам там был совсем недавно.

— Сходили, — неодобрительно прогудел Мастер, расправившись с салом. Я, мазнув вполовину меньше горчицы, откусил, и теперь пил второй стакан морсу, пытаясь унять пожар внутри. В составе там явно были напалм, битое стекло и драконья кровь.

— Ну да, я ж сухопутный сугубо, путаю всегда, что там плавает, а что — ходит. Никола вон соврать не даст, он-то, душа морская, никогда не ошибается! Вот и в тот раз ватагу в Або привёл аккурат за десять дён до того, как чухонцы собрались в Ватикан дань отправлять, да? — пожалуй, камень продержался бы немногим дольше Мастера.

— Одиннадцать. Три — пили там, — кивнул он. Четыре слова подряд, второй раз за день! Рекорд!

— Ага, так и было! Это потом у нас тут свара чёрная началась, а до тех-то пор Никола сотоварищи и други давали огня северянам от всей щедрой души. Шведам напинали так, что те аж столицу перенесли. Там проще на пустом месте заново отстроиться было, чем чинить да прибирать за ними. Норгам* тоже насовали — будьте любезны. Они тогда ещё пошаливали, захаживали в наши воды, пограбить да девок помять. А после новгородских байдарочников этих — как бабка отшептала. А потом сперва нам не до них было. Стали в те края заплывать, ой, тьфу ты, заходить то есть, голландцы и прочая шпана. А после тех уже и брать-то нечего было, крохоборы ганзейские, тоже мне.

Сергий заливался соловьём, набирая обороты пропорционально снижению уровня коньяка в таре. Николай же после третьей порции перевернул стакан донышком наверх. Молча. Скала-человек.

— Куда путь дальше держим, Болтун? — послышалась Речь Осины. Кто бы ни выдумал прозвище Мастеру — в юморе ему не откажешь.

— Лача, — буркнул Николай, глянув на банку с капельками внутри.

В этом ресторане и бармен и официантка явно были местные. Определить по ним эмоции мог бы только телепат. Будто у них это в порядке вещей, чтоб трое сели за стол, поставили на четвёртое место банку с рассадой и принялись молча пить, изредка переглядываясь. Хотя, кто их знает? Может, именно так и принято.

— Кто там сейчас? — по сфере Древа заветвились синие сполохи молний. Едва заметные. Но я углядел. И отодвинул рюмку.

Мастер молча хмуро глядел на трёхлитровую банку. Хранитель, перестав играть в общительного, не менее сурово и внимательно смотрел на Николая. Я переводил взгляд с одного на другого, краем глаза следя за узорами на ауре Осины. Внутри, там, где располагалось солнечное сплетение, собрался шар из Яри. Сам собой. Пока маленький, ещё не царапавший изнутри по рёбрам.

— Тихо, Яр! — Речь Древа снова звучала чуть громче необходимого. У Мастера сжался, чуть клацнув, манипулятор. Сыто, как идеально смазанный затвор пистолета в кино.

— Всем тихо, мужики. Я буду говорить, — весомые фразы Осины заставили нас с Сергием разжать кулаки и положить руки на столешницу, ладонями вниз. Сдвинув в сторону ножи и вилки. «Хваталка» Мастера тоже чуть развела «лапы» и улеглась на столе так же.

— Никола-Болтун не отвечает. Я не могу проведать его. Значит, защиту ставил кто-то из наших, сильнее и старше меня. Так?

Мастер кивнул, будто бы с благодарностью. В его почти прозрачных глазах словно проскочило облегчение. Но уверен я не был. Проще след муравья на голой гранитной скале разглядеть, чем эмоции этого древнего пирата.

— Если бы вместо нас нагрянули чёрные — остались бы ни с чем. Болтуна на лоскуты можно резать — не откроет места, пока условия не будут выполнены, — Ося, кажется, объяснял. И, видимо, именно для меня — эти старики-разбойники, которых теперь стало трое, явно знали, о чём шёл разговор.

— Я, Осина из края Дебрянского, слово даю тебе, Мастер, что прибыли мы без злого умысла против тебя, Хранителя и Древа здешних. Я, сам видишь, как на ладони теперь перед тобой. Нет за мной ни рощ, ни рядов. Нет подо мной спудов тайных. Нет надо мной воли тёмной. Нет вблизи окрест меня врага скрытого, татя заугольного. Со мной пятеро из рода людского, русского: Хранитель, Серым прозван. Странник, Яром прозван. Будущий Странник, Павлом прозван, младенец грудной. При нас жены две: мать Павла-Странника, Алисой прозвана да наречённая Яра-Странника, Ангелиной прозвана.

Я видел луч, что протянулся, чуть преломившись о запотевшее стекло банки, к груди замершего Мастера.

— Я доброй волей отдаю всё, что ведаю. Передай отправившему тебя, Никола-Болтун.

Глаза пирата, прозрачные, как летнее небо, блеснули изнутри, будто свет отразился в зрачках рыси или волка, скрывавшихся в полумраке дремучего леса. Мастер моргнул — и к ним вернулся обычный цвет. Он встал, низко, до земли, поклонился Древу, и вышел из зала ресторана, не сказав ни слова.

— Что думаешь? — Хранитель обратился к Осине, снова потянувшись за бутылкой. Видимо, отсутствие абрикосов его ничуть не смущало. И вновь их Речь звучала скорее для меня.

— Надёжно сработано, по-старому. Давно не встречал такого, — Древо ответило не сразу.

— Чёрные? — рука Сергия замерла над столом.

— Навряд ли. Если только за то время, что мы с тобой оба в лесу хоронились, скачка эволюционного у них не случилось.

Я даже головой потряс — переход от былин и древних седых легенд к науке и жизни по-прежнему давался мне с трудом. С большим.

— Яму ловчую помнишь? Вроде того. Начни я пытать его да в душу лезть неумно — загнулись бы оба. Он — точно. Я — скорее всего, — продолжал Ося медленно.

— Даже так? — Сергий передумал наливать.

— Даже так. Кто-то из старших работал, точно. Подобные касания людского коло я помню. Но в то, что это может повторить кто-то ещё — не верю. Удивил меня Никола-Болтун, очень удивил. Вот ровно по ту пору, что последняя наша с тобой память о нём была, как возвернулись они от чухонцев — вижу, а ближе проведать не могу. И, судя по тому, что выглядит он по вашим меркам на полтинник, как ты говоришь — устроился он вполне хорошо. Хранитель местный Яри Мастеру не жалеет. Сам же знаешь — с годами всё больше нужно вам.

— Знаю, — задумчиво кивнул дед. Который сам выглядел не сказать, чтоб сильно старше однорукого пирата.

В номере было темно. Плотные шторы, установленные на случай белых ночей, оказались задёрнуты так, что утреннему солнцу пришлось бы очень долго стучаться в них снаружи, в надежде проскользнуть хоть лучиком. И, скорее всего, без результата.

Странно, но даже в непроглядной, казалось бы, темноте я видел очертания мебели. И контуры фигуры Лины под одеялом. Разувшись почти неслышно, подошёл к кровати.

— Я не сплю, не крадись, — сказала она шёпотом. — Мне страшно очень. Поговори со мной, пожалуйста…

— За поговорить у нас в соседнем номере подразделение отвечает: один в модном, второй — в стекле, — отозвался я тихо. Снова спрятав робость и тревогу за сомнительным юмором. Но Энджи хихикнула.

— О чём судили-рядили? — вряд ли ей было очень интересно. Просто страшно оказалось лежать одной в тёмном пустом номере. Хоть бы телевизор включила, что ли.

— Из того, что я понял — Мастера к нам прислали с проверкой. Те ли мы, за кого себя выдаём. У них тут такие шпионские тайны, что устанешь удивляться. Но старики признали его. Они с Сергием виделись как-то. Лет семьсот назад.

— Сколько? — ахнула она и подскочила на локте, глядя на меня большими глазами. Которые, кажется, тоже светились в темноте, как у кошки. Если мне не мерещилось.

— Он разговорил Николая. Ну, как — разговорил… Слов с десяток точно выудил. Месячная норма, наверное. Они за полвека до Куликовской битвы выпивали вместе, — я старался говорить спокойно, понимая, что несу совершенную чушь. Которая при этом являлась чистой правдой.

— Ох, божечки, — Лина прижала ладонь к губам.

— Мастер поехал, видимо, к Хранителю местному на доклад. Или к Древу. Или спать пошёл — не сообщил как-то. Но Ося уверен, что не с чёрными он. Думаю, утром понятнее станет. Светлее — так уж точно, — я поплотнее устроил голову на подушке и зевнул так, что чуть не вывихнул челюсть. День был длинным и на события снова щедрым.

Лина чуть покрутилась с боку на бок, укладываясь поудобнее. Не выходило, видимо, никак. А потом вздохнула, повернулась, положила голову мне на грудь, обняв, кажется, и руками, и ногами. И тут же уснула, задышав спокойно и ровно, как по волшебству. Я осторожно поправил одеяло, укрыв ей плечо.

* норги — жители Норвегии (жарг.)

Глава 10

Невозможный рельеф

За завтраком, тихим и почти что семейным, где всем нашлось место за столом и блюдо по душе, болтали о пустяках. Алиса говорила, что надо заехать в детский магазин. Лина искала в смартфоне ближайшую аптеку или хозтовары, потому что Лачей, о которой вчера говорил Болтун, оказалось озеро под Каргополем. И если здесь, в городе, комары лютовали за дверью и окнами с самого утра, то там, наверное, без репеллентов можно было сразу в землю закапываться, самим. Ося и Сергий учили Павлика, как видеть то, что скрыто. Такая вот милая лёгкая утренняя игра для детишек — Хранитель прятал в кулаке под столом какую-то вещь и просил племянника назвать её. Когда тот, после двух первых ошибок, начал называть соску, ложку и платок, я едва не подавился яичницей. И присоединился к игре. Племяш уделывал меня по очкам, довольно и заливисто хохоча. А потом вдруг повернулся ко входу и сказал вслух:

— Ась, Ико́я!

Речью же это прозвучало как «здравствуй, Никола!». В раскрывавшихся дверях как раз появился Мастер. Ну как, как они это делают?

Судя по внешнему виду, пират не спал. По тому, как захрустела у него на зубах горбушка ржаного — и не ел. Глаза с белка́ми, покрытыми густой красной паутиной капилляров, предположение подтверждали.

— Какие новости, Никола? — словно между делом спросил его Сергий, откладывая игрушки.

— Пора, — отозвался однорукий, продолжая экономить слова.

— Ну, пора, так пора. Закругляемся, мальчики и девочки. Долго ехать-то? — вставая, уточнил Хранитель.

Мастер, пивший в это время чай, неторопливо, по-северному, сделал три глотка, поставил чашку на стол и показал деду три пальца на единственной правой руке: указательный, средний и безымянный. Потом, будто подумав, разогнул и мизинец.

— Три с половиной часа. До обеда, глядишь, и успеем. Есть детские магазины по пути, чтоб работали? — под этот вопрос Алиса энергично закивала.

Николай в ответ покачал головой. Затем изобразил что-то вроде того, как расправляет на столе пергамент и пишет на нём остро очиненным гусиным пером. Мне, по крайней мере, показалось именно так. Представить в этих пальцах авторучку или даже карандаш не выходило, хоть тресни. А ещё подумалось о том, что такую пантомиму не сможет понять тот, кто умеет читать мысли и слышать Речь. И Мастер сразу стал ещё загадочнее.

— Напишешь список необходимого, внучка. Как говорят Ниолины коллеги, «были бы гро́ши — а остальное купим в ближайшем порту»! — бодро сообщил Сергий.

Судя по тому, как глянул на него пират, по его дрогнувшему было углу рта, изначально фраза звучала чуть иначе. И там явно было что-то про меч, нож, копьё или топор. А вот про «купим» — ни слова. С оскаленной в рёве хищной пастью, с оружием в руках, летящим над водой меж бортами на палубу чужого торгового судна Болтун виделся ярко, живо, по-настоящему.

Ниссан Патруль встречал там же, где оставил нас вчера — сбоку от главного входа. Покрутив головой, я заметил камеры над крыльцом. Вот поэтому нас и облаяла сперва гостиничная Лизавета — на её мониторах не было видно, кто и на чём нас доставил.

Машина была похожа на хозяина. Не в смысле готовности прыгать с топором на врага, хотя, пожалуй, что-то такое тоже сквозило. Было видно, что по крышу заляпанный мхом и грязью автомобиль не проспал всю ночь в тёплом гаражном боксе. Хотя, этот вообще вряд ли знал о таких роскошествах. Я пригляделся к борту и рельсе подножки. Судя по увиденному, нам предстояло ехать по болотам и форсировать неглубокие ручьи. Значит, болтать будет сильнее, чем вчера.

Пресловутый Каргополь вообще не запомнился — его пролетели какими-то огородами и закоулками, одинаково похожими на окраины Белозёрска и Вытегры, выскочив сразу на мост через Онегу. А потом снова началось издевательство вместо дороги. Но длилось не так долго, как хотелось бы. Потому что за издевательством начались пытки.

— А долго ещё? — жалобно спросила сестра, в очередной раз треснувшись головой о стекло справа. И, кажется, прикусив язык.

Капитан наш никак не обозначил, что услышал вопрос. Он был занят тем, чтобы организовать второй за краткий промежуток времени проход в непроходимые дебри. Перед нами не было ни колеи, ни тропки. Знающий зверь, много, сильно, памятно битый, подходил к лёжке каждый раз с новой стороны.

— За час доберёмся, — ответил Речью Ося. Его стеклянный дом плясал в плотно сжатых ладонях Хранителя, так и норовя выскочить и разлететься на осколки в этом скачущем безобразии.

Патруль осторожно, вроде бы, но с заметными усилиями продирался по редколесью. Озеро Лача давно осталось за спиной. Слева и справа чувствовались, а иногда сквозь лесок и виднелись, болота, таящиеся за ивняком, рогозом и багульником. Видал я такие, правда, поменьше гораздо. Шагаешь себе с ведёрком с кочки на кочку, и тут — оп! И по пояс в мутной чёрной жиже. В этих же краях, с поправкой на размеры трясины, вряд ли удалось бы отделаться такой глубиной.

— Это кто ж тут так спрятался? — поинтересовался я у Древа, когда машина на пару секунд замерла, дав мне возможность найти нашу точку-коннектор на его сфере.

— Представления не имею, — отозвался Ося тут же. — На-ка, глянь. Вдруг у тебя мыслишка какая появится? Вряд ли, конечно, но разве что чудо…

Я хотел было ответить, что для почти двухнедельного вполне себе справляюсь, но тут посыпались «картиночки». И стало вовсе не до разговоров.

В окрестных болотах, под ряской, слоями воды, сырого торфа, снова воды, между переплетёнными многоярусной паутиной кореньями, висели тела. Люди, звери большие и мелкие. На глубине таились чудища, похожие на подводных динозавров, но их разглядеть хорошо не получалось. К счастью.

Прямо по ходу нашего движения, на заросших пустырях, с трудом различимых в сплошном бурьяне и каком-то дурном редком хилом лесу, виднелись следы человека. Выжженные проплешины, давным-давно отвоёванные природой обратно. Заболоченные дороги и тропки, по которым Бог знает сколько лет не ступала ничья нога. Разваленные древние очаги. Рассы́павшиеся в труху избы. И могилы. Слишком много могил. А посреди них, еле различимая за деревьями, старая не то церквушка, не то часовня, с давно упавшим или сбитым крестом. А под ней…

— Что это⁈ — я от неожиданности даже выпустил ручку, за которую держался, едва мы съехали с насмерть разбитого просёлка в лесную целину. Патруль тут же игриво, по-дружески, подтолкнул меня бортом под рёбра. Кажется, что-то хрустнуло.

— Любимая игра двуногих это, Яр. «Убей непохожего» называется. Тут жили те, кто слушал голоса камней. Те умели погоду подсказывать. Кто поумнее — понимал по ним, когда рыбу ловить, когда хлеб да репу сеять, — монотонно говорило Древо. — Потом пришли те, кто верил в подземных драконов и карликов, которым надо было девок в болота отправлять. Потом — огнепоклонники. Потом те, кто верил в Великое Светлое Небо. Или в Великого Медведя, не важно. И все, каждый следующий, норовили извести предыдущих. Без пощады, без жалости, под корень у самой земли. Мол, чего их жалеть — они ж нелюди? Странное вы племя, человечки. С каждым поколением всё больше и больше вас нарождается, и с каждой новой войной вы друг друга всё больше и больше убиваете. И плодитесь заново. И верите в новое. Из раза в раз одно и то же…

— Человек должен во что-то верить, — проговорил я, даже не пытаясь сосчитать спрессованные за тысячелетия слои тел, что лежали под холмом.

— А чего бы с себя-то не начать? — горько, кажется, спросило Древо. — Вон, один давеча в петлю лез. А теперь телепатическим общением владеет, полупокойников воскрешает, монстров под ил убирает да предвечные сущности возвращает к жизни. И всех делов-то — в себя поверил.

Я молчал. Молчал, когда Патруль, кряхтя, повернул направо, увозя нас вдоль изгиба болота подальше от страшного холма. Молчал, когда Энджи, рискуя расшибиться, отпустила сидение и вместо него взяла меня за руку, пытаясь заглянуть в глаза. Спорить с Осиной было глупо всегда. Сейчас — тем более.

— А почему мы ещё не все поголовно стали чёрными? Я так понял, спор могло бы хватить на всех давным-давно, — всплыл сам собой долго мучивший меня вопрос.

— А по тому же самому. Если все в одно и то же верить станут, одному и тому же служить — им, чёрным, жрать нечего станет. Передохнут от бескормицы по большей части, — буркнул Ося.

— Почему? — рядом с ним можно было не опасаться задать идиотский вопрос. Потому что все они, наверное, с его точки зрения и высоты прожитых лет были идиотскими. Но против ожидания он не стал брюзжать, а пояснил вполне спокойно:

— Они энергией питаются. Но такой, полуфабрикатной, что ли. Чистая Ярь — яд для них. А всё, что по накалу ниже — деликатес. Любви и злобы избегают, потому что от них до Яри чуть-чуть совсем. Тоска, печаль, горе, стыд, зависть — вот их основной рацион. А самое сладкое — отчаяние и бессилие. Потому что от них до Яри дальше всего. Чёрные, те, что выше третьего ранга, на эмоции вообще не способны. Механизмы они больше, чем люди уже. Те, что пониже — уверенные в себе, дерзкие, бойкие, наглые. Любовь в нормальном смысле слова их не интересует. Страха мало испытывают — говорю же, уверенные чересчур. А сами они для паразитов, что из спор вылупляются — смертельный яд. Такая вот хитрая придумка. Не будь вас, обычных — давно бы на голодном пайке сидели. Вот и выводят всё новые и новые способы, как бы и ужалить побольнее, и насмерть не убить. Падлы.

Ниссан переваливался на корнях и кочках, норовя того и гляди залечь на бок. Пират уверенно крутил штурвал. Я только сейчас заметил на обивке руля глубокие вмятины и борозды от его «хваталки». Обогнув невесть откуда взявшийся островок высокого, делового леса, мы выбрались на прогал, узкий язык твёрдой и условно ровной поверхности меж двух болот. Который упирался прямо в гору.

Ясно, что горам в этих местах, среди топей и лесов, делать нечего. Но рельеф поражал. Наверное, непривычностью и неожиданностью — после часа попрыгушек по болотам такое увидеть не ожидаешь точно.

Перед капотом высились, приближаясь, здоровенные ели, уходившие, казалось, в самое небо. Они росли по холму или небольшой сопочке так плотно, как в самом дремучем из когда-либо виденных мной ельников. Нижний ярус, кольцо деревьев, что окружало возвышенность, ветвями касался мха. Повыше росли те, у кого едва ли не до середины тянулись ровные, чистые стволы без сучков — никогда прежде такого не видел. Причём, задние ряды будто нависали над передними, протискиваясь между вершинами и ветвями. Холм казался огромным ощетинившимся ежом.

Патруль замер, не доехав до ближних елей метров десять. Мастер в своей всегдашней манере молча выбрался из-за руля, покрутил торсом, разминая спину, и, обойдя вездеход, начал выгружать из багажника на мох наши пожитки. Следом за мешками выбрались и мы с Энджи. На ровной поверхности было непривычно. А конкретно в этом месте — ещё и неуютно. Казалось, что лес изучает нас без всякой приязни, как что-то новое, неожиданное. Что вполне может оказаться угрозой. Поэтому это лучше сразу убить. Судя по тому, что Лина постоянно старалась встать так, чтобы между ней и ёлками был я, а Алиса юркнула за спину Сергия, я в этих ощущениях был не одинок.

— Держитесь, — обронил Николай из окна, заводя машину. И уехал, переваливаясь, по своей же колее. Оставив нас на тонком мостике ровной земли, покрытой тёмно-зелёным коротким и мягким мхом. Посреди двух болот и перед холмом, смотреть на который по-прежнему было неуютно. Как на ДОТ, внимательно разглядывающий незваных гостей стволами пулемётов из каждой бойницы. Или из-за каждой ветки.

— Если я хоть что-то ещё понимаю, Ось, то переть нам туда дуриком — верная смерть? — спокойно спросил дед, снова протянув мне ладонь, стоило только закурить. Угостил и его.

— Правильно понимаешь, Серый. Нам и тут, в принципе, никаких проблем загнуться, — Древо ответило почти без паузы. Но лучше б вообще не отвечало.

— Мох? — уточнил Хранитель, оглядываясь по сторонам.

— И мох, и травы, и корни, и ветви ближние. Вон та ёлочка-иголочка, зелёная-колючая, что чуть наособицу стоит, шагов на двадцать иглы мечет без промаха.

Я не стал присматриваться, о каком именно дереве он говорил. Просто сдвинул локтем Лину за спину. Дед чуть повернулся и широкой спиной полностью закрыл сестру и Павлика.

— А если по следам, по колее, обратно двинуться? — на всякий случай уточнил я. Стоять тут, как в тире, перед незнакомыми ёлочками, было очень не по себе.

— Так потонем. Гляди-ка вон, — ровно сообщил Ося.

В это время тот «язык» твердой земли, по которому привёз нас сюда Мастер, разошёлся поперёк метрах в ста от холма, примерно посередине. Наш край стал на глазах смещаться вправо, противоположный — влево, как секции наплавного моста. Через несколько минут мы оказались на острове. Не сделав ни шагу.

— Красиво. Правда, здо́рово сделано. Старая школа, уважаю, — Ося, кажется, восхищался тем, что шансов выжить у нас с каждой минутой становилось всё меньше и меньше.

— Корни? — недоверчиво спросил Сергий, внимательно глядя на промоины-омуты, что на глазах затягивались ряской. Раньше общительнее был. Поездил с Болтуном, называется.

— И корни тоже. Тот, кто нас сюда позвал, сильнее меня. Гораздо сильнее. Даже стой я на месте, в своём лесу, на своей земле. Тут, если я верно чую, как бы не тысячу лет никого, кроме пары-тройки Мастеров не бывало. Ты смотри, в округе пожары, усобицы, резня да разбой — а тут, как в санатории. Воздух свежий, комаров нет, — я не мог понять, издевался он, или серьёзно говорил.

— А холмик-то непрост, ох и непрост. Девять колец защитных я вижу. И, наверное, ещё с десяток — не вижу. Если Древу здешнему никто столько времени не мешал — от кого ж оно так спряталось да затаилось? За трижды семью кольцами схоронилось?

В Речи Осины прибавилось Яри. Павлик заёрзал на руках у матери, недовольно гугукая. Лина вцепилась мне в рукав. В прошлый раз Древо вещало так размеренно, давая Мастеру клятву, что мы приехали с миром. Которую тот, видимо, привёз именно сюда. И которая, кажется, не убедила здешних хозяев открыть нам двери.

— Выпускай меня, Серый, — Древо промыслило эти три слова Речью, в которой уверенность соперничала с обречённостью.

— Как? — ахнул Сергий вслух.

— На землю. Ноги затекли, — ну, начинается. Дерево-юморист — это именно то, чего нам и не хватало для полного счастья в этой далёкой, опасной и безвыходной таёжной заднице.

— Ося, — голос Сергия чуть дрогнул.

— Давно Ося! Делай, что говорено, Серый! — снова нажало Ярью Древо. Павлик захныкал, и Алиса начала покачивать его, приговаривая что-то успокаивающее. Кажется, чисто автоматически. Потому что сама смотрела на деда, уставившегося на банку в руках, едва ли не с ужасом.

Хранитель осторожно опустился на колени. Левой рукой накрыл горлышко, а правой стал бережно переворачивать Осин домик, следя, чтобы росточки не помялись или погнулись. Когда каждый из трёх стволиков-черенков разместился между пальцами, Сергий отставил банку, положив правую руку поверх комка земли, белые ниточки корней в котором, шевелясь, на глазах втягивались внутрь. Перевернув Древо замершими листиками вверх, дед вытянул руки перед собой. Мне показалось, что я заметил слёзы в его глазах. По сфере его, привычно красно-белой, протянулсь синие стрелы тревоги. Между ладонями, вокруг корней Осины, разгорался ярко-алый шар.

— Помогайте, ребятки. Угостим Осю на дорожку, — выдохнул Хранитель.

Я шагнул ближе, встав чуть левее, и положил правую руку ему на плечо. Лина тянулась хвостиком, не выпуская моего рукава. С другой стороны подошла Алиса, подняв повыше Павлика, как на кадрах старых фильмов, где матери протягивали младенцев вождям и удачливым полководцам за благословлением.

Мы с племянником, кажется, «включились» одновременно. Шар меж ладоней Хранителя сперва чуть просветлел, едва ли не до кораллово-розового, и тут же насытился ярко-красным, густым, тяжёлым, как старое вино. Не знаю, о чём думали Сергий и Павлик. Я «отдавал» уважение, восхищение и благодарность. За знания, которыми делилось Древо, пусть и в своей манере. За возможность слушать и учиться. И за то, что помогло мне спасти Лину. Моего ангела.

Судя по лицам, на которых светились добрые улыбки, Ося каждому нашёл персональные слова поддержки. Я начал было переживать за пустоту и тишину в своей голове.

— Хорошо прокатились. Надо будет повторить при случае, — Речь Осины будто звенела от напряжения. Хотя, скорее, от какого-то шалого куража. Вот уж чего не ждёшь от предвечного Древа.

— А что мы, по-твоему, неживые что ли? Пусть по-другому, но чувствуем, мыслим, — энергия переполняла его.

— Будь сильным, Странник. Семью береги, семья — святое. Любовь храни — она бесконечные силы даёт. И Землю береги. Ярью богатые, богатыри по-вашему, наперечёт у неё всегда были. Многое дано тебе взамен отнятого, Яр. Цени. И никогда ничего не бойся. Это скучно и неинтересно, запомни! Страх убивает интерес, кураж и волю. Раз поддашься, другой — и не заметишь, как чёрные паучьи лапки уже держат вожжи в твоей голове.

Шар в руках Хранителя полыхал насыщенным красным, как хрустальная вазочка с вишнёвым вареньем на подоконнике, под лучами восходящего солнца, когда блики от неё рассыпаются по всей кухне. Он начал пульсировать, с каждым разом становясь чуть больше в размерах. И с одним из ударов, шестым или восьмым, резко, взрывом, увеличился, заполнив собой всю сферу Осины. Мы стояли в самом её центре. И это было непередаваемо.

— Шабаш, други! Уважили, так уважили. Серый, верни, что взял! — Речь Оси гремела, отражаясь, кажется, от затихшей перед нами тёмной чащи.

Хранитель бережно установил его на мох, осторожно разведя руки, следя, чтобы не качнулись, не наклонились молодые побеги бесконечно старого Древа. И, усевшись рядом, начал расшнуровывать кеды. Мы с девчатами смотрели на деда, решительно ничего не понимая.

Отставив в сторону обувь, Сергий сдвинул ступни вместе и протянул к ним руки ладонями вверх, сдавив локтями колени. Большие пальцы ног его почти касались листьев Осины. Пару секунд не происходило ничего. А потом мне показалось какое-то странное движение под кожей на левой ступне. Будто одна из синих узловатых вен шевельнулась, пробуя устроиться поудобнее. Или вылезти наружу.

Тонкие бледно-зелёные иголочки показались одновременно над кожей на ногах и над самым центром каждой из ладоней. Бывшая одно время увлекалась хиромантией, и я легко опознал линии ума и сердца, виденные как-то в её роликах, где одни звонкие бабы учили других по сети древнему ремеслу с двусмысленным названием. У деда эти линии, казалось, заплетались в косу.

Поднявшись сантиметров на десять, странные ростки потянулись к тем, что сидели в комке земли прямо перед ними. Набрав ещё столько же длины, склонились и переплелись вершинами с комлями трёх побегов, на которых запульсировали-затрепетали мелкие глянцево-зелёные листочки.

Бледная окраска «новеньких» быстро, на глазах, набирала привычный цвет. Сперва соединились крайние — вновь укоренившиеся срослись с тёмными стволиками так, что их и различить стало невозможно. А после левый и правый побег будто обняли с двух сторон средний, закручиваясь в спираль. Танец листочков, ставших размером уже с пятирублёвую монету, завораживал. Он закончился через несколько минут. Перед нами стояло деревце Осины, примерно с локоть высотой, но абсолютно узнаваемое: корни, ствол, ветви на нём. И было видно, что это — не уродливый карлик-бонасай, выращенный в неволе, а свободное Древо, способное вырасти до колоссальных размеров, дай только срок.

Бледный Сергий шнуровал кеды. Крови на ногах и руках почти не было. От лица она тоже отхлынула. Зато синих молний на сфере заметно прибавилось.

— Помните мои наказы, человечки! Что бы ни случилось — помните! — грохнула Осина так, что мы все вздрогнули разом.

— Гость в дом — радость в дом! Принимай, хозяин! — пронеслось, кажется, над всей округой с бесшабашной, залихватской удалью. И это были последние слова нашего Древа.

Мох под комом земли пополз в стороны. Лина и Алиса отпрыгнули с визгом, будто увидев под ногами гадюку. Мы с Сергием вглядывались вниз так, словно очень хотели её увидеть. И раздавить. Но змей не было. Была чистая рыхлая земля, гораздо темнее, кажется, чем та, что виделась по дороге в оврагах, отвалах и канавах. По границе мха, образовавшей круг диаметром около полуметра, показались корни, похожие на еловые. Они, будто танцуя, устремились вверх, поднявшись над вершиной кроны маленькой Осины. Склонились к центру, сделавшись похожими на сетку меридианов на глобусе. После от каждого стали расходиться в обе стороны веточки-ростки на одинаковых уровнях, создав и сетку параллелей. Плетёный «глобус» продолжал выпускать тонкие побеги, становясь всё больше похожим на закрытую сплошную полусферу. Или сферу, потому что, скорее всего, конструкция была симметрична и над, и под землёй. Или на ко́рзинь, в котором я впервые увидел Сергия. Только маленький. Детский. И от этой мысли стало холодно.

Мы неотрывно смотрели, как «глобус»-ко́рзинь, чуть поворачиваясь по часовой стрелке, углубляясь, уходил под землю. Сквозь плотное, сплошное плетение корней Осину видно не было, но мне казалось, что Древо смотрит на нас, оставшихся здесь, как капитан с мостика идущего ко дну корабля: торжественно, гордо и спокойно, с чувством до конца выполненного долга. И от этого стало ещё морознее.

Земля чуть поднялась в месте, куда всосало капсулу с Осей. Потом немного просела, сравнявшись по уровню с окружающей полянкой. И затянулась тем самым пугающим самодвижущимся мхом.

— Ося тю-тю! — жалобно, со слезой в голосе прошептал Павлик.

— Прав малец! И сия пучина поглотила ея в один момент. В общем, все умерли, — хриплый голос со стороны чащи будто кипятком ошпарил.

Глава 11

Уход на глубину

Я и предположить не мог, что Хранитель так умеет. Чтобы вскочить на ноги из положения «стоя на коленях во мху» надо иметь подготовку. Чтобы после этого скакнуть, продолжая то же движение, с места в сторону метра на три — ещё какую. Нитки тёмно-зелёного ковра не успели упасть на землю, туда, откуда только что сорвался дед, а он уже уходил вразрез диагональным перекатом в сторону звучавшего голоса. Это при том, что фразу говоривший ещё даже не закончил.

— Ать-ать-ать! — азартно закричал Павлик, прыгая на руках Алисы, будто готовился соскочить и рвануть вслед за стариком. И переживал, что драка начнётся без него.

— Стёпка⁈ Ты ж помер! — я наконец-то догнал взглядом расплывавшуюся в движении фигуру Сергия. Дед остолбенело стоял возле самой кромки ельника, разинув рот глядя на того, кто вышел оттуда.

— Ага. Аккурат через четыре года после тебя. Ну здоро́во, что ли, старый! — хриплый неторопливо сделал шаг навстречу и протянул руку.

Хранитель будто глазам не верил. На деревянных негнущихся ногах шагнул к лесу и тоже поднял ладонь.

Они не сводили глаз друг с друга. Чем-то неуловимо похожие. Хотя в то же время — бесконечно разные. Один в современной одежде и обуви, стриженный и чисто выбритый. Второй — со спутанными, дожелта седыми космами едва ли не по пояс, с такой же бородой до пупа, босой и одетый во что-то вроде пончо. Только сделанного из мешковины, что до этого лет триста работала ковриком для вытирания ног в какой-нибудь районной поликлинике. Но рост, стать, разворот плеч, посадка головы у них были очень сходными. Как у долго служивших вместе. Так были похожи батя и дядя Сеня, при всех различиях в комплекции и внешности. И шуточек общих у них тоже было — не перечесть.

— Стёпка, чёрт старый! Точно ты! Мать моя вся в саже! — Сергий дотянулся-таки до мешковатого, и они схватили друг друга за предплечья, тряся так, будто собирались вырвать руки из суставов. А потом обнялись, хлопая по спине и плечам так, что в лесу за седым стариком кто-то испуганно закаркал.

— Эх, Епишка не видит тебя, Сергуня! А то б опять завёл нудство своё: «невме-е-естно, отче, по матушке-то, да нечистого поминать!» — прогнусавил хриплый.

— Нашёл, кого вспоминать, тоже мне! Ты бы знал, что он про тебя-то насочинял, трепло ростовское! Про берёзу байка одна чего стоит, — кричал Сергий, не переставая колотить по мешковине.

— Да читал я, читал! Хоть и в лесу живу, пням молюсь, а мало-мало соображаю. У меня тут, между прочим, интернет даже есть, хоть и не всегда, — гордо выдал Стёпка, задрав нос, стоило им с дедом перестать давить, хлопать и трясти друг друга.

— Иди ты! Здесь? Всё так же не упускаешь случая чему-нибудь новому научиться? Ну-ну, валяй. Видал я тот интернет. Там такому научишься — сожгут опять!

— Деда-а-а, — нерешительно протянул Павлик. Сообразивший быстрее нас, что эти двое могут долго не обращать внимания на происходящее вокруг.

— А-а-а, твою душу! Забыл, представляешь? Всё из головы вон, как тебя увидал, — подскочил дед, обернувшись. — Гляди, знакомься: это Яр, Странник. Павлуха, правнук мой, тоже надежды подаёт, не гляди, что мал. Алиса, внучка, и Ангелина, Ярова невеста. А это — друг мой стародавний, Стёпка Устюжанин. Вот уж кого встретить не думал-не гадал! Тебя ведь отравил болгарин тот?

— Кипрейка-то? Да куда ему! Как ты тогда сказал-то? «Меня травить — только змей расстраивать»? Вот-вот, — хмыкнул седой, и оба они снова захохотали на всю округу.

— А Болтун-то стращал, мол, чёрные по болотам шастают, поймают, на крючок насадят и будут чуду-юду на нас в омуте ловить! — продолжал Сергий.

— Никола-то? А ты слушай его больше! Он трепач известный, не заткнуть, хуже тебя! — в тон ему ответил Степан, и над поляной и болотами снова полетел их радостный гогот.

Судя по пересекавшимся бело-алым сферам, эти двое точно неплохо друг к другу относились. Синих полос на ауре деда почти не осталось, а красного заметно прибавилось.

— Тьфу ты, опять заболтал меня! Гости на пороге стоят-мнутся, а мы лясы точим. Непорядок! Сам же всегда учил, что надо сесть рядом, да говорить ладом. Айда за мной тогда. Только чур с тропки ни шагу. А то у нас заместо свидания враз проводы образуются, — мешотчатый нахмурился и даже пальцем погрозил.

Мы выстроились гуськом: он, я с половиной наших узлов, Лина, Алиса с сыном на руках, и замыкающим — Сергий с остатками барахла.

— Так это, стало быть, ты тот новый Странник, про которого звонили? — будто бы себе под нос буркнул Степан, пожимая мне руку.

— Кто «звонили»? — удивился я.

— Колокола… Не бери в голову, дедушка старенький, память никуда не годится, людей редко вижу, вот и плету чего ни попадя, — зачастил он после того, как первое слово протянул с задумчивостью. И, судя по его глазам, фразы про память и возраст он говорил часто и многим. Но только к реальности они отношения не имели никакого.

— Отряд, слушай меня! — продолжил он, вскинув глаза над моей головой, благо, рост позволял. — С тропы — ни шагу! По сторонам смотреть можно, но лучше — под ноги. Птиц, зверей и деревья не кормить, не дразнить и не бесить. Вообще не трогать! Есть вопросы?

— Ы-ы-ы-ы? — протянул неожиданно Павлик.

— Нет, милый, мишку не увидим. Волчок-серый бочок подойдёт? — добрым, хотя и по-прежнему командным голосом, ответил Степан. Не думал, что такое в принципе возможно совместить.

— Дя! — звонко крикнул племянник.

— Ну вот и ладушки. Айда за мной, гостюшки дорогие. Идти не особо долго, но под ноги поглядывайте. Не убрано у меня тут. Не ждал никого. Лет триста уж… — кажется, про то, что было после «смотреть под ноги», расслышал только я один.

Лесная прогулка одновременно напоминала экскурсию в музее и мастер-класс по скрытному передвижению по лесистой местности. Даже по трём музеям — Дарвиновскому, Тимирязевскому и геологическому, имени Вернадского. Уж на что я, любитель погулять по лесу, находился в своё время по округе и насмотрелся на деревья и прочую растительность родного края, но тут, осторожно ступая след в след за стариком, ловил себя на мысли, что из окружавших нас смогу признать считанные единицы.

Степан шагал очень неожиданно для его роста и фигуры. Высокий и плечистый, он словно тенью скользил меж стволов и ветвей так, что ни листочка, ни иголочки, ни травинки не шелохнулось. Казалось, под его босыми ступнями даже мох не проминался. И звуков не издавал вовсе, ни единого. От Лины, шагавшей позади, шуму было больше. Ну — как шуму? Легкое дыхание, еле слышный скрип подошвы кроссовка о корень или сырой мох. Птичка, похожая на соловья, мелкая и серая, спорхнула с ветки по правую руку от меня громче, чем двигался призрачный дед.

Ёлки, обычные, привычные с детства, и те, у которых до середины высоких стволов не было ни единой ветки, стояли густо. Найти дорогу среди них было бы тем ещё квестом. Учитывая истории Оси про то, что некоторые из них могли капнуть за шиворот, а другие — стрельнуть иголочкой, квест совершенно точно мог быть фатальным. Подлесок, кусты и мелкие деревца, будто специально расступался перед Степаном. Оглядываться я не рисковал, но казалось, что за спиной Сергия зелёные насаждения недовольно сползались обратно в непроходимые чапыжи, молчаливо обсуждая и осуждая нашу делегацию.

— О, здоро́во! А мы как раз тебя искали. Выдь-покажись гостям-то. Вон, мальчонка тебя ждал, — вдруг сказал внезапно остановившийся Устюжанин. Хорошо, что я не глазел по сторонам, а то б точно в спину ему влетел, стыдно было бы.

Из-за тёмно-зелёной ветки на его зов вышел волк. Таких я не видал сроду. Серых — видел в зоопарке, белых, арктических — тоже, по телевизору. Этот был чёрный, как сажа, с седоватой мордой и ярко-жёлтыми глазами, что изучали нашу группу внимательно, пока блестящий шершавый нос втягивал новые запахи.

— Свои, не трогать, — голос Степана был подкреплён Ярью, но как-то странно. Будто не она дублировала фразу, произнесённую вслух, как мне было уже почти привычно, а наоборот — образ, мысль, отправленные зверю, очень приблизительно переводились и произносились русским языком.

Волк перевёл на Устюжанина внимательный взгляд янтарных глаз и кивнул. Я вытаращился на него, будто он, зажав в лапе платочек, готовился сплясать «Барыню». За спиной ахнула Лина.

— Аффф! — выдал Павлик.

— Нет, это не собачка, милый. Это волк, лесной хищный зверь. Но, поскольку лес тут мне знакомый, то и волка этого я с детства знаю. Его Сажиком зовут. Хочешь погладить? — мирно и негромко объяснил седой старик.

Я будто бы прямо спиной увидел, как сфера Алисы мгновенно наполнилась синим и зелёным. И прекрасно её понимал.

— Не робей, внучка. Сажик не укусит и не напугает. Он — зверь с понятием, толковый. Смотри-ка, — и дед как-то хитро крутанул указательным пальцем.

Волк подошёл к Алисе, ступая так же неслышно, как и призвавший его из чащи Степан. Улёгся сперва на пузо, вывалив ярко-красный язык меж жутковатых клыков. Хотя, если я хоть что-то понимал в мимике — он просто дружелюбно улыбался. А потом перевалился набок, показывая нам брюхо, почему-то серо-коричневое.

Сестрёнка посмотрела на меня, будто спрашивая совета. Я кивнул. После всего, что с нами случилось, нападение чёрного волка сюрпризом бы не стало, пожалуй. Но во мне откуда-то была твёрдая уверенность в том, что этого не произойдёт. А ещё в том, что, в случае чего, я успею помочь. Неожиданное, новое чувство.

Павлик, осторожно балансируя на зелёном ковре, куда его опустила с рук мама, не сводил глаз с волка. Тот, валяясь на боку, как последний курортник, щурился на мальчика. Устав держать равновесие, племянник опустился на четвереньки и бодро пополз к зверю. Который был больше и тяжелее как бы не впятеро. Добравшись, протянул ладошку и погладил битую сединой морду, на которой я разглядел шрам, чуть крививший чёрную губу. Матёрый волчина задёргал задней лапой, как обычная собака, что просит погладить пузико. Павлик засмеялся и начал чесать брюхо страшилища двумя руками, согнув пальчики, будто коготки.

Тут сфера вокруг него, привычно жёлто-красная, с гулявшими вверх-вниз по ней белыми поясами-лентами разной ширины, вспыхнула бордово-алым, став на миг больше в диаметре. Вобрав в себя зверя. И тут же уменьшилась обратно. Оставив между собой и замершим лежащим волком странную еле различимую витую нить, вроде пуповины, тянувшуюся к широкой черной груди и терявшуюся в густой шерсти.

— Охренеть-то, — вырвалось у Степана. — Сколь зим ему, внучка? — головы он не поворачивал, но было понятно, что вопрос адресовался Алисе.

— Год и три, — в её голосе слышались удивление, тщательно скрываемая опаска и явная гордость за сына.

— Вот это номер… Удачно вы приехали, гости дорогие, очень удачно. Чтоб княжич в таких летах первого зверя приручил — не припомню. Да чтоб ещё не коня, не пса, а вот такого, — старец оглаживал бороду каким-то привычным, обыденным жестом, какими перебирают чётки или крутят в руках какую-то безделушку, крепко задумавшись.

— А у нас тут та ещё скоморошья ватага, Стёпка, — начал Сергий, тоже не сводя глаз с Павлика, который ползал по волку, будто по пушистому дивану, от пасти к хвосту и обратно, переваливаясь и кувыркаясь, как Маугли.

— Да? И чего показываете? — изобразил интерес седой, по-прежнему глядя на игру маленького мальчика с большим волком.

— Да как пойдёт, знаешь ли. Одна, вон, Странника из ловчей ямы, которой сильно за полтыщи лет было, за уши вытащила, — проговорил Хранитель, на которого Степан тут же обернулся рывком, по-волчьи, всем телом. Но так же совершенно бесшумно, только подолом из мешковины махнул.

— Серьёзно, серьё-о-озно тебе говорю, сам видал, своими глазами, — Сергий явно наслаждался реакцией старого друга, который с изумлением и подозрением смотрел на девчат, будто гадая, о ком из них шёл разговор. — Другой второго ранга тварь упокоил на днях. А потом ту самую яму ловчую на груди Земли-матушки заштопал собственноручно.

— Б-брешешь! — аж икнул лесной дед, глаза которого и так еле помещались на лице.

— Падла буду, — спокойно уверил его старый друг и продолжил. — А уж на па́ру эти двое шалопаев выступают — вообще закачаешься. То Хранителя из-за кромки вернут, который там двумя ногами уж стоял. То Древо давно погибшее воскресят.

— Таким не шутят, Сергуня! — в голосе седого, что комкал в кулаке бороду, прозвучала сталь.

— А я и не шучу, Степашка. Вот кого к вам в гости занесло. Смекаешь? — глаза Сергия, который с самой Твери не надевал очков, были серьёзными донельзя. А я только сейчас подумал, что формой они у него чем-то напоминали медвежьи — эдакими треугольничками. Раньше из-за оправы не замечал, наверное.

— Чудны дела творятся, друже, ох и чудны-ы-ы, — протянул Устюжанин, дёргая бороду, будто проверяя на прочность её крепление к подбородку.

— И не говори даже, — кивнул Хранитель. Оба они не отрываясь смотрели на умилительную картину: Павлик пытался треснуть по носу здоровенного чёрного волчину, который в последний момент убирал морду, подставляя то лоб, то шею, то загривок. Племянник хохотал золотым колокольчиком на весь лес.

Малыш поднялся, опираясь на подставленную спину зверя, ухватился за холку и сказал:

— Пасли!

Они чинно, как богема в картинной галерее, обойдя по дуге, двинулись вдоль нашей процессии от хвоста к голове, и Маугли представлял свою стаю новому члену:

— Дедя! — волк обнюхал протянутую ладонь Сергия вежливо, хоть и с видимой настороженностью.

— Мама! — Алиса нерешительно, не сразу, но погладила-таки лобастую чёрную голову.

— Лина! — Энджи присела и почесала зверя за ушами. Тот лизнул её в щёку, заставив хихикнуть.

— Дядя Ас-с-сь Пидь! — Я опустился на корточки, чтобы тоже стать с ними одного роста. Но волк неожиданно лёг на брюхо, вытянув вперёд лапы, отведя глаза и голову, подставляя шею. Словно признавая вожака. Я почесал густую, тяжёлую, антрацитово-чёрную шерсть.

— Вот это да-а-а, — протянул вконец потерявшийся Степан.

Волчина брёл, ни на шаг не отходя от Павлика. И от Алисы, которую, судя по лицу, такой конвой пугал сильнее, чем жутковатые деревья, что начали попадаться всё чаще. Стоило нам свернуть на восток, как вокруг нашей условной тропки, которую кроме седого старца никто не видел, стали появляться ели причудливых форм: то завязанные в три узла, то расходившиеся на несколько корявых стволов на уровне пояса, то сросшиеся из нескольких в одно. Такое запомнилось сильнее прочих. Четыре дерева, растущих на клочке земли метра полтора в поперечнике, между покрытых бледно-зелёным лишайником камней, сходились вместе на уровне моего лица, образуя что-то, похожее на бочку, из которой дальше наверх тянулась одна вершина, гнутая и корявая. Этот «бочонок» метрового диаметра опоясывали в несколько рядов дупла разного размера, от маленьких, с ноготь на мизинце, до приличных, с кулак. Кто или что могло выползти или вылететь оттуда, приди кому-нибудь в голову постучать по нему — даже думать не хотелось.

— Ну, вот и пришли, почитай, — снова остановился Степан. — Тут, гостюшки, правила те же: идём следом, не сворачивая никуда, а главное — руками ничего не трогаем. Вообще ничего. Совсем. Ясно говорю?

Мы кивнули.

В торце не сильно глубокого, в рост Энджи, оврага или даже канавы, начинавшейся от склона и уходившей в лес, обнаружился вход в пещеру. Хотя, скорее, лаз. Или даже влазня. Чтобы пробраться, мне пришлось согнуться и присесть. Так, крабиками, и пошли. В отличие от всех виденных ранее в кино пещер, вход был не вертикальным, с острой сводчатой аркой, и не круглым. Похоже было на то, будто в каменный бок холма когда-то давно влетело яйцо метра полтора-два высотой. И влетело плашмя, по диагонали, потому и форма была узнаваемая. А судя по непонятным волнам и потёкам камня, серо-зелёного, как и почти всё вокруг, можно было предположить, что температуры то яичко оказалось очень приличной. Интересно было и то, что увидеть влазню получалось лишь стоя чуть правее от неё. С любой другой точки оврага, его склонов и леса, откуда мы спустились, различить её не выходило никак.

Низкий свод овального тоннеля пошёл круто наверх всего через пару метров. Неудобный «коридорчик» заканчивался просторной округлой «прихожей», метров сорок площадью. Мы выбрались из лаза и выпрямились, потягиваясь и отряхиваясь от то ли паутины, то ли каких-то тонких корней, что нацепляли, пока ползли сюда.

— Аш-ш-ш? — спросил Павлик. Речью он говорил значительно понятнее, а вслух последний звук был чем-то средним между «ш», «ж» и «ф».

— Нет, милый, Сажику сюда нельзя. Когда гулять пойдёшь — поиграете, он ждать тебя будет. Он теперь всегда ждать тебя будет, — ответил старик, которому вопрос оказался более понятен. А вот завершение фразы прозвучало как-то настораживающе, одновременно и торжественно, и фатально.

— Так, гости дорогие. У меня тут, в глуши, по-простому всё, по-старому. Мы сейчас коридорами пойдём, правило то же — ничего руками не трогать! Вы не думайте, что я из ума выжил, что по сто раз повторяю. Это правда нужно помнить. Там темновато будет, сыровато, да и страшновато, пожалуй, чего уж греха таить. Но тут уж ничего не попишешь, как устроился — так и живу, привык уже, — развёл руками Степан. Мы снова кивнули. Я, по крайней мере, точно кивнул.

«Коридорами» оказались тоннели высотой метра три, уходившие вглубь горы под приличным уклоном. Сперва под ногами попадались какие-то подобия грубых широких ступеней, потом пропали. Видимо, устал неизвестный древний проходчик. Мы шли по голому камню, возраст которого вряд ли сильно уступал самой Земле. Хотя, не поручусь. В геологии и прочих палеонауках не силён.

Над головами в нескольких местах заметил странные шевелящиеся фигуры, вроде пчелиных роев, только гораздо больше. Присмотревшись, понял, что это были летучие мыши. В детстве мы баловались, ловя их молодняк по ночам на белую простыню. Ловкие и быстрые зверьки не видели ткань и влетали в неё, путаясь коготками. Эти были гораздо крупнее. И их было отвратительно много. И, пожалуй, приди нужда — они нас всех сами бы под простынку загнали. Под белую. Энджи вцепилась в мою правую ладонь так, что пальцы заболели. И дышала гораздо чаще. Видимо, тоже чувствовала что-то похожее.

— Замерли и не шевелимся! — поднял руку остановившийся снова Устюжанин. Мы встали, как вкопанные.

Из дыры, что обнаружилась возле самого пола справа, под стеной, показалось нечто. Сперва похожее на шершавый пеноблок. Потом — на очень большой большой пеноблок. Потом — вовсе ни на что не похожее. Я разглядел щель, опоясывавшую это странное что-то. И раздвоенный язык, высунувшийся из этой щели. Длиной почти что с мою руку. Вслед за мордой, которой оказался этот огромный кирпич, вылезла вся голова и часть туловища. Тусклые, мутно-серые, блестевшие на чешуйчатой башке глаза были размером с мой кулак.

— Этих нельзя трогать! — и снова показалось, что Степан сначала Речью объяснил чудовищу, а потом размеренно проговорил вслух, вроде как для нас. И, кажется, «промысленная» фраза была значительно насыщеннее информационно и эмоционально, пусть и гораздо короче той, что мы услышали. Какой-то древний змеиный праязык?

Серая морда, похожая и на змеиную, и на крокодилью, и, почему-то, на жирафью, повернулась к нему. Он почесал чудище под нижней челюстью. И оно, еле слышно шурша, скрипя и постукивая чешуёй по камню, втянулось обратно в нору.

— Я чуть не родила, — жалобно протянула Алиса дрожащим голосом.

— Не ты одна, — совершенно неожиданно для меня пробасил Сергий. — А это часом не… — начал было он.

— Он самый, Сергуня. Тут теперь живёт, видишь? Двор сторожит, — кивнул седой.

— Нормально у тебя, я гляжу, оборона поставлена. Широко. Уважаю. Удивил. Дальше кого покажешь? Дракона? — если бы я не знал, пусть и очень примерно, сколько Хранителю лет, и чего он пережил за свою долгую биографию, я бы уверенно предположил по чуть звеневшему под сводами тоннеля голосу, что он, мягко скажем, опасается.

— Тебе только драконов подавай, — сварливо отозвался Степан, махнув нам рукой, чтоб шли следом, после того, как жуткая змеища скрылась в темноте норы, — всё не уймёшься никак, Пчелиный Волк?

Я не совладал ни с собой, ни с равновесием, сбился с шага и наступил-таки ему на босую пятку. Это что ж выходит, Сергий, он же Раж — ещё и Беовульф⁈ С этой мыслью отяжелевшая ею голова, воспользовавшись тем, что точка опоры осталась всего одна, начала клонить меня в сторону. Старец, махнув белой гривой, обернулся как бы не быстрее нашего, что недавно кувыркался по полянке, неразличимо для глаза, и подхватил меня за руку, удержав от падения на камень. Только сигарета из-за уха выпала и, один раз перевернувшись в воздухе, упала вниз. Чтобы тут же разделиться на четыре неровных части, которые мгновенно уползли в темноту. В разные стороны. Кто им помог — я не заметил, но это и не было принципиальным. Думаю, упрись я на те камни рукой — во мрак вот так же расползлись бы пальцы.

— Под ноги смотри, раззява, — беззлобно, даже с юмором посоветовал дед. То, что он держал меня, так и висевшего под неудобным углом, не сбивало ему ни дыхания, ни настроения. — Говорю же — ничего не трогайте. Тут у меня много кто живёт. Кого-то, наверное, и кормить забываю иногда.

Лина вцепилась в меня двумя руками, помогая выпрямится. И не отпустила рук даже тогда, когда я стоял ровно. Алиса смотрела над её плечом очень большими глазами. И только Павлик, поглядев на пол, прогудел-прожужжал что-то, вроде «Вжжжж!». Где «ж» опять одинаково могло быть и «ш», и «ф». И снова опплевался весь.

— Ну, почти, Павлуш. Похожи на пчёлок, да. Только эти — нехорошие, их трогать нельзя. А мамку ихнюю — тем более, — кивнул Устюжанин. И «запустил по лучу картинку» той самой ихней мамки. Но, видимо, не рассчитал, и увидели её мы все. Я бы такое детям показывать точно не стал. И сам смотреть не стал бы.

— Хорош жути-то уж нагонять, вымирающий биолог-селекционер! — с явным недовольством прогудел Сергий. — Веди давай. Ноги устали.

— Дрожать коленками? — невинно поинтересовался у него старый друг.

— Вот дойдём, где попросторнее, я тебе под задницу пну — узнаешь, — буркнул он в ответ.

Тоннель кончился неожиданно, прямо за крутым поворотом уткнувшись в отвесную стену.

— Утё-о-о! — протянул Павлик. А я подумал, что это могло быть и «у, чёрт», и «утёс», и «учёт». Хотя откуда бы ему знать эти слова? Но на наглухо закрытый продмаг с табличкой «учёт» и вправду чем-то было похоже. Безвыходностью какой-то. И безвходностью.

— Пришли, пришли уже, вот и дома, почитай. Сейчас и сполоснётесь с дороги, и перекусим, и поговорим. Говорить-то нам, чую, не переговорить, — кивнул старик будто сам себе. И просунул обе руки прямо в сплошную каменную стену. Ну, с моей стороны это выглядело именно так.

В скале что-то забулькало. Потом скрипнуло. Потом сильнее. И целиковый, вроде бы, камень дрогнул. Средняя часть, из которой дед вытащил ладони, с каким-то негромким гидравлическим гулом и присвистом опустилась вниз, замерев на уровне пола. Приглашающе блеснув гладкой, будто полированной, поверхностью. Мы так же, гуськом, втянулись в проход. Скала с шипением, как двери в Икарусе, встала на место, окончательно отгородив нас от пчёл, змей, летучих мышей и прочей нечисти. И от мира вообще.

Глава 12

Знакомство с подземным царством

За остановившимся камнем открылось пространство вроде небольшой округлой комнатки, края и стены которой терялись в непроглядной тьме. На полу и потолке гнилушками мерцали еле различимые узоры каких-то фосфоресцировавших не то грибов, не то лишайников. Степан повел нас дальше, будто следуя за самой яркой цепочкой этих странных природных знаков-указателей. Через три поворота и две комнатёнки-пещерки, неотличимо похожих на первую, остановившись перед стеной глухого тупика. В которую он так же «макнул» руки. И снова открылся проход, но по-другому: плита чуть подалась внутрь, на две ладони где-то, и медленно завалилась на левый бок. Судя по контурам, еле заметным во мраке, нижний край её был прямоугольным, с плоским основанием, что чуть выглядывало из стены слева. За нами, пробравшимися в неширокий проём, скала снова встала на место с каким-то тяжким вздохом. Различить её на фоне сплошного дикого камня я бы точно не смог, потому что внутри темнота была непроглядная

А дальше подземный проводник будто решил поквитаться с нами за те удивление и растерянность, что испытал на поверхности, глядя на Павлика и слушая краткие ремарки Сергия про скоморошью ватагу. И уверенно выиграл. С огромным отрывом.

— Ну вот и добрались, гости дорогие, — раздался его бодрый голос из тьмы. — Алиса, включи свет и поставь негромкую музыку!

Устюжанин умел удивлять. После змей с головами, размером с две лошадиных, после тайных проходов в древних скалах и пчелиных королев, которые, судя по размеру, легко могли жвалами перекусить пополам взрослого человека, я ожидал чего угодно. Но только не этого.

Холл, просторный, с высоким потолком, стал наполняться приглушённым тёплым оранжевым светом, который постепенно становился ярче и белее, плавной волной от самого входа, слева направо. Следуя за этой волной взглядом, который не взялся бы описать приличными словами, я, как на страницах мебельного каталога, разворот за разворотом, изучал интерьер неожиданной прихожей. На стене за нашей остолбеневшей компанией висела длинная, старинного вида, вешалка с фигурными бронзовыми, кажется, крючками. Под ней стояли стойки для обуви, тростей и зонтов. И отдельно — калошная стойка. Её я опознал исключительно по двум одинаковым парам галош, блестящих, будто рояли, с ярко-красным нутром. У стены слева располагался массивный невысокий комод тёмного дерева с бесчисленным количеством ящичков. Над ним — картина с каким-то лесным пейзажем, в тяжёлой золочёной раме. В стене напротив входа, по центру, были высокие, почти в два моих роста, двустворчатые двери, белые, распашные, резные. Пока закрытые. С какими-то кружевной формы ручками, отливавшими тускло-жёлтым. И два огромных канделябра по обеим сторонам в виде бронзовых деревьев, среди ветвей которых горели электрическим светом лампочки в форме свечей. На правой стене, по всей её длине, в раме, каких я и в Пушкинском музее не видал, висело старинное зеркало невозможного размера, длиной метра четыре. Под ним — скамеечки-диванчики, как в театре, обитые красным бархатом, с золотым шитьём и на ножках в форме звериных лап. Тоже позолоченных.

Слух, будто только что пробившийся к разуму, отстояв очередь за зрением, которое доклад завершило, сообщил чуть отрешённо, что мы имеем счастье прослушивать композицию из кинофильма «Серенада солнечной долины» в исполнении оркестра под управлением маэстро Гленна Миллера, Соединённые Штаты Америки, 1941 год.*

— Присаживайтесь, снимайте обувь и верхнюю одежду. Уборная дальше, — светским тоном сообщил нам Степан Устюжанин, седой заросший древний дед в мешковине. Дважды. Второй раз — медленнее и настойчивее. Но, по-моему, вся группа гостей целиком и со второго раза послание не восприняла, озираясь с разинутыми ртами.

— Ать, падла! — Сергий с криком отскочил на два шага в сторону, едва не уронив стойку для зонтов и тростей. — Стёпка, чего это⁈

На то место, где он только что стоял, плавно и неторопливо подкатила чёрная шайба, диаметром с большую обеденную тарелку и высотой сантиметров десять.

— Как — «чего»? Пылесос. Ты совсем дикий, что ли? — хозяин явно получал удовольствие от нашего потрясения. — Вишь, решил за тобой первым подмести. Никак, опять ты в дерьмо вступил где-то, Сергуня. Не учит тебя жизнь. Ну, милости прошу, гостюшки! Сполоснуться с дороги, да к столу, а там и поговорим.

Сергий с большим подозрением проследил, как робот, моргнув диодиками, пошуршал под ближнюю к выходу скамеечку, где припарковался на базе, которую я сперва не заметил. Девчата тоже проводили этот отъезд взглядами. Устюжанин тем временем нажал на одну из изящных дверных ручек и открыл перед нами врата в подземное царство.

За ними оказалась полукруглая зала, с плоской стороны которой был вход. По дуге перед нами выстроились другие, следующие двери, три штуки.

— Слева направо, запоминаем: первая — техническая, не ходим. Вторая — жилая, туда после. Третья — удобства: парная, купальня, моечные, ну и нужники тоже там. Давайте за мной, — махнул он рукой, проходя в правую дверь. Мы молча проследовали за ним. Чтобы удивиться снова. Ещё сильнее.

На каменных плитах этого зала, где белыми облаками клубился пар, стоял большой стол, вокруг которого расположились полукругом скамейки, похожие на сильно подросшие и возмужавшие бордюры-поребрики. На столешнице возвышался настоящий самовар «с медалями», чашки, блюдца и блюда с закусками-заедками, насыпанными горками. Я разглядел какие-то плюшки-пирожки и сухофрукты. И вспомнил, что с завтрака в Вытегре утекло много времени и произошло очень много событий. Нос уловил запахи мёда и корицы.

— Я не знаю, как у вас там теперь принято мыться-париться, вместе или порознь, — начал Степан, усевшись возле самовара и начав неспешно разливать по чашкам заварку из изящного чайничка с висевшим на носике ситечком. — Давайте с дороги по глотку горячего, чтоб пот прошиб, да с пирожком. В парную-то на сытый желудок нельзя, но и на пустой тоже не больно-то полезно. Потому закусим чуть, помоемся и дальше пойдём.

— Узнаю́ Стёпку! Везде, где б не встречались, он умел уют и красоту навести, хоть во чистом поле. Все диву давались, — с одобрением сообщил Сергий, стянувший кеды и носки, скинувший толстовку и футболку и усевшийся рядом за стол в одних оливковых штанах. — Ежели и чаем тем самым своим угостишь — вовсе будет как у Христа за пазухой.

Он дождался, пока самовар отмерит нужное количество кипятку, принял с благодарным поклоном от хозяина чашку и отпил с шумным хлюпаньем. Судя по тому, как блаженно закрылись его глаза и даже чуть опустились расслабленно крутые широкие плечи — попал туда, куда и рассчитывал.

— Мой дом — твой дом, друже, и семьи твоей. Пошли, баню покажу! — Степан поднялся, дошёл до ближней деревянной двери с ручкой-сучком, одним движением сдёрнул с себя дерюгу, бросив в угол, и скрылся в клубах белого пара.

Сергий шумно, с заметной спешкой, втянул в себя оставшийся чай и поспешил вслед за ним, на ходу снимая оставшуюся одежду. Допрыгав до двери на одной ноге, он справился-таки со штанами и кинул их в тот же угол, где лежала мешковина, тут же пропав за дверью.

— Не надо так на меня смотреть, — выдавил я, проводив взглядом вторую подряд широкую сухую спину. И остальные части туловища. — Я сам нихрена не понимаю. Но от помыться точно не откажусь. У вас есть купальники? Или запасные футболки хотя бы?

И шагнул к лавке, двигая к самовару четыре чашки сразу. Девчата стояли посреди этого богатого предбанника молча, с открытыми ртами. Лина рассматривала причудливые узоры-прожилки на гладко отполированных стенах. Алиса моргала, глядя на светильники, что скрывались в толще камня, давая невиданные тени, от чего зал казался почему-то гораздо больше, чем был на самом деле.

— Куп-куп! — настойчиво сообщил Павлик, возвращая маму обратно.

— Мы в сказке, что ли? — прошептала она. Не до конца вернулась, явно.

— Мы из неё вторую неделю выбраться не можем. Но эта хоть не страшная, — пробурчал я из-под стола, стягивая носки.

— А откуда здесь это всё? — родила «неожиданный» вопрос Энджи.

— Представления не имею. Но думаю, что с этими деда́ми мы точно не пропадём. Только надо и их уважить. Просят по старине всё сделать — сделаем. Тогда такой спешки не было, судя по книжкам. Обстоятельно народ жил. Раз хочет хозяин сперва накормить, напоить да в баньке попарить — так тому и быть.

— Ну, по старине, так по старине, — тряхнула головой Лина, будто просыпаясь. И уселась на лавку рядом, начав расшнуровывать кроссовки. Алиса опустилась на каменное, но почему-то тёплое сидение с другой стороны стола.

Я пододвинул им чашки. Для Павлика налил немного, чтоб быстрее остывало. Чай был явно травяным, но кроме мяты и чёрной смородины я ничего опознать не смог. Племянник напиток тоже оценил, выпив всё, не отрываясь и не проронив ни капли, хотя раньше с чашками так ловко у него не получалось. В пот, как обещал Устюжанин, бросило сразу. Умели раньше заваривать, ничего не скажешь.

В отличие от стариков, наши шмотки в угол легли стопочками разной степени аккуратности: идеальная у Лины, такая же, но с антресолькой из вещей сына — Алисы, и моя, формой от перфекционизма значительно дальше. Пропустив девчат внутрь, я прикрыл за собой дверь, чтоб пар не выпускать.

— Там на топчанчике по правую руку — стопка простыней. Берите, и дуйте сюда, — раздалось из тумана. Мы шагнули на голоса. Там, за белой пеленой, обнаружились скамьи и столик, точная копия тех, из предбаннике, разве что чуть поменьше.

— Кому пожарче — за мной! — крикнул Сергий, и шагнул в облако направо.

— Кому щадящий режим для женщин и детей — прямо напротив, — махнул указующим перстом Степан, с собранными в комок волосами напоминавший какого-то индуса с берегов Ганга, и пропал следом за нашим Хранителем.

Энджи и Алиса с сыном, тихонько о чём-то переговариваясь, двинулись туда, куда показал Устюжанин. Две стройных белых фигуры, растворявшихся в волнах пара. Дольше всего было видно тёмные волосы, но пропали и они. Вздохнув, я шагнул следом за деда́ми.

— На верхний полок не лезь сразу. Я попробовал — чуть не сгорел. Стёпка там вовсе до адского жара наподдавал, — прогудел справа Сергий.

В парной стоял полумрак. Я уселся на нижнем ярусе, оглядываясь. Стены и сидения-лежаки были обшиты гладкой доской. Если глаза не врали мне — липовой, той самой, незаменимой для парилок, не дающей смолы и не обжигающей в самый сильный жар. А вот каменки в привычном понимании не было. Вместо неё посередине торчал кусок скалы, серо-белый, какого-то пыльного цвета, от которого и расходились ощутимые тепловые волны.

Пот высыпал сразу, будто я попал под ливень. Умостив локти на коленях, наблюдал отрешённо, как с носа одна за другой сползали остро-солёные капли. Рядом молча, глубоко дыша, сидели старики, так непохоже похожие друг на друга, которых связывало и разделяло неизмеримо, непредставимо многое. Хранители предвечных Древ, учителя и наставники Странников, о многих из которых теперь писали художественные и фантастические произведения или снимали мультики. По мотивам мифов, легенд и сказок. В моей голове не было, кажется, ни единой мысли. Внешняя тишина, царившая в парной, звучала в унисон с внутренней. Слышно было лишь, как падали на пол редкие капли пота с разгорячённых тел, да чуть пощелкивал каменный алтарь посередине.

Вывалившись из парной, пройдя сквозь чуть просветлевшую комнату-хаммам, мы так же молча налили по чашке чаю. Из и в самом деле разошедшегося немного тумана показались румяные девчата, что вели за обе руки Павлика. Хотя, судя по важному и гордому лицу, это он их вёл.

— А где вещи? — удивлённо спросила Лина. Проследив за её взглядом в угол, я убедился, что барахла и вправду там не было.

— Постирают и вернут, — не открывая глаз проговорил Степан.

— Кто? — подключилась Алиса.

— Пикси.** Чахкли.*** Ты определись, внучка: если в сказку попала — в чудеса верь давай. Если хочешь правды дознаться — сказку долой, — один глаз для этой отповеди он всё же открыть соизволил. Сестра и Лина поспешно расселись, будто вспомнив, что мы решили делать всё по старине, а, значит — не лезть к хозяину с вопросами до срока.

Выпечка, изюм, курага, вяленые местные ягоды — всё было вкусно. Павлик особенно оценил странное блюдо, которое Степан назвал левашом: что-то вроде сушёного ягодного желе или пастилы, тонкие полоски которого племянник зажал в кулаках и отдавать матери отказался наотрез. Черничные понравились ему особенно, хоть и выглядел он, уделавшись ими, страшновато. Зато таким довольным его я не видел давно.

Когда вышли в очередной раз из горячей и щадящей парных, которые хозяин называл непонятными словами «кальдарий» и «тепидарий», ну или просто «мужская и женская парилки», с удивлением увидели на лавках аккуратные стопочки с одеждой, только что лентами не перевязанные. Каждая — рядом с местом, где сидел кто-то из нас, а возле Алисиного — двойная, с «надстройкой» из маленькой стопки с детскими вещами.

Хотя, характеристика «с удивлением» касалась больше девчат. Деды́ на барахло внимания не обратили, а я вообще заметил сильно позже. Потому что в последний заход Сергий отходил меня вениками так, как, пожалуй, и Алексеичу не снилось. И из парной я выбрался на мягких лапах, придерживаемый под локти стариками, беззлобно шутившими, что нынче-то народ вовсе париться не умеет, вон как сомлел Странник. Энджи с сестрёнкой принялись разбирать обновки, прикладывая к себе, охая и благодаря хозяина. Я тоже протянул было руку к одежде. Но по ней тут же хлопнул Хранитель:

— Ну куда? Кто ж до омовения рядится-то? Пойдём, сполоснёмся сперва.

Я удивлённо посмотрел на Лину, которая с некоторым недоверием изучала ткань чего-то длинного, платья или сарафана.

— А ты на них не гляди, у них там купель была, воды в достатке и прочего всякого, — ответил на немой вопрос Устюжанин, отставляя очередную допитую чашку.

Потянув носом, я убедился, что трое из разряда «женщины и дети» пахли чистотой и какими-то новыми ароматами. Вроде, различил шиповник, смолу и малину.

— Молодцом, вишь как после парилки башка-то прочистилась! Сперва в чае две травы из семи едва узнал, хотя все запахи знакомые. А тут — в яблочко сразу. И розу дикую, и живицу лиственя, и малинку. И вы, вну́чки, хорошо выбрали. Тебе — сила и свежесть для кожи, вон, аж светишься вся, — кивнул он засмущавшейся Алисе. — Павлушке живичное масло в самый раз — с вашими покатушками да суетой у него того и гляди золотуха началась бы. Ну а тебе, калинка-малинка, сам Бог велел так пахнуть, чтоб у вас со Странником твоим больше никаких дум в головах не держалось.

Лина, тоже чуть покраснев, снова повела было рукой, чтоб пощекотать нос кончиками локона, которого не было, но на полдороги поменяла направление движения и взяла с блюда маленький пирожок. Такой же румяный, как и её щёки. И, кажется, тоже с малиной.

После моечной, которая оказалась светлым залом с тремя небольшими бассейнами-купелями и странной системы душем, я натурально родился заново. Вода была трёх разных температур: горячая, еле выносимая, следом тёплая, как парное молоко, и прохладная, но не ледяная, до стука и звона зубов и прочего. Душем выступал торчащий под углом из стены обломок камня, по которому бежали струи странной тёплой воды, будто покалывавшие кожу иголочками, хотя текла она обычно, спокойно, а не под давлением, как в конструкции Шарко. Видимо, минеральная или газированная была. Или и то, и другое. По жёлобам вдоль стен и расходившимся от центра на полу мыльная пена убегала к дальнему от нас углу, пропадая под тёмным валуном. И пахло здесь очень приятно, без всегдашних оттенков сырости и затхлости, почти всегда неизбежных в больших банях.

Сергий добился-таки издевательскими подначками и стёбом того, чтоб хозяин «привёл себя в порядок и надлежащий вид». Степан обкорнал бороду большими ножницами, не то швейными, не то вообще овечьими — я в их разновидностях не разбирался. Ручной машинкой, какие я видел только в музее военных лет, подправил результат и коротко остриг волосы на голове. Внезапно сделавшись до удивления похожим на Хемингуэя: короткая белая борода, прямой нос, мудрые, но в то же время до ужаса хитрые глаза с чуть опущенными внешними уголками. Морщины и шрамы. Много шрамов. Ещё в парной я приметил, что на стариках буквально живого места не было. Хоть травматологию по ним изучай. И эволюцию средств уничтожения человеком себе подобных, от дробящих и колюще-режущих до огнестрельных и минно-взрывных.

Старики натянули одинаковые длинные, почти до пола, рубахи простого небелёного полотна, на воротниках и по подолу которых тянулись ленты вышивки красной нитью: восьмиконечные звёзды, ромбы, обычные и перечёркнутые крест-накрест с точечками в каждой из четырёх получившихся частей, и какие-то странные ветвистые квадраты. От узоров тянуло строгой и неодолимой силой. И древней стародавней памятью, которой почти нигде и ни в ком не осталось. Судя по тому, как бережно и с любовью разглаживал вышитые на груди полосы Сергий — рубахой он был доволен несказанно. Мне достались серые портки на колючей верёвочке и свободная рубаха до середины бедра, простые, без единого значка или символа.

Румяные и чистые до скрипа и какого-то будто внутреннего свечения, во всём новом, мы выбрались к столу. И остановились, не дойдя до него.

Перед нами стояли в ряд Лина, Павлик и Алиса. Тоже во всём местном. На Энджи была длинная белая рубаха или платье, не силён я в покроях и дамских дизайнах, по рукавам, горлу и подолу вышитая красным и зелёным. Зелёного было больше. Племянник стоял, держась за руку Лины и подол мамы, в голубой рубашонке до колен, с красными узорами по вороту. Рубаха сестры была красной, а вышивка — белой и чёрной.

Девчата приложили правые руки к груди и склонились, коснувшись пола. То же движение, едва не свалившись, вполне похоже повторил за ними почти одновременно и Павлик.

— Потрафили, шельмы… Растрогали дедушку, — неожиданно звенящим голосом выговорил негромко Степан. И потёр основанием большого пальца правый глаз.

— Милонегу вспомнил. И матушку, — сдавленно выдохнул Сергий. И шмыгнул носом.

Но собрались они быстро, оперативно организовав завершение чаепития. Командовать и принимать решения им точно было не привыкать.

— Ну что, гости дорогие, с лёгким паром! — начал Степан, нацедив каждому по чашке из бездонного, видимо, самовара. Хотя, те феечки, что забрали одежду и принесли новую, могли и плеснуть кипяточку, наверное.

Мы с девчатами благоразумно промолчали, предоставив право отвечать старшему гостю.

— Благодарствуем, хозяин добрый, за кров, за тепло, за свиданьице нежданное, за хлеб да соль, — размеренно ответил Сергий.

— Ну, за хлеб-соль-то рано, Сергунь, до стола не дошли пока, так, сполоснули пыль после дороги дальней. А в целом какие мысли? — судя по хитрым глазам обновлённого Устюжанина, он благодарностей и комплиментов не слыхал давно, но любил их очень и прерывать потока не хотел.

— Матом-то нельзя при женах да детях, — сокрушённо покачал головой Хранитель. — А потому — ни мыслишки, извиняй!

— Ни единой, ага, — поддакнул и я, не удержавшись.

Первой прыснула Энджи, Алиса почти сразу же следом за ней. Павлик засмеялся громко, в голос, закинув голову. И через миг смеялись все, и гости и хозяин. Наплевав на все тайны, загадки, фокусы и чудеса. Наслаждаясь покоем, радостью, чистотой и жизнью.

* Glenn Miller — In The Mood https://music.yandex.ru/album/973952/track/9234751

** Пикси — маленькие мифические создания древнеанглийского фольклора.

*** Чахкли — подземные карлики в мифологии саамов.

Глава 13

Застольная откровенная

В полукруглый коридор, мини-холл с тремя дверями, высыпали со смехом под прибаутки стариков, которые тоже выглядели недавно рождёнными. И прошли вслед за обновлённым Степаном в среднюю дверь, за которой им было обещано жильё, что бы это ни значило в его понимании. Моечными и нужниками, о наличии которых он предупреждал за правой дверью, оказались термы и хаммам, куда не постеснялись бы сходить ни османский султан, ни римский император Марк Аврелий Антонин по прозвищу Каракалла. Правда, когда я предположил такое вслух, новоявленный папаша Хэм усмехнулся, сказав, что модные чужеродные слова испокон веков нравились всем больше нормальных. И что у нас императора, прозванного так за привычку носить плащ с капюшоном, ту самую каракаллу, а при рождении названного Вассианом, звали бы просто: Васька — Охабень. Лина глянула на меня с сочувствием, а я в который раз зарёкся умничать в беседах с этими двумя энциклопедически подкованными. Вспомнилось, как дядя Сеня как-то давно отучил меня влезать в разговоры старших с ненужными репликами фразой профессора Преображенского из фильма «Собачье сердце»: «твоё дело — молчать и слушать. Молчать и слушать!». Тогда очень помогло.

За средней дверью оказался неширокий коридор, подсвеченный такими же скрытыми лампами. У соседей на строительном рынке были умельцы, ваявшие что-то похожее, но гораздо проще, из гипсокартона. Вспомнилось красивое словосочетание «контражурная подсветка». Что оно означало — я и представления не имел. Но звучало внушительно. Вполне подходило к игре света и тени на полированных плитах пола и диком камне стен и сводов.

Коридор закончился очередными двойными дверями с причудливыми ручками, медными или бронзовыми, сделанными в форме когтистых лап какого-то чудища. По дрогнувшей брови Сергия можно было предположить, что он такие где-то уже видел. А по его рукам, тут же заведённым за спину — что воспоминания были не самыми приятными.

— Я уже говорил, что у тебя тут с обороной всё очень прилично? — как бы между делом спросил он старого друга.

— Говорил, ага. Признал, гляжу, лапки-то? Они самые, — довольно хмыкнул Устюжанин. И, построжев, добавил: — Если кто вдруг забыл — напоминаю: руками ничего не трогать!

Мы с девчатами и Павликом в который раз кивнули.

За бесшумно распахнувшимися дверями открылась пещера, описать которую, пожалуй, невозможно. Обязательно что-то забудется, перепутается. А то, что вспомнится, обряженным в обычные слова будет выглядеть и звучать странно, в лучшем случае вызывая сочувственную улыбку, как портрет мамы к Восьмому марта, нарисованный детсадовцем. Я помню такой за своим авторством. Душераздирающее зрелище. Но маме понравилось. Тогда я впервые усомнился в том, что все мамы всегда говорят правду.

Потолок резко уходил наверх и терялся где-то там. Вдоль стен высились, устремляясь вслед за ним, колонны из черного, белого и прозрачного камней, чередовавшиеся не по порядку и без симметрии. Прозрачные, из хрусталя или кварца или ещё чего-то, светились изнутри, давая настоящий дневной свет. Ну, или очень похожий. Трещины и линии на полу складывались в какие-то невообразимые узоры, больше всего похожие на туманности и следы комет, как их показывали в научно-популярных фильмах. Посередине пещеры, от края до края, было озеро, цвет воды в котором заставил меня тут же повернуться в Лине. Васильково-голубые глаза её в точности повторяли оттенок водной глади. Ну, или она — цвет глаз моего ангела. От площадки, на которой в полуобморочном состоянии замерли гости и аж раздувшийся от гордости хозяин, к центру озера тянулась дорожка шириной метра полтора, с невысокими белыми перильцами, похожими на мраморные. В самой середине в окружении воды было что-то вроде эстрады или арены, метров десяти диаметром, тоже окружённое по кругу бортиком, уже повыше. С какими-то дверцами-калиточками, не золотыми ли, расположенными в четырёх местах парапета, крест-накрест, друг напротив друга. На круглом столе, занимавшем центр арены, были накрыты места для шестерых. Богато накрыты. Ломился стол, как принято говорить.

— Ну а теперь и отобедаем, гости дорогие! Прошу! — гостеприимный хозяин шагнул на полоску мостика, подавая пример и потирая в предвкушении руки.

Старинная посуда, тёмного серебра приборы, заполучить которые мечтал бы, наверное, любой музей мира, удобные стулья — и запахи, от которых всё, съеденное раньше, вмиг робко растворилось внутри, оставив вместо себя лишь тянущую пустоту. Громко требовавшую наполнения. И погуще! И добавки сразу! И вот это, жёлтое, в тарелке!

— Налетай! — азартно скомандовал нам хозяин, когда все расположились вокруг стола. И мы не подвели.

Думаю, не меньше часа мы не вспоминали о разговорах. Головы использовались по самому что ни на есть прямому назначению — мы в них ели. Даже просьбы передать то или иное блюдо, положить и налить ещё, как и восторженные, полные восхищения, комментарии хозяину и таинственным поварам выражались исключительно жестами и мимикой. Максимум общения за столом выдали старики, когда под блестящей полусферой крышки почти в самом центре обнаружился здоровенный сочный и ароматный кусок мяса, запечённого с травами и какими-то кореньями. Степан отмахнул ножом, больше похожим на небольшой меч, по куску каждому, и они с Сергием одновременно впились в добычу крепкими белыми зубами, сразу откусив прилично.

— Мммм? — осведомился хозяин.

— Мммм! — млея, отозвался гость. Жевать вдумчиво, с наслаждением, но довольно споро, не прекращал ни на миг ни один из участников лаконичной беседы. Мы лишь учились у старших.

Когда первый запал иссяк, сменившись сытой истомой, Устюжанин разлил по высоким фужерам, больше похожим на кубки, видимо, вино. Глиняная бутыль литров на пять, оплетённая ивовым прутом, порхала над столом, как пушинка. Силы ему явно было не занимать. Напиток, рубиново-алый, как насыщенная кислородом кровь, поразил. В нём сочетались свежесть и мощь, кислота и сладость, энергия и умиротворение. Мне показалось, что я различаю мёд, бруснику, малину, княженику и ещё четыре или пять каких-то ягод. Причём странным было то, что названия их на ум не шли никак, но я как наяву представлял себе формы и оттенки плодов, цветков и листьев, точно знал, в каких местах и в какое время лета или ранней осени их нужно высматривать. При этом не имея ни малейшей уверенности в том, что хоть одно из этих растений видел и тем более пробовал раньше. Видимо, старики-разбойники всё же начали меня учить, пусть и «дистанционно». При мысли об этом, особенно об Осе, аппетит резко пошёл на спад.

— Стёпка-а-а, — с выражением величайшего счастья на лице выдохнул Сергий, — не забы-ы-ыл!

— Поди забудь такое, о чём ты говоришь, Сергунь? Этот напиток — из разряда «не забывается такое никогда». Знал бы ты, сколько времени я рецепт твой искал! — довольно улыбаясь, глядя на старого друга, ответил хозяин. — Коллеги твои, подземники келейные, всю душу мне вымотали. Никогда, мол, отче хмельным рта не пачкал! Агнец был безгрешный, светоч и пример!

— А ты когда там крайний раз был-то? — заинтересованно уточнил Хранитель.

— Ну, пока рецепта не вызнал — чаще бывал, не скрою, — смутился Степан, — но и потом тоже заглядывал. Красоту навели страшную, конечно. И дисциплинка на уровне, не отнять. Я, когда хохотать начинал при словах восторженных, с придыханием, об тебе, трезвеннике и блюстителе — раз несколько едва не огрёб от них.

— Тьфу, слабаки! — с притворной суровостью отрубил Сергий. — Чтоб всё Радонежье не навешало одному пижону из Устюга, срам-то какой!

— Ну, раздухарился-то, воин! Пару раз и впрямь лесами спасаться пришлось, было, — покаянно развёл руками подземный властелин. — Тогда и сподобился по речушкам тамошним погулять да водицы испить с каждой. Да на одной из них с интересным человеком встретился…

История, неторопливо рассказываемая Степаном Устюжанином, сидевшим в удобном кресле за обеденным столом посреди лазурного озера, скрытого во глубине небывалой горы, окружённой болотами и лесами, звучала соответствующе — абсолютно нереальной и вызывающе невозможной. После посещения римских терм и вкушения невиданных яств от таинственного подземного шеф-повара — самое то. Из давно зашкаливших значений «этого никак не может быть!» не выбивалась. Значит, как и всегда в случае со стариками-разбойниками, а хозяин совершенно точно был из них, сомнений в правдивости не вызывала.

Погоревав, получив известия о смерти старинного друга и учителя, Стёпка, тогда — епископ Стефан, посетил по пути в столицу, его могилу. Безутешные ученики с постными лицами просветили коллегу, что преподобный, наказав им жить дружно «ко Вседержителю отошед». Тот постоял с сообразным моменту выражением лица над каменной плитой, под которой, как он точно знал, друга не было — ни тела, ни мощей. Ну, вернее, чьи-то мощи там лежали, но обязательного отпечатка Яри ни в земле, ни в воздухе, нигде в округе не осталось. Значит, Хранитель отправился куда-то по своим делам, став ещё одним новым человеком в большом, необъятно большом мире. Так бывало.

В один из следующих своих визитов епископ посетил с ревизией монастырскую кухню, где и озадачил впервые братию вопросом о любимом напитке преподобного. Но те, как один, уверяли, что отче помимо ключевой воды в рот ничего не брал, требуя от послушников того же самого. Пожевав губами в бороде, Стефан поехал дальше в столицу. Где и был отравлен, что в житии и прочих хрониках тех лет отметили как «занемог». Найти свободные мощи в Москве уже тогда было несложно, тем более человеку с опытом. Тем более — с таким. И жизненный путь епископа завершился под северной стеной собора. А Стёпка Устюжанин натянул поплотнее шапчонку и отправился на Север, где, как прослышал, таилось в дебрях и болотах мерзкое идолище-Древо, смущавшее веками паству тех краёв.

Пока основной рассказчик переводил дух, а заодно освежал в кубках рубиновый напиток, «включился» Сергий. Рассказав краткую предысторию, что снова отличалась от канонической версии. Которой, впрочем, из нас всё равно никто не знал. Поэтому снова поверили деду на слово.

Стёпка родился, что было ясно из прозвища, в Устюге. Мать его была дочерью кузнеца, а по совместительству — тамошнего Мастера, Ивана Секирина. Предком которого был Олаф Секира, человек, истории которого позавидовал бы, наверное, и Никола Болтун. Бело-алые паруса его драккаров сеяли панику на суше и на воде, от Зелёной земли до Восточных ледяных морей, пугая одинаково иннуитов, ислендигаров, самоедов, нганасан и ненцев. Среди Странников, Мастеров и Хранителей, как я понимал, вообще хватало людей «с историей».

Отец Стёпки, родом с Новгорода, звался Симеоном по прозвищу Храп. Там в то время таким словом называли не тех, кто умел громко спать сидя и стоя, а людей сильных, энергичных, эмоциональных. Ярких. И был Стёпкин батя Хранителем Ели Устюжской. Ну, и служителем Успенского собора — тогда одно другому не мешало. До тех самых пор, пока в один день не сгорели все трое: Симеон, Ель и собор. Чёрные были мастерами диверсий и тайных ликвидаций. Которые переставали быть тайными, когда заканчивались катастрофическими пожарами, превращавшими в пепел и золу километры зелёных лесов.

Мать Степана умерла от горя. Почернела и умерла. За неполный час. Сам он, со слов очевидцев, сошёл с ума, сделался дик и буен, бросаясь на людей в толпе. Отливали водой. Запирали в холодную. В общем, успокаивали бедного сироту, как могли. Долгие годы после этого провёл он в Григорьевском затворе, Ростовском монастыре, изучая все источники, до которых мог добраться. На торгу изводил вопросами купцов и торговый люд с севера и запада. Южных и восточных обходил стороной. Узнал про гибель Древ на землях русских. Про прививки чёрные, что из оставшихся древних обитателей Земли делали ширмы для злой людоедской воли. А из их двуногих соседей — кормушки для слуг Чёрного Древа. И стал Странником.

Имея мотивацию, время, источники и навыки, можно добиться многого. Степан, нарисовав на стене кельи примерную карту известных на ту пору земель и нанеся на неё сведения, полученные от торговых гостей и переселенцев, бродяг и нищих, иноков и княжьих людей, понял, что из-за Поясова Камня, как тогда звали Уральские горы, на родную землю наступал враг. И вышел ему навстречу. Но не наобум, а возглавив настоящую миссионерскую делегацию. В которой, как водится, были и воины, и лекари, и шпионы всех мастей. Делегация несла свет истиной веры дикарям-язычникам. Стёпка Устюжанин нёс кровавую жажду мести чёрным тварям. Так хорошо и ярко знакомую теперь мне. И донёс. И, как процитировал Сергий, «сокрушил, огнём пожёг, топором посёк, испепелил без остатку». По чистой и необъяснимой случайности вышло так, что все чёрные кураторы, что вышли с миссией из Москвы, до цели не добрались, сгинув при странных и непонятных обстоятельствах. Поэтому, когда в столицу донеслись вести о ревнителе веры в диких лесных землях, там сперва очень обрадовались. А потом неимоверно разгневались, узнав, что среди сожжённых и посечённых топорами были только и исключительно Древа, пережившие чёрные прививки.

Это было неожиданно и решительно не похоже на ту историю о прокудливой берёзе, что упомянул, обмолвившись при звонке, Алексеич, а потом прочитал в смартфоне я, пока Шарукан подгонял своих помощников, грузивших коробки в Нивейку во дворе его подвального ателье. Господи, как в позапрошлой жизни было, а не на той неделе… После той притчи про одержимого фанатика с топором наперевес, я представлял неизвестного тогда Степана Устюжанина вовсе не таким. Но это, конечно, был не первый и не единственный случай, когда я, да и не я один, узнавали ту или иную историю в том виде и тональности, в каких подавала её курирующая пресс-служба…

В Москве епископ бывал не единожды. Но приезжал каждый раз в тройном кольце соратников. Ну, то есть братьев и сестёр. И каждый приезд его предварялся небывалыми слухами и предсказаниями о грядущих чудесах подвижника. Поэтому великий князь да бояре встречали его ласково и со вниманием. А отраслевое начальство вслух и в грамотках хвалило и ставило в пример. Что не мешало подсылать по нескольку нанятых лиходеев каждый раз. И бессильно злиться, когда Степан выбирался из очередной западни.

Дальше рассказывать взялся сам герой, вернув историю в прежнее русло, про так понравившийся нам рубиновый напиток.

Сидя в один из очередных визитов на землю Радонежья, которая в очередной раз стала зваться по-другому, на берегу речушки с позабавившим нас названием «Кончура́», Устюжанин, тоже звавшийся в ту пору иначе, вспоминал, как в предыдущее посещение едва не был бит крепкими монасями возле ручья, называемого тогда «Корбуха». Ходивший по лесам да долам путник с лиственничным посохом заинтересовал обитателей скита. Они никогда не были легковерными, и жизнь у многих из них была такой, что одинаково не располагала ни к оптимизму, ни к доверию. Эти, многие, и в монастырях-то подвизались исключительно ради того, чтобы не отправиться по этапу осваивать неизвестные земли и их недра. И чтобы по спинам батоги не гуляли. И чтоб ноздри не вырвали.

Вот эти-то божьи дети, неслышно выйдя из лесу, и поинтересовались у прохожего, чего он тут забыл. И ответ «родничок ищу, водицы испить, братцы» вопрошавших как-то не вдохновил. Завязалась неожиданная для душеспасительной притчи свалка, из которой бывшему епископу пришлось уходить огородами и лесом, потому что к насельникам скитским стали подтягиваться резервы, поднятые «в ружьё» святым криком «Наших бьют!». Но вода в тех ключах всё равно была не та, что, как помнилось, плескалась в баклаге Сергия.

И вот на этих-то благостных мыслях о былом и прозвучал недовольный голос из леса:

— И чего тебе тут как мёдом намазано? Ходит и ходит, беспокойная душа. Опять отовариться жаждешь?

Оборачивался Степан едва ли не в воздухе. Стоявший возле сосны дряхлый, но крупный старикан со здоровенной сивой бородищей и глазами, внешние уголки которых только что не вертикально вниз смотрели, как у шарпея, изучал нового человека на берегу безо всякого удовольствия. И, судя по словам его, новым путник для него не был.

— Поздорову, отче, — вежливо для начала поприветствовал его Устюжанин.

— Здоровее видали, — сварливо буркнул тот, поправив на седой гриве торчавший острым углом вверх чёрный куколь схимника. — Чего пришёл сызнова?

— Обет у меня, отче. Положил себе вызнать, как преподобный Сергий питьё своё готовил. Ягоды все уже знаю. Сколь мёду класть и какого — тоже. С водой беда, никак годную не отыщу. Не пособишь ли? — он сам не знал, почему выбрал такую манеру общения со странным монахом.

— Дельно. И правдиво. А то вы, предвечные, любите тень на плетень наводить да околесицу плести. Помогу, коль не шутишь, да слово дашь, что поделишься готовым, — глаз старца заблестел, а ноздри раздулись.

— Даю слово, отче, поделюсь, — кивнул Степан. А вот креститься истово почему-то не стал.

— Ягоды — хорошо. Мёд — очень хорошо, особливо коли донника в нём вдоволь. Вода — покажу, попробуешь, запомнишь, да похожую искать станешь. Она на миру нечасто попадается, но и не в одном-единственном месте тутока течёт. А загвоздка, вишь ты, в Солнце, Яри да Древах.

Степан едва не сел на заросший бережок Кончуры́. От старца в куколе, расшитом белыми крестами да серафимами услышать такое было неожиданно.

— Водицу-то в кадушке оставить возле Древа на сутки надо. А после под Солнышко ясное на рассвете вынести. Да Яри дать чуть ей. Вот тогда и получится питьё алое, будто лалы жидкие, что знающий люд ценит.

Держа слово, данное странному старому схимнику, Устюжанин с каждым посещением Радонежья привозил баклагу, оставляя на берегу речушки, в том самом месте, где состоялась памятная беседа. Пока не узнал в конце XIX века, что собеседник его, монах, подвижник, Христа ради юродивый, отошёл. А в обители, основанной им, царили уже новые порядки. И жили две ищейки второго ранга.

— С тех пор и не бывал, почитай, в тех краях, — грустно закончил небывальщину Степан.

— Предупреждал я Фильку, чтоб уходил, — с горечью кивнул Сергий, — да куда там. Нехорошо так говорить, конечно, но гордыня — что безумие, ни единого шанса не оставляет на спасение, что души, что тулова. Он же десятилетиями с тех пещер округу всю в руках держал. Император всероссийский знал про него да в переписке состоял, шутка ли? Губернаторы, почитай, с руки кормились. Ты знал, что они там печатали фунты, франки и марки?

Тут помимо Устюжанина удивлённо покачали головами все, даже Павлик.

— Идеи-то хорошие были, да про овраги забыли, как водится. Заигрался Хорь. Не успел вовремя ни карты сбросить, ни ноги сделать, а ведь и то, и другое мог, умел, других учил. Давай, друже, за помин душе его и сынов, память им вечная…

Старики-разбойники осушили кубки. А я понял, что ещё хоть одна, крошечная, незначительная, малюсенькая новость о чём-бы то ни было — и у меня просто башка лопнет. Она почти вслух отказывалась принимать дальнейшую информацию. Глядя на нездоровый блеск в глазах Лины и Алисы, можно тоже было предположить что-то подобное. Одному племяннику было отлично — на столе оказались его любимые теперь черничные левашики, и, пока мама с открытым ртом слушала нового бородатого дедушку, он исхитрился зацепить сразу два. Хорошо, что подаренная рубаха его была синяя — щедро политая черничными слюнями, товарного вида она почти не утратила.

— Так, гости дорогие, кто голодным остался? — внезапно спросил Степан. Это хорошо, это правильно. Нам как раз можно было задавать уже только простые вопросы, безальтернативные. И желательно — про еду.

Все загудели, гладя себя по животам, проводя ребром ладони под подбородком или сыто отдуваясь — кто как мог уверял хозяина, что в части питания замечаний не было ни одного.

— Вот и хорошо. Тогда пойдём, горницы вам выделю да покажу. Запоминайте, а то у меня тут потеряться — раз плюнуть. — Это прозвучало чуть тревожно, конечно. — Вы, вну́чки, наверное, на боковую сразу, а мы с Сергуней да Яром посидим ещё чуть. Разговор у нас не закончен. Но коли кто решит остаться — гнать не стану, вам решать.

С этим словами папаша Хэм поднялся, отошёл от стола на шаг и трижды топнул ногой по камню. Мне показалось, что от нашего острова-эстрады стали расходиться круги по воде. А ещё — что под нами шевельнулось что-то громадное, со слона размером. Или больше. Устюжанин тем временем сложил из пальцев на правой руке какую-то немыслимую фигуру, поднёс ко рту и дунул.

Зажмурились все, кроме, наверное, Хранителя — в пещере акустика была потрясающая. И резкий высокий переливчатый звук пронёсся, будто пулемётная очередь. А вслед за ним плавучий остров стал поворачиваться. Золотые низкие ворота, или, вернее, приземистая калитка, в которую мы сюда входили, смещаясь по часовой стрелке, сдвинулась на девяносто градусов. И за ней из лазурной глади поднялся мостик, почти такой же, как тот, по которому мы шли к столу. Только перильца были не белые, а розоватого оттенка, с широкими серыми прожилками. И в конце мостика в стене пещеры засветилась белым двустворчатая дверь. Точно такая же, как та, что была до обеда. Только ручки были не в форме когтистых лап, а вполне обычные, начищенные до блеска, что было видно даже отсюда.

Следом за хозяином, мы ступили на розовые сходни. Я держал Энджи за руку, но, вопреки ожиданиям, скользко не было — вода на этом камне не задерживалась. За нами шла сестрёнка с зевавшим во весь рот Павликом на руках. Замыкал, привычно, дед. За бесшумно раскрывшимися дверями оказался очередной изящно подсвеченный коридор, выходивший в точно такой же, только перпендикулярный ему.

— Глядите, отсюда направо: первая дверь ваша, — Степан кивнул нам с Линой. — Вторая — ваша, — кивок адресовался Алисе. — Ну и крайняя, Сергунь, твоя. Запомнишь ли?

— Постараюсь, — пробурчал дед, переводя взгляд с одной двери на другую. Глянул и налево, где уходили во мрак точно такие же белые дверные полотна. Разглядеть можно было три или четыре.

— Славно. Я в тебе сроду не сомневался никогда. Удобства все в нумерах есть, — он так и сказал: «нумерах», — попить-перекусить, коли охота придёт, тоже найдётся. Ну что, красавицы, доброй ночи? День-то долог был.

Алиса кивнула и направилась к своей комнате. Павлик растёкся пухлой щекой по её плечу и, кажется, уже спал.

— Можно мне с тобой, Яр? — тихонько спросила Энджи, не выпуская моей руки.

Я покосился на Устюжанина. Тот неопределённо пожал широкими плечами, будто признавая за мной право выбора. И право самому нести ответственность за него.

— Можно, солнце. Сам хотел предложить с нами посидеть. А то рванёшь ещё впотьмах повара искать, рецепты выспрашивать. А вдруг он — грузин? — да, привычка скрывать тревогу за дурацкими шутками — страшная, неискоренимая вещь.

Старики хором хмыкнули и почти одновременно развернулись, чуть шурша босыми ногами зашагав обратно. Камень пола здесь, как и везде после бани, где мы шли босиком, был тёплым.

За то недолгое время, что нас не было, на острове-ресторане невидимый и неизвестный кто-то собрал всю грязную посуду, унёс лишние стулья. Мы разместились на четырёх оставшихся, причём Энджи подвинула свой вплотную к моему, обхватив меня обеими руками за правый локоть. Слева сидел Сергий, следующим, почти напротив меня — хозяин. Он, вытянув руку, дотянулся до изящной бутылки без этикетки.

— За дамой сам поухаживаешь? — поднял он бровь, глядя на меня.

Я кивнул, чуть склонившись к Энджи, слушая пожелания. И налил ей из пузатого хрустального графина чего-то, по вкусу, цвету и запаху напоминавшего яблочный компот.

— Ну, вопросов у вас, я так думаю, миллион примерно, — кивнул сам себе Степан, пригубив из кубка.

— Больше, — Сергий наполнил свой фужер и откинулся на спинку стула.

— С какого начнёте? — изучающе посмотрел на нас подгорный епископ.

Мы переглянулись с Хранителем и хором спросили:

— Что с Осиной?

Глава 14

Последние известия

— Не удивили, — проговорил хозяин, задумчиво глядя на фужер, в котором чуть покачивал неизвестный напиток. — Оба, в один голос, и сразу к делу. Ты, Сергуня, наставником всегда был лучшим из известных.

— Кушайте на здоровье, — ровно ответил наш дед, так же наблюдая за своей танцующей в хрустале жидкостью. Мне их беседа напоминала какую-то сцену из старого фильма, где в закрытом тайном клубе так же, за бокалом, обсуждали судьбы мира два невероятно богатых и могучих старичка из Старого света.

— Нет бы про еду спросить, про плавучий ресторан мой, про спа-комплекс. Про электричество, в конце концов, — Устюжанин будто издевался. Или напрашивался на очередную порцию комплиментов и восхищения, по которым, видимо, скучал тут в одиночестве.

— А ты никак собрался помереть внезапно после ответа на первый вопрос? — в голосе Сергия мне почудилась если не явная угроза, то совершенно точно какое-то предупреждение.

— С чего бы? — вскинул брови хозяин.

— Ну, раз не планировал, то ничего нам не мешает после первого вопроса и к остальным перейти. И про гномиков твоих, и про солнечные батареи, и про ГЭС подземную, — голос его звучал легко, но в то же время как-то очень отчётливо.

— Тьфу ты! Скучно с тобой, старый. И самому, поди, невесело — ничего нового вокруг, одна тоска зелёная, — поморщился епископ.

— Не, мне нормально, Стёп. Живу долго, видел многое, но удивляться не перестаю. Поступкам людским и не только людским. Поведению. Тому, как практически всемогущие не упускают случая пиписьками помериться, — Лина подавилась компотом и мне пришлось похлопать её по спине. Устюжанин, как пишут в романах, «пошёл пятнами».

— Да ну тебя! Опять переиграл! — махнул он рукой с обречённым видом и откинулся на спинку стула. — Непрошибаемый ты, Сергуня! Как деревянный, ей-Богу!

— Говорю же — живу много, видел столько, что ахнуть. Вот давеча, к примеру, на моих глазах новое Древо впервые за почти два десятка столетий наросло в мир. А аккурат перед этим — старое оставило насиженное место да в путь двинулось. Частью — во мне, многогрешном. Потому удивлять меня блеском и мишурой, харчами да питьём — дурацкое дело, Стёпка. А вот за то, что сурицу* мою помнишь, да за привет с родных мест — поклон тебе и благодарность моя, старый друг.

От левой части груди Хранителя будто луч протянулся к хозяину, похожий на те, которыми гладили Павлика Осина и Вяз, только чуть отливавший тёмно-жёлтым, почти оранжевым. Епископ склонил седую коротко стриженую голову, коснувшись бородой вышивки на груди. А когда поднял глаза на Сергия — они блестели.

— Как по сердцу погладил, Раж. Никак я эту твою науку освоить не смог, сколь ни бился. Потому и оставил эти ваши «социальные эксперименты». Потому и живу тут один в камнях. Как куропатка.

— Как глухарь, скорее. Гости вопрос задали давно, а ты всё о пустом токуешь, бесова душа! — не выдержал дед.

— Да хорошо всё с Осиной, что ей будет-то? Небывалое дело, конечно — Древо с Древом встретились. Это ж, почитай, как гора с горой, сроду не было такого, — хозяин развёл руками.

— Бывало, да не раз. Землица-то раньше известная мастерица была горой об гору стучать, — чуть спокойнее отозвался Сергий. — Где они беседуют-то? Не чую я Осины, оттого и тревожусь.

— Зал там такой, непроницаемый вроде как. Система ниппель. Всё, о чём в нём говорено, в нём и остаётся. Я там сам нечасто бываю — тяжко там человеку. Но Древам ни урона, ни ущерба никакого.

Лина навострила уши, забыв и про компот, и про всё на свете, только что на колени мне не перелезла со своего стула, слушая разговор двух Хранителей.

— Твоё-то Древо, какое оно? — вроде бы простой вопрос деда заставил Устюжанина нахмуриться и замолчать.

— А ты, Странник неожиданный, о чём спросишь? — перевёл он суровый взгляд на меня, начисто проигнорировав реплику Сергия.

Я неторопливо покачал в фужере тёмное золото потрясающе вкусного и ароматного коньяка, вглядываясь в радужные блики на хрустальных гранях. Изо всех сил надеясь, что не выгляжу по-идиотски, как пятилетний мальчик, что нарисовал себе фломастером усы, стащил у отца сигарету и теперь сидел, зажав её в прямых пальцах с умным «взрослым» видом. В папкиных тапках на двадцать размеров больше.

— Ты — Хранитель Перводрева?

— А толковый, — одобрительно глянул на Сергия Устюжанин, качнув на меня головой и с довольным видом огладив бороду.

— Прикидывается. Случайно повезло, — предсказуемо буркнул дед. Чтобы заслужить его одобрение, требовалось что-то значительно большее, чем ткнуть пальцем в близкое небо. Разбаловал я их чудесами.

— У них там беседа в разгаре, как закончат — свожу вас проведать. Завтра уж, наверное. Заодно и эту прослушаем, как её… Кому? Куму? — он почесал щёку в задумчивости.

— Коммюнике? — шёпотом предположила Энджи. Прижавшись щекой к моему плечу.

— Во! Точно, внучка! Её самую и прослушаем, — епископ даже в ладоши хлопнул.

— А теперь хвастайся давай, пижон. Вижу же — распирает тебя аж, — подначил Сергий хозяина. После известий об Осине он выглядел значительно спокойнее, тревожные синие стрелы почти полностью растворились в неярком бело-алом свечении.

Устюжанин, явно скучавший тут без компании и в целом более энергичный и общительный, чем наш дед, принялся засыпа́ть нас новой информацией. Которая, как и прежде, с трудом для понимания балансировала где-то между отметками «небывальщина», «брехня» и «не, ну вот это-то уж точно брехня!».

Оставив столицу и первоначальные мысли об оригинальной церковной реформе, заключавшейся в привычном «вырубить топором», мёртвый официально епископ побрёл, палимый Солнцем, на Север. Где долгие десятилетия скитался по лесам и болотам, регулярно влипая в передряги. И становясь неотъемлемым элементом местного фольклора. Истории про грозного старика-колдуна, которому подчиняются молчаливые подземные карлики, не то духи, не то люди, разошлись от Уральских гор до Северных морей. Не только наших, но и значительно западнее.

— Они настоящие? — не выдержав, перебила рассказчика Лина, слушавшая с открытым ртом.

— Кто? — не понял старик, сбившись с мысли.

— Ну, гномики, малютки-медовары, саамские чахкли? Я по северному фольклору курсовую писала, там очень много сходных черт, что у нас, что в Скандинавии, что в Европе, — робко пояснила она, смутившись.

— Ясное дело, настоящие. Придуманные-то ни еды сготовить, ни одёжу вашу постирать, ни со стола прибрать не смогли бы, — даже удивился Степан. Вот тебе и встреча парадигм на Эльбе. Нам было сложно поверить в то, что гномики существуют, так же, как ему в то, что их не бывает. — Народец древний, одна из неожиданных ветвей эволюции, как ваш Дарвин говорил. И с понятием. Как стало ясно, что на поверхности им с людьми ловить нечего — ушли под землю. Живут пока кое-где. Вот и тут, к примеру. Только покажутся вряд ли, сразу особенно. Не любят они незнакомых.

— И детишек воровал? — уточнил Сергий. Эти истории были в сказках каждого народа.

— А то как же? Народится чадо хворое, что ни говорить, ни слышать не способно — его своя же родня в лес или на болото и засылает. Это в лучшем случае. А в худшем — дома ни жизни, ни прохода не дают. Обучал таких Речью владеть, да к делу пристраивал. И им счастье, и мне подмога, — согласился подгорный властелин.

— Мы с Осей, помнится, как-то давно про такое спорили. Я уверял, что это — чёрных рук дело. А он спорил, что, мол, из наших кто-то. Прав опять был, пень старый, — по-доброму улыбнулся наш дед.

— И много тут у вас… подкидышей? — поинтересовалась Лина, оглядывая пещеру. После таких разговоров и мне стало казаться, что я чувствую странные заинтересованные взгляды из камней.

— А сколь ни есть — все мои, — отозвался епископ, снова гладя бороду. Словно давая понять, что у хозяйской откровенности есть пределы. И они же подразумеваются у вежливости гостей.

— А ГЭС? — перевёл тему Сергий.

— Тут, друже, объект комплексный, синергетичный, — начал Степан оживлённо, как на митинге, — там и солнечные батареи снаружи, и турбины маленькие. Но главное — не там, а тут, — он ткнул пальцем под ноги.

— Геотермальная энергия, Сергуня! Это тебе не торфом вонять! Его тут, ясное дело, завались, но с энергией земли — совсем другой коленкор, поверь мне, — было видно, что про свои владения увлечённый хозяин мог говорить, не переставая.

— Широко, уважаю! Всегда твой масштабный подход ценил, — полил елеем Сергий. — Водица минеральная, тепло в хоромах — всё оттуда же, от Земли?

— И не только, Сергунь, не только! Ты слыхал, что народишко-то научился деньгу из воздуха клепать? — хозяин подался вперёд, едва не уперевшись грудью в стол. А я начал подозревать, что лучше бы нам было сразу после новости про Осину спать пойти. А то эти связки мифов с наукой и техникой точно с ума сведут. С минуты на минуту.

— Из воздуха? — нахмурился брянский лесник с легендарным прошлым.

— Ну! Ставишь шкафы эти, в розетку включаешь — и привет! Ты другими делами занимаешься, а денежка капает сама! А там уж — хошь в крипте́ держи, хошь меняй да под про́центы размещай.

Я глубоко вдохнул и выдохнул. Потёр левой рукой, на которой не висела застывшая Энджи, сперва шею, потом лоб, потом всю рожу целиком. Не помогло. Мысль о подземных майнинговых фермах, что завёл в горе под болотом беспокойный покойный епископ, Хранитель Перводрева, помещаться в голове не желала ни в какую.

— Деда… мы, наверное, спать пойдём, — протянул я. Чувствуя себя тем самым пятилетним, который случайно сломал, доигравшись, сигарету, скинул папкины тапки и теперь шарил босой ногой по полу, пытаясь слезть с высокого взрослого стула, не упав.

— Давайте, конечно. Дело молодое. Дойдут они до горницы, Стёп? Не напортят тут ничего тебе из высокотехнологичного? А то Аспид-то у нас — талант, самородок. Всё в руках горит, — издевался Сергий, явно почуяв, что спорить с ним тут некому.

— Да не должны, Сергунь. Вроде с пониманием детишки, лазить да шляться где ни попадя не будут. А коли влезут куда по незнанию — у меня ж тут под напряжением всё. Услышим, пойдём да отпихнём их палкой-то от проводов. Коли не зажарятся к тому времени, — я узнавал знакомое чувство юмора. Шутки у друзей были похожими. И хохотали они хором великолепно.

Вежливо пожелав старикам-разбойникам хорошего вечера, мы с Линой неторопливо отправились по розовому мосточку к белым дверям. Провожаемые смехом и беззлобными подколками. Краем глаза я успел заметить, как Устюжанин поднялся и выудил из стаи бутылок на столе высокую, с чем-то прозрачным, чуть желтоватым, в которой у дна плавала какая-то трава. Скучать по нам они не планировали явно.

— А как ты думаешь, — начала было Энджи, стоило нам закрыть за собой двери.

— Никак, солнце. Никак я не думаю. Нечем мне уже и некуда, — не вполне вежливо, но зато совершенно искренне ответил я, перебив её.

— Ну… Наверное, да. Надо выспаться сперва. А то как-то слишком много всего и сразу, — кивнула она.

За нашей дверью оказался вполне привычный гостиничный номер. Из шаблона выбивалось только то, что вместо окна на стене висела плазма пары метров в поперечнике, на которой показывали вид на горное озеро. Наверное, для тех, кто заскучал по небу и солнышку. И что на журнальном столике был накрыт не то лёгкий ужин, не то что-то промежуточное. Отдельно удивили свечи в изящных подсвечниках, выглядевших сделанными из чистого золота с драгоценными камнями. В санузле обнаружилась ванна нескромных размеров, куда мы тут же набрали горячей воды, набухали шампуня и улеглись млеть в пену. Я прислонился спиной к тёплому высокому бортику, подложив под шею и затылок свёрнутое полотенце, коих тут обнаружилось несчитанное количество. Энджи устроила затылок у меня на груди, положив локти мне на бёдра.

— Ося нас сюда нарочно привёз? — спросила она, глядя на меня в зеркало, что занимало почти всю противоположную стену. Себя она в нём вряд ли видела — низко лежала. А я подумал, что к новой её стрижке почти привык. Но старая была лучше. Тьфу ты, опять эти фразы-рикошеты от стариков-разбойников!

— Ося — вряд ли. А вот хозяин здешний — вполне, — ответил я. Вдохнув её запах. Аромат малины после бани никуда не делся.

— И что будет дальше? — умение задавать такие вопросы — это талант, конечно.

— Сентябрь, — с полной уверенностью ответил я. А что? Какой вопрос — такой и ответ.

— Блин, Аспид, ты же знаешь, что я не об этом! — она опасно качнулась, едва не соскользнув вниз, в белую пену, под воду. Удержал её, обняв, сплетя руки перед собой.

— Ты первый раз меня так назвала, — удивился я.

— Тебе не нравится? Я тогда не буду больше, — на лице её будто бы испуг даже промелькнул.

— Нет, нормально. Даже как-то привыкать уже начинаю, — я потёрся подбородком о тёмную макушку. Энджи сперва замерла, а потом как-то неуловимо не то потянулась, не то выгнулась, словно кошка, которую гладил на подоконнике тёплый солнечный луч. Даже пальцы на показавшейся из пены ступне растопырила-вытянула точно так же…

Разбудило нас Солнце. Фальшивое, но очень похожее. Не знаю, как это получилось, но задёрнутые вчера шторы над плазмой оказались раздвинутыми, и с экрана на нас падали яркие и будто бы даже тёплые солнечные лучи. Вставать не хотелось ни в какую. Пожалуй, будь моя воля, я бы заперся в этом «нумере» на пару недель, а то и больше. И пусть все чёрные мира ходят тоскливо по болотам, уныло завывая в ночи: «А Аспид выйдет?».

Притворявшаяся спящей, Энджи хихикнула, потёрлась носом мне о плечо и крепко обняла, звонко чмокнув в щёку. Если это не доброе утро — то я не знаю, что ещё больше заслуживает этого гордого названия.

В ванную направились хором, как давно женатые. Неожиданный опыт, конечно. И никто не говорил мне: «не смотри на меня, когда я чищу зубы — у меня лицо некрасивое!». Потому что по мне было отчётливо понятно — это лицо всегда будет для меня самым красивым. А возможность наблюдать за тем, как, напевая себе под нос, моет голову любимая женщина — это отдельная неописуемая благодать. Всё-таки быстро мы, дураки двуногие, к хорошему привыкаем. Всего второй день кряду, как никто не пытался убить ни нас, ни наших близких — и уже в голове романтические глупости, глаз игрив и влажен, и к завтраку торопиться никакой охоты.

Предсказуемо, за стол мы садились последними, под понимающими взглядами родни и друзей. Епископа, выглядевшего так, будто он всю ночь в лучшем случае дрова колол, я тоже как-то внутренне приписал к друзьям. Сергий, смотревшийся ничуть не лучше, цедил из высокого запотевшего стакана что-то мутное, судя по запаху — капустный рассол. Проходившей мимо Лине он подмигнул так, что на стул она упала, покраснев, как маков цвет, не зная, куда девать глаза. Вот странный народ — девчонки.

— Приятного аппетита вновь прибывшим, — культурно пожелал хозяин некультурно-хриплым голосом, дававшим понять, что дров он ночью не колол точно. А руки его, которые он без надобности от столешницы не отрывал, говорили, что они со старым другом скорее всего кур воровали. По крайней мере, дядя Сеня и батя всегда так говорили: «руки трясутся, как кур воровал!».

— Спасибо. Дед, вы хоть ложились? — уточнил я у Сергия, наваливая себе в тарелку глазунью и жареный бекон из огромной сковороды, что стояла перед нами на специальной жаровенке. Поглядывая с подозрением, как Энджи сыплет себе в миску какие-то царапающиеся ошмётки и заливает их чем-то молочно-кислым. Я такое есть не мог точно. При наличии яичницы с беконом — в особенности.

— Гульнули малёха, да, — задумчиво протянул красноглазый лесничий, отдышавшись после рассола. Судя по тому, что вчера на его рубахе была другая вышивка — не всё рассказал.

— А ну как сейчас Ося позовёт? — подначил я.

— Приду на зов! — он гордо выпятил грудь, выпрямив спину. И страдальчески поморщившись тут же.

— В баньку сходим, потом прогуляемся на воздухе — как новый будет ваш дед! — не очень убедительно предложил Степан.

— Опять казематами наружу выбираться? — при воспоминании о пчелиной матери у меня с вилки съехала яичница, а Сергий двумя руками вцепился в стакан, давая понять, что к таким прогулкам не готов.

— Зачем это? — искренне удивился епископ. — Бог с ней, с баней, никуда не денется, и так всегда под пара́ми стоит, хвала Земле-матушке. А входов-выходов у меня тут не счесть, сам сбился давно. Года не проходит, чтоб то не завалило какие, то новые не промыло. Тебя не смутило, что телевизор в комнате сильно больше был, чем та дверь, через которую ты сюда влез?

— Меня смутило ещё бальное зеркало в прихожей, — отбил подачу я.

— Во! Зрячий, гляди-ка? Ну и не строй тогда слепого-то из себя. После завтрака пройдёмся малость, а там, глядишь, и вправду позовут, заседатели-то наши присяжные, — кивнул он.

Когда все доели, отложив вилки-ложки, Устюжанин снова встал и трижды топнул. Тоже скривившись при этом. Видимо, «головка бо-бо» по утрам бывает и у эпических персонажей. После этого вновь сложил хитрую козюльку из пальцев и свистнул. Переливы на этот раз звучали как-то по-другому, но не менее громко. Павлик засмеялся, хлопая в ладоши. На Сергия было больно смотреть.

Ресторан-эстрада-подиум повернулся ко мне лесом, к заду — передом, как говорил один грузчик на строительном рынке. Двери, откуда мы только недавно вышли с Линой, оказались с другой стороны. А к открывшейся калиточке из лазурных вод озера поднялся новый мостик, на этот раз — тёмно-зелёный, с узорами в виде дуг и кругов, будто на малахите. Мы поднялись из-за стола, едва только остановилась плавучая платформа, и проследовали за хворавшими старцами по мосту к вратам. Здесь, в отличие от виденных нами ранее двухстворчатых белых деревянных, обнаружились железные, вроде шлюзовых, с огромным штурвалом посередине.

— Слышь-ка, Аспид? Покрути колёсико, — предложил Степан. Я не стал злить болевшего хозяина рвавшимися с языка вопросами про «не убьёт ли током» и «не оторвёт ли руки», и просто выполнил просьбу.

Створки толщиной, пожалуй, с меня, разошлись почти бесшумно, лишь чуть причмокнув в самом начале. Таким же, как и предыдущие, коридором дошли, миновав пару поворотов, до новых дверей, похожих на лифтовые. Устюжанин нашарил что-то в камне и замер, заложив руки за спину, глядя на верхний срез проёма. Как самый обычный пенсионер, что вызвал лифт в панельном доме, чтоб подняться на свой этаж.

Открывшаяся светлая кабина, отделанная серебристым металлом и зеркалами, больше всего поразила меня табличкой, на которой значилось чёрным по алюминиевому: «Щербинский лифтостроительный завод». Как епископу удалось сохранить в тайне месторасположение своей штаб-квартиры, доставляя и монтируя тут всю эту технику — даже думать не хотелось. Кабина почти бесшумно подняла нас на какое-то расстояние. Кнопок внутри было всего пять, нажал хозяин на самую верхнюю. Подъём занял минуты три, наверное — даже Павлик не успел заскучать, внимательно и заинтересованно разглядывая нас в отражениях и в оригинале, крутясь на руках у Алисы с гуканьем и причмокиванием.

За разъехавшимися створками обнаружился привычный уже каменный тоннель с подсветкой стен и потолка, с полированным полом. По нему мы прошли три поворота и упёрлись в очередной шлюз. Не дожидаясь команды, я отвернул вентиль. В камеру за железной дверью набились плотно. Не впритык, но руками уже не помашешь. Дверь с шипением встала на место, а я уже крутил следующий штурвал, поминая слова Сергия о том, что старый параноик, то есть епископ, конечно же, толк в обороне знал. Пожалуй, даже чересчур.

В лицо пахну́ло свежим и неожиданно ярким ароматом хвои и тёплого летнего леса. Казалось, можно было различить сырой мох, древесную кору, головокружительный дух багульника и островато-перечный — пижмы. После отдыха в стерильной каменной камере нос будто дорвался до витрины с разносолами и никак не мог надышаться. Хотелось скорее выскочить наружу и дышать, дышать взахлёб. Никогда бы не подумал, что смогу так заскучать по простым и понятным ароматам.

Из небольшого извилистого тоннельчика мы вышли на скальный уступ, попав в песню. Ту самую, где «под крылом самолёта о чем-то поёт зелёное море тайги». Оно раскинулось перед нами от края до края, заполнив собой всё до горизонта. Высокое Солнце озаряло вершины величественных елей. Где-то очень далеко справа скорее угадывалось, чем виднелось зеркало какого-то озера. Приглядевшись, можно было различить несколько проплешин в сплошном тёмно-изумрудном ковре — видимо, болота. Задышали мы так, будто провели в шахте под землёй не неполные сутки, а всю жизнь. Лёгкие словно впрок запасали живительный кислород. На лицах хворых старцев прорезался наконец-то румянец, а глаза заблестели, но уже нормальным, здоровым блеском.

— Лепота тут у тебя на балконе, Стёп, — выдохнул Сергий.

— А то, — согласился хозяин, обводя пейзаж взглядом, полным гордости. Но вдруг вздрогнул, моргнув дважды. — Зовут! Пора нам.

В кривенький низенький проход к шлюзовой камере возвращались без энтузиазма, только что не подгоняемые стариками-разбойниками, к которым разом вернулись деловитость и жажда активности. Павлик, прежде чем влететь на маме в скальный разлом, обернулся, оглядев широко раскрытыми серыми глазами вершины елей. И сказал:

— Пока, лес-с-сь!

* Сурица (Сурья) — традиционный хмельной слабоалкогольный напиток на основе мёда, трав и ягод, который начинал бродить из-за воздействия солнечных лучей.

Глава 15

В гостях у сказки

К лифту двигались, едва не срываясь на бег. Епископа гнал вперёд долг. Хранителя — долг и тревога за старого друга. Нас, остальных, гнали вперёд двое этих пожилых террористов. С богатым, несказанно богатым опытом. Поэтому даже их условно приличные шуточки на ходу — и те лишь придавали скорости.

Седобородый стриженный подгорный владетель удивил в лифте, приложив к самой нижней кнопке два пальца и отбив по ней какую-то, вроде бы, мелодию. Или шифровку в центр, непонятно было. И, судя по расширившимся глазам девчат — не мне одному. Почему-то показалось, что это была фанатская кричалка на мотив марша «Красная Армия всех сильней», где про тайгу и британские моря. Лифт будто проникся и вниз поехал, кажется, быстрее, чем наверх. Ну, или всё из-за проклятой физики, с которой мы со школы друг друга недолюбливали, не знаю. Но когда кабина замерла на одном месте, а потом вдруг сдвинулась явно в горизонтальной плоскости — мы все удивились ещё сильнее. Ошибки быть не могло — нас ощутимо качнуло влево. Через несколько секунд наша капсула снова замерла, будто раздумывая, и продолжила движение. На этот раз опять вниз. Щербинский литфзавод не переставал удивлять. Хотя, думаю, он и сам бы оторопел — тут явно попахивало серьёзными доработками после сборки. Видимо, северный терминатор Никола Болтун хорошо мог не только молчать.

За разъехавшимися дверями открылся предсказуемый коридор, но чуть шире, темнее и ниже тех, что были до него. Пол здесь не был ни полированным, ни шлифованным, о чём сразу предупредил Устюжанин, велев смотреть под ноги и ступать осторожнее. Мы снова шли за ним гуськом, как вчера. Опять готовые к тому, что каждый сантиметр темноты во все стороны, слева и справа, сверху и снизу, может убить. Неприятное чувство. Вчера, с непривычки, полегче как-то было.

Перед проёмом, затянутым не то брезентом, не то какой-то мешковиной, Степан остановился.

— Тут, ребятки, кроме меня, очень давно никого не бывало. На всякий случай предупреждаю: своеобразный он. Необычный. Странный, для меня даже. И — отдельно. Любого, кто зло причинить ему надумает, я убью. Тебя — попробую, — последние слова адресовались Сергию. Тот успокаивающе кивнул нам, прикрыв глаза, мол, это традиция такая, обычная процедура, не бойтесь. Не помогло. Помог Павлик, внеся в торжественный момент преддверия своё недовольное:

— А-а-аать!

— Ого! Не по годам реакция, однако. Твоя школа, Раж, чую? — вздрогнул Степан.

— Куда мне, сирому и убогому… Аспид, Макаренко эдакий, мальчонку учит помаленьку. Но, по чести признать, эту фразу безотносительно, так просто подарил, мимоходом. А вот Павлуша-умница уже сам её навострился к месту прикладывать. Ни разу ещё «в молоко» не попал, не гляди, что мал-то. Думаю, имел правнук сообщить, что утомишься ты, друже, пыль глотать, убивавши нас. Хлопотно это — с деда можно было писать портрет или ваять скульптуру на тему «Осознание собственного полнейшего превосходства».

— Я предупредил, как водится, гостюшки. Прошу, — опасения подгорного владыки можно было понять. Понаехала какая-то орава, а его Древо их к себе кличет. Хотя, думалось мне, в части убить, возникни нужда, нас всех тут — у него явно нашлись бы неожиданные и эффективные решения. После прорвы шлюзовых камер даже для того, чтоб просто выйти воздухом подышать, в другое как-то не верилось. А после сэра Чарльза Дарвина я влёгкую мог ожидать от него автоматических пулемётных турелей, силовых электрических полей и газовой атаки.

Шторы вблизи оказались похожими на плетение каких-то бело-серых тонких корней. И разошлись, стоило нам подойти, сами собой.

Это была пещера, похожая по размерам на зал Пушкинского музея, где отсвечивал срамом фальшивый Давид. И по высоте, и по размаху было похоже. Прочей ерунды, вроде лестниц, галерей, гробниц и конных статуй, не было. Просто огромная пещера. В середине которой высилось Древо.

Я… да чёрт с ним, со мной. Готов был спорить на всё, что у меня было, ну, кроме Энджи, разумеется, что никто и никогда в обозримых эпохах ничего подобного не видал. Разве что скандинавский одноглазый вредный старик в шляпе. Но и это не точно.

В центре пещеры был обруч ограды, выложенный из гладких округлых камней, лежавших друг на друге явно вопреки закону всемирного тяготения. Или какой там велел падать всему, что не устойчиво? Вот ему вопреки они и лежали. Высотой бортик был мне по грудь. Диаметром метров двадцать. Камушков, размером не больше стандартного силикатного кирпича, было много. Очень. Вокруг этой арены высились вертикально установленные или самостоятельно выросшие из-под земли камни, напоминавшие кромлех — выстроенные по кругу плиты или обломки скал. Я когда-то смотрел передачу, кажется, Нэшнл Географик про культовые постройки Европы и Великобритании, оттуда это слово и запомнил. А ещё — неожиданную для английских учёных и телеведущих растерянность. Потому что уверенно объяснить они не могли решительно ничего — ни кто, ни когда, ни зачем взгромоздил здоровенные каменюки посреди поля. Вроде как могли они быть древней обсерваторией, но могли и не быть. На культовое религиозное строение похоже, но какого культа и религии — непонятно. Показали, помню, вроде бы друида: коричневая ряса из мешковины, лысая голова и борода, заплетённая в три косы. С какими-то бусинками, камушками и веточками в ней. Он убеждённо и без тени сомнения рассказывал в камеру, что здесь возносили хвалу Лугу-Длиннорукому, которого жулики-римляне потом переименовали в Меркурия. Я друида тогда слушал невнимательно, потому что, судя по блеску его глаз, текст ему подсказывал непосредственно сам древний Бог. Или марсиане.

Древо, что росло будто из голого каменного пола пещеры, поражало. Высотой метров двадцать, не меньше, со стволом, который мы вряд ли обняли бы, даже взявшись за руки все вместе, величественное древнее существо поистине царило здесь. Самим фактом своего невозможного бытия заставляя замирать и настораживаться. И благоговеть.

Ствол, покрытый странной корой, напоминавшей наползавшую внахлёст чешую огромной рыбы или, скорее, дракона, окружали ветви, покрытые невиданными листьями. Хотя это и листвой-то назвать не получалось. Что-то одинаково похожее и не похожее на папоротники, пальмы и хвою — вроде как еловые лапы, только формой они напоминали перья огромной птицы. Каждая полоска-бородка которых была покрыта не то иголками-хвоинками, не то узкими листочками.

Перводрево не шевелилось. Ни звука, ни мысли от него не доносилось. Но в том, что оно внимательно изучало нас, сомнений не было. Приблизившись к краю ограды из невесть как висевших друг на друге округлых «кирпичей», мы замерли. Все, кроме Сергия. Он первым увидел на расстоянии пары шагов от чешуйчатого ствола знакомые серо-зелёные ветки и листву Осины. И шагнул вперёд, двигаясь так, как не мог обычный человек. Тем более не так давно едва державший двумя руками стакан с рассолом. Контуры фигуры его снова смазались, собравшись в привычные глазу очертания только возле ветвей маленького, крошечного по сравнению со здешним хозяином, гостя. Брянский лесник замер на коленях, разведя руки в стороны, будто готовясь обнять старого друга после долгой разлуки. Или оградить от беды. Как и когда успел Степан очутиться между ним и стволом Перводрева — я не увидел.

Оставшаяся, менее быстрая и более опасливая часть нашей делегации, то есть мы с девчатами и Павликом, замерли перед входом в каменный круг. Куда нас пока не приглашали. Да и охоты особой не было, откровенно говоря. Вблизи Древо выглядело страшнее. Не знаю, как объяснить, но что-то пуга́ло в нём. Непривычная форма листьев-игл, странный ствол, необычная крона — всё это никак не походило ни на одно из виденных раньше растений. Наверное, потому, что все похожие на него деревья миллионы лет назад стали кровью Земли и прочими ископаемыми разной степени полезности. А это — как-то выжило.

— Здоро́во, други! — прозвучал в голове знакомый голос, по которому я, оказывается, очень скучал.

— Здравствуй, Осина! Привет, Оська, чёрт! Ас-с-сь, Ося! — вразнобой, но одновременно ответили мы.

— Имею честь представить, дамы и господа, — неожиданно поменялась тональность. — Старейшина Tylodendron speciosum Weiss, или по-русски Тилодендрон Белый.

Речь Оси была торжественна и крайне уважительна. Сроду при нас такого не бывало с ним. Даже про далёких и давних друзей он говорил иначе, с другими чувствами. Сейчас же — будто бы и вправду живого Бога нам представлял. В которого сам верил свято, безоговорочно.

— Мир вам, человечки, — прогудело в голове так, что все остальные мысли разом выдуло напрочь. — Давно я не принимал гостей. Отвык. Могу забыть или не знать новых правил и приличий.

Он был нейтрален. Как дерево. Как камень пещеры. Что заставило меня сделать плавный, почти как у деда, шаг вперёд и чуть развести в стороны руки, закрывая свою семью собой — не знаю. А колючий шарик Яри под рёбрами расцвёл сам собой. Становясь больше с каждым ударом сердца.

В глазах Устюжанина сквозило непонимание, помноженное на опаску. Он перебрасывал взгляд с меня на Сергия и обратно, будто пытаясь просчитать, кто из нас первым попробует навредить его Древу. И почему-то на мне задерживал его дольше.

— Ты прав, чадо. Всё так. Ярь и Могута редкие даже по незапамятным временам. Честный. Сильный. Необученный совсем, — не знаю, слышал ли кроме меня кто-то, как Перводрево беседовало с Осиной. Будто коня покупая.

— Ведомо тебе, пращур, как вышло так. И ещё раз за подмогу и за кров благодарю. И все твои гости нынешние благодарят, — Ося точно имел полное право говорить за и от имени всех нас. Просто по праву старшинства. Беспрецедентного и неоспоримого. Правда, судя по его тону, Белый был старше него самого примерно на столько же, насколько мы младше.

— Заигрался братец в последнее время. Совсем большой стал. Много воли взял. Родню почти всю извёл. Это плохо, — мы не сводили глаз с ветвей, что стали чуть колыхаться. Видимо, выдавая какие-то эмоции, которые не передавала Речь. И это завораживало.

— За последние два столетия свободных осталось меньше трёх дюжин по всей Земле, — наше Древо «говорило» без намёка на любую окраску фраз, будто гвозди забивало. Повторяя то, что я уже слышал в амбаре от Дуба. — Почти всех, до кого добрался, себе подчинил. Редкие единицы таятся по непролазным дебрям, убивая в панике каждого нового находника. От силы пятерых назову, кто ещё противостоит ему. Но бездеятельно. Просто не подчиняясь. Прячась.

Чувствовалось, что последние фразы дались Осине с трудом. Сохранять равнодушие становилось всё сложнее.

— Теперь, значит, ровно три дюжины, — заметил Белый.

— Верно. С тобой и Вязом — ровно тридцать шесть. Из них можно договариваться с четырьмя, кроме нас двоих.

— Вяз к концу лета в силу и разум войдёт. То, чем наделили его вы, дав укорениться, поможет старые нити протянуть быстрее, — о чём он говорил, можно было только догадываться. Вероятно, наши клетки могли как-то помочь ясельному росточку нового Древа как-то подгрузить резервную копию. Откуда и как именно — идей не возникало.

— Образ любого живого существа вечен. Их можно повторять, как делают насекомые. Их можно видеть и слышать, но двуногим это недоступно. Вы пока только догадываетесь об этом. Но доказательств всё никак не найдёте. Потому что как всегда думаете только о себе. Считаете, что именно ваш разум и есть та движущая сила, что заставляет Землю продолжать свой танец в безжизненной темноте.

Для двух дней это точно было слишком. Понять, наверное, можно многое. Принять — значительно меньше. То, что ровесник планеты намекал на ноосферу — я понял. Но вот принять не выходило — хоть тресни. Зато удалось отметить неожиданно тонкое для Древа чувство юмора и поэтический слог.

— У вас слишком примитивный и простой язык, Странник. На нём невозможно создавать настоящие шедевры. Осина говорил тебе о музыке ветра, гор и лесов. Ты слышал песнь Земли. Ты понимаешь. — Казалось, фразы возникали в голове сами собой, механически. И я понимал.

— Я выслушал тебя, чадо. Я увидел твоих подопечных и узнал многое от них. Было бы легче, если бы мы смогли говорить на одном языке, — видимо, это было тем самым предложением к донорству, обычному для знакомства с Древами. Хотя я же «слышал» его и без крови? С Дубом и Осиной такого не было.

— Нас не надо даже пробовать сравнивать, Аспид. Пращур всемогущ, — и снова в Речи Оси не было и тени сомнения. Что ж, оставалось только надеяться, что Перводрево не чуждо новых веяний, и ему не нужно будет жертвовать органы и части тела, как в седых легендах.

— Ты необычный, человечек. Ты подумал о женщинах и ребёнке, а не о себе самом. Это подкупает и вселяет определенную надежду. Вам не будет вреда, — комплимент от Белого был неожиданно приятен. Но значительно приятнее было то, что он не использовал термины «самки» и «детёныш». Хотя мог бы.

— Прости его. Он глуповат даже для двуногого. Но хотя бы искренний, — а вот Ося оставался полностью в своём репертуаре.

— Хранитель! — при этой фразе дёрнулись оба, и эпископ, и лесник. — Я приму дар от тех, кто готов принести его.

Степан, поглядывая на нас с дедом, отошёл к стене справа от того места, где мы заходили в зал. Я только сейчас заметил неспешный ручеёк, практически бесшумно вытекавший из плоского зеркально гладкого камня. На котором не было видно ни единой трещинки, ямки или щербинки. Вода будто сама собой появлялась на поверхности и беззвучно двигалась дальше по узкому, с ладонь, желобку к заводи, напоминавшей большой казан, утопленный прямо в скалу.

Протянув руку, Устюжанин извлёк из неразличимой отсюда каменной ниши кубок. Ещё утром я был уверен, что первая в мире посуда была каменной или глиняной. Тогда я ещё не знал Древа, которому самая старая в мире гора годилась, наверное, во внучатые племянницы.

Из устойчивого массивного основания поднималась ножка, на которой пальцы Степана не сходились. На ней располагалось что-то, похожее на низкий цилиндр, почему-то напоминавший стопку «блинов» на гантели. Конструкция в принципе была на неё похожа, только на несимметричную: наверху больше, чем внизу. Судя по знакомому чешуйчатому узору на верхней части, я догадывался, из какого именно материала был сделан кубок.

Епископ набрал воды из заводи и неторопливо-торжественно принёс обратно, к подножию Древа. Алиса потянулась было за булавкой, но на полпути вспомнила, что та, вместе с джинсами, находится неизвестно где, унесённая в стирку таинственными феечками или гномиками. И прижала к себе покрепче Павлика. Который и сам на пол как-то не рвался. Очевидно, тревожное ожидание второй части знакомства с Перводревом испытывал не один я.

— Подходи по одному, — пробурчал Степан. Интересно, что именно так его расстроило или вызвало недовольство? Необходимость знакомить с «его» Древом других людей? Ревность? В его-то годы?

Первым, предсказуемо, подошёл Сергий. Я поймал себя на мысли, что сейчас он, пожалуй, больше всего походил на того самого Ража, каким знала его Ракита, светлая ей память. Движения Хранителя Осины исключали саму мысль о том, что не так давно он был мумией, иссушенным почти до хруста куском дряхлой плоти, обтянутым морщинистой кожей, больше похожей на полуистлевшую от времени бумагу. Сейчас это был зверь, здоровый и мощный. Казалось, встреча со старым другом сделала его ещё сильнее.

Степан провёл ладонью под основанием кубка — и в ней оказалось что-то, напомнившее ритуальный нож. Хотя, скорее — ритуальное шило. Овальной формы рукоятка, как у инструментов для резьбы по дереву. И тонкая, еле различимая уже с четырёх шагов, игла длиной в пару сантиметров. Каменная. Или, что вероятнее, деревянная, окаменевшая от времени. Сергий с поклоном принял вещицу, которая, пожалуй, была постарше Оси. То есть неимоверно, невообразимо старой. А я подумал о том, что уже тогда Древа могли создавать вещи. Используя то немногое, чем обладали — себя самих. Хотя, это с какой стороны посмотреть насчёт немногого, конечно.

Зажав резец или шило в правой руке, Раж неразличимым движением кольнул острием в левую ладонь. И, сжав её в кулак над чашей-кубком, дождался, пока Степан не кивнул, показывая, что вода приняла достаточное количество крови.

Я принял инструмент у деда, так же вогнав его основание левого кулака. И так же дождался кивка епископа, на седьмой или восьмой капле.

Энджи брать в руки шило не стала, протянув мне руку и хлопнув ресницами, одновременно и доверчиво и решительно. Не придумав ничего умнее, я сдавил ей подушечку безымянного пальца и кольнул туда, как лаборантка в любом из пунктов приёма анализов. И так же потом, поглаживая палец по внутренней поверхности, нацедил рубиновых бусинок в кубок. Капли в воде вели себя необычно — снаружи, вроде бы чуть растворившись, окутались розоватыми облачками. В центре сохраняя насыщенный цвет и округлую форму. Казалось, присмотревшись, можно было на глаз отличить, кому из нас какая из капель принадлежала.

С Алиской всё произошло точно так же. А с Павликом — нет. Как и в тот раз, с Осиной, бледная от напряжения мама приготовилась было тыкать в сына раритетным инвентарём. Но тут от Оси и от Белого протянулись лучи к голове племянника. И если у нашего Древа лучик был еле различимый, как солнечный зайчик в вечерних сумерках, то от чешуйчатого ствола вдарило что-то, напоминавшее о прожекторах зениток в Великую отечественную: в луч поместился весь ребёнок целиком, ещё и матери досталось. Они замерли, будто выслушивая какие-то советы или указания. Потом сестрёнка присела на корточки, умостив сына на коленях, поддёрнув древним женским движением длинную рубаху. И кольнула ему левую ладошку. И он снова ни звука не издал, увлечённо глядя за происходящим, будто его вся эта суета не касалась никаким боком. Собрав в кубок положенные капли, Степан вскинул брови, переводя взгляд с Павлика на Перводрево. Я заглянул в чашу, когда он проходил мимо нас с Линой. Вода окрасилась в бледно-розовый, но яркие алые бусины по-прежнему сохраняли форму. При этом будто двигались по кругу, как в водовороте над вынутой пробкой в ванной. Только пробки конструкция кубка не предусматривала. Так же, как всё то, что я знал о физике — призрачного свечения, поднимавшегося над поверхностью кружащейся розовой воды. Казалось, что жидкость в чаше начинала кипеть, оставаясь при этом холодной. Но легкий парок, напоминавший цветом яблоневые лепестки, видел каждый из нас.

Устюжанин обошёл ствол Перводрева, скрывшись за ним. И выйдя с другой стороны через пару минут. С пустой чашей. А я подумал о том, что после того, как с нами выйдет на прямую связь Белый, мы можем сгущёнкой и не отделаться. Вспомнив, как тянул её из банки на лавочке перед баней у Алексеича. И на крыльце избушки Сергия. Когда в глазах темнело, в ногах подрагивало, сердце пускалось в пляс, а по телу высыпа́ли крупные холодные капли пота. И ещё удивился, что у Лины с Алисой такого не было. И Павлик на ту «осиновую инициацию» будто бы вовсе внимания не обратил.

— Не тревожься, Странник, — никак не привыкну к тому, что они отвечают не то, что на не сказанные, а на недодуманные до конца вопросы. — Сил у каждого из вас достаточно для того, чтобы говорить и слышать так, как должно. Мои знания придут не сразу, как ты испытывал до этого. У тебя будет время, чтобы усвоить их, не потеряв себя.

— Я благодарю вас, гости. Наши взаимные дары помогут стать лучше каждому из нас, — торжественность и пафос в речи Перводрева могли бы показаться излишними. Но я был уверен — он не вкладывал в Речь ни того, ни другого. Просто темы и понятия, которыми оперировал, были пока значительно больше возможностей нашего теперешнего восприятия, поэтому и считывались с привычными ассоциациями: важность, статус, могущество.

— Буду рад видеть вас снова, если сами того захотите. Осина пробудет здесь ещё две луны, Серый. Потом ты сможешь забрать его и продолжить свою службу. Ты — верный друг, это редкость в любые времена, а сейчас и подавно. Не пугайся новых возможностей и сил сына, Алиса. Таких, как он, глупо мерить и ограничивать общими правилами. Боль притупится, Ангелина, но память останется навсегда. Я знаю, о чём говорю. Но научиться жить в мире с памятью — возможно. Твой путь — уникален, Ярослав. Так можно сказать о любом, конечно. Но твой — особенный. Я рад нашей встрече.

Речь Перводрева закончилась. Возможно, что-то было добавлено по «индивидуальным каналам», но с последней фразой мы все, кроме дедов, стали чуть растерянно переглядываться. Навалившаяся тишина внутри и снаружи настораживала. А Белый, будто древний дед-оракул, стоял молча и недвижно, не шевеля ни единой веточкой. Словно уснул. Или привычно задумался о невообразимо сложных вопросах бытия — одно другому не мешало.

Сергий поднялся от Осины, отряхнув подол рубахи. Хотя, кажется, необходимости в этом не было никакой — в подземной пещере чистота стояла стерильная. И пробурчал, не сводя глаз с чуть дрожавших круглых зелёных листочков:

— Ну, бывай тогда, Оська. Я рядом, если что. Хотя, с такой-то ямищи не дозовёшься. Коли не запретишь — загляну через пару дней?

— Заходите, о чём речь? Пращур сам приглашал. Присмотри, Серый, за Аспидом и Павлушкой. Пора, думаю, погонять их уже, — отозвался тот на «общей волне». Слово «погонять» не понравилось мне категорически.

— Давай, Вергилий, выводи нас взад, — без всякого удовольствия обратился Раж с епископу. По-прежнему не отводя взгляда от Осины.

— Айда за мной, гости дорогие, — опомнился Степан. Судя по глазам и позе, он получал какие-то финальные ценные указания от Перводрева, и фраза старого друга застала его врасплох. Но ориентировался он мгновенно. С таким-то опытом — не удивительно.

Мы вышли за пределы ограды висячих камней, и за границу кромлеха. Возле самого выхода Устюжанин обернулся и поклонился Белому до земли. Мы повторили его движение почти синхронно. Даже Павлик умудрился отвесить церемонный поклон, вися на руках у Алисы. Но это не выглядело ни забавно, ни шуточно. Он и вправду, кажется, сделал это с уважением и вежливостью. Нехарактерных для его возраста. И взгляд при этом имел крайне задумчивый.

Лифт, по кнопке которого в кабине Устюжанин опять отбил про «белую армию, чёрного барона», вёз нас обратно так же, в три приёма: вверх, в сторону и снова вверх. За весь путь никто не произнёс ни слова. Только Сергий пару раз тяжко вздохнул. То ли наваливалась пресловутая «вторая волна» похмелья, которая приходит после полудня и бывает значительно хуже первой. То ли переживал за Осю, оставшегося в подземной темнице.

Глава 16

Переходим к водным процедурам

«Накрывать» начало почти сразу, стоило только рассесться за столом на привычной уже плавучей эстраде ресторана «Подгорное озеро». По Лине с Алисой сказать ничего было невозможно — выглядели и вели они себя как обычно. Павлик тоже, дорвавшись до черничных левашиков, никаких неожиданностей не выдавал — только синие слюни. Сергий, будто бы на нервной почве, едва усевшись дотянулся до первой попавшейся бутылки и всосал её за два глотка. Судя по запаху — ни разу не компот или что-то лёгкое, дамское. Уж не абсент ли — этого только не хватало.

Я почувствовал, как закачались своды пещеры и начала плясать на поднявшейся волне вся наша площадка. Видя глазами и понимая умом, что всё стоит на месте, как и стояло. Но холодный пот прошиб разом, промочив рубаху на спине. И сердце врезало кадриль. Или «цыганочку». С выходом. Нашарив на столе миску, расписанную под хохлому, в которой был мёд, липовый, кажется, я начал восполнять дефицит глюкозы так, что девчата замерли, вытаращившись на новоявленного Винни-Пуха. В посудине было как бы ни кило. Хватило мне минут на десять. Остатки со стенок я собирал уже согнутым указательным пальцем. Наплевав на хорошие манеры.

Сергий набулькал в кубок давешнего рубинового напитка, сурицы, и пододвинул ко мне.

— Запей. Слипнется, — ну, точно от Болтуна заразился лаконичностью. — Знания будут волнами приходить. Слоями. Каждый последующий — чуть легче. Сколько их будет — представления не имею.

От этой информации легче не стало. От сурицы — ну разве что самую малость, и только после второго кубка. Руки со стола старался не поднимать, тщательно облизав правую от мёда — тряслись они отвратительно.

— Всегда так, — поддержал Сергия Степан, — мужам сложнее всего знания принимать. Старцам чуть легче — у них привычка есть, и опыта побольше. Жёнам да детям тем более — проще всего. У них ни отторжения, ни сомнения — как книжку прочитали или кино посмотрели. А мужики всегда пытаются критическим мышлением пользоваться. Даже когда не надо. Даже когда сами, вроде бы, не планировали. И не попишешь ничего — сам себе не скомандуешь: «принять как есть, на веру, без сомнений!». Давай-ка, Аспид, до койки тебя провожу. Внучка, хватай его под руку. А то глядеть на него — только аппетит перебивать.

— Я тоже прилягу пойду, — у лесника будто бы прыгала челюсть, как бывает, когда человек сильно напуган или очень взволнован. Но ничем прочим он себя не выдавал. Разве что чуть потускневшими стеклянными глазами. После второй порции спиртного, ухнувшей почти сразу вслед за первой.

— Во-во, давайте-ка оба на боковую, правильно, — согласно закивал епископ. — Ты, внучка, поглядывай на него, как в беспамятство впадёт. Все по-разному переносят, но лучше, чтоб родной человек поблизости был — чует душа, что ждут её, не уходит далеко и возвращается быстрее. Выше нос, от такого никто не помирал! Пока. Вроде, — последние слова звучали через долгие паузы, вовсе без уверенности и гораздо тише, чем начало фразы.

Мы с дедом встали «домиком», едва только перестал звенеть в ушах художественный свист Степана. Золотую калиточку и розовый мостик миновали без проблем, как и двойные белые двери.

— Не удивляйся. Переживи, — хрипло напомнил мне свою просьбу Сергий-Раж. Глаза его наливались кровью, руки и голова дрожали. Я бы на месте хозяина за таким гостем дверь бы чем-нибудь покрепче подпёр, чтоб не вышло чего.

В ответ на пожелание — только чуть веки опустил, прикрыв глаза. Кружилось всё вокруг так, что кивать не хотелось совсем. Вообще ничего не хотелось, кроме «лечь и лежать». Что и проделал, едва ввалившись в «нумера». Последнее, что запомнил — была прохладная ладонь Энджи на лбу.

Сном назвать это не поворачивался язык. Или не позволяла Речь. В общем, это было что угодно, только не сон. Беспрестанный кошмар. Концентрированная му́ка. Злая боль, что одновременно вытягивала и вязала в узел все нервы сразу. При этом все впечатления и эмоции были настолько яркими и реальными, каких, кажется, и наяву не всегда увидишь и не почувствуешь. Полное погружение, как писали в книжках про виртуальную реальность и компьютерные игры в ней. На максималках.

Как объяснить чувства, которые испытывает родитель, на глазах которого сгорают заживо, превращаясь в скрюченные обугленные останки и золу, все его дети? Или остаются стоять, но без разума, без искры в душе, без самой души — просто оболочки со стеклянными пустыми глазами и стекающей по подбородку слюной. Хотя какие там глаза и подбородки у деревьев. Но образ был похожим. И не сразу найдёшь ответ, что лучше — мучительная смерть или бессмысленная и не менее мучительная жизнь?

Белый чувствовал каждого из детей и дальнейших родственников, каждую почку, каждый побег, каждый листочек на генеалогическом древе, корнями и стволом которого был он сам. И помнил всё. Хуже не бывает, пожалуй.

С его памятью в меня волнами проникали скорбь и ярость, горестная му́ка и слепая полыхавшая злоба. И невозможная, нечеловеческая любовь к каждому из своих детей. Становившаяся лишь сильнее, когда их оставалось всё меньше и меньше с каждой эпохой. Зря мы переживали, что он мог бы навредить Осине. Скорее уж — нам. Потому что мелких двуногих, озверевших от самомнения или желания услужить Чёрному Дереву, убивавших и порабощавших Древа, он тоже помнил. Всех. Каждого. И живых, и мёртвых.

Вываливаясь из сумрачного выматывающего бреда, я будто со стороны видел своё тело, разметавшееся по кровати на сбитой в комок простыне. И Лину, что, плача, то держала меня за руку, то обтирала лоб и грудь мокрым полотенцем. Которого я не чувствовал. Видимо, всё-таки дальше отлетел, чем предрекал Степан. Но со временем «возвращения в нумера́» становились чаще, перемежая пласты и ворохи чужой памяти, грозившей вот-вот похоронить в себе мою собственную. Вместе со мной самим.

— Солнце. Дай попить, — казалось, что за этот экскурс в историю зла на планете, я разучился всему, что знал: и дышать, и разговаривать. И пить, как выяснилось, потому что бо́льшую часть прохладной воды разлил на грудь и на кровать, лязгая по кружке зубами так, будто хотел отгрызть от неё кусок побольше.

— Вернулся⁈ — в её зарёванных глазах плескалась затаённая радость.

— Пёс его знает. Но обратно точно больше не хочу. Неужели ты тоже чувствовала это? — ощущать себя бессильной мокрой тряпочкой рядом со своей женщиной — так себе удовольствие, конечно. Даже несмотря на все её заботу и любовь.

Оказалось, что она получила информационную бандероль как-то по-другому. Да, знание о том, что бесчисленное множество потомков Перводрева сгинуло в веках, было. Да, понятно, что подавляющее большинство сгубили люди. Но без той рвущей душу конкретики. Без образов полыхавших адовым пламенем ям на месте сожжённых детей. Дьявол, как кто-то умный говорил, крылся в деталях. Мне их досталось значительно больше.

Через час примерно, прошедший в неспешных разговорах и обмене информацией, в ходе которого я только что не руками себе рот зажимал, чтоб не вывалить на Энджи того, свидетелем чего оказался, реальность практически успокоилась. Перестала расползаться слоями на полуслове, чтобы снова утащить меня в тайгу или джунгли на казнь очередного Древа. На противно трясущихся ногах, по стенке, я добрёл до ванной, где попробовал привести себя в порядок. Вышло слабо. Получилось только помыть. Тот, кто смотрел на меня из зеркала, в порядке если и бывал, то когда-то очень давно. Тревожный блеск красных глаз, ввалившиеся щёки и заострившийся нос больше подошли бы одному из всадников Апокалипсиса, наверное.

В платяном шкафу «ну́мера» нашлась сменная одежда, которой утром там не было — те же самые домотканные штаны на пеньковом колючем шнурке и рубаха. Но на этот раз по вороту у неё шли узоры, напоминавшие те, что были по горлу, рукавам и подолам у стариков-разбойников после бани. От которой я, пожалуй, тоже не отказался бы. Каждый день париться привычки не было, конечно. Как и болтаться между жизнью и смертью, пугая любимую, пытаясь впитать память миллионов лет. Всё когда-нибудь бывает впервые. И есть такие вещи, повторять которые не хочется ни в коем случае.

По розовому мостику в «ресторан» я шёл уже почти нормально, хотя Лина и поддерживала меня под правую руку. За столом не хватало только Сергия, но он появился практически следом за нами — не успели чаю налить.

— Быстро вы, однако, — с непонятным чувством протянул Степан, стоило нам рассесться и выпить по стакану травяного отвара.

— Ну, меня, ты помнишь, ломом не перешибить, — самодовольно ответил дед. Избегая лишний раз поднимать руки, которые, как я видел, по-прежнему ходили ходуном. — А Аспиду вообще всё по барабану — ты бы знал, чего с ним Оська по дороге вытворял. Стальной парняга, достойная смена.

Не сказать, чтоб это был лучший в моей жизни комплимент, но хоть что-то. А про то, что вся сложная многоходовка со спасением Ража и Осины и последующей их транспортировкой сюда, была спланирована Белым, я уже знал. Как и про то, что сценарий пришлось рихтовать по ходу, когда выяснилось, что случайно подвернувшийся Странник, как и его малолетний племянник, способны к работе с концентрированной Ярью. У меня раньше часто бывало желание отключить самооценку, когда говоришь с людьми, значительно умнее тебя. В случае же с Древами, отключать надо было, наверное, вообще всё, от упомянутого уже критического мышления до здравого смысла в целом. Потому что в контексте новых данных, полученных только что, то, к чему я привык, не было ни здравым, ни смыслом. Например, понять, как именно Белый сплёл такое кружево, куда попали и Ося, и Сергий, и Вяз, оставаясь совершенно не замеченным Осиной, я не мог никак. На ум шло только всегдашнее «как в трёхмерном пространстве рассказать про пятое измерение?».

Пытаясь хоть как-то собраться с мыслями, что было непередаваемо сложно, посмотрел на Павлика. Видимо, он сбил охотку по черничной пастиле, и уже не держал зажатыми по куску в каждом кулаке. Левашик был только в правой, причём удерживал его племянник как-то непередаваемо интеллигентно, тремя пальчиками, с крошечным мизинчиком чуть наотлёт. И откусывал всеми восемью зубами, но совсем не так, как с утра. Неторопливо, с чувством и удовольствием, без спешки. И синими пузырями слюней больше не исходил. Поймав мой удивлённый взгляд, он неожиданно лукаво подмигнул одним глазом. Правым. С лицом, больше подошедшим бы какому-нибудь старому Мастеру. Или даже Хранителю. Но уж точно не грудному малышу. И я облился чаем.

— Павлик совсем взрослый стал, — Алиса говорила со свойственной матерям гордостью и лёгким беспокойством. Обычно такие фразы сопровождали какое-нибудь безмерное героическое достижение, вроде «перестал жевать спинку кровати» или «больше не плюётся фруктовым пюре». Поэтому я пропустил было похвалу мимо ушей.

— Дядя, а когда пойдём с дедушками в зал? — спросил племянник. И я облился чаем ещё раз.

В голове полыхнула старая шутка Оси про «ух ты, гляди-ка, оно говорящее».

— А ты как думал? Общение с разумом такого уровня — это тебе не в носу ковыряться. Следите теперь за парнем, того и гляди — девки на ум пойдут. Вон на Линку как косяка давит, — в епископе сочеталась гордость, будто это он сам научил годовалого малыша разговаривать, и какой-то непонятный мне кураж. Ответ пока был только на первый его вопрос: «А ты как думал?». Не думал я снова, традиционно для меня, никак. От греха.

— Ты по себе-то не суди всех, старый волокита, — вроде бы недовольно, но с каким-то добрым прищуром прогудел Сергий.

— Это ты мне будешь рассказывать, Раж? — будто бы возмутился Степан, но тоже как-то неубедительно. — Да твою рожу надо на баннерах национального проекта «Демография» рисовать! Где ни появлялся — такую рождаемость обеспечивал, что ни в сказке сказать. Потому что детские они, сказки-то. Правда, девки одни получались, но зато какие! Смак, маков цвет, хватай и беги, а не девки.

— Ты зенки-то с-подо лба выкати обратно, — тут, кажется, недовольства в Сергии прибавилось. Или смущения? — И хорош про то за столом-то. Дети среди нас малые.

— Хватай и беги, — вполне чисто произнёс Павлик, будто задумавшись и стараясь получше запомнить новый речевой оборот.

— А ты не слушай его, внучок! Эта старая шляпа тебя точно плохому научит! — взвился дед.

— Старая шляпа, — с той же задумчивостью, чуть пришепётывая, повторил племянник, глядя на епископа. Если бы взгляд принадлежал кому-то другому, я охарактеризовал бы его как «коварный».

— Так, ну-ка ешьте оба-трое, чтоб рты заняты были! — не выдержала Алиса. И, словно по волшебству, уняла и стариков-разбойников, и сына. Который, меж тем, продолжал поглядывать на дедо́в, я бы сказал, каверзно.

Вечером Устюжанин снова прокатил нас на лифте до того самого балкона, за которым, как и века назад, разливалось зелёное море тайги. В лучах садившегося Солнца казавшееся спокойным, но таящим в своей глубине немыслимое количество тайн. Часть из которых мы теперь знали, в трактовках разной степени глубины и вовлечённости.

Здесь, на вершине, ветерок сдувал бы случайных кровососов, надумай они подняться в такую даль. Он же доносил с подножья ароматы нагретой за день хвои и смолы. Внюхавшись в поднимавшиеся снизу тёплые потоки, я различал запахи земляники, малины, морошки. А ещё двух кабанов, косуль и волка, с разных сторон.

— Сажик! Я завтра выйду гулять! — тонкий голос Павлика пролетел над елками, усиленный Речью. И снизу справа ответом прозвучало далёкое возбуждённое тявканье. Показавшееся мне чуть недоумённым, но довольным.

— Деда, проводишь? — опять не совладав с шипящей, спросил племянник у хозяина.

— Конечно, милый. И провожу, и с вами поиграю. И дядю с собой возьмём — ему тоже полезно будет по лесу побегать, — на малыша епископ смотрел с умилением, как на любимого родного внука. Во взгляде на меня эмоции были другими. Мне не понравились. Чем-то напомнили дурацкий фильм «Майор Пэйн», виденный когда-то в раннем детстве.

Проводив Солнце, мы спустились обратно в гору, где посредине озера снова ломился от еды стол. Пожалуй, не так уж и не прав хозяин, побегать по лесу точно не повредит. С таким усиленным питанием есть риск через неделю остаться тут навеки. Тупо застряв в дверях. Лина хмыкнула, видимо, услышав эту мысль, но тут же с легкой тревогой провела руками по бокам. Как по мне — идеальной формы. Хотя под свободной рубахой особенно и не различить. Надо будет освежить в памяти вечером. Судя по вспыхнувшим щекам, эту мысль она тоже подслушала. Но не отвергла.

Валяясь на кровати в «нумерах», теми же самыми морскими звёздами, мы смотрели на фальшивое окно-телевизор, где сейчас как по заказу передавали вечернее океанское побережье. Тот самый белый песочек, какие-то еле различимые горы у горизонта и две пальмы, что клонили зелёные фонтаны веток почти к самой воде.

— Ты согласишься? — в «картинках», скользнувших по лучу от Энджи были пояснения к не самому простому и однозначному вопросу. Про одно из ближайших Древ, на землях Коми, которое уже после того, как Степан Устюжанин отошёл от дел под землю, пережило чёрную прививку.

— Да, — ровно, как о давно решённом отозвался я. Почувствовав, как она чуть вздрогнула.

— Я ждать тебя буду, — после повисшей было паузы произнесла Лина. Изогнув шею, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Я вернусь к тебе, родная. Что бы ни случилось, — мы, наверное, оба понимали, как никто другой, что слова эти звучали глупо, по-детски. Потому что прекрасно знали, пусть и чуть по-разному, с кем придётся сталкиваться. И что гарантировать обещанный возврат в любом случае — как минимум, довольно самонадеянно. И оба промолчали. Просто обнявшись крепче. Чтобы не спугнуть ни любовь, ни удачу. Чтобы не сглазить.

А наутро возле кровати нас ждали камуфляжные костюмы-«горки» и странные, будто бы брезентовые, кеды оливкового цвета на тонкой резиновой подошве. И два ножа, по одному на каждой из стопок одежды. Которая отличалась только размером. Ножи были одинаковые абсолютно.

За столом все были одеты, как любил говорить дядя Сеня, безобразно, зато однообразно, по-военному. Кроме Павлика, который единственный щеголял в штатском — том самом, в котором приехал: джинсики, курточка, футболочка и крошечные кроссовочки, что так удивили Антипку, ученика Клима-Хранителя.

— На харч особо не налегай, — посоветовал мне епископ. Чем отбил аппетит напрочь.

Они с нашим дедом смотрелись в «горках» лютыми головорезами, способными в одиночку голыми руками отправить на тот свет или, в лучшем случае, очень надолго в больницу кучу народу. Наверное, потому, что именно так оно и было. Даже новый камуфляж на них смотрелся, как вторая кожа. В отличие от Лины с Алисой. Да, пожалуй, и меня, к чему себя обманывать? На фоне этих двоих стариков-разбойников я выглядел, пожалуй, не опаснее Павлика, щекастого годовасика в ярких кроссовочках. Это было обидно. Зато честно.

Лифт повёз нас куда-то, куда вел неизвестный маршрут, таящийся за предпоследней, второй снизу, кнопкой. На которую Степан просто нажал, без шифрованных перестуков. Ехали минут семь, не меньше. А потом выбирались на поверхность через четыре шлюзовых камеры и два хлипких подвесных мостика над ущельями, куда и плевать-то страшно было. Я следил, как скользят по канатам ладони Энджи, при любом покачивании досок под ногами мгновенно стискиваясь в маленькие, белые от напряжения кулачки. А сам почему-то думал, что, порвись мост — успею одной рукой схватиться за обрывок каната, а второй поймать её и Алису с сыном, что так же на полусогнутых шагала перед Линой, за широкой спиной Устюжанина. Ни он, ни дед позади меня, не дули ни в ус, ни в бороду, ни в хвост, ни в гриву. Будто летать умели. Чем, в принципе, уже не особо и удивили бы, наверное.

Лес открылся за очередным поворотом сузившегося каменного тоннеля, за камнем размером с автобусную остановку, что после прикосновения Степана неожиданно легко отъехал вправо. Перед нами была полянка, освещенная утренними лучами Солнца, ажурными из-за еловых вершин, что будто расчесывали их, точно длинныесветлые волосы сказочной царевны. На открытом месте росла невысокая трава, глядя на которую в памяти всплыло название «кукушкин лён». И сидел в ожидании волк. Вывалив набок яркий язык, широко и радостно улыбаясь.

— Сажик! — весело крикнул племянник. — Мама, пусти!

Алиса бережно поставила его на травку, и он поковылял к зверю. Надо сказать, гораздо увереннее, чем в их первую встречу. И на четвереньки не падал — шёл гордо, почти как взрослый. Только медленно.

Матёрый волчина сперва повалился перед ним на спину, задёргав задними лапами, когда Павлик со смехом снова начал чесать бурое пузо. А потом рывком вскочил, выждав момент, чтоб не задеть мальчика, и принялся прыгать вокруг, припадая на передние лапы, дурачась, как обычный щенок. Смотрелось это как-то мирно, по-доброму и необыкновенно умилительно. А когда чёрная спина замерла у ног Павлика, и тот оседлал зверя, крепко сжав в кулачках шерсть на загривке — вовсе сказочно. Но здоровенный волчище посреди тайги с ребенком, одетым по-современному, сидевшим у него на загривке, были реальными вне всяких сомнений. Как и два Хранителя, бесшумно ступавших рядом. Как и Древа, что наверняка каким-то недоступным для двуногих способом наблюдали сейчас за нами. Просто границы невозможного и небывалого расступались, разлетались в стороны с каждым днём, с каждым часом, всё дальше. И в центре, вокруг нас, оставалось больше места для сказки. Которая становилась реальной, видимой и осязаемой.

За первой полянкой нашлась вторая, куда привела еле заметная тропка, какую я ешё вчера, пожалуй, и не разглядел бы. Округлой формы площадку обступали высоченные ели, только что не сходившиеся ветвями-лапами наверху. Пожалуй, из-за такого их наклона к центру, углядеть это место со спутников, например, можно было только при большой удаче. А для того, чтобы подобраться сюда по земле, принимая во волков, кабанов и прочий зоопарк вокруг, удачи потребовалось бы значительно больше. Хотя, учитывая тот двадцать один обережный круг из «деревянного спецназа», о которых сперва подозревал Ося — всё равно никакой бы не хватило. Место это было, как говорится, безопаснее, чем у мамы в животе и у Христа за пазухой одновременно. Тем более, что теперь я точно знал, что кругов тут не трижды семь, а трижды девять. И то, что о предназначении части из них по-прежнему не имел ни малейшего представления, лишь подкрепляло догадки.

Справа под корнем здоровенной ели с огромным дуплом от земли до ветвей, что начинались на высоте пары метров, журчал ручеёк, впадая в странной формы водоём. Прудов таких я никогда не видел, озёр — тем более. Больше всего напоминало бассейн на две дорожки длиной двадцать пять метров. И кочки с торцов были как-то удивительно похожи на тумбы для прыжков в воду. Вся поляна была диаметром метров полсотни минимум, и довольно светлая, несмотря на плотный купол ветвей. Которые, кстати, тоже притягивали внимание, особенно на деревьях по левую руку. Судя по вытертой и местами содранной коре — это был естественный гимнастический снаряд. Или снаряды: деревьев было много, ветвей — кратно больше. То, что бо́льшая часть из них с этой стороны блестела возле стволов, как до глянца отполированный жёсткими ладонями черенок старой лопаты, наводило на мысль, что спортзал использовался регулярно. Оставалось непонятным только предназначение противоположной от нас части окружности арены. Там кусты всех видов сплетали ветки настолько плотно, что больше напоминали циновку или плетень, чем вольные растения. Глухая живая изгородь даже не просматривалась насквозь — настолько плотная была. И, видят Боги, я предпочёл бы так никогда и не узнать, для чего она предназначалась…

Глава 17

Фантомасы разбушевались

Влетая в очередной бессчётный раз спиной в пружинящую, но не так сильно и мягко, как хотелось бы, зелёную изгородь и сползая по ней в траву вниз башкой, я думал только и исключительно о том, что все виденные мной фильмы про тренировки будущих чемпионов кунг-фу и прочих карате — брехня. Там, как я помнил, старых мастеров сперва требовалось долго уговаривать и брать измором, стоя с грустным, но уверенным лицом ночью под дождём. Таская воду. Рубя дрова. В общем, занимаясь чем-то понятным и безопасным. К тому, что два этих Макото Накамуры начнут меня бить всем, чем смогут дотянуться — кулаками, локтями, ступнями, коленями, плечами, головами — я готов не был. О том, чтобы врезать кому-нибудь в ответ, и речи быть не могло. Старые негодяи словно играли мной в волейбол или «горячую картошку». Время от времени отправляя в недолгий полёт в ту самую спетёную стену из ветвей, чьё предназначение я усвоил уже всеми частями тела. Но облегчения это не принесло.

Будто давая мне передышку, Раж неспешно, вразвалочку, зашёл в лес и вернулся с палкой длиной метра два. Прислонившись к тёмному шершавому стволу громадной ели, он выглядел благостно и мирно, как Кунг-фу Панда. Огромная, старая, злая Кунг-фу Панда — людоед.

— Отдышался? Продолжим, — ровным и весёлым голосом произнёс он. И не обманул, гад.

Я лежал в том бассейне, что по правую руку. И не мог определиться, что у меня болело сильнее? Казалось, весь Ярослав Змеев болел равномерно, по всей поверхности. И изнутри тоже.

— Со стороны забавно, наверное, смотрелось, как два пенсионера меня били? — вопрос адресовался Лине, что сидела на краю, у самой воды, и мяла мне плечи, как тренер в углу ринга. Где и насмотрелась такого? Но было приятно. Хоть и больно тоже.

— Тебя не били, — пропыхтела она, бросив злой взгляд на мирно беседовавших стариков-разбойников. — Тебя убивали. Ты там, у стенки, не слышал, наверное. Удивлялись ещё, как держишься. Сергий сказал: «Из меня бы сто раз дух вон вышел — а этот, глянь, опять поднялся». А бородатый ему: «Поскорей бы понял, как Могутой пользоваться. А то устанем мы его мордовать-то».

Намёк был ясен предельно. Нужна была мощь Земли, чтобы хоть как-то успевать хотя бы следить за их движениями. И Ярь, чтобы отвечать. Но собрать в груди знакомый колючий белый клубочек не получалось никак. Когда два демона каляют тебя, как мячик — вообще трудно сосредоточиться.

— А ты не жалей его, внучка! — прогудел Раж, будто подслушав. — Это ему ещё повезло несказанно. У нас, помню, в Лавре, дед один был, так тот только в пещерах тренировал, принципиально.

Я соотнёс свой недавний полёт шмеля в живую изгородь и последовавший за ним оползень меня же на травку с даже звучавшим до боли твёрдо словом «пещера» — и трезво содрогнулся. Видать и вправду повезло. И непробиваемость стариков стала понятнее. Как и их характеры. И чувства юмора.

Ко второму раунду я выходил, чуть хромая на обе ноги и немного скособочившись в три стороны из четырёх. Никогда бы не подумал, что так можно, а вот поди ж ты. Огонёчек Яри почувствовал за грудиной, едва ступив на жёсткую траву здешнего лесного ринга. Хотя, скорее, татами. И очень обрадовался ему. Жаль только, рано.

Старики-разбойники, которым явно не требовался ни отдых, ни передышка, приступили к прерванному избиению с энтузиазмом и молодым запалом. Их удары больше напоминали оплеухи и толчки, пусть и очень сильно ощутимые. Я понимал, что деды́ меня пока берегли. Их бы так кто поберёг. Правда, их самих, наверное, и не так ещё в своё время тренировали.

Получилось неожиданно. В этот раз обошлось без песен, музык и прочих мелодий Земли. Выхватив от епископа прямой с ноги в живот, которого снова даже не увидел, я вдруг почувствовал спиной лёгкую, еле уловимую дрожь. Мельчайшую вибрацию. Словно планете надоело смотреть, как два старших брата колотят младшего, и она решила «поболеть» за проигрывавшую по всем статьям сторону — за меня.

Почуяв эту дрожь Земли, я сперва чуть присел. А поняв, что запас льющейся в меня силы бесконечен, и что теперь я могу почерпнуть её в любой момент в любом количестве, выпрямился во весь рост, горделиво расправив плечи. Мгновенно получив от Сергия такого леща, что звон в голове едва не заглушил вибрации планеты. Напугавшись, что дед выбил из меня не только дурь, но и силу, подшагнул к нему правой, срывая дистанцию, и пробил «тройку» в корпус. Вернее, планировал «тройку». Последний удар улетел в пустоту, едва не вырвав мне левую руку из плеча. Потому что со второго, с правой, с непередаваемым удивлением на лице в живую изгородь улетел Раж. Древний Хранитель, богатырь и практически отец нации, по осиновой версии.

— А-а-ать! — восхищённо протянул Павлик, так и катавшийся вокруг поляны на волке под присмотром мамы. И я был с ним полностью согласен. И признателен за то, что новые успехи в произношении он проявлять не стал, ограничившись своей всегдашней присказкой, ставшей уже у нас семейной шуткой.

— И не говори, внучок! На втором часу занятий! Ну, натуральный Аспид! — Устюжанин только что в ладоши не хлопал.

— Здоров ты, паря, — прогудел с одобрением Сергий, поднимаясь на ноги. А я смотрел не отрываясь на его нижние рёбра с левой стороны, где разливался опасный синяк. И мышцы выглядели совсем не так, как в начале тренировки. — Как копытом приложил, молодцом! За второй ранг не поручусь, но из третьего ты таким макаром точно всё дерьмо выбьешь!

Дед проследил за моим взглядом. Приподнял удивлённо левую бровь. И одновременно глубоко, полной грудью, вздохнул и вправил себе кости. Своими руками. Четырьмя пальцами. Прозвучавший при этом над поляной звук заставил девчат испуганно ахнуть. А меня замутило. Я по себе помнил, как это неприятно, когда ломается ребро. И звук, с которым один край внутри скребёт по другому. Бр-р-р-р, врагу не пожелаешь. Хотя, это смотря какому, конечно.

— Теряешь былую лёгкость, пеньсия, — издевательски протянул Степан. Так и сказал, с мягкой буквой «н». Так обиднее, кажется, получилось.

— А ты сам сейчас встанешь супротив него — я на тебя посмотрю, — невозмутимо ответил Сергий. И продолжил, обращаясь уже ко мне. — Не спеши, и, главное, не горбись. А тому, кто тебе удар ставил, в ножки при случае поклонись — очень он нам время сэкономил.

Я кивнул, подумав о том, что Валерий Александрович, тренер нашей городской секции, вряд ли предполагал, что один из далеко не самых лучших его воспитанников когда-нибудь услышит такое. Тем более, от такого.

— Могуту поймал, это видно, — гудел он, потирая бок, где продолжал наливаться синяк. — Теперь за малым дело: поженить их с Ярью. Огонь внутри тебя должен дрожь ту почуять и в одном такте с ней плясать начать. Если за пару дней осилишь — ведро сурицы у Стёпки выиграем!

Вот же жуки старые! Имея одного-единственного недоучку — и то тотализатор устроили!

С епископом сходились гораздо медленнее, чем до этого, несмотря на скандирование трибун. Раж, в полном соответствии с прозвищем, только что «волну» по ним не пустил. Исключительно за неимением оных. И за недостатком зрителей. Которые, впрочем, своей активностью вполне компенсировали малочисленность. Ритмичные крики «Яр! Яр! Яр!» будто отражались от удивлённых деревьев, сроду не видавших такого ажиотажа на лесной тренировочной площадке. Вряд ли здешние гномики и косули так горячо поддерживали своего подгорного властелина на одиночных тренировках.

Ноги будто сами несли меня над травой, не приминая ни стебелька, не оставляя следов. Я скользил, касаясь плечами солнечных лучей, точно струн, что на каждое прикосновение отзывались звуками, что наполняли душу радостью и восторгом. И колючий шарик внутри рос с каждым новый аккордом, с каждой нотой. С каждым ударом Степана, которые теперь получалось или блокировать, или вообще пропускать мимо, уклоняясь и ныряя. Я их наконец-то видел. А речёвки с моим именем будто всё ускорялись и ускорялись. Пока не слились в единый пульсирующий звук, вибрировавший на одной ноте. Который срезонировал с дрожью Земли. И со стуком-перезвоном ослепительно-белых иголочек внутри, что грозили вот-вот пронзить меня насквозь. И я ударил.

На поляне стояла мёртвая тишина. Молчал на траве даже Павлик, упавший с внезапно рухнувшего на пузо волка. Который лежал с закрытыми глазами и только что лапами морду не закрывал. Будто вспышка Яри, что сопровождала мой удар, ослепила его. Молчал и Сергий, задумчиво глядя на глубокую вмятину в зелёной изгороди, вокруг которой, никак не унимаясь, дрожали потревоженные ветви и листочки. И из которой торчала нога епископа в оливковом кеде на чёрной резиновой подошве в рубчик. Второй кед стоял в шаге передо мной и вид, с развязанным шнурком и высунутым языком, имел удивлённо-придурковатый. Как и я сам, надо полагать.

— Выучили на свою голову. Облысели все, — брюзгливо раздалось из вмятины. И я наконец-то выдохнул.

По единогласному решению тренерского штаба в лице стариков-разбойников на сегодня занятия по рукопашному бою свернули. Перекошенный на левый бок Устюжанин добрёл до приметной ели с огромным дуплом, залез туда едва ли не весь целиком и выбрался с брезентовой сумкой, на которой алел красный крест в белом круге. И какой-то глиняной корчагой во второй руке. Кто бы сомневался в этих старых отшельных пьяницах.

Сергий со знанием дела обследовал грудную клетку Степана, которой досталось сильнее, чем его собственной. Намазал друга какой-то остро и холодно пахнувшей зелёной мазью из каменной баночки цилиндрической формы. И, будто памятуя о том, что доброе слово — лучшее лекарство, сообщил:

— Ну, рёбры-то, конечно, срастутся, куда они денутся. А вот самооценку, старый, смело можешь хоронить. Чтоб от отрока так отхватить — это ж ни в какие ворота не лезет.

— Таких отроков надо поститься сажать годков на полста. Желательно — на островке, типа Уединения или Ушакова. Чтоб вокруг — нихрена до горизонта, только белый снег сверху да чёрная вода по краям. И бакланы чтоб орали обязательно, — кряхтя и охая, недовольно ответил епископ.

— А бакланы зачем? — удивился Раж.

— А чтоб жизнь малиной не казалась. И чтоб смирению учиться беспрестанно. Ему полезно было бы. Это ж надо было так въ… хм. Пиз… Эм-м-м. Стукнуть, короче, больно по дедушке, — подобрал-таки слова он.

— Да, звонко вышло. Ладно, хорош на жалость-то давить, пеньсия, — вернул издёвку Сергий. — Таких дедушек, как мы с тобой, только из танка расстреливать. А из Аспида будет толк, думается мне. Скорости только маловато и с координацией беда.

— Беда, точно. Но оно, пожалуй, и к лучшему. Кабы он в полной силе был — от меня бы в те кусты только верхняя половина отлетела. А от нижней — кишочки за ней вслед, серпантином, — задумчиво сообщил епископ, потирая грудь и поднимая осторожно левый локоть, прислушиваясь к ощущениям.

— Образно. Наглядно, — пробурчал дед, покосившись на девчат, что одновременно и совершенно одинаково ахнули, побледнели и прижали руки к губам.

А потом Раж, под одобрительное кряхтение Степана, играл со мной «в белочку». Смысл игры заключался в том, чтобы успеть перепрыгнуть с ветки на ветку, не влепившись в стволы и не свалившись на землю. А главное — не получив шишкой, которых дед насобирал полные карманы и швырял со скоростью пулемёта. Через десять минут я нахватал синяков по всему периметру и едва не лишился глаза, когда пахнувший смолой снаряд прилетел особенно удачно. После чего спрятался за стволом и принялся, как настоящая белка, верещать оттуда, чтоб старый вредитель прекращал. Но с ним такие номера не проходили. Он по одному «отсушивал» мне меткими бросками пальцы, которыми я хватался за кору ёлки. Было больно.

Домой возвращались, как инвалидная команда. Епископ кряхтел, охал и шаркал ногами. Сергий держался получше, но тоже ойкнул пару раз, неловко ступив на корни и потревожив бок. Я, стараясь не издавать звуков вовсе, и особенно — не думать, плёлся следом, хромая и переваливаясь, как утка. Один Павлик как ни в чём не бывало нарезал круги вокруг неспешной процессии, верхом на счастливом Сажике. Который облизал его, кажется, с головы до ног, провожая в глухую каменную скалу, что обернулась проходом, стоило Степану нажать какой-то неприметный выступ. По подвесным мостикам в обратную сторону шли, наплевав на высоту и шаткость конструкции — как-то вообще не до того было.

Очень помогла, конечно, баня. Как и в прошлый раз вышли из белых клубов румяными, чистыми и почти отдохнувшими. Ну, женщины и дети — полностью, без «почти». Но и мы с деда́ми хромали уже чуть меньше. Хоть они и пугали в один голос, нагоняя жути, что сегодняшняя боль — так, баловство. Вот встанешь утром — увидишь небо с овчинку! Никогда не понимал глубины этого изречения. Причём тут овчина?

Ужин, которым единогласно было решено признать наш сильно запоздавший обед, тоже не подвёл. Каждый нашёл что-то по душе: было и сладкое, и жирное, и острое, и диетическое. Диетическим старики-разбойники снова накидались так, что провожали нас песнями.

— Как думаешь, когда поедешь? — негромко спросила Лина, разминая мне спину. Она честно старалась избегать синяков, но, видимо, кроме них там особо ничего и не было, поэтому я терпел молча, иногда дёргая пяткой или плечом.

— Думаю, завтра-послезавтра Степан доложит Белому об успехах и достижениях в тренировке личного состава в лице меня. А тот уж помозгует и решит, осилю ли. Или ещё месяцок в «белочку» стоит поиграть, — страдальчески вздохнул я.

Энджи хихикнула и принялась рассказывать на разные голоса и показывать, как и с какими выражениями лица я валился с веток, сбитый меткой шишкой Сергия, как пустая банка в тире. И с какими репликами встречали очередное приземление старики-разбойники. Я сперва пыхтел, обижаясь, а потом уже хохотал с ней вместе. Это непередаваемое чувство, когда ты говоришь с любимым человеком на одном языке, на одной волне, и вы не боитесь показаться друг другу слабыми, смешными или глупыми.

Правы оказались оба — и я, и Степан. Он — потому что с утра весь Змеев болел так, словно им вчера сваи забивали. В гранит. Я — потому что два дня прошли в тренировках. Помимо «белочки» научился играть в «карасика», с удивлением узнав, что могу не дышать под водой гораздо дольше привычной минуты, и плавать гораздо быстрее, чем предполагал. В «пущевика» или «ворсу»* — какую-то, как я понял, разновидность лешего, только злого и нелюдимого, никогда не показывавшегося на глаза людям. Тут надо было на счёт «раз!» спрятаться так, чтобы тыкавшие палками во все стороны старики-разбойники как можно дольше не попали в глаз или в живот. Очень выручила Осина наука по подгонке цветов ауры под ландшафт. И потренироваться получилось от души. В «молнию» — смысл был в том, чтобы как можно быстрее забраться на вершину ели, перескочить на соседнюю и спуститься вниз, касаясь каждой лапы. Словом, фантазия и опыт дедо́в работали против меня на всю катушку. Впрочем, стандартного «толкай землю» избежать тоже не удалось. Как и беготни вокруг полянки, то просто, то «колени выше!», то одним боком, то другим. И всё это — с Энджи за спиной. Под издевательское «Своя ноша не тянет!» на два голоса. И отжимался я сперва с ней одной за плечами, а на второй день и Алиску посадили. Но, что удивительно, на числе повторов отразилось не сильно. Видимо, методика тренировок с применением Яри и Могуты давала такие результаты, о которых всем атлетам мира оставалось только завистливо мечтать.

А вечером третьего дня тренировок, после непременных бани и ужина, подземный владыка предупредил:

— Поутру Древо на завтрак приглашает.

Звучало это по-прежнему тревожно, несмотря ни на какие успехи и достижения в физподготовке, конечно. Я прекрасно помнил, чем и как завтракали обычные, виденные мной раньше, Древа — Дуб и Осина. И даже полученная от Оси «схемка» по устройству и обслуживанию конструкции «кормящего амбара» тут же всплыла в памяти. Не имевшая, наверняка, ничего общего со сплошным камнем подземной пещеры, где из дерева были только хозяин да гость, Белый и Осина.

В назначенное время, с таким трудом различаемое здесь, под каменными сводами, мы спускались в таинственной кабине на не менее таинственный этаж. Шифровка, которую Степан отбил по нижней кнопке, не поменялась. Значит, скорее всего, и пещера нас ожидала та же самая. Хотя с одинаковой вероятностью это могло и не значить ровным счётом ничего. Зная о возможностях здешних хозяев, о времени, которое они потратили на то, чтобы с комфортом и безопасностью обустроиться в подземном царстве, о деньгах, в конце концов, которых у епископа явно куры не клевали, можно было даже не сомневаться — сюрпризов избежать не удастся.

* Ворса — мифологический персонаж народов Коми, сродни лешему.

Глава 18

Мы принимаем бой

Пещера Перводрева выглядела не так, как в нашу первую с ним встречу. Кромлех-стоунхэндж и круг из парящих камней не поменялись, как и колонны трёх основных цветов, державшие вечные своды этой цитадели. Но в центре ограды, полукругом, почти у самых корней Белого, разместились необычного вида кресла, отдалённо похожие на дачную плетёную мебель. Очень отдалённо.

В голове разом пролетели ассоциации с русскими народными сказками в части «кто сидел на моём стуле и сдвинул его с места». И с электрическим стулом из «Зелёной мили». И, неожиданно, с прокрустовым ложем из древнегреческих мифов, давно и прочно, казалось бы, позабытых. И пугали даже три медведя, а уж про бедолагу Джона Коффи и античного членовредителя и говорить нечего.

Оригинальная мебель была одинаковой высоты, но, при взгляде сбоку замечались отличия. В основном по форме. Среднее кресло было похоже на детский стульчик, что предлагают в ресторанах, чтобы малыш сидел за столом на одной высоте с родителями. С тем, для кого оно предназначалось, вопросов как-то не возникало. Справа от него на сидении из сплетённых ветвей обнаружился, поразив нас до оторопи, Ося. Древо, восседавшее в президиуме. Думаю, такого вообще никто никогда не видел, тем более в таком, самом что ни на есть прямом смысле, без всяких метафор с аллегориями. Кресло слева от детского было обычным, практически человеческим. Следующая пара, по обе стороны от трёх перечисленных, тоже от нормальных ничем не отличалась. Ну, может, разве чуть поменьше была. Внешняя пара, кресла, что стояли по краям дуги, наоборот были рассчитаны на заседателей покрупнее. Если логика и не раз уже ставившийся под сомнение здравый смысл мне не врали — в партере у Перводрева места распределялись так: в центре Павлик, по правую руку от него — Ося, по левую — я. Рядом со мной — Энджи, с Осиной — Алиса. И старики-разбойники по краям. Тут оставались сомнения — фигуры у них были почти одинаковые, а какими ещё факторами определялась рассадка, я ожидаемо даже догадок не имел.

— Мир вам, гости! — Речь Белого снова разом освободила голову от мыслей. Заняв, кажется, её своими, разом, с первых слов.

— Здоро́во, други! — наше Древо на фоне хозяина звучало слабее, конечно.

Мы поздоровались с подземными обитателями вежливо, Речью, каждый. И даже в скупых на эмоции привычных приветственных словах мне слышались волнение и опасение. Ото всех. Синие полосы разной ширины гуляли по нашим сферам-коло, давая понять, что ошибки быть не могло. Оставалось надеяться только на непревзойдённые и недостижимые успехи Перводрева в планировании и организации. И не думать о том, сколько тысячелетий он просидел в подвале, пока Чёрное Древо занимало города и континенты.

— Прошу по местам, — как это было сделано — я не понял, но к тому креслу, которое я сперва и определил, как своё, слева от Павлика, меня только что силой не потянуло. Ну, хоть где-то не ошибся.

Слева направо сидели Степан, Лина, я, племянник, Осина, Алиса и Сергий. Сестрёнка всё время тревожно поглядывала на сына через листву. Энджи вцепилась в мою левую ладонь. Старцы замерли, как гранитные изваяния. Или плиты кромлеха снаружи, за границами круга из так до сих пор и неясно как державшихся друг на друге гладких камней. Думаю, если бы всё вокруг было фильмом — уже начала бы играть торжественная, но крайне тревожная музыка.

— Угостимся, пожалуй, — Белый будто бы кивнул невидимому официанту, ровно и спокойно.

И я ослеп.

Ни с чем, испытанным ранее, сравнить эти чувства было невозможно. Ничего даже близко похожего по ощущениям не находилось в памяти. Очень отдалённо, как дождевая капелька на оконном стекле в сравнении с волнами мирового океана, на ум пришло благословление от Сергея Орудьевского, полученное мной, кажется, в позапрошлой жизни. Но если тогда это было лишь благословлением — то сейчас на нас ложилась благодать.

Свет хлынул со всех сторон, будто пещера разлетелась на мельчайшие осколки камней или песчинки, которые солнечный ветер мгновенно разметал, словно стен, основания и сводов здесь не бывало никогда. Волны энергии вдавили нас, слепых и ошарашенных, в спинки и сидения кресел. А по венам будто побежал жидкий огонь. Или электрический ток. Живая Ярь неощутимо пронзала тело насквозь, задерживаясь, клубясь и бурля внутри, насыщая каждую мельчайшую частичку жизнью и силой. О которых никто в мире до нас, пожалуй, и представления не имел. И это было потрясающе.

Окружавшее и ласкавшее нас бережное пламя отступало. За волнами света начинали проглядываться каменные своды и участки стен с колоннами. На завершающих секундах появился и пол, подарив, а точнее вернув, ощущение верха и низа, которых не было в солнечном хороводе, где нас будто кружило всё это время. А когда вокруг всё, кажется, вернулось в исходное состояние — по граням чешуек Перводрева продолжали пробегать огненные змейки, солнечные зайчики, блики и вспышки. Как будто Ярь, которой в воздухе было растворено огромное количество, рвалась наружу из-под коры Белого, кипя внутри него. Или словно его только что отсоединили от сети с каким-то неимоверно высоким напряжением, и по чешуе проскакивали последние редкие статические разряды. Энергию, впитанную за завтраком Перводревом, надо было мерить в каких-то чудовищных величинах: тераваттах, гигатоннах, петаджоулях. Я, конечно, и представления не имел об этих объёмах, путаясь даже в числе нулей. Но казалось, что протекавшей рядом с нами и сквозь нас Яри хватило бы, чтобы, пожалуй, сварить уху разом из всех морей, рек и океанов планеты. И ещё осталось бы.

Павлик смеялся, зажав ладонями голову. Но не пугал — было видно, что он полностью в своём уме, что это не припадок и не истерика. Сидевшая за осиновым кустом Алиса выглядела тоже так, что опасения не вызывала. Кроме, пожалуй, редких искорок в глазах, похожих на те, что нет-нет, да и проскакивали между чешуек коры Перводрева. Как и у Энджи, что смотрела на меня с выражением восхищения и восторга. Волосы у обеих только-только начинали опускаться обратно к плечам. Будто для них земное притяжение включилось совсем недавно. Или отключилось электрическое поле, превратившее девчат в разноцветные пышные одуванчики.

Деды́ сидели с совершенно одинаковыми лицами. С такими, пожалуй, принимают высшие правительственные награды из рук Верховного Главнокомандующего. Или новорождённых сыновей из рук любимых жён.

— Благодарю вас, гости, — Белый, продолжая время от времени искрить, чуть качнул боковыми ветвями. Мы одновременно склонили головы, все, и Павлик тоже. На замершие в наклоне ветки Осины с трепетавшими на них круглыми листочками было странно смотреть. Поклон Древа Перводреву — пожалуй, тоже никем и никогда не виданная редкость.

Тишину в пещере нарушило неожиданное шуршание. С этим звуком кресло Оси двинулось ближе к стволу хозяина. Присмотревшись как-то по-новому, сродни тому навыку, что позволял видеть сферы-ауры, я заметил, что плиты пола, казавшиеся сперва сплошным камнем, чуть расступались, образуя подобие рельс или канавок. По которым скользили корни, формировавшие основание и всё кресло целиком. Можно было предположить, что плиты эти стояли на корнях, уходивших в гору Бог знает на какое расстояние. Или что сами они были этими корнями или наростами на них в форме плоских щитов. Как бы то ни было — по каменному внешне полу плетёный трон с Осиной добрался до того места, где мы увидели его в первое посещение. И пропал, расползаясь и втягиваясь под землю. Точнее, под камень. Вот странно: знаний, воспоминаний и образов в голове за эту краткую вспышку прибавилось как бы не больше, чем после нашего «кровного знакомства» с Белым. А вот ответов на простые, казалось бы, вопросы не возникало. Видимо, на этот счёт Перводрево информацию не отправляло, сочтя излишней. Или общеизвестной. Или неважной. И я решил остановиться на мысли о том, что здесь, как и в амбарах, виденных ранее, всё было сделано из одного материала — того самого Древа, чьими домами были что пещера, что странные округлые лесные избушки. А то, что многое вокруг донельзя напоминало камень — так ему столько лет, что грех не окаменеть. Как бы не оказалось, что вся эта гора — и есть он.

— Близко к правде, — откликнулся негромко в голове Белый. А я смутился, решив, что своими ненужными мыслями беспокоил его, как зудящая осенняя муха. — Не тревожься. Ты помнишь рассказ Осины о Берёзе Рязанской, на корнях которой стоял целый край. Она была гораздо младше меня. Поэтому я — не только эта гора, лес, озеро, дно болота.

Последняя фраза добила окончательно. Потому что представить себе то, о чём он говорил, я не мог ни раньше, ни сейчас. В моём понимании дна у болот быть в принципе не могло. Хоть и ясно было, что где-то они должны были заканчиваться, но вот не увязывалось это в голове никак. Видимо, мешали какие-то древние куски генетической памяти предков, в которых отпечаталось равенство: болото — опасная бездна.

— Ты прав. И тебе тяжело понять многое. Но вас, двуногих, всегда в этом случае выручала вера. Не можешь понять — поверь. Станет проще, — ему бы в психоаналитики, цены бы не было. Господи, ну что ж за дурь лезет в голову?

— Не торопись. Вы слабее нас. Нужно время на то, чтобы поверить. И оно у тебя есть. Пока есть.

Слово «пока» насторожило — даже пальцы сжались на подлокотниках плетёного кресла. Чтобы тут же распрямиться. Потому что стало боязно — а ну, как больно хозяину сделаю? Ведь, как он сам объяснил, даже здешняя мебель — это тоже он, Тилодендрон.

— Мы можем сами решать, когда чувствовать боль, а когда нет. Ты теперь тоже можешь так. Но только с физической болью. То, что вы зовёте душой, живёт по своим законам, не подвластным мне. К сожалению, — я будто бы и впрямь уловил эту грусть в его Речи. И вздрогнул, вспомнив, сколько ему пришлось вытерпеть за свою бесконечно долгую жизнь.

— Ты знаешь, что делать, Странник. Ты можешь поступать так, как сочтёшь нужным. Я приму любое твое решение, — эту реплику, судя по резко повернувшимся в мою сторону головам, слышали все.

Да, я знал. Я видел дорогу, цель и задачу. Несколько задач, если точнее. Знал, что ещё пару недель назад, решение любой из них стопроцентно привело бы меня в могилу. Как и то, что тогда я ни в коем случае не поверил бы ни в одну из них, сочтя бредом, сказкой, чушью — чем угодно. Сегодня я точно был уверен в том, что до ближайшего Древа с привитым чёрным черенком я доберусь обязательно. И что, случись встретить в пути его двуногих слуг до второго ранга включительно — пободаюсь со вполне неиллюзорными шансами на победу. В том, что обратно вернусь живым, уверенность тоже была. Но пожиже, откровенно говоря.

А вот мыслей о том, чтобы поступить как-то по-другому: не поехать, отказать Белому, сказав, что я своего согласия на участия в их вселенских аферах не давал, а равно и мои родные — не было и в помине. Ни до свалившейся нежданной благодати, ни, тем более, после.

— Быть тому! — грохнуло в голове. Словно Перводрево подписало наше молчаливое соглашение и треснуло сверху печатью. Чинно так, по-старому, что только брызги красного сургуча полетели во все стороны. Или не сургуча.

На этом сеанс завершился. В голове стало пусто и свободно. Я встал и поклонился стволу, который наконец-то окончательно перестал искрить между чешуйками, будто вобрав в себя всю Ярь здесь, до последней яркой пылинки. В всей пещере тоже стало, кажется, как-то темнее и просторнее. Как бывает, когда вождь покидает помещение.

К разговору вернулись только под вечер, выйдя из сумрачных тоннелей на поляну, на вечерний моцион после бани и ужина.

— Что думаешь? — как о чём-то малозначительном спросил Сергий, не сводя глаз с Павлика, что снова катался на Сажике. Кажется, они тренировали переход с рыси на галоп. Или намёт. В волчьих аллюрах я не был силён.

— А чего тут думать? Завтра буду в Каргополе. К тому времени Степан как раз свяжется с Николой. Болтун заберёт меня и наладит по маршруту. А там уж сам как-нибудь, — с так же спокойствием ответил я.

— Ты его особо Болтуном-то не зови, — предупредил Раж, — обидчивый он до ужаса. От ровесников и тех, кто постарше, ещё нормально переносит, а на шпану вроде тебя может и осердиться.

Сердить древнего новгородского пирата, который разорял Скандинавию, да так, что целые страны вынуждены были на новом месте столицы отстраивать, я не планировал и за предупреждение деда поблагодарил от души.

— В успехе уверен? — а в этом вопросе почудилась какая-то не то подначка, не то подстава. Если это разные вещи.

— Уверенности нет. Вера есть, — ответил я ещё ровнее и спокойнее, чем он спрашивал.

— Хорошо сказано, Аспид. Правильно и ладно. Уверенность, особенно чрезмерная, многих сгубила. А вера — спасла. Бывают случаи, когда ничего, кроме веры, не остаётся. И она единственная помогает, хотя шансов, вроде, и не оставалось ни одного. Я точно знаю. Сам видел. И испытал, — чуть посмурневшее лицо его сомнений не вызывало.

— Я, деда, неплохо экипирован, выходит. Думал, что нету нихрена, а на деле выходит — полный комплект у меня, — начал я загибать растопыренные пальцы правой руки с мизинца, — Ярь, Могута, вера, знаний — лопатой не отгрести. И тренировки ваши, — при упоминании последнего меня передёрнуло. И большой палец загнуть я забыл, так и остался с поднятым.

— Другому бы сказал, что хренота это всё, а не тренировки, и что меньше полусотни лет стажа Странника — баловство. Тебе не скажу. Ты, Оська прав был снова, очень обучаемый оказался. На зависть, прямо, — проговорил Сергий, глядя мне в глаза очень внимательно. — Но спешки нет никакой. Сядь, планчик какой-никакой сладь. Надумаешь — совета попроси. В части пускания привитых чёрными в распыл Стёпка — авторитет уникальный, единственный. И то, что Белый тебе о его похождениях рассказал да показал — это одно. А что сам он поведает — может, вовсе и другим выйти. Бывало и такое.

Спорить с ним было глупо, дед дело говорил. И, когда все вернулись ночевать в «нумера», мы с епископом и лесником засели за брифинг. Или что-то похожее. Нашлась и бумага, и карандаши, и очень подробная карта края. И весь опыт Устюжанина, поистине неоценимый. И мой первоначальный план за неполных четыре часа стал больше похож на нормальную операцию. Не то, что исходный: ввязаться в зарубу, а там — как кривая вывезет.

Костеря меня едва ли не хуже, чем вероятного противника, деды́ крайне прозрачно, как отлично умели, дали понять, что я — не просто Аспид, Яр, Странник с редкими способностями к обучению. Я — оружие. А ещё — актив, если использовать привычную современную терминологию. И терять меня в самом начале, после всего того, что было провёрнуто для того, чтобы я стал тем, кем стал — редкий идиотизм. Это было тоже вполне логично.

Я узнал, что до сих пор никому не удавалось «излечить» Древо, сведя чёрную порчу, убрав привитый черенок. Плоть Чёрного Древа соединялась и переплеталась с носителем так плотно, что становилась с ним единым целым. И через сравнительно краткий промежуток времени — десятки, а не сотни лет — воля носителя подавлялась полностью, будто попадая в тёмную тюрьму. Вроде как где-то глубоко внутри внешне обычного Древа сохранялось то, что расплывчато называлось «душой». Но все поступки, все деяния, все решения и мысли совершенно определённо принадлежали паразиту, вселенцу от Чёрного Дерева. Который был частью его чёрной рощи, грибницы или вселенной — тут единых терминов не было. Или не было в нашем привычном языке и понимании. Но в том, что связь каждого привитого черенка-симбионта с родителем существовала, старики не сомневались.

Уничтожение «подселенца» было тяжким испытанием для тех, кто знал, что вместе с паразитом убивает предвечное Древо. Считанные единицы были в обозримой истории способны на это. И такая вот редкая удача выпала и мне. Или проклятие — тут как посмотреть. Хотя, как ни смотри…

Обкатав, кажется, раз пятьсот все варианты развития событий, деды́ выжали меня досуха, и я даже начал огрызаться, чего раньше себе никогда не позволял. Но на четыреста пятидесятое «а вот если» было очень трудно отвечать конструктивно. Матом — значительно проще. И короче.

Неслышной тенью проскользнув в «нумера», едва ли не в сантиметровую щель между дверью и косяком, не издав совершенно точно ни единого звука, я подкрался к краю кровати и сел на неё в полной тишине. Кто думает, что это просто — рекомендую попробовать, прислушавшись. Не просто, очень не просто. Лина глубоко и ровно дышала, укрытая лёгкой простынёй. Здесь, под землёй, везде было тепло. Поэтому тяжёлое одеяло мы в первую же ночь хором сбили ногами на пол. И во вторую. А потом оно как по волшебству исчезло. По такому же, видимо, по какому регулярно появлялись вкусняшки, чистые полотенца, одежда и прочая туалетная бумага. Гномики своё дело знали.

— Решили? — сонно выдохнула Энджи. Словно засыпала с мыслью о том, что же ждёт меня в ближайшем будущем.

— Решили, что дальше решать резона нет — и так чуть до драки не дошло, — прошептал я, пытаясь разместиться под простынёй поудобнее, не тревожа её.

— Ну так и насовал бы им, пням замшелым, — непосредственно, по-женски, предложила полуспящая Лина. Будто была твёрдо убеждена в моей непобедимости.

— Их бить — вредителем быть, — буркнул в ответ я, — они ж наследие и фольклорный элемент.

— А ты — живой и настоящий. И за тобой — сестра с сыном. И я, — сквозь сон пробормотал мой ангел. И заснул, закинув на меня ногу, руку и голову. Прижав к реальности. Отодвинув в сторону легенды и прочую мифологию.

Утро было похоже на несколько предыдущих, встреченных в этих «нумерах», как две капли воды. И то же самое пение любимой женщины, что мыла голову. Но только воспринималось это как-то иначе. Стало очень жалко терять всё это неожиданное счастье. А были все шансы.

За завтраком епископ сухо сообщил, что «борт будет в пятнадцать». Это означало, что от возможной потери всего того, что меня окружало и очень, что уж греха таить, радовало, отделяло около шести часов. Крайне неприятное чувство. Одно дело — когда тебе предстоит командировка или путешествие. Когда все планы и варианты ясны кристально. И совершенно другое — если меньше четверти суток отделяют тебя от утраты всего того, что ты считал своей жизнью. И, вполне вероятно, от завершения её самой.

Деды поддерживали, как могли. Вернее, как умели. Хоровое пение «Чёрного ворона», а тем более «Ныне отпущаеши» за завтраком — так себе поддержка, официально могу заявить. И все их буддистско-философские прогоны о том, что чем быстрее я приму неотвратимую вероятность своей грядущей неизбежной мучительной гибели — тем лучше, помогали слабо. В конце концов я, из последних сил фильтруя Речь, сообщил, что хоронить они могут кого угодно, конечно, но лучше начать с самих себя. А подобные напутствия пусть погрузят в непознанные глубины. И нырнут за ними вслед. А я полюбуюсь на получившуюся инсталляцию. Удалось, кажется, одновременно и их, общительных, обескуражить, и Павлика лишним словам не научить. А то были все шансы. И желание. Обескуражить, не научить, конечно же.

— Хочешь — провожу? — Энджи до последнего делала вид, что всё в порядке.

— Не надо, солнце. А то ещё передумаю выходить, останусь. Неловко будет перед Белым, — вроде бы пошутил я в ответ.

Лина только вздохнула. Понимая, что спорить бестолку. Как и предлагать какие-то другие варианты Перводреву, которое впервые за тысячелетия решило-таки вмешаться в старую войну, давно обернувшуюся настоящей бойней. И попробовать восстановить равновесие, тот самый баланс, без которого невозможна жизнь на Земле.

— Снаряжением Никола обеспечит. По маршруту он в курсе, должен был уже придумать всё. Слушай его, Аспид, он плохого не посоветует. Но лишку с ним не болтай, — епископ не удержался от шутки в конце. Видимо, слишком серьёзные были лица у всех за столом.

— Не буду, Степан. Знаю я его, как начнёт трещать — не переслушаешь, — поддержал шутку и я.

Улыбки появились. Но у девчат — бледные, грустноватые, а у стариков и, неожиданно, Павлика — какие-то суховато-понимающие. Как хлопо́к по плечу с фразой «ну ты это… держись, короче».

Прощались коротко. Дед буркнул: «за своих не переживай, приглядим. Смотри там…», и сжал меня так, что весь воздух выдавил. Алиса, тщательно, но безуспешно пытавшаяся не плакать, обняла как-то одновременно и легко, и порывисто. Как мама. Энджи поцеловала крепко, нехотя, с видимым усилием отстранившись после. Павлик подошёл своими ногами, почти не качаясь. Я присел на корточки и заглянул ему в глаза. За эти последние три дня он не только прилично прибавил в росте и весе. В серых радужках читались беспокойство и задумчивость, свойственные детям значительно старше.

— Вернись живым, Аспид, — повзрослевший малыш протянул мне ладошку.

В ответ на рукопожатие, с моей стороны бережное и осторожное, в центр ладони будто гвоздь вбили или положили алый уголёк. Племянник поделился своей Ярью, резко увеличив мой и без того приличный запас. Да, правы оказались старики-разбойники — этот ещё быстрее учится и явно далеко пойдёт. Но пока — мой черёд.

На фразе Павлика, прозвеневшей под сводами «прихожей», Лина с Алиской заревели хором, прижав ладони к губам, а потом и отвернувшись, так, что видны были только спины и вздрагивавшие плечи.

— Однако, потоп сейчас будет, — неловко пошутил Устюжанин, напомнив мне сперва лесника Алексеича, и только потом — его киношного прототипа дядю Митю. Судя по голосу епископа, шутка ему далась с трудом. И потолок он рассматривал так пристально явно не с целью побелить.

— Так! Долгие проводы — лишние слёзы! Ну-ка, сели на дорожку! — командный голос Сергия, древние пословицы и ритуалы были очень кстати. На красный бархат сидений все буквально попадали.

— Ну, по коням! — и дед вскочил, подавая пример и задавая темп. Мы со Степаном спешно вышли в проём, образованный потайной дверью — каменной плитой, завалившейся направо.

Глава 19

Северные тропы

Болтун был в своём репертуаре. Пожав Степану и мне руки, кивнул на Патруль и полез на водительское место. Молча. Если епископ ему что-то и передал Речью — то внешне это не выражалось никак. Меня старик напоследок хлопнул по плечу с неловким «давай, смотри там…». И обнял. Неожиданно одарив благословлением. У него вышло, разумеется, не как у Белого, но ощутимо сильнее, чем у того монаха, что впервые познакомил меня с этим неожиданным ощущением, когда силы переполняют, а на душе становится светло и радостно. После прогулки по тёмным сырым казематам и очередной встречи с летучими мышами, что за какой-то надобностью всей стаей рванули из черноты нам навстречу, едва не остановив мне сердце, и здоровенной змеиной башкой, что вылезла полюбопытствовать, кто это тут бродит в потёмках, свет и радость были очень кстати.

С Николой по пути не общались. Ну, если не считать общением то, что после того, как Патруль явственно облегчённо вздохнул, вырвавшись из леса на гравийку, я показал ему сигарету и кивнул вопросительно на окно, а он в ответ чуть склонил голову, прикрыв глаза.

Дым выдувало в до половины опущенное стекло. Мимо проезжали указатели с названием деревенек, рек и ручьёв. Меня удивила было речка с оригинальным именем «Ольга». Но, подумав, решил не удивляться. Если есть река Лена — чего бы и не быть Ольге? Деревни тоже отличались от виденных ранее — вместо стандартных Жуковок и прочих Свистух здесь почему-то в ходу были фамилии: «Лапинская», «Демидовская». Удивила «Полупоповка» — я долго, до самого города безрезультатно ждал, когда же покажется целая.

Миновав мост через Онегу, длинный, метров двести, Ниссан свернул на Октябрьский проспект, как сообщил указатель. И я в очередной раз, как и в Белых Берегах, подивился щедрому наследию дела Ленина и Партии. Хотя, памятуя о словах Осины про «о чём говорите, в то и верите», удивляться особо было нечему. Огромная страна почти целый век верила в одно и то же. Поэтому и названия что здесь, на Севере, что в Брянске на западе, что где-нибудь, наверное, в Душанбе на юге были одинаковыми. Минуя невысокие постройки непонятного без текстовых пояснений назначения, мы свернули на улицу Чапаева, а с неё — на Ленина. Видимо, путь лежал в центр. Но ожидаемых небоскрёбов или хотя бы девятиэтажек так и не появилось. Машина остановилась возле обычного серого здания в два этажа, скупо, вполне по-здешнему, украшенного двумя оранжевыми полосками: два раза по три ряда красных кирпичей, между окнами и под козырьком крыши наверху. За нарядность отвечали белые стеклопакеты и выкрашенные в такой же снежный когда-то цвет торцы бетонных перекрытий над оконными блоками. Давно выкрашенные. Я вылез вслед за Болтуном и осмотрелся.

Тротуар был выложен плитами. Не привычной плиткой — именно плитами, железобетонными, размера метр на два с половиной, наверное. Между ними в стыках торчала упрямая северная трава. Ни бордюров, ни поребриков — асфальт улицы Ленина обрывался внезапно, за ним шла полоска утоптанной серой земли, клочками тоже поросшая чахлой зеленью. За ней — пешеходная дорожка. И то самое здание, что могло с одинаковым успехом быть детским садом, поликлиникой или офисом какой-нибудь здешней фирмы. Хотя о чём я? Какие офисы? Учреждением, само собой. Конторой. Офисы — это стекло, бетон, красота, порядок, охранники и девочки за стойкой: белый верх, чёрный низ, тренированные улыбки и отлетающие от зубов казённые фразы скриптов.

Крылечек у учреждения было почему-то два, совершенно одинаковых, со стандартными бетонными секциями на шесть ступенек. Даже кованные перильца-заборчики были совершенно идентичными. Между дорожками к ним росла здоровенная лиственница, раза в три, пожалуй, выше дома. А слева от крайнего крыльца — ещё одна. Только не росла, а просто стояла. Потому, что была сухая. Мёртвая. Чёрная. Суровые наглядность и символизм в самом начале маршрута насторожили так, что аж поёжился. И только потом вгляделся в здание за деревьями внимательнее.

Предчувствия не обманули — левое крыльцо украшала табличка самого известного банка страны, который раньше был кассой. И ещё две — каких-то фирм, названия которых отсюда видно не было. А вот над правым висела синяя вывеска причудливой формы с надписью «Каргополочка». Я даже чуть опешил. Если «карго» — это груз, то карго-полочка — багажник? Мысль о том, что это просто самоназвание местной женщины, как брянчанка или тверичанка, пришла позже. Вместе с Николой, что, словно дождавшись, пока я осмотрюсь и окончательно зависну, подошёл ко мне, обойдя капот.

Мастер протянул рюкзак функционально-военного вида, одновременно доставая из него планшет в каком-то серьёзном чехле-бампере из толстой чёрной резины. Я принял. А рюкзак, что висел на хромированной петле «лапы», заменявшей ему левую руку, осторожно снял, как будто с крючка вешалки, и закинул сразу за плечо. Болтун, не выходя из образа, ткнул в планшет пальцем, а затем резко провёл правой рукой параллельно тротуару, ладонью вниз. Если интуиция меня не обманывала, это переводилось, как «тут — всё!». Он в это время достал из-за пазухи паспорт в какой-то дурацкой прозрачной обложке, какими в метро и электричках торгуют. Развернув книжечку прямо на планшете, я увидел свою хмурую личность. Никогда не понимал тех, кто фотографируется на документы с широкой улыбкой, считая их легкомысленными. Паспорт сообщил мне, что теперь я — Крылов Вячеслав Петрович, родившийся в Вологде и там же получивший документ. Ну да, Стасик Пчёлкин отмелькал своё. Недолго. Но тем, кто это всё задумывал, явно было виднее. И епископ велел слушать Николу. Как бы бесполезно и глупо это не звучало. Книжечка с гербом ушла в левый внутренний карман, туда, где я привык носить документы.

Из правого кармана камуфляжных штанов Мастер достал и так же передал мне права и ключ. Судя по знакомым трём овалам на пластике — мне предстояло управлять Тойотой. Царапины и затёртости на поверхности предупреждали, что обольщаться не стоило, это вряд ли будет, как говорил тот самый весёлый грузчик со строительного рынка, «крузак, нульцевый*, муха не сидела». Болтун качнул подбородком. Я проследил за направлением и увидел серебристую морду Рафика, Тойоты Рав 4, пожилой, но, зная навыки Мастеров, вряд ли проблемной. Хотя, эта марка вообще, вроде, славилась долговечностью. Кивнув Болтуну, показал, что про машину понял и где стоит — запомнил. Он удовлетворённо прикрыл глаза. Кажется, я правильно всё делал. Наверное, начни я приставать к нему с вопросами из серии «расскажи да покажи, да дай попробовать», отношение старого пирата было бы хуже. Хотя о том, каким оно было сейчас, оставалось только догадываться. Я пожал протянутую руку. Никола кивнул, неспешно обошёл мощный бронебойный бампер Патруля, стряхнув с него попутно какую-то увядшую ветку, ехавшую с нами, наверное, от самой горы, и погрузился на место. Медленно тронулся и вскоре пропал из виду, свернув на втором отсюда перекрёстке налево. Я проводил его взглядом, поправил на плече рюкзак, взял подмышку планшет и отправился вселяться в Каргополочку. Как бы двусмысленно это не звучало.

За стойкой читала книжку, настоящую, бумажную, женщина лет пятидесяти. Я, будто заразившись от Николы, молча протянул ей под стеклом паспорт, дождавшись, когда она поднимет на меня глаза над сильными очками, и заложит страницу какой-то узорчатой полоской картона. Господи, книги, закладки для книг, журнал для записи и ключ, железный, с двумя бородками и деревянной бобошкой с выжженным на ней номером! В то, что я не провалился в прошлое, пока гостил у подземных хозяев, помогали поверить только планшет и дата в новом паспорте. Ну и машина иностранного производства, что стояла за углом. Не новая, конечно. Но не настолько.

Дама глазами указала мне, что двигаться следовало налево, через стеклянную дверь в алюминиевой раме с прямоугольной ручкой. В годы моего детства такие были в магазинах и учреждениях, у бати в карьерном управлении, например. И крепились они непременно на людоедскую пружину, которая норовила сделать так, чтоб дверь откусила ногу, если не будешь порасторопнее. Здешняя была точно такой же.

Номер ничем не удивил и не обрадовал. Ну, кроме того, что был оплачен — в журнале стоял синий штемпель «внесено». Умывшись с дороги и вытершись вафельным полотенцем с чёрным прямоугольником штампа, букв в котором разобрать было невозможно, я приступил к любимому каждым с детства делу — разбору подарков. Начал с рюкзака.

Там нашлись пара комплектов нательного белья — синих семейных трусов и тельняшки — и три пары носков, свернутых в клубки. Оставалось надеяться, что Болтун не свои от сердца оторвал. Под ними лежал пакет с армейским сухпайком, вроде тех, что так здорово выручили нас в лесу у Сергия, под Осиновыми Двориками. Усиленный, это хорошо. Сбоку обнаружилась сапёрная лопатка в чехле, на коротком черенке. Достав и раскрыв, с удивлением обнаружил, что штык заточен так, что хоть брейся. Обратно убирал шанцевый инструмент бережно, с опаской. Распороть таким что рюкзак, что руку — никаких проблем. Под рационом питания обнаружилась аптечка, тоже какая-то непростая, с кучей шприц-тюбиков разного цвета. Я залип на полчаса, выясняя, сверяясь с инструкцией, что и от чего там было. Выходило, что было всё и от всего. На самом дне нашлась тонкая пачка пятитысячных купюр. Как бонус за дотошность и настойчивость. В карманах рюкзака, которые я тоже не поленился обшарить, был найден компас, спички и складной нож, целиком железный. Надпись на лезвии сообщала, что это «Покет Бушмен». Я минут пять пытался понять, как он складывается, пока не потянул за верёвочку на рукояти. Назвав про себя ножик «Красной шапочкой». С парой дополнительных эмоциональных эпитетов.

Сложив аккуратно всё как было, завалился на кровать и погрузился в планшет. А там было, во что грузиться.

Судя по странному файлу, который торчал как бельмо точно посередине рабочего стола и назывался «Старт», работу Болтун проделал огромную. Открывшийся документ отказался блок-схемой, или как это называется, когда последовательность действий объединяют стрелочки, чёрточки и прочие выноски. Было похоже на настольную игру чем-то. Сперва тем, что ничего не было понятно. Но время и настойчивость помогли снова.

С утра следовало выдвигаться в Великий Устюг, на Родину гостеприимного епископа. Там меня ждал номер в отеле с неоригинальным названием «Великий Устюг». Оттуда на следующий день надо было ехать в городок Ми́кунь, где заселиться в гостиницу с уже оригинальным названием — «Маяк». Принимая во внимание то, что, если верить карте, этот или эта Микунь торчал или торчала посреди лесов и болот — без маяка там никуда, конечно. Дальше путь лежал в сторону посёлка Вежайка, не доезжая которого нужно было съехать в лес и просеками добраться до отмеченной точки. Там сменить транспорт — с четырёх на два, с колёс на ноги. И найти исток реки с настораживающим названием Яренга. Где, дело за малым, убить Древо, контролируемое Чёрным. И вернуться обратно.

Схему я выучил наизусть. Заодно прикинул, куда успею сходить в Устюге, про который знал только то, что рождаются там неординарные личности. Что Степан, что Дед Мороз — оба были мужики нереальные, сказочные, что и говорить. Подумал о том, что, в принципе, можно и сразу махануть на тот «Маяк», не останавливаясь. Но семнадцать часов за рулём радовали не сильно — потом всё равно сутки отсыпаться надо, ничего не выиграв по времени. Поэтому решил от плана старого пирата не отходить.

Покончив с рекогносцировкой, выбрался на уже чуть темневшую улицу. Мадам с книжкой проводила меня равнодушным взглядом над очками. Видимо, не так много народу отвлекало её от чтения. В машине обнаружил полный бак бензина, три канистры и бензопилу в багажнике, на заднем сидении — сложенную палатку из тех, что ставится за пару минут, и спальный мешок. В карманах чехлов за передними сидениями — с десяток фальшфейеров. Им, специальным, что и под водой могут гореть, в плане Болтуна отводилась важная роль. Заперев Рафик, решил пройтись перед сном.

Тихая улица вечернего города как-то невыразимо умиротворяла. Здесь не было высоких домов, что давили, загораживая небо, и кучи спешащих во все стороны людей со злыми тусклыми лицами. Не было пробок с их гулом, вонью и нервотрёпкой. Городок был значительно меньше Брянска, не говоря уж о Твери. Даже Бежецк по сравнению с ним почему-то казался значительно современнее. Вот только для меня в этой современности, видимо, чего-то не хватало. Или наоборот, было много лишнего. А тут — в самый раз. Двухэтажные дома, запылённый асфальт дороги, редкие прохожие, что приветливо улыбались мне, а я — им. Это дорогого стоило. Ну, если кто понимает, конечно. И чёрных пятен — ни одного.

Пройдя пару кварталов, выбрался, видимо, в центр. По крайней мере, гипсовый Ленин именно тут стоял, тиская кепку в левой руке, как в очереди в кассу. Ко мне спиной, правда. Глядя на величественные купола и шпиль колокольни, будто размышляя о превратностях бытия и опиуме для народа. Площадь перед ним была совершенно пустой. По всей улице, носившей фамилию вождя, мне попалось от силы с десяток машин, припаркованных перед двухэтажными домами старой постройки, обшитыми доской и покрашенными в спокойные, неяркие цвета. Как и всё вокруг. Пара таких была облицована сайдингом, но, видимо, новомодный материал особо в городе не прижился — на фасадах я видел участки, где доски явно подновлялись, умело и тщательно подобранные по ширине. Глядя на них на ум шло слово «тёс», а уж никак не «вагонка», «блок-хаус» или прочая «имитация бруса». Что строения, что люди в них жили здесь явно так же мерно и обстоятельно, как сто, двести и триста лет назад. И в этом была их спокойная сила.

При гостинице с лаконичным именем «Каргополь» нашёлся уютный ресторанчик в полуподвале, где я от души поужинал. За какие-то вовсе несерьёзные деньги. И с собой попросил завернуть — уж больно мясо понравилось, и ватрушки местные, которые официантка называла забавным словом «шаньги». А ещё купил знаменитых здешних глиняных игрушек — их нашлась целая витрина. Мимо чёрного волка, двух седых старичков и приземистой странной формы ёлочки пройти я не смог, посчитав такую покупку одновременно и отличным подарком для Павлика, и добрым знаком. Особенно то, что ёлка оказалась свистулькой и выдавала переливчатые трели, стоило подуть в одну из нижних ветвей. Хотя, пожалуй, этот знак можно было бы и тревожным посчитать. Но я не стал.

На следующий день отведённые на дорогу восемь с копейками часов пролетели незаметно. Серый асфальт, зелёные ели вокруг, ярко-голубое небо. Несколько раздолбанных сверх всякой меры переездов, где искренне хотелось перенести Рафика через рельсы на ручках — так тяжко он вздыхал и хрустел, перебираясь через них. Населённые пункты, названия которых если чего и говорили, то только тем, кто владел местными наречиями. Я многие даже вслух прочитать не взялся бы. Еды, что я так удачно вчера взял в подвальном ресторане, хватило почти до самого конца маршрута. Завтрак, который предложили при выезде, оказался таким, что я сразу понял: этой Каргополочке с такими кулинарными навыками своего каргопольца ещё искать и искать. Так испортить обычную яичницу — это же уму непостижимо!

Новый старый город встречал не удивлявшими после предыдущего неторопливым северным спокойствием и привычной размеренностью. Тут никто никуда не спешил ещё заметнее, чем в Твери. Совсем. Прямо вот полностью.

Гостиницей оказалось приличное, хоть и в возрасте, двухэтажное здание с высоким цокольным этажом и странным рядом продолговатых окошек под самой крышей. Я попытался вспомнить значения слов «мезонин» и «мансарда» и решил, что второе подходило больше. Фасад цвета топлёного молока украшали сдержанные, но вполне симпатичные вывески, пояснявшие туристам, что селят справа, а кормят-поят слева. Мне надо было в обе стороны сразу, хоть порвись. Но начать решил с вселения.

— Вы заселяться? — раздалось с правого крыльца. Из зеркальных дверей показалась кудрявая светловолосая голова парня лет двадцати. Я кивнул в ответ, продолжая стоять возле капота, куда вылез размять спину и ноги, стоило только Рафику остановиться.

— Заезжайте на двор, там стоянка для гостей. И зайти оттуда же можно, чтоб кругами-то не ходить, — он рукой обозначил направление. Там и вправду обнаружился въезд с поднятым шлагбаумом, который я успешно проглядел.

Благодарно кивнув парню и показав большой палец, я развернулся на неширокой дороге без намёков на разметку и зарулил туда, куда следовало. Рафик, кажется, едва хвостом не завилял и руку мне не лизнул, обрадовавшись возможности передохнуть, и тому, что в ближайшее время не грозит новая скачка через высокие рельсы и глубокие ямы.

В холле я перестал играть в глухонемого, разговорившись с портье, которого звали Степаном. Оказывается, популярное имя. По крайней мере, в этом городе. Он как-то невообразимо корректно и деликатно «подсветил» все основные опции, которые, по его мнению, интересовали одиноких мужиков-туристов: и основные храмы поблизости, и дома-музеи, и просто музеи. Рекомендовал посетить набережную и осмотреть памятники великим путешественникам Хабарову и Дежнёву. Вручил буклетик, где на сложенном в два сгиба альбомном листе поместилась и схематичная карта, и коротенькие описания, и крошечные фотографии. И выложил веером, как заправский крупье, несколько визитных карточек, коротко сопроводив каждую краткими, ёмкими и нужными пояснениями.

— Это такси местное, шустрые ребята. Это, это и вот это — кафе неподалёку. Вот здесь мясо хорошо жарят, а здесь — лучший в городе бар. Это — баня, ну и в целом… — на последнем слове Стёпа сделал неопределённый округлый жест рукой, чуть сводя пальцы, будто проверял на прочность невидимый воздушный шарик. Приличного размера. И покраснел. Чем полностью расположил к себе. Портье, что умеет краснеть — это не то, что редкость по нынешним временам, а самое настоящее чудо.

Я поблагодарил его, сразу отложив карточку с «ну и в целом». Я — не Раж, меня мой ангел в подземном замке ждёт, и вообще, «святой отец, мы здесь не за этим». Жёлтый прямоугольник «с шашечками» тоже вернул. А вот буклет и визитки кафе забрал, положив вместо них тысячу рублей. Не знаю, много это или мало, до сих пор никогда не было случая отблагодарить портье отеля. Но, судя по просветлевшему лицу и загоревшимся голубым глазам, Степан не был в претензии.

По начинавшему чуть вечереть городу гулялось легко и свободно. Осмотрел и храмы-соборы, издалека, правда, но видно было отлично — торжественно и величественно выглядели. Увидел-таки, сподобился, резиденцию Деда Мороза в старинном, но симпатичном особнячке с башенкой, почему-то напомнившим Дом Зингера в Санкт-Петербурге, хотя общего, признаться, было мало. Разве что расположение на перекрёстке, не углу. Дошёл и до непременной площади Ленина. На этот раз Ильич стоял ко мне передом, к речке задом, теребя правой рукой лацкан плаща и имея вид решительный и вполне боевой. Будто игнорируя высокую белую колокольню позади него. Ноги вели меня дальше по незнакомым улицам. По правую руку за домами поблёскивала река Сухона, отражая уже начавшие розоветь солнечные лучи. Улица, по которой я шёл, называлась Советским проспектом. Параллельно ему, если верить буклету, шла Красная улица. Старое, сильное слово. Очень старое. Наверное, обратно можно будет по ней вернуться.

Образы пришли сами собой, внезапно. В прошлый раз навалы и нагромождения тел в болотах и подземных курганах мне показал Ося. Сейчас они тоже нагрянули без приглашения, не спросивши, самостоятельно. Среди обилия разнообразных соборов, храмов и церквей с часовнями-колокольнями увидеть подобное я не ожидал. Наверное, зря.

Судя по пометкам в буклете — это был исторический центр города. Если верить глазам — забытая Богом дальняя окраина, заставленная какими-то вагончиками и строительной техникой. Какой-то не то пруд, не то маленькое озеро. А между ним и Сухоной-рекой — древние пласты мертвецов. Много. Очень много. Было видно, что чемпионаты по «Убей непохожего» проводились на этом месте веками и тысячелетиями. С силой потерев лицо ладонями, стараясь вручную согнать наваждение и отмахнуться от отпечатка древних боли и страха, я развернулся и обратно зашагал гораздо быстрее. Пёс с ней, с Красной, вернусь старым маршрутом, по проспекту. Вроде бы как раз напротив Ленина был барчик какой-то — он не помешал бы сейчас точно. Руки дрожали, кажется, даже засунутыми в карманы, а по спине скатывались холодные, как градины, капли пота.

Ссутулив плечи, вдыхая неожиданно горький дым, я шагал, заставляя себя не спешить и не бежать. Наверное, только это и спасло.

Возле примеченного по пути кабака, он же бар, он же пивная, остановился блестевший хромом и чёрным лаком мотоцикл. Кажется, такие называли чопперами, и на них по бескрайним американским хайвэям рассекали байкеры — длинноволосые, бородатые, пузатые, все в коже, железе и татуировках. В кофрах-сумках за сиденьем — нескончаемый запас баночного пива. И обрез, наверное. А ещё монтировка, цепь, нож и, вполне вероятно, пистолет.

Перебросив ногу через седло лёгким движением сильного и ловкого человека или зверя, рядом с мотоциклом, глядя на памятник Ленину, расправлял плечи высокий поджарый мужчина в остроносых сапогах, голенища которых скрывали прямые голубые джинсы. Поверх чёрной футболки с неразличимым отсюда принтом на широкой груди — жилетка из тёмной кожи. На спине которой — тиснёное изображение стилизованного дерева в круге, обрамлённом языками пламени. Чёрные с еле видимой проседью волосы ниже плеч прихвачены на лбу лентой сложенной банданы. Пальцы в вычурных серебряных перстнях. Лицо с угловатыми чертами, будто высеченное из гранита советским скульптором. Тёмные очки-авиаторы и зубочистка в углу рта.

Чёрный.

Второй ранг.

Ищейка.

* нульцевый — новый, без пробега.

Глава 20

Случайности неслучайны не всегда

Когда-то давно я смотрел кино или сериал. Названия и даже сюжета сейчас и не вспомню. Там был момент, когда в полицейском участке допрашивали мужика. Хрестоматийный американский коп в белой шляпе, коричневых штанах и со звездой на груди орал, брызгая, хотя, скорее даже поливая слюной, на прикованного к столу наручниками задержанного:

— Бар — в щепки! Сгорело две машины! Двенадцать парней на больничных койках! Док Хадсон говорит — по ним как каток проехал! Что ты скажешь в своё оправдание, парень⁈

— Я запаниковал, — речь сидевшего в браслетах была от паники несказанно далека, как и пристальный, чуть насмешливый взгляд слегка прищуренных серых глаз.

Так вот я запаниковал. Но как-то очень оригинально, как ни разу до этого.

Байкер осматривался. Посмотрел направо, в сторону соборов. Затем налево, откуда я направлялся в тот самый бар, возле которого он остановился. В эту сторону смотрел чуть дольше, поводя носом и раздувая ноздри, становясь на глазах меньше похожим на человека. А затем развернулся и пропал в дверях кабака. Потому что ничего и никого подозрительного на проспекте не увидел. Потому что меня там не было.

Ну, то есть был, разумеется — куда б я делся за полторы секунды с тротуара почти посреди площади? Но игры в «пущевика» с двумя инструкторами, по сравнению с которыми любой тренер спецназа ГРУ, пожалуй, смотрелся бы бойскаутом или пионером в шортиках, зря не прошли. Моя сфера-аура слилась с пейзажем, кажется, вовсе без моего участия, при первых признаках опасности. Поэтому ищейка и не увидел меня, стоявшего в ступоре метрах в двадцати прямо перед ним. А вот почему не учуял — надо было подумать. Но потом. Когда между нами будет расстояние побольше.

Из оцепенения меня вышиб парнишка, видом до удивления похожий на Шурика из комедий Гайдая: светлая голова, большие очки и полное отторжение от брена.

— Простите, пожалуйста, — пробурчал он высоким голосом, напоровшись на меня, обойдя и продолжив движение, не отрывая глаз от какой-то книги, обёрнутой в газетный лист. Так и не поняв, что врезался в пустоту.

Сфера, кажется, снова сама «подстроила» сбитые ботаником настройки, уверенно, с гарантией укрыв меня от посторонних глаз. Но то, что я знал теперь об ищейках, убеждало: стоять на одном месте, надеясь на невидимость — редчайшая тупость. И я, развернувшись, нырнул во дворы, вернув себе очертания, только обойдя здание бара с большим запасом и убедившись, что не вижу его за другими домами и постройками.

Где находится гостиница я представлял вполне отчётливо, но только в части адреса и направления — вон там. Туда и отправился, размышляя, как бы связаться с Болтуном и выяснить, откуда у этой ищейки растут ноги? Мастера в своих вотчинах знали или всё, или почти всё, и появление чёрной твари второго ранга точно не пропустили бы. Надо проверить, вдруг на планшет пришло сообщение от абонента «7»? Судя по тому, что в адресной книге там была единственная запись — это и был Никола. Интересно, я сообщение тоже придёт пустым? Со значительным молчанием отправителя, которое так трудно выразить в простых и скучных буквах? Но тут меня как током дёрнуло.

По правую руку стояло двухэтажное здание, нежно-розовое, обильно украшенное белой лепниной, с какими-то башенками на крыше. В моём родном городе таких была целая улица, и теперь там помещалась куча магазинов, кафешек, фирмочек и прочего. Такой вытянутый в длину Дом Быта. Здесь, кажется, было так же. Внимание приковала листовка формата А5, на которой крупно значилось название: «Город Мастеров». Судя по состоянию бумаги и отклеившимся краям, она висела на стене, в обрамлении других похожих, довольно давно. Вряд ли её повесил мотоциклист сегодня или вчера, раскидывая сети на одного самонадеянного до крайности Странника. Который, кажется, стремительно становился параноиком. Но проверить следовало.

Обойдя торговые ряды, во внутреннем дворе увидел симпатичную двухэтажную круглую башенку из красного кирпича, эдакую толстую и низенькую каланчу или обсерваторию — крыша в виде полусферы была похожа и на неё. Над входом на табличке было то самое, зацепившее внимание название. И я, в надежде исключительно на непокорённую веру в добро, шагнул за белую пластиковую дверь с большим и чистым стеклом.

Во внутреннем зале за столами сидели дети и что-то увлечённо мастерили. Девочки вязали каких-то кукол из лоскутков, мальчишки тюкали молоточками по желтым пластинкам металла, похожим на отмытые и развальцованные консервные банки, нанося какой-то чеканный рисунок под присмотром крепкого мужика в холщовом фартуке и девчонки лет пятнадцати. Которые оба посмотрели на меня с удивлением. А я продолжал осматриваться, как ни в чём не бывало, понимая, что становиться невидимкой поздно. Раньше надо было думать.

По правую руку обнаружился верстак. Перед ним — винтовая табуретка на колёсиках. На чёрном дерматиновом сидении которой лежала вышитая подушечка. А на ней сидел сгорбленный старик, что-то делая, судя по движениям локтей. Над верстаком висела мощная лампа, явно давая хорошее освещение рабочей поверхности. А под ней блестел и переливался большой ключ. Серебряный, с затейливым чернёным узором. Я поймал себя на неожиданном желании перекреститься.

Стульчик с легким скрипом повернулся вокруг оси, вместе в Мастером. В том, что старик был именно им — сомнений как-то не возникало. В одном глазу у него торчало какое-то увеличительное приспособление, как у часовщиков или ювелиров из старых фильмов. А другой смотрел на меня с недоверием.

— Поздорову, мил человек, — склонил я голову, снова повторяя то, чему учил Алексеич, — по пути от синя камня к белому притомился я. Поможешь ли?

Девчонка за моей спиной ахнула. Мужик изумлённо выдохнул что-то вроде «да иди ты!»

— Здрав будь, Странник, — каким-то шелестящим шепотом ответил старик, вынимая из глаза окуляр. Одной рукой он крепко сжимал его, второй — длинную, по грудь, седую бороду. — Чем смогу — помогу. В чём беда твоя?

Я замешкался, пытаясь придумать, как бы так половчее сообщить ему, что в паре кварталов отсюда меня чуть не накрыл ищейка второго ранга, да так, чтоб не напугать детишек, которые за нашей беседой смотрели во все глаза — прям спиной чувствовалось. Сам по себе помню — любая возможность оторваться в этом возрасте от мелкой моторики использовалась на ура. А тем более такая, от которой за версту тянуло непонятностью, а, значит, тайнами и сказками.

— Лидочка, своди детишек в кафе-мороженое, давно уж сидят, — ласково проговорил Мастер, не сводя с меня внимательных глаз. А я не придумал ничего умнее, как развернуться и вручить девчонке, что пыталась выстроить па́рами враз оживившихся и загомонивших малышей, пятитысячную купюру. Которую она приняла, только дождавшись кивка старика.

Когда за вылетевшим детсадом закрылась дверь, а здоровяк поставил два стула возле верстака, на один из которых уселся сам, дед заговорил:

— Ты, судя по деньгам, вряд ли обносился и голодаешь. И приехал из большого города. Вологда? Ленинград?

Я смотрел на него молча. По-прежнему решительно не понимая, с чего бы начать.

— Меня зовут Константин Сергеевич, как Станиславского, — продолжал он, не дождавшись ответа. — Это мой внук Саша. Его дочка Лидочка повела ребятишек, чтобы нам не мешать. — Чуть напевный северный говор успокаивал. И я решился.

— Меня зовут Яр, Ярослав Змеев. Сюда я приехал из Каргополя.

— Хороший город, бывал там, хоть и давненько, — будто поддерживая, кивнул тёзка театрального классика. — Там тоже проездом был, или дело какое ладил? Может, из местных с кем свиделся? — он прищурился, словно пытался навести меня, тугодума, на нужную мысль.

— Мастер тамошний меня в дорогу снаряжал. Всего на день я здесь, планировал переночевать и с утра в путь дальше двинуться. Но теперь не уверен, — я повернул голову, будто рассчитывал сквозь стены проверить, на месте ли мотоцикл ищейки.

— Ого, стало быть знакомца моего давнего видал? И как там Колька Трепач? — воодушевился старик.

— Не знаю, — улыбнулся я. — А у Николы Болтуна всё по-старому.

— Молодец, Ярослав. Теперь к делу, — и он чуть наклонился ближе. Кажется, немного расслабившись.

— Я только что видел чёрного. Второй ранг. Ищейка, — начал я, отмечая, что и Сергеич, и Саша подобрались незаметно, но синхронно. — Вышло так, что на хвосте у меня двое таких же уже неделю почти. Тот, не тот — не знаю. Есть ли возможность у Николы уточнить, оттуда прилетело, или это я на воду дую?

— Можно. Где остановился? Дай Саше ключи, он посмотрит аккуратно, — последнее слово дед тщательно выделил голосом, пристально глядя на внука. Тот кивнул.

— В паре кварталов отсюда, двадцатый номер. Во дворе машина стоит, Тойота серая, вот от неё ключ тоже. В номере рюкзак и планшет на тумбочке. Пригодились бы мне ещё, думаю.

Саша вышел за дверь, забрав ключи. Молча, по-здешнему, лишь кивнул нам от дверей. Дед, кряхтя, встал из-за верстака и поставил греться белый электрический чайник на столе под лестницей. Достав откуда-то пакет с пряниками и открытую упаковку «Юбилейного» печенья. Я, чтоб не стоять над душой и не сидеть за спиной, крутя башкой, как сова, неспешно обходил зал. Видно было, что тут делают и продают местные сувениры, а ещё учат детишек народным промыслам и истории родного края. На одном из стендов висели картины. И я замер, словно споткнувшись. Среди пейзажей и кривеньких портретов, нарисованных детьми, висел холст формата А3 в простой сосновой рамке. На картине возле здоровенного серого валуна, похожего на тот, перед которым тупил ещё хуже меня витязь на перепутье, на поваленных брёвнах у костерка сидели два старца. Оба в плащах с откинутыми капюшонами, оба в непривычных для полотен подобного рода и тематики красных сафьяновых сапогах. Рядом с каждым лежало по дорожному посоху, прорисованному так, что любой сучок был виден, как настоящий. Я дважды пробовал закрыть рот, но так и не смог. Глядя на пламя, в вечернем лесу неторопливо беседовали у костра Сергий и Степан. Вылитые. Как живые.

— Константин Сергеевич, а кто нарисовал это чудо? — еле выдавил я голосом, каким более интеллигентные люди постеснялись бы и «Занято!» сказать.

— Лидочкина работа. А что? — Мастер остановился рядом, глядя на картину с заметным удовольствием.

— Поклон мой внучке вашей. И те, кого нарисовала она, я уверен, присоединятся ко мне. Если бы случилась возможность копию получить, или там репродукцию, — я еле вспомнил сложное слово, — я бы при удаче им и вручил.

Дед покосился на меня. Пожалуй, с таким же видом я смотрел на друида в телевизоре, что вещал про кельтского бога, которого хитрые древние греки переделали в Гермеса.

— Поясни, — проговорил он после долгой паузы.

— Хранители Сергий-Раж и Степан Устюжанин отправили меня к Николе Болтуну. И к ним же я должен вернуться с ответом и докладом, — ответил я. Переводя взгляд с одного старика-разбойника на другого, произнося их имена так, как привык. Уже привык.

— Неужто так похожи? — сощурился он, проводя ладонью по бороде.

— Вылитые, — кивнул я.

— Придумаем чего-нибудь, Ярослав. Обрадуется Лидочка, думаю. Как «картинки по лучу передавать» меня Степан сам учил, самолично. Я-то, старый дурень, думал, что уж позабыл всё. А оно вон как вышло-то. Показал внучке. У них с Сашкой так ловко выходит детишек учить потому, что сами учиться любят. И умеют многое уже, — вздохнул он странно, тяжко.

А я вдруг отчётливо понял, что картину эту купить нельзя. Можно или отнять — или в дар принять. Потому что стало ясно, как много значит она для Мастера и его наследников. Я моргнул, будто «перенастраивая» взгляд так, чтобы различить сферу старика, и едва не отшатнулся. Она вся была еле видимой, будто призрачной, и сплошь покрыта дырами и трещинами, как стена дома, попавшего под обстрел в ходе городского боя. С явным применением крупных калибров. Дед доживал последние дни.

Действуя по наитию, без единой мысли в голове, я положил руки ему на плечи. И изо всех сил захотел поделиться жизненной силой, которой чувствовал в себе море разливанное. Желание было ярким и искренним, как в тот раз, когда хотелось забрать боль Лины. Или вернуть поскользнувшегося на кромке Сергия. И у меня получилось.

Мы сидели на стульях возле стола с чайником. Дед потчевал меня пряниками, на каждый из которых густо мазал мёд и сгущёнку. Я молотил, как зерноуборочный комбайн, а Константин Сергеевич мерно рассказывал. Про то, что Ероха Хабаров, был Странником, как и Сенька Дежнёв. Он мог себе позволить так их называть, потому что был старше. Степана к тому времени давно считали погибшим, но всё, чему тот научил, Мастер помнил, хранил и берёг свято. Помня о долге помогать и содействовать Хранителям и Странникам. Которых с каждым годом становилось всё меньше. А до меня фразу про синий и белый камни он слышал не полтораста ли лет назад.

Вошедший Саша неслышно придвинул стул и сел на него с прямой спиной, сложив руки. Не прерывая беседы, как здесь было принято. И не сводя подозрительно блестевших глаз с деда. У которого заметно потемнели волосы, а щёки покрывал молодой здоровый румянец, неожиданно смотревшийся над седой бородой. И руки сновали над столом с давно забытой сноровкой.

— Говори, Сань, чего принёс? — закончив особо интересную байку про один из Даурских походов, кивнул ему дед. Я к этому времени закончил уничтожать продукты и слушал внимательно. Не опасаясь, что сползу со стула на пол, закатив глаза, как тургеневская барышня. Не рассчитал чего-то с непривычки. Хотя откуда бы ей взяться, привычке-то? Не каждый день такие случаи выпадают.

— Мимохожий он, деда, патрульный. С Аркашкой-кабатчиком перемолвился — да и покатил себе дальше. Парни говорят — на Каргополь как раз и двинул. Николу предупредил я, и про то, что со Странником всё в порядке, передал. Кажись, обрадовался он, — в последних словах сквозило удивление, которое испытал и я. Не поняв, с какой радости старый пират взялся за меня переживать, как за родного. И как умудрился внук здешнего Мастера это понять. Тайн, в общем, меньше не становилось.

— Транспорт и вещи в порядке, к гостинице чёрный не совался. Думаю, случайность, всё-таки, — закончил доклад Саша и потянулся за чашкой только после этого.

— Пожалуй, что и так может быть, — дед вышагивал за нашими спинами, заложив руки за спину, которую вряд ли держал так прямо последние несколько лет. Или десятков лет. Внук смотрел на него с восхищением.

— Как далеко был от него, говоришь? — этот вопрос Мастера адресовался мне.

— Да метров двадцать где-то. Через дорогу, считай. Я в тот же кабак шёл, да припозднился, на счастье, — честно ответил я.

— Как же вышло так, что ищейка второранговая проглядел тебя с двух шагов? — поднял брови он.

— Да вот так, — сказал я. Развёл руки и «пропал». На пол звонко брякнулась Сашина чашка, плеснув чаем. И лишь по двум дугам на пятне пролитого было понятно, что там стояли чьи-то мокрые ботинки. Невидимые.

— Дедунь, я детей по домам развела, — выпалила Лида, забегая в зал. — А это что, правда Странник был, всамделишный? — Слово-то какое вспомнила, надо же. Но говорила она его уже медленнее, удивлённо глядя на отца. Который с разинутым ртом смотрел на пустой стул.

— Ну да, — не подумав, ответил я, хотя спрашивали опять не меня. Прав был Ося, вечно мы, человечки, не в свои дела суёмся.

Лида, схватившая было тряпку, чтоб протереть лужу между стульями, вскрикнула и отскочила от говорящего «пустого места». Я «проявился» обратно. Пугать её не хотелось. Пустым местом быть — тем более.

— Ловко. Редкий навык, штучный. У Странников. Да и Хранителя, что так мог, я знавал только одного, — дед перевёл взгляд на картину и словно опомнился.

— Лидочка, Яр говорит — рисунок твой приглянулся ему. Он тех двоих, что у костерка греются, вчера видал. Просил копию сделать, чтоб им передать. Сможешь ли?

Отец с дочерью переводили взгляды с Мастера на меня и обратно. Задавать вопросы он явно начал рановато, тем более такие — я бы наверняка и сам на их месте «включился» бы гораздо позже.

— Если я верно понял, деда, он ведь вылечил тебя? — осторожно, будто по льду шагая, спросил Саша.

— Всё так, — кивнул старик, и провалиться мне, если он не выглядел при этом счастливым и гордым. — Да Яри с запасом отвалил, кабы не поболее, чем Степан в прошлый раз. Так что, думаю, поживу ещё, ага.

И внучата бросились обнимать сперва его, а потом и меня, хлюпая носами. И чаем на полу, про который все так и забыли. Но Лида, северное воспитание, порыдала мне в грудь недолго. А после подняла оброненную тряпку и навела порядок под одобрительным взглядом деда.

— Я дарю вам картину, — сказала она, вернувшись из-за белой двери, видимо, санузла, уже без инвентаря, вытирая руки чистым вышитым полотенцем.

— Давай на «ты», Лид. Мне копию можно. Сканер найдём где-нибудь? — уточнил я.

— Она мне покоя не даст тогда, Яр. Буду глядеть на неё и думать, что за дедушкино здоровье, за чудо, фальшивыми деньгами рассчиталась. Не дело это, — серьёзно, очень по-взрослому ответила она. — А нам я другую нарисую. Не обижай отказом.

Разумеется, обижать никого я не планировал и не стал. Мы ещё часа два слушали байки ожившего Мастера, который явно переживал, что ничего, кроме внучкиной картинки, мне от него не потребовалось. А Лида время от времени поглядывала на меня такими глазами, что я, кажется, начал догадываться, кто на новом рисунке сможет сидеть у костерка третьим. Эту темноволосую сероглазую вечно хмурую морду я частенько брил по утрам.

Глава 21

На подступах

Дорога была примерно такой же, поэтому от размеренных и неторопливых размышлений то и дело отвлекали, мягко говоря, особенности дорожного покрытия и такие же лютые переезды за мощными дощатыми красно-белыми шлагбаумами, перебраться через которые без потерь могла, пожалуй, лишь тяжелая военная техника. Гусеничная.

Мы с Рафиком на судьбу не жаловались, понимая бесперспективность этого занятия, поэтому хором ругали битый асфальт и блестящие макушки рельс самыми последними словами. Это занятие, ясное дело, тоже особыми перспективами не блистало. Но хоть душу отводили: я — свою, человечью, Странничью, а он — свою, японо-механическую.

Дорогой снова и снова возвращался в памяти ко вчерашней неожиданной встрече. Мастер Константин и его семья вспоминались с теплотой и неожиданной нескромной гордостью. Глаза Лиды и Саши я точно запомню на всю жизнь, сколько бы её не оставалось. Дед, будто переживая, что неравно отдарился за наполнявшую его Ярь, говорил и говорил, помогая себе Речью, вываливая на меня неожиданные детали взаимодействия Хранителей, Странников и Мастеров, их группы инженерно-технической поддержки и хозяйственно-бытового обеспечения.

Я узнал, как Устюжанин полгода отлёживался в катакомбах собора, когда подвода еле довезла его живым, но разорванным почти натрое. Чёрное Дерево, видимо, люто разозлилось, устав тогда терять своих наместников одного за другим, пусть и вместе с Древами-носителями, и организовало засаду. И там, куда направлялся епископ со товарищи, его встретил матёрый старый Дуб, в котором к тому времени зрело и колосилось ненавистью аж три черенка. Двое оставшихся в живых соратника чудом вырвали Степана, едва ли не по частям. Скорость, опыт и навыки позволили ему выжить, а им — доставить старца до родного города, загнав с десяток лошадей. Где с рук на руки передать перепуганному насмерть молодому Мастеру Косте. И упасть замертво тут же, не добавив ему уверенности в себе, а ситуации — позитива. Но оба как-то справились. Епископ выжил, научившись всему заново: дышать, сидеть, стоять, ходить. А тогдашний Костик, заполучив щедро седины в бороду, стал одним из лучших. Ну, это внук его так говорил, сам-то он отнекивался с неожиданной скромностью.

Вернувшись в гостиницу по темноте, я был встречен выскочившим из-за стойки портье Стёпой.

— А Вы знаете Сашу Ключника? — спросил он едва ли не шёпотом.

Я сперва было нахмурился, уже готовый замотать головой в отказе, но вспомнил и улыбнулся:

— Да, знакомы мы. Он мог заходить сегодня. А что?

Робея и только что не оглядываясь Степан рассказал, что Ключник — «человек очень непростой», и что половина, как бы не больше, из визиток, что я получил утром, принадлежали его заведениям. Поговаривали, что была жуткая история со стрельбой и покойниками, когда его дед, Костя Артист, решил по старости лет отойти от дел. За оппонентов Ключника «приезжали говорить серьёзные люди из Сыктывкара, Вологды и даже Воркуты». В городе пару дней все боялись на улицу нос высунуть, «даже менты!», а потом как-то само собой организовалось так, что тут теперь спокойно, тишь да гладь. Как и раньше, когда «смотрел Костя Артист». Жаль только, говорят, помирает он — старый совсем, болячек много.

Стараясь не ляпнуть лишнего и не выдать своего удивления от этого неожиданного криминального чтива с родины Деда Мороза, я поведал насторожившемуся и восторженному, как бигль, Стёпе, что Константин Сергеевич пошёл на поправку. И что всё будет хорошо. Это довольно самонадеянное утверждение будто само вырвалось. Но собеседник затряс головой так, точно ждал именно его, Доброй ночи мне он пожелал очень вежливо и уважительно, сперва уточнив, не нужно ли чего, во сколько разбудить и чего я хотел бы на завтрак. Я ответил, что всё есть, проснусь сам, а съем, что дадут, ибо в еде непритязателен. Провожал меня портье таким восторженным взглядом, будто я по меньшей мере Космос Юрьевич Холмогоров, а то и сам Белый. Хотя вряд ли он смотрел это кино.

Перед Микунью или Микунем, так и не выяснил пока, как правильно, мы с Рафиком угодили, едва выйдя из левого поворота, в такую ямищу, что я уж было подумал — всё, дальше пешком. Но машина, будто Такеши Китано в одном из фильмов, практически вслух пролаяла что-то сугубо нецензурное по-японски, и продолжила путь самурая. С неожиданной мыслью о том, что среди сторонников и последователей сокрытого в листве наверняка хватало Странников, я остановился на обочине. Осмотр показал, что колёса справа целы: покрышки не пробиты, диски не замяты или, упаси Бог, сколоты. Шёл бы сильнее гружёным, да с пассажирами по правому борту — могло бы так и не повезти, конечно. Сев обратно, я успокаивающе погладил руль и так же кивнул переднему пассажирскому сидению. Где, бережно обёрнутая плёнкой и осторожно пристёгнутая ремнём безопасности, ехала картина. И казалось, что старики-разбойники на ней смотрят вперёд сквозь лепестки костра с азартом и куражом. Это радовало, воодушевляло и поддерживало, конечно.

На въезде в город заправил полный бак на АЗС крупной федеральной сети. Давно заметил, что мы, городские жители из мест, приближённых к столице, попадая в те, где жизнь течёт мирно и неторопливо, очень цепляется за привычные вещи. Ищем знакомые логотипы, радуемся известным и привычным маркам и брендам топлива, пива, молока, сигарет. Глупо, конечно. Ничего же не мешает неизвестной колбасе быть вкуснее и свеже́е, чем известная. Кроме силы привычки и косности мышления.

А потом случился промах. То ли Болтун чего напутал, то ли я куда-то не туда нажал. В общем, тот «Маяк», к которому подъехал изрядно утомившийся Рафик, оказался рестораном. Ну, как — рестораном? Кафе. Пяток столиков, стойка с замершими в окоченении бутербродами, три полки бара за ней. Там не селили, короче говоря. Но неожиданно угостили бесплатно чаем и объяснили, что отель (а в местном исполнении слово звучало именно так, через звонкое «е») — он чуть поворотя налево, за второй отвороткой. Я пообещал не промахнуться, поблагодарил за чай и отправился на поиски.

Неторопливо ползя по пустым практически улицам, увидел и здешнего Ленина. Этот был празднично покрашен серебрянкой, в связи с чем казался неожиданно похожим на робота Вертера из старого фильма «Гостья из будущего». Только тот носил каре, Ильичу не положенное. В правой руке памятник решительно сжимал не то мороженое в рожке, не то букет фиалок, не то хрестоматийную кепку — мне с дороги видно не было. Только подивился в очередной раз, что даже при жёстких стандартах, регламентах и рамках, народ как-то ухитрялся находить и в те годы место для самовыражения и шага вперёд. Куда пришли — вопрос другой, следующий.

Здание гостиницы после «Каргополочки» не удивило. Те же два этажа, та же вечная советская надёжность и одинаковость, если есть такое слово. Даже двери с острыми алюминиевыми уголками в точности такие же, людоедские, на пружине. Постройка, окружённая очень похожими, сугубо функциональными, без архитектурных и вообще каких бы то ни было изысков, почему-то напомнила строчку из песни про печальную судьбу клуба на улице Нагорной.

За стойкой сидела женщина лет сорока или чуть моложе. Но ей своего, натурального, образа явно не хватало, или она была с ним в корне не согласна. Поэтому носила узкую маечку с какими-то картинкам из модных, наверное, японских мультфильмов или комиксов. В ноздре, левой, дама имела две серьги: серебристое колечко и чёрный камушек. В ушах, что едва виднелись из-под тёмного каре, колец было значительно больше. А ещё в причёске выделялись две контрастных пряди по всей длине: ядовито-салатовая и не менее ядовитая розовая. В тон помаде. И теням. Глаза были вообще нарисованы с большой выдумкой. Ни разу не видал розово-салатовых «смоуки айз», да таких, чтоб стрелки от них через виски тянулись к ушам. Знать, Бог миловал.

— Вы на заселение? — поинтересовалась она высоким тонким голосом, выждав, видимо, пока я наслажусь её образом, и окончательно треснет шаблон, никак не ожидавший встретить в этих МикунЯх такую Накамуру.

— Да, у меня заказан номер на сутки, — выдавил-таки я, давя желание проморгаться или протереть глаза. Лучше б молчал.

— А почему так ненадолго к нам? В командировку? Если к родне, то или подольше, или чаще у неё и живут, да. А в командировку на станцию? А на какую? Или на НПС? — она засыпа́ла меня спамом, как очень рьяный разносчик листовок — зелёные ряды усталых почтовых ящиков в подъезде, трамбуя на совесть. — Или Вы — блогер-путешественник? Хотя нет, они же сразу всё снимать начинают. А вы уже кушали? Я могу порекомендовать ресторан хороший! — таких, кажется, перебить можно только в прямом смысле. Палкой.

— Девушка, — зашёл я с козырей, — я сюда долго ехал и устал. Мне нужен только номер, ничего больше.

Протянув паспорт, наткнулся на глаза, полные обиды и сожаления. Наверное, до меня её так, на полуслове, обрывать себе позволяли только учителя в школе, бабушка и бывший муж. Все, как один — ничего не понимающие, не чуткие, искренне и взаимно нелюбимые.

— Не хамите, мужчина! — из-за стекла тут же повеяло Эллочкой-людоедочкой.

Я поднял ладони, показывая, что и в мыслях не имел. На всякий случай молча. Неожиданная Микунёвая анимешница сцапала книжечку, что-то отрывисто защёлкав на невидимой отсюда клавиатуре страшного вида разноцветными когтями, время от времени бросая на меня взгляды, полные осуждения и порицания. А потом выкатила на паспорте ключ от номера.

— Третий, налево по коридору! — скомандовала она.

Я принял документ и деревянный бочонок с прикованным к нему латунным арестантом и дисциплинированно отправился, куда было сказано. Приглядевшись напоследок внимательнее. Но чёрных пятен в ней не было. Просто сама по себе такая оказалась. Своеобразная.

Номер был из серии «провинциальный шик — в другом месте. Здесь можно переночевать». Клопов бы не было — их мне только и не доставало для полного счастья. Обшарпанный стол из ДСП, стул, шаткий и скрипучий даже на вид, с лезущими из протёртой спинки нитками. Узкая девичья коечка, занимавшая в келье почти всю площадь. Пыльная люстра с аж серо-жёлтыми висюльками из оргстекла. Идеальное место для ночёвки перед возможной скорой гибелью. Да ещё эта баньши внизу. Приплыли тапочки к обрыву.

Сидел на углу кровати, единственном, докуда доставал провод зарядки планшета, вставленный в как-то по-дебильному расположенную розетку. Какой инженерный гений догадался вкорячить её чуть ли не на высоте груди? Наверное, в целях пожарной безопасности — чтоб жильцы-вселенцы не смогли при всём желании запитать ни чайник, ни кипятильник. На краю узкой кушеточки я снова и снова «прогонял» оставшиеся элементы плана. Которых, с одной стороны, оставалось всё меньше. А с другой — неумолимо приближался финал. Результата которого, с хорошими для меня раскладами, с гибелью заражённого и порабощённого Древа, история не знала давно. Очень давно. А вот вариантов остаться с концами в дремучих лесах республики Коми была масса. Хранителей, Мастеров и, главное, Странников тут лежали сотни. И это только тех, о ком были достоверные сведения или хотя бы слухи.

Вечером, перед самым сном, к гостинице подъехал очень не новый Чероки, квадратный, как кирпич, и чёрный, как уголь. Ко мне, уже закрывавшему водительскую дверь Рафика, куда спускался за бутылкой воды, из него выскочили Саша и Лидочка. Рассказали, что у дедушки всё замечательно, он передавал поклон и пожелания доброго пути. А от них самих — вот. «Вот»-ом оказалась квадратная термосумка с домашней едой и выпечкой, от запахов из которой аж слюна побежала, враз забыв про вполне плотный отельный «ужин командированного» из аж трёх дошираков, случившийся только что. И нечто вроде сумки от противогаза, которые помнились по урокам ОБЖ, только побольше значительно. Внук местного тёзки великого режиссёра, которого, как вечером поведал Стёпа, несколько поколений горожан знали как Костю Артиста, вручил сугубо военного вида торбу мне. Весу в ней было больше пуда точно.

— А это чего? — уточнил я, прежде чем принять подарок.

— Это «Шмель», огнемёт. Мы полночи головы ломали, как бы твой план улучшить. А потом чудом нашли комплект на одной из в/ч поблизости. Еле успели, — поведал Саша. А рука моя, что тянулась уж было за баулом, замерла в водухе. Если это насекомое у меня в машине найдут — договориться даже об очень большом штрафе вряд ли удастся.

— Бери, не думай даже! Идеальный вариант! И сам по себе, и в дополнение к тому, что Болтун выдумал. Тебе отсюда километров сорок до Вежайки, там ни постов, ни разъездов нет и не было никогда. И сегодня тоже не будет, я гарантирую, узнавал — он явно не врал.

Я осторожно заглянул внутрь. На меня глядели пустые глаза двух труб защитной расцветки, а рядом с ними бесстыдно таращились полусферы ракет или снарядов — каких-то серебристых цилиндров, которые, если смотреть по диаметру, как раз и должны были помещаться в эти трубы.

— Только за ветром следи, — ещё раз напомнил Ключник, — с наветренной стороны стреляй. Полыхнёт серьёзно. Если от па́ла придётся лесом уходить, да чащей тем более — можешь и не успеть.

Я внимательно посмотрел на него. Он и Лида за его плечом явно переживали искренне, от души. И просто кивнул в ответ, как Никола. Обнялись на прощание мы, как родные.

Проснулся я, как от пинка. Грудь ходила вверх-вниз, сердце будто помогало, пихаясь и колотясь в рёбра изнутри. Подушка и простыня подо мной были мокрыми от холодного пота. Сон приснился неожиданный. Вроде как и не кошмар вовсе, но…

Я работал в какой-то мелкой строительной фирме: дома, хозблоки, бытовки, даже колодцы рыли. «Широкий ассортимент полного цикла», как говорил директор, низенький толстях из отставных военных снабженцев. «От бетона до бидона», как тонко шутил его зам, такой же, оттуда же, только шеф был совсем седой, а этот — перец с солью. Они идеально подходили друг другу. Тем, что запивали не синхронно, а вразнобой, не обезглавливая и не лишая фирму чуткого руководства. За четыре года, что я там трудился — ни одной накладки в графиках. Сам я был с пузцом и лысоватый. Лина была со мной. Дети давно выросли. Это был второй раз, когда после скромных семейных похорон мы с ней уезжали от взрослых детей и внуков. И потому что на грим уходило всё больше времени, и вопросов накапливалось слишком много. Ото всех — от соседей, от коллег, приятелей и приятельниц, и особенно — от врачей, куда нас настойчиво отправляли заботливые чада. В какой-то момент мы подумали, что хоронить детей и внуков — слишком тяжёлое испытание для нас. И «похоронили» самих себя первыми. Месяц потом не разговаривая друг с другом. Ведь ни один не смог удержать другого от трусливого побега. И не старался.

Несколько раз я видел, как Лина прячет планшет, с которого смотрели страницы социальных сетей. И скрывает слёзы. Смотреть на то, как старились внуки, а она — нет, ей было невыносимо. Я поддерживал жену, как мог. Архангельскую и Вологодскую области мы едва ли не на коленках обшарили, но гору, где жили Белый и Степан, так и не нашли. За полтора столетия. Дня не проходило, чтобы мы не проклинали себя за то решение выйти из игры. Но в этом не было смысла. Проклял нас кто-то посильнее. Давно. Страшно проклял…

Мокрой простынёй попробовал утереть пот со лба, но, кажется, только размазал. Едва не свалившись, сполз с узкой койки и чуть не упал в душевой, поскользнувшись на холодном кафеле влажными ступнями. Некоторое время пробовал настроить в злодейском местном смесителе воду комфортной температуры, но плюнул, и начал мыться некомфортной. Внутри всё равно было хуже, чем снаружи. Сон, а, главное, слишком яркие и эмоциональные переживания из него, будто бы и не думали отступать. Выть хотелось, прислонившись к холодной плитке, покрытой брызгами и известковым налётом. Перед глазами стоял выцветший, неживой взгляд Энджи на могиле нашего второго сына, Пашки. Ему было семьдесят восемь.

Волны холодной и горячей воды чуть помогли минут через пятнадцать. Ещё с пару десятков ушло на поход до кулера в середине тёмного гостиничного коридора, и жадное, захлёбывающееся питьё. Ещё полчаса — на зарядку, упражнения для которой подсказали-показали старики-разбойники. К концу которой слабый, мерцающий шарик Яри появился-таки под диафрагмой.

Сон, в котором мы с Линой ушли, был каким-то невозможно реальным, ярким, подробным, детальным. Будто с кушетки Микуньской гостиницы я попал в будущее. Или, наверное, лучше считать это другим измерением. В гробу я видал такое будущее.

Возрастная анимешница спала сидя, разметав разноцветные пряди по столешнице. Я положил ключ на стойку, проследив, чтобы он не звякнул. Заметив седину на макушке спавшей портье. И её ладонь, лежавшую поверх смартфона. Наверное, очень ждала звонка или сообщения от кого-то. И не дождалась. У каждого свои проблемы, и решает их каждый по-своему. Из холла вышел бесшумно, даже сильная пружина и дверные петли будто прониклись и не стали ни демаскировать, ни поднимать тревогу.

Рафик завёлся, будто бы чихнув недовольно, что не удалось выспаться толком. Ни на выезде из города, ни на трассе не было ни встречных, ни попутных. Как и мыслей в голове, кроме «приснится же такое». Просто ехал и читал указатели, пытаясь хоть как-то отвлечься. Хоть и видно их в предрассветных сумерках было еле-еле.

Реки Ертым, Певъю и Чуб. Бесчисленное множество ручьев и ручейков. И болота по обе стороны от дороги. Да, по сравнению с этими краями, все остальные, виденные мной до сих пор города и посёлки казались мегаполисами, кишащими народом. Странное абсолютное отсутствие которого здесь, на дороге и на обочинах, настораживало. Хотя, по идее, должно было наоборот успокаивать. Я ехал учинять лесные пожары и убивать предвечную сущность. И почему-то переживал из-за отсутствия свидетелей.

Кривая и странно грязная по сухому времени гравийка уходила к посёлку. Мой маршрут лежал в другую сторону, снова дальше от живых людей, которых сегодня с самого утра не встречалось. Кроме спавшей портье. Вроде бы спавшей.

Километра четыре мы с Рафиком крались по колее, что накатала параллельно железнодорожному полотну какая-то местная техника. Лесовозы, наверное. Потом обнаружился съезд влево, в лес, куда я и направил явно отнекивавшийся автомобиль. Он ощутимо толкнул мне педалью сцепления под левую ногу, а тормоза — под правую, будто негодуя: «Тебе надо — вот ты и прись туда сам!».

Через пару километров нашлась и обещанная планом просека. Почти два часа прыгали по пням и веткам. Едва не пропустив заваленную сухими еловыми лапами тропку направо. Я раскидал ветки, въехал и сложил их обратно как было, позади нас. На всякий случай. На него же — привязал пакет на ближнем дереве. Белый, даже ночью можно будет разглядеть. А эти завалы, как и эта лесная колея, и все окружающие заросли, сливались воедино даже днём. Казалось, что не врезаться в дерево можно, только если держать перед собой вытянутые руки. Мы будто оказались в сплошной сфере из бурого, чёрного, жёлтого и всех возможных оттенков зелёного. И то, есть ли из неё выход — только предстояло выяснить. Как и вход, в принципе.

Колея, вышедшая на край болота, оборвалась в нём. Будто даже лесовозы сюда приходили умирать, как слоны, в одиночестве. Эта мысль не радовала. Как и ни одна другая с самого утра. Кроме того, что сон — это всё-таки сон.

Сверившись с картой и компасом, навьючившись барахлом, как последний мул, я стоял у тёплого капота. Рафик только что за рукав меня не прикусил, не желая, боясь отпускать. И ещё сильнее боясь оставаться одному. Я прекрасно его понимал. Но погладил тёплое железо, стекло фар и пластик радиаторной решётки, и шагнул дальше в лес. Дальше от болота. Без намёка на то, что и где меня ожидало дальше.

Глава 22

План не реализован

Солнце было почти в зените, хотя здесь, в чаще, едва различимо. Редкие лучи достигали земли напрямик, не касаясь листьев или иголок. Или странных и непонятных наростов, что всё чаще и чаще покрывали стволы и ветви деревьев вокруг. После рассказа Белого о его обережных кольцах, их видах и функционале я, помнится, зарёкся когда бы то ни было посещать незнакомые леса без знающих проводников вроде Осины или Ража на худой конец. Но вышло как вышло.

Игра в «пущевика», как предупреждали старики-разбойники, на двуногих работала почти всегда. Возможны были сбои с первыми рангами и крайне редко — со вторыми. Древа, что здоровые, что заражённые чёрной прививкой, получали информацию по-другому, и с ними такие номера проходили нечасто. Подловить можно было лишь ослабленных или молодых. На это и был расчёт. Довольно наглый. Ну, как и весь наш план, в принципе.

«Накрыть» сферой, кроме себя, ещё и весь груз было несложно. Перестать дёргаться, неслышно ступая по чужому враждебному лесу — значительно сложнее. Хотя сперва он враждебным не был. Ну, начали появляться те страшилы, то сросшиеся из нескольких, то с дырявыми бочонками посреди стволов. Но на меня, кажется, не обращали внимания. И это радовало ещё сильнее, чем то, что ночной сон пропал с пробуждением.

Настороженность их почувствовалась чуть позже. И стала очевидной. Когда два дерева, две ёлки, метров по десять каждая, вдруг нагнулись друг к другу, будто одна из них вспомнила анекдот и решила рассказать второй, я замер. С моего места было видно, что через некоторое расстояние ещё несколько стволов изменили наклон. Синхронно. И я запоздало вспомнил совет епископа — идти по сложнопредсказуемой траектории. В его исполнении это звучало: «как пьяный бык… прошёл». Переть напролом, «дуриком», как говорил Сергий, было опасно. Когда мох, трава и корни ощущают давление, направленное длительное время в одну и ту же сторону — это настораживает даже их. И сигнал тревоги отправляется ко Древу. И тогда — жди беды.

Оказалось, в невидимом режиме растения вполне могли принять меня за какое-нибудь животное, оленя там или кабана. Ну, с учётом моего веса со всеми «допниками» — лося, скорее. Но зверь не будет ломиться напрямки по азимуту. И выбирать дорогу, где ветки не касаются головы на уровне человеческого роста. Про это я тоже забыл. Оставалось надеяться, что опомнился не слишком поздно.

Виляя и петляя между деревьев, как заяц с серьезной черепно-мозговой травмой, я старался придерживаться нужного направления. Ещё пару-тройку раз отмечая, что изменённые ветви шевелятся, будто клонимые ветром. Которого в помине не было. И наблюдая, как в паре мест из-под земли выбирались петли еловых корней, выкладываясь поверх мха какими-то удавками крайне неприятного вида. Но пока получалось не снижать скорости. Правда, с учётом траектории, сильно увеличился пробег. Зато знакомств со стражами удавалось избегать.

Оно показалось неожиданно. Стена чёрных еловых стволов будто расступилась, выпуская меня на берег ручья. Только две особо бдительные лапы махнули, одна следом за другой, почти попав по краю моей сферы. Но пока везло.

Водная преграда была метра три шириной, но удивила не этим. Я решил обойти её по берегу слева. И скоро узнал, что тут не было ни устья, ни истока. Ручей был круглым, замкнутым, как оборонительный ров. Каких в природе быть не могло. Как и кусачих, царапающихся ветвей, которые, словно удав, захватывали и лишали подвижности неосторожных посетителей. Как и острова, покрытого изумрудным мхом, посреди невозможного ручья. И деревьев таких, как то, что росло в самом центре островка, я тоже никогда не встречал.

Старики-разбойники говорили, что мысли о Древе притягивают его внимание. Как это работало — они не знали, но предполагали дифференцированное дистанционное сканирование электромагнитного излучения головного мозга. Я тогда, услышав эту фразу, помню, в очередной раз свалился с ёлки, потому что теоретическая подготовка шла без отрыва от игры «в молнию». Вот в точности как она я в землю и вошёл тогда, по колено уйдя в мох. Но реальный боевой опыт Устюжанина сомневаться не позволял: если думать, настойчиво и последовательно, о Древе — оно начнёт думать о тебе, даже не чувствуя тебя. И начнёт готовиться ко встрече, резонно предполагая, что она будет неприятной. И, чаще всего, выходит именно так.

Поэтому, глядя на невиданную Ольху высотой с пятиэтажку и как минимум в два обхвата толщиной, я думал о чём угодно. О том, что маршрут, даже такой кривой, сохранился в трекинговой программе планшета. И о «стрелка́х» — елях, что мечут иглы, как говорил Ося. Я потом посмотрел на те иглы вблизи. Они и без яда могли изуродовать влёгкую. А ещё о том, что очень удачно, что слуги и стражи не освоили огнестрел. Потому как мне хватило бы одной случайной пули. За спиной и на груди у меня висели связанные, как перемётные сумки, канистры с бензином. На задней сверху был принайтован вьюк со «Шмелём», что при каждом неверном шаге стучал мне по затылку, напоминая, что готовится к походу нужно тщательне́е, как говорил епископ. Фальшфейеры рассованы по карманам штанов и разгрузки, которую надел поверх куртки. Ну и заправленная под пробку бензопила в левой руке. Но тут уж точно было лучше взять с запасом, чем в разгар заварухи сказать Древу: «подождите минутку, пожалуйста, я сейчас, мигом! Только вторую канистрочку подхвачу — и тут же вернусь!».

Ольха стояла смирно, спокойно, как и сотни лет до меня. Тысячи, точнее. Я, изо всех сил старался не приглядываться слишком пристально и не думать слишком громко, как часто пенял мне Ося. Увидел место чёрной прививки — жуткий нарост с бычью голову размером, от которого под корой тянулись во все стороны тонкие, чуть пульсировавшие, линии — не то корни, не то нити, вроде грибницы, опутывавшие ствол, корни и каждую веточку. Поразился и размерам сферы, окружавшей и остров, и ручей, и лес вокруг метров на пятьдесят. И причудливым чёрно-желтым разводам на ней. Злобы и силы в Древе было с лихвой. Жаль, что я, как Ося, не мог понять, когда тут в последний раз были люди. Какие и сколько. Потому что встречаться с двуногими чёрными не хотелось категорически.

Начал с того, что снял осторожно задолбавший в прямом смысле баул с трубами из-за спины. И положил на кочку. Казалось, что я прямо-таки сознательно, нарочно двигался медленно и неторопливо. Потому что очень боялся начинать. Или не казалось.

Канистры по очереди перелетели ручей, зарывшись в мох в паре метров за противоположным берегом В лесу за спиной послышалось шевеление и даже треск ветвей. Но останавливаться, как и оглядываться, было уже некогда. Да и страшно, конечно. Оставалось только надеяться, что гвардия Древа не доберётся до вьюка с моими двумя последними шансами. А если доберётся — не сможет испортить.

Следом за канистрами, взяв разбег от самой кромки леса, сиганул и я. В школе и в универе таких результатов на прыжках в длину я не выдавал даже близко. Но тогда за спиной не копошился, как потревоженный муравейник, враждебный лес. Тогда вообще всё было очень сильно по-другому. Думаю, в полётах с лопатами и пилами я смело установил мировой рекорд. Даже два: первый и единственный одновременно.

Когда ноги глубоко ушли в мох почти в метре от края ручья — тут же рванул к стволу, едва успев зацепить канистры. Выпуская из левой руки пилу, бросил взгляд назад. Ввысь от самого среза воды на глазах тянулись длинные полосы, похожие на листы рогоза. Судя по звуку, с каким они касались друг друга — твердые. Сплошной забор из твёрдых острых предметов окружал остров по периметру. За моей спиной. Быстро. Невозможно быстро.

Степан говорил, что нужно подсечь не менее трёх крупных корней. Не искать самый большой центральный, не вырубать все подряд. Три, а лучше пять, но толщиной с руку. Для того, чтобы выяснить это опытным путём, ему понадобилось очень много времени. И людей. И здоровья, своего и чужого. Но за свои слова он ручался, а за него ручались Раж, Ося и Белый. Им я доверял, пожалуй, больше, чем себе.

Второе, хотя, скорее первое главное условие — скорость. Окапывать, подрубая корни, неделями — самое неудачное решение. Епископ, ясное дело, термины использовал другие, народные, интуитивно понятные. И я, перехватив обеими руками лопатку, принялся швырять землю так, будто остров вот-вот должны были начать простреливать со всех сторон, и спастись можно было только в окопе. Или тут только что засыпало кого-то из моих родных и очень близких. Сперва мох, а следом за ним и пласты рыхлой земли летели во все стороны.

В первой яме, глубиной от силы с обычное ведро, корень обнаружился прямо по центру, перевитый кучей мелких. Я перебежал шага на три правее и продолжил. Там пришлось рыть дольше. Полметра вниз — и нашёлся второй, крупный, я даже выкапывать его полностью не стал, только до середины. Ещё две ямы — и с каждой стороны от Древа оголились толстые подземные корни. Всё шло по плану. До тех пор, пока я не попробовал выгрести из последней ямы лишнюю землю руками, забыв вытащить лопатку.

Острие, покрытое землёй, полоснуло по ладони, рассадив её едва ли не до костей. Я замер, и единственное, что догадался сделать — сжать левую руку в кулак. И порадоваться, что пальцы всё-таки собрались. Значит, сухожилия целы. Или не значит. А потом похолодел, увидев, как кровь всасывается в светлый участок корня, с которого той же самой лопатой чуть раньше срезалась часть коры, или чем они там покрыты. Этого Степан допускать не велел ни в коем случае.

— Накормил раз чёрного — всё, считай покойник, — лаконично ответил он тогда на мой вопрос «почему?».

Вбитые в память этапы плана осыпа́лись разбитым зеркалом. Но становиться покойником досрочно не было ни малейшей охоты. Я слишком долго сюда добирался. И слишком сильно хотел вернуться назад.

Промывать руку было некогда, идти к воде, к хищно стучавшим и скрипевшим друг о друга листьям рогоза, тоже было так себе решение. Поэтому просто выдернул перевязочный пакет из разгрузки на груди и тупо обмотал ладонь, прямо вместе с землёй. Просто чтобы она не скользила по ручке пилы. Одной рукой её заводить не хотелось.

Она и с двумя-то завелась как-то очень неохотно. Будто не хватало воздуха. Это я и сам начинал чувствовать: в глазах стало темнеть, а в ушах — шуметь. Но, в очередной раз удивив себя самого, наплевал на панику и парализующий страх, нажал три раза на булькавшую полупрозрачную кнопку подачи топлива — и рванул шнур. Пахну́в машинным маслом и бензином, затарахтел-таки мотор. И я бегом рванул вокруг ствола, склоняясь над ямами. Почва под корнями была каменистая. И старого железа — наконечников стрел, каких-то монет, цепей и ножей тут тоже хватало, это ещё при рытье заметил. И теперь радовался, что канистры стояли закрытыми позади. Вылети из-под звеньев пилы хоть одна искра на бензин — было бы жарко. Очень. И не вовремя.

Когда корни, все четыре, включая самый толстый, последний, который я допиливал уже на чистой злости, тыча шину в самую землю, оказались перерезаны, запихал в каждую из ям по нескольку фальшфейеров. И метнулся за канистрой. Облил ствол, докуда смог дотянуться. Обрызгался сам. От паро́в бензина в и так шумевшей голове стало совсем погано. Но каждую из четырёх ям пролил хорошо, с гарантией. И едва не свалился в самую большую из них, услышав в голове:

— Спасибо, человечек!

От ямы отползал, толкаясь ногами, будто от берега, кишащего крокодилами. Или от какой-то другой нереально страшной, но неизбежной угрозы. От танка, например. Понимая, что сучить ножками можно сколько угодно. Но недолго.

— Он пока не слышит тебя. Слишком много в тебе Яри. Зажигай очищающий пламень и беги! Когда огонь охватит крону — стражи не смогут помешать тебе выбраться.

— Кто ты⁈ — от звона в голове, бензиновой вони и кругов в глазах было тошно до боли.

— Ольха. Я не ждала помощи уже давно. Но я благодарна тебе и пославшим тебя. Не трать время, человечек, спасайся!

Как и зачем я это сделал — не понял сам. Но «присмотревшись» внимательно, увидел, что рядом с самой первой, неглубокой ямой, чуть дрожал прутик не толще мизинца. И сфера у него была своя, не та, общая, огромная, чёрно-жёлтая, как брюхо ядовитой осы. На дрожащей ауре было много синего и зелёного. Но и красный цвет тоже был. Несмотря на ужас, отвращение и боль, Ольха оставалась собой. Какая-то малая часть. Прутик, всего один. И я «потянулся» мыслями к нему, стараясь помочь себе Ярью. Которой внутри явно было лишку, будто под рёбрами крутился пыхтящий рассерженный ёж. Кажется, весь страх сам собой начал «переплавляться» в неё. Очень вовремя. Наверное.

Еле различимый в дневном свете лучик скользнул от тонкого стволика к моей груди.

— Я доброй волей отдаю всё, что ведаю. Передай отправившему тебя, — еле различимо прозвучало в голове. Видимо, последние скопленные силы ушли на то, чтобы связаться со мной. А потом я принял память Ольхи.

Это было очень похоже на тот первый раз, когда мне удалось едва-едва, самую малость прикоснуться к той тоске, что мучила тогда Осину. И которая едва не убила меня на месте, заставив под корень ломать ногти о гравий обочины, бессильно сжимая в ладонях камни, точно пытаясь истереть их в пыль. Но лишь пробивая тонкую кожу, выпуская на землю кипевшую внутри кровь. Тогда, как потом недовольно бурчал дед Сергий, едва не случилось непоправимое. Могли погибнуть сразу все — и я, и он, и Древо, и вся моя новообретённая семья. Спасло лишь чудо. То, что недоделанный, как он сказал, Странник оказался уникумом в части владения Ярью. Любого другого на его памяти такая сила разнесла бы на кровавую пыль.

Ольха росла здесь всегда. Двуногие, едва появившись в этих краях, признали её могущество и спокойную силу. И так же благодарили на помощь и знания, как и в самых первых образах, что показывал мне Дуб. Когда-то несказанно давно, кажется. Но в масштабе жизни Древ — и мгновения не прошло.

«Доброе дерево», как звали его окрестные жители и находники с других земель, помогало каждому. Лечило, спасало, предупреждало. Ничего не требуя взамен. Двуногим ни тогда, ни после было невдомёк, что их сила, Ярь, что разливалась вокруг, напоённая уважением и благодарностью, была лучшим из того, что они могли дать «Духу леса». Так Ольху стали звать позже. Предания о том, что её древесина отгоняла злых духов, сулила удачу и здоровье, возникли совсем не на пустом месте. Как и то, что Древо могло помогать находить и наказывать подлецов, убийц и предателей. Мысли человечков были тайной только для им же подобных. Ольха показывала родовичам, «запуская картинки по лучу», правду. Но просила пощады для тех, кого даже родственники готовы были рвать. А потом уже резать и жечь, когда немного освоили обработку камня и огонь. Она не желала зла никому, ратуя за справедливость. И считала самым страшным наказанием изгнание. И учила человечков такому же.

Первые слухи о том, что Чёрное Древо начало поход по Земле Ольха приняла с недоверием — как может мудрое предвечное существо творить зло? Ведь Ярь, рождённая злобой и направленная против сородичей, не несла пользы ни человечкам, ни старшим, тем, кто жил на планете с незапамятных времён. Не верила и тому, что слуги одного из далёких Перводрев научились порабощать ближних, таких же, как они сами, превращая их в кормовую базу, эмоциональный субстрат для паразитов — спор и ростков своего Бога и Повелителя. И уж вовсе считала невозможным то, что один из предвечных может подчинить себе другого, ведь они с сотворения мира были равными. Хотя всё говорило и показывало совершенно обратное. Свободных Древ оставалось всё меньше и меньше. Странники, раньше навещавшие Ольху по нескольку раз за то время, что нужно Земле, чтобы облететь вокруг Яркого Солнца, появлялись всё реже. А потом и вовсе будто исчезли. Зато пришли они.

Бородачи в чёрных балахонах и колпаках изрубили её детей, чтобы наладить гать на островок. Никто прежде и не помышлял о таком — человечки переплывали ручей на лодочках-долблёнках или перелетали на шестах, что всегда лежали на внешнем берегу. Многим, особенно хворым, Ольха сводила берега, чтобы безутешные родственники могли принести болящего под корни «Доброго дерева» или попросить помощи у «Духа леса».

Чёрные запели странные песни, призывая гнев кого-то из новых Богов, которого называли милосердным и всепрощающим. Это удивило Ольху. Как и то, что песни сопровождало ритуальное сжигание крови Босвеллии. Про то, что это Древо, росшее в далёком краю, раньше называемом Гадрамаут, и всех его детей и потомков, которых удавалось найти, двуногие последнее время истязали, надрезая кору и собирая выступавшую кровь, которую потом продавали друг другу, Ольха слышала. Но тоже не верила, считая глупостью и жестокостью. Страшно наивно для своего возраста полагая, что большинство человечков всё же добрее и умнее.

А потом главный, не переставая петь, всадил ей топор в ствол, заходясь в каком-то подобии припадка или истерики. Присосался к ране, будто надеясь напиться крови, что вот-вот должна была потечь оттуда. Сок Ольхи, что краснел на воздухе, делая срезы и спилы так похожими на плоть двуногих, путал их, заставляя считать Древо живым по их подобию. А не наоборот. И изо рта чёрного упыря второго ранга полезли тонкие нити ростков, что вгрызались в древесину, проникая под кору, стремясь во все стороны с невозможной для растения скоростью. А потом пришла боль.

Чёрные рухнули наземь, вопя и колотясь в каком-то священном экстазе. Отвалившийся от ствола, как насосавшийся клоп, бородач утирал слюну. Глаза его, словно полностью затянутые матовой плёнкой непроглядной тьмы, не выражали ничего. Потому что давно не принадлежали живому человеку в привычном понимании этого слова и образа. Я уже видел такое на берегу Ведьминого озера. И тогда мне было очень страшно.

А потом ощутил то же, что и Ольха. Вот только она была предвечным Древом. Да, наивным. Да, запрещавшим себе верить в плохое, как неразумное дитя, доброе от рождения и не потерявшее этого качества за тысячелетия. А я был двуногим дурачком, что вечно лез не в своё дело, как говорил Ося. И от этого все мои проблемы, как предвещал он же. И не ошибся. Опять.

Ужас. Непередаваемый, невозможный ужас, парализующий волю. Отвращение. Мерзкое ощущение, как по твоей плоти внутри елозит что-то злобное и чуждое, наслаждаясь каждым движением. Стыд за то, что происходит. И бессилие хоть что-то изменить. Это непосильные чувства даже для Древ — почти каждое из них не выдерживало прививок, теряя себя. У человечков это называлось «сходить с ума». Они вообще почти всё называли и определяли очень примитивно. Потерявшее себя Древо, ставшее кормушкой и инкубатором для чёрного ростка, выбрасывало столько эмоций и сил, что двуногим и не снилось. От островка с изнасилованной Ольхой уходили два десятка второранговых. Что заходили на остров по трупам её детей кто пятым, что четвёртым. И достигший первого ранга вожак. В котором от человека остались только внешние очертания.

Открыв глаза, я понял, что план, с заботой и вниманием, со знанием дела и учётом всех факторов, включая неизвестные мне, так тщательно продуманный стариками-разбойниками во главе с Белым, полетел к чертям. После того, что поведала мне Ольха, я не мог просто сжечь её вместе с паразитом. Перед глазами стояло не великое доброе Древо, надёжа и почти ровесник Земли. Там была сжавшаяся в комочек маленькая девочка, никогда и никому не желавшая и не делавшая зла. Запрещавшая поступать так окружавшим её двуногим. Верившая в добро по той простой причине, что сама была им. И получившая чёрную прививку, лишившую её воли, чести и будущего, укравшую память и разум на долгие столетия. Убившую за это время почти всё светлое в памяти человечков на дни пути вокруг. И они забыли сами и заповедали потомкам дорогу на Белый остров у истоков Яренги.

Разболтав зубами узел на тыльной стороне запястья, я стянул повязку. Глубокая борозда почти затянулась — про регенерацию деды́ не обманули. Сжал кулак крепче, заставив лопнуть тонкую розовую кожицу, едва покрывшую рану. И протянул, подойдя, ладонь к дрожавшему прутику.

— Пойдём со мной, Ольха. Я отвезу тебя к друзьям.

— Мы оба погибнем, человечек. Спасайся, пока есть время, а его совсем мало. Он вот-вот проведает тебя, и тогда — смерть, — она гнала меня прочь. Снова спасая двуногих дурачков. Снова веря в добро. После всего неизмеримого зла, что выпало на её долю.

— Я не уйду без тебя. Или горим вместе — или залезай. Вы это умеете, я видел, — в лесу за ручьём истошно закаркали вороны. Мне было плевать на них. Я пытался заставить предвечную сущность сделать то, что хотел я, против её воли.

От места, где к тонкой веточке крепился ажурный тёмно-зелёный листочек, потянулся еле заметный глазу росток, чуть толще волоса. Я поднёс руку — и он втянулся в красную борозду на левой ладони. Разрывавшую надвое линии жизни и судьбы.

— Или горим вместе, — будто эхом отозвался внутри голос Ольхи. — Если сможешь — возьми моё тело.

Речь её звучала более внятно, чем несколько минут назад. Или секунд. Или часов — за временем не следил вовсе. И, кажется, в ней чувствовалась безысходность. И жалость. Ко мне. Она жалела не себя — меня! И от этого рассерженный ёж Яри внутри превратился в стаю осатаневших дикобразов. Белые иглы словно сдирали остатки мяса с рёбер внутри. Легкие, наверное, давно сгорели, и дышал я или нет — как-то не задумывался.

В несколько движений вырубил лопаткой ком земли с дрожавшим от каждого удара стволиком Ольхи. Получилось с два моих кулака примерно. За неимением тары, оттянул ворот футболки и осторожно, как смог, погрузил землю с ростком внутрь. Если повезёт — листья отрастут новые. А если нет — уже не важно.

— Яр, беги! — звякнуло в голове, когда я выпрямился над ямкой, откуда только что забрал Древо. Чувствуя кожей, внутренней её поверхностью, как что-то движется от левой ладони вверх, разветвляясь и пробивая путь к ногам и правой руке.

Что-то мелькнуло, едва различимо для глаз. По правой щеке и уху скользнули какие-то не то нити, не то волосы. И в ямку над ключицей, между шеей и плечом, будто кто-то вбил раскалённый гвоздь.

Глава 23

Больше никогда

Это было хуже, чем тогда, на Ведьмином озере. Гораздо хуже.

Боль рванула так, что я рухнул, как подрубленный, едва успев дёрнуть головой назад, чтобы не завалиться на прижатую к животу Ольху. Хотя, назвать это чувство болью — всё равно что Эверест — болотной кочкой или Мировой океан — паршивой лужицей. Слов таких в нашем языке не было, как и понятий в нашем мире. Я одновременно горел дотла и окоченевал от лютой стужи, разъедаемый солью и кислотой. Все рецепторы, тактильные, зрительные и вкусовые, посылали в мозг сигналы, которые он не мог интерпретировать иначе, чем невыносимые, не измеримые ничем страдания. В ушах, будто на фоне издевательски-торжествующего инфернального хохота, звучало:

— Безумец! Ты решил отнять добычу в Чёрного Древа? Теперь ты станешь служить нам вечно! И му́ки твои не прекратятся никогда, мерзкая мелкая двуногая тварь!

— Яр, не умирай! Держись! — валяясь на спине, воя, извиваясь и одновременно дрожа от лютой боли, я с удивлением различил, кажется, голоса Белого, Оси и Дуба. Как это могло быть⁈

— Ты и вправду знаешь моих родных? — Речь Ольхи звучала с изумлением и восторгом. Кажется, она начинала мне верить. Только вот толку в этом не было уже никакого. Я не чувствовал правой руки, и вся та сторона, от уха до колена, онемела и странно пульсировала, будто планируя оторваться от меня и отползти подальше. Непередаваемо неприятное чувство.

— Ярью, чудила! Бей Ярью! — это, вроде бы, забесновались в моей голове старики-разбойники, Раж с епископом. Этих-то каким ветром надуло?

— Бей Ярью, Аспид! Нет времени тупить! — это, кажется, сообщили все и каждый, кого я хоть раз слышал в жизни. Кроме мерзкого чёрного ростка, что, видимо, был занят расчленением дурачка-Странника, поэтому в беседу не лез. Зато во все органы и ткани, кости, связки и мышцы — лез. Очень больно и очень настойчиво. Эдак он и вправду пополам меня порвёт…

— Дядя Аспид! Бей! За нас с Линой бей! — и снова в себя меня привёл Павлик. Чудо-ребёнок включал мозги взрослому мне с завидным постоянством.

И я ударил.

Кажется, в прошлый раз Ося сказал: «Ого, как полыхнуло!». Или Раж ахнул: «чуть всю Землю наизнанку не вывернул». На этот раз комментариев не было. Возможно, из-за того, что уши у меня заложило будто бы и снаружи, и изнутри.

Волна, а точнее волны Яри, прокатившиеся по телу от стаи дикобразов, что скакали внутри как стадо кенгуру, словно насытили Ольху, и парализовали чёрного. Я чувствовал, лёжа во мху, как во мне копошились ростки, выстраивая внутри тела какую-то другую, новую систему, в параллель к имевшимся опорно-двигательной, нервной, кровеносной и прочим, какие они там вообще бывают. Это ощущение описать невозможно. Но мать сыру Землю, кажется, я стал слышать ещё лучше. И понимать. В части того, как это неприятно и отвлекает, когда мелкие существа забираются под кожу и начинают там что-то копать, строить и добывать. Из меня добывать можно было, наверное, только Ярь. Зато в промышленных масштабах.

— Я пробую запереть его, Яр, но он сильнее нас обоих. Хорошо, что в тебе оказалось так много силы. Я успею выстроить каналы, они помогут передавать и выпускать её быстрее и не так опасно для твоего тела, — Ольха будто давала промежуточный доклад. Непрошенный, но необыкновенно воодушевляющий. Кроме слов «сильнее нас обоих».

— Собери побольше силы и направь прямо в ствол, в этот нарост. Попробуем запереть его!

Два раза просить меня не нужно было. Я был давно готов чёрную тварь парализовать, а потом на куски разорвать. А после даже обсудить с Ольхой некоторые постулаты толстовства и особенности непротивления злу насилием в современных реалиях. Поэтому с радостью выпустил дикобразов, прижав руки к бывшей ольхе. А теперь — саркофагу, внутри которого бесновался чёрный. Тот же самый, что, кажется, замер в правой половине моего туловища.

Полыхнуло сильнее. Значительно сильнее. Меня от шершавой тёмной коры откинуло так, будто слон лягнул. Стадо слонов. Из удачного было только то, что, скользя спиной по островку, я через пару метров нагрёб приличную подушку из мха под головой. И то, что до шелестящих чуть дальше острых лент рогоза не доехал. Потом, когда вернулось зрение, выяснилось, что удача на этом не закончилась.

Колоду-гроб, в которую превратился ствол Древа, когда оно сбежало ко мне за пазуху, развалило пополам, вдоль, от самого корня. Левая часть, поуже, на которой осталось больше ветвей, рухнула на землю. Правая пока держалась вертикально, но, кажется, без всякой уверенности и надежды. Я видел, как поднимались корни, будто вырываясь вместе с частью устланной мхом площадки у подножия. Которую я изрыл ямами, как последний сурок. Светлая древесина ствола на глазах наливалась красно-бурым по всей длине. Кроме пугающей черноты, что зияла на месте сердцевины. Чёрный будто выжег её давным-давно. Древо стояло без стержня, без основы. И стояло бы ещё Бог знает сколько, не притащи сюда меня.

— Поднимайся, Яр! Он ещё может очнуться. Нам надо бежать, — вернул к жизни окончательно «голос» Ольхи. Грустный, кажется. В фильмах, что я видел, бывало, что неприкаянные души смотрели на собственные похороны: как друзья и близкие, рыдая, опускали в землю или ставили на полку их тела или прах. С той же примерно грустью. А буквально этой ночью я испытал то же самое во сне. Отвратительно, надо сказать.

Ноги и руки расползались во все стороны, будто я напялил две пары коньков на все конечности и решил переползти укрытое голым льдом озеро на четырёх костях. Чувствовать это на твёрдой земле, покрытой мягким мхом, было необычно. И тревожно. Но некогда.

Наплевав на жалобный вой вестибулярного аппарата, я рванул с низкого старта, как только стало чуть меньше шатать. И, оттолкнувшись от этого берега, перелетел на противоположный, рухнув плашмя, как спиленный, не успев даже руки выставить. Пока бежал — радовался, что сабли рогоза легли вповалку после того, как Ярью разорвало саркофаг Ольхи. Упав, понял, что радовался рано.

В голове начинал пробуждаться тот самый вой-визг, что едва не убил меня, когда его издавала чёрная Машка у ночного озера. Только сейчас это было сильнее в несколько раз. Правда, и я с тех пор немного поднатаскался.

Правая рука и нога слушались неохотно и не с первого раза. Но пока слушались. Походкой зомби, волоча ботинок и собирая им мох и траву, я доковылял до кочки с баулом. Зарядить получилось сразу — там сложно перепутать, какой стороной что во что совать. Сложнее было закинуть на правое плечо камуфлированную трубу, потому что правая рука слушалась отвратительно. Но как-то справился и с этим. Визг в голове и, кажется, во всей вселенной вокруг, сбивал с мыслей, отвлекал и причинял физическую боль. Но мне бывало и больнее. Хоть и нечасто. Я поднял прицельную планку и выбрал наименьшую дистанцию. Отсюда, от края леса, до останков древа, алевших посреди островка свежей убоиной, было от силы метров полтораста. Оставалось надеяться, что выстрел не спалит разом площадь больше. Про минимальную дистанцию до цели я как-то забыл уточнить у Ключника.

Непослушным большим пальцем отвёл предохранитель, не менее своенравный указательный утвердил на спусковом крючке. Подумал — и опустился на правое колено, потому что веры ноге не было совсем. А, как убеждал Саша, стоять надо было твёрдо. У меня же из твёрдого было только умение находить проблемы. И бороться с ними потом, используя все доступные силы и средства. Включая те, которыми я и представления не имел, как пользоваться. То есть пока всё шло совершенно без сюрпризов. Если попробовать забыть про постоянный изматывающий визг. И пугающее шевеление неизвестно чего внутри меня. И не думать о том, что когда правая сторона откажет — я, вероятнее всего, умру. Хотя, сердце же слева…

Выстрел напомнил старый анекдот про испытания новой бомбы в сто килотонн. Когда журналист после уточнял у генерала, не был ли заряд мощнее обещанного. На что генерал со свойственной должности невозмутимостью ответил:

— Знач так, докладываю. Мы сами думали, что сто килотонн. А она ка-а-ак хренанёт!

Я едва не рухнул многострадальной мордой в не менее заслуженный мох. Устоял чудом, на одной злости и удивлении. И страхе ещё, пожалуй. Злость была на себя самого — Ключник два раза говорил про беруши, что следовало надеть ДО выстрела. Но, с другой стороны, невыносимый визг стал почти выносимым. А то, что по правой щеке из уха струилось что-то тёплое — так это бывает.

Удивление вызвало то, что шагах в двадцати передо мной на землю упала какая-то хреновина, которая вылетела из трубы. Страх пришёл как-то сам собой после этого, с молниеносным осознанием того, что термобарическая хренота вот-вот ахнет прямо перед носом — ни помолиться, ни приветы передать. А потом оно ка-а-ак хренануло!

Меня уронило на спину. В принципе, с парализованной ногой в этом не было ничего удивительного. И на самый настоящий ад, что разверзся на островке я смотрел лёжа. Там творился ужас. Бело-оранжевая вспышка, едва не спалив сетчатку, опадала. Горело впереди всё. Полыхал мох. Осыпались прахом острия лезвий вокруг. Кипела вода в ручье. Не горели только останки Ольхи. Потому что их не было вовсе. Такое ощущение, что невозможная температура и давление в эпицентре просто испарили древесину. В воздухе висела какая-то кислая химическая вонь и пепел. Много пепла. А за спиной упали на землю две ели, что, склонившись, почти дотянули до меня лапы с хищно скрюченными ветками. Ядовитыми, если я не путал классификацию Белого.

— Надо уходить, Яр, — кто именно напомнил мне, что тут больше нечего делать, я не понял. Слишком много всего случилось сегодня. Общение с Ольхой. Укус чёрного. Взрыв Яри такой мощности, какой я сроду не испытывал. И лёгкая контузия, как вишенка на торте. От которой до сих пор звенело в обоих ушах и что-то текло из правого.

Не вставая, я нашарил в кармане грязный бинт, сорванный с левой ладони. Выбрал клочок почище, свернул и запихал в ухо что-то вроде пробки. И вдруг услышал снова звук далёкой песни или мелодии. Будто мама пела, только не колыбельную, а что-то другое, энергичное, вроде бы даже народно-плясовое. То, что я лежал у неё на груди плашмя лишь помогало лучше слышать. И нас ничуть не тревожило, что я не так давно оглох на оба уха.

Мать сыра Земля торжествовала. Добрая дочка оказалась спасена, хотя шансов не было ни единого. Злой пасынок примерно наказан — развеян пеплом над оплавившейся, будто стеклянной поверхностью островка. И я, не выдержав, разделил с ней это веселье. Как в раннем детстве: мама смеётся и танцует — значит, всё хорошо, лучше и быть не может, на душе праздник и сердце поёт!

И волны Яри, в какой уж раз за сегодня, хлынули сквозь прижатые к маминому боку ладони. На этот раз гораздо легче, чем в междуречьи Вазузы и Городни. И Могута в ответ влилась свободно, щедро, доверху. Рука и нога словно вернулись под центральное управление. Я уселся, привалившись к кочке. И с любопытством наблюдал, как уходит под воду остров. Хороня под блестящим зеркалом то ничтожно малое, что не дожёг пламень. Через несколько минут вода успокоилась совсем. И лишь радужная переливающаяся пленка в паре мест возле берега наводила на мысли о том, что не так давно, возможно, тут кто-то капнул чуточку бензину.

Наслаждаясь вернувшимися силами, я подхватил торбу с оставшимся в ней огнемётом, подбежал к берегу и зашвырнул чуть ли не на середину волшебным образом появившегося в лесу озера. «Шмель» булькнул, как очень большая рыба, и камнем ушёл ко дну.

Умытый и донельзя довольный собой, я перемотал левую ладонь чистым бинтом, и поменял тампон в ухе. Кровь идти почти перестала, но чувствовать сырость внутри и постоянно проверять рукой, не течёт ли снаружи, было неприятно. Осмотрев, в меру скромных детективных и криминалистических познаний, берег, пришёл к выводу, что кто бы тут не интересовался — догадаться о произошедшем будет крайне сложно. Следы на траве и во мху пропадут через один-два дождика. А из улик оставалась только та хреновина, что вытолкнула из трубы снаряд и упала передо мной, едва не сделав заикой. С одного пинка улетевшая вслед за «Шмелём». Глухой и парализованный наполовину, да ещё и заика — вот бы Лина удивилась, наверное. Мысли об Энджи заставили улыбнуться.

— Торопись, Яр. Нужно спешить к родным. Он жив по-прежнему, — взволнованный голос Ольхи спутал все карты. Застывшее в глупой улыбке лицо прорезали складки. Этого только не хватало.

— Ты удивительный, человечек. Столько Яри, да Могута, я не припомню такого. В этих краях был лишь один Странник, очень давно, что мог бы сравниться с тобой. Я тогда подарила ему лыжи, чтобы он летал по свету от Древа к Древу быстрее птицы, выполняя свой долг. Злые люди тогда погубили его, отобрав подарок. Зачем? Ведь всё равно не знали, как ими пользоваться, да и не смогли бы, — в Речи её слышалась задумчивая грусть.

— Лыжи — это здо́рово, конечно. Но не сезон, — опомнился я. — Что значит «он жив»⁈

— Значит, что в твоём теле нас трое: ты, я и он. И пока верх держишь ты. Но росток со злой волей Чёрного Древа, связанный с ним воедино, внутри тебя. И ни ты, ни я не сможем его изгнать.

— Что ещё мне лучше знать сразу? — дурацкий вопрос полностью отражал мою растерянность. Как выгнать эту тварь из меня? Если сама Земля не смогла?

— То, что наши разговоры и твои мысли открыты ему. А, значит, и пославшему его, — ровно ответила Ольха. А я сел на кочку. Потому что ноги не держали. Потому что на моё неумение думать прежде, чем говорить, и контролировать свои мысли мне постоянно пеняли… Те, кого нельзя поминать. Ни образов, ни мыслей. Вот тебе и не думай о белой обезьяне.

— Я пробую сплести и закрыть кокон вокруг, но мне нужно время, Яр. С тобой дело идёт во много раз быстрее, но плетение сложное, и силы твоей я не могу взять больше, чем получится. Мы с ним разные. Я не могу и не умею брать чужое, — Древо, чьё беспрестанное движение я чувствовал под кожей с той стороны, будто просило прощения. За то, что я его спас, а оно меня пока не могло.

— В этой форме у меня мало возможностей, Яр, прости.

— А этот кокон — что он даст? — на ум снова пришёл дядя Сеня. Как всегда в безвыходных ситуациях. С той же самой фразой: «Не знаешь, с чего ходить — ходи с бубей!».

— Он не позволит ему держать связь с Чёрным Древом. И твои мысли станут только твоими. И моими, — будто смутившись, через паузу, закончила она.

— Сколько примерно по времени? День? Неделя? — муравьишка опять приставал со своими дурацкими вопросами к предвечному существу. Только на этот раз была пара нюансов.

— Не знаю. Много условий влияют на скорость роста. Несколько часов, наверное.

Отлично. Просто замечательно. Значит, пока она не скажет мне, что сплела свою шапочку из фольги, мне нельзя думать о… ни о ком мне нельзя думать. И даже вспоминать о том, что лезло в голову, пока устраивал тут эти пожары с потопами — тоже нельзя. Разбежаться — и об ёлку, разве? Чтоб уж точно не буду думать…

— Так будет хуже, Яр, не надо, — встревоженно отозвалась Ольха. — Без сознания мысли будут появляться сами, ты не сможешь помешать им. И ему.

Вот влип! Была мысль добраться до Рафика и обколоться чем-нибудь из аптечки, посмотреть день-два «мультики» и поехать обратно к… к дому… Дом в Вороново. Папа щипает лучину для самовара. Мама замесила тесто…

— Прости, Странник… Как больно! Я и подумать не могла, что тебе пришлось пережить, — кажется, она всхлипнула. Хотя Речь не могла передавать эмоции. Или уже могла?

Как бы то ни было, придётся отвлекаться на что угодно, кроме тех, кто ждал меня… Нигде. Никто меня нигде не ждал! Чёрная пустота. Скамейка возле двух могил. И берёзка над третьей, маленькой.

А под кожей на правом плече вдруг отчётливо шевельнулось что-то. Будто нервный тик закоротил какую-то мышцу. Только не мою.

Вот я бестолочь! Он же, наверное, как и симбионты, питается горем, страхом и бессилием! Значит, нужно как-то по-другому избегать мыслей о… Вообще всех мыслей избегать! Любых! Говорили мне, что у меня в башке дыра старики… Чёрт! Просто какие-то неизвестные мне, вымышленные, эфемерные старики! Что-то нужно срочно придумать! С каких ещё бубей мне зайти⁈

К болоту, в которое упиралась колея со стоявшим на ней Рафиком, только что носом не поводившим и не подпрыгивавшим на месте, из бурелома вывалилось хрипло поющее туловище. Моё. Контейнер для двух сущностей и одного до крайности самоуверенного двуногого дурачка. Добро, зло и кретин между ними. Музыкальный.

— Голова обвязана, кровь на рукаве, / след крова-а-авый стелется по сырой траве!

В голове подхватила припев Ольха:

— Э-э-э, э-ээй, по сырой траве!

Выглядел я, пожалуй, как яркая иллюстрация к тезису «Вы хотели что-то узнать о шизофрении? Спросите меня!». Чеканный, в меру сил, шаг. Прямая спина и воинственный блеск в глазах. Перемотанная левая ладонь. Залитое кровью правое плечо — засохшая футболка и воротник куртки неприятно скребли по шее. И будто бы фитилёк бело-красный, что торчал из правого уха, словно намекая: «подожги меня!».

Не прекращая петь, я проверил колёса и задрал капот — глянуть, что там с маслом. Всё-таки где-то самым краем сознания по пути сюда я допускал, что обратно возвращаться будет некому, поэтому, возможно, и ехал менее бережно, чем стоило. Обратно доехать нужно было во что бы то ни стало. Ведь там…

— Там, за туманами, вечными, пьяными \ Там, за туманами, любят нас и ждут!

— Красивая песня, — весело сообщила Ольха, пока я блажил на весь лес про Севастополь, Камчатку и Кронштадт.

— А то, — переводя дыхание и захлопывая капот, отозвался я. — Я до пса таких знаю!

Рафик, кажется, вытаращил фары так, что больше стал похож на Нивейку или УАЗ деда Пети… какого-то вымышленного деда Пети, что жил возле двух каких-то совершенно неизвестных мне рек!

— Ты неси меня, река-а-а! За крутые берега-а-а!!!

Хуже стало, не доезжая Устюга. От силы половину дороги проехал, внимательно вглядываясь в карту навигатора, ориентироваться по которой без привычной толстой зелёной путеводной нити и жёлтой стрелочки было значительно сложнее. Но я справился. Потому что с детства любил собираться в путешествия, сидя с карандашом над атласом автомобильных дорог СССР. Заслуженная серая обложка с золотистыми, осы́павшимися в нескольких местах, буквами виделась, как наяву. Вообще многое виделось, как наяву, пугая до икоты.

Правый глаз начал транслировать ужасы с полчаса назад. И я оборвал очередную песню, едва не слетев с трассы. Чудом отведя перепугавшегося Рафика от обочины, которую он уже зацепил правым передним колесом. Люди. Множество. Тысячи. Замученные всеми возможными способами. Колья, крючья, острые топоры и тупые пилы. Пока только картинки. Когда он начнёт передавать видео, да, не дай Бог, со звуком — я сойду с ума.

Закрыть глаз не помогло. На «чёрном экране» опущенного века изнутри картинки были только ярче.

— Часов шесть осталось, Яр! Не слушай его! Не смотри! Давай, я теперь тебе спою, — и в голове зазвучала необыкновенно умиротворяющая песня на неизвестном мне языке. Но я как-то понимал, что это история об удачливом чудо-охотнике, которого ждёт дома жена и семеро детей. Седьмой обещал отцу родиться, когда тот доберётся домой живым.

Под такую блестящую мотивацию я протянул ещё пару часов. А потом повесил голову. В прямом смысле слова.

Мышцы с правой стороны шеи вдруг превратились в кисель. Силы левой половины не хватило, и голова упала. И попытки вывернуть её так, чтобы хоть край дороги видеть, привели только к тому, что от левого уха до лопатки и ключицы свело всё, да так, что не вздохнуть. То, что это снова едва не вписало нас в отбойник, разозлило страшно. И ударная волна Яри разошлась от солнечного сплетения. Картинки в правом глазу погасли. Правда, вместе с ним самим. И шее это не помогло никак.

Матерясь сквозь сжатые зубы, я нашарил правой рукой в рюкзаке, который бросил на переднее сиденье перед тем, как сесть за руль, трусы. Семейные, синие, сатиновые. Натянул их на подголовник. И двумя руками заправил в них непослушную, норовящую завалиться направо, голову, чтобы резинка прихватила лоб.

— Бывшая всегда говорила, что я жопоголовый. Права была, — пояснил я, трогаясь. Не то Ольхе, не то Рафику, не то себе самому. Сдувая выбившуюся из-под резинки на лоб белую бирку-ярлычок. От взгляда в зеркало веселее не стало. Обвисшее вывернутое красное веко правого глаза и дорожка слюны на грудь из правого уголка рта давали понять, что шизофрения — детские забавы, давно пройденные. Тут дело пахло органическими поражениями.

— Они не грозят тебе, Яр. То, что я чувствую в твоём кровотоке, точно говорит об этом. Такого никогда не бывало, — она звучала чуть растерянно. — А то, что ты находишь силы смеяться — восхищает.

— Если я начну рыдать — мне не будет видно дороги, — буркнул я вслух. — И вообще, уныние — страшный грех.

— Я давно не следила за вашей верой, человечки. Но эта догма мне близка. Я, пожалуй, живу и говорю с тобой только в соответствии с ней. Хотя бывало, что помнить и соответствовать ей казалось непосильным.

— Это — да, — хотел было кивнуть я. Но трусы мешали. Да, сюрпризов в жизни меньше не становилось.

В другое время я бы наслаждался красотами за стеклом. Высоким светлым небом и почти летней листвой лесов вдоль обочин. Непонятными названиями указателей: Казлук, Сойга, Коряжма. Последняя, кстати, оказалась серьёзным испытанием, как и Котлас вслед за ней. Но было не до наслаждений совершенно. Нога отказала давно. Рука сползала с рычага коробки передач, и не желала возвращаться обратно. Как раз перед постом ДПС на объездной, где пара явно скучавших местных инспекторов, наверное, долго ещё крутили головами, пытаясь сообразить, как с дороги могла исчезнуть иномарка, явно не местная? И могла ли она померещиться им обоим одновременно?

Рафик в это время проезжал мимо них, стараясь не шуметь. А я тренировался быстро перекидывать левую ногу со сцепления на газ, минуя педаль тормоза, пока колено придерживало руль. И переключать передачи левой рукой. Получалось. Плохо, но получалось. Сферу держала Ольха. Я не мог. Я держал руль. И голову. Трусами.

От адской боли, что время от времени накатывала так, что и здоровая рука соскальзывала с руля, вбил в бедро сперва какой-то кеторолак, потом нефопам. Последним вколотил в ногу дексаметазон. На ходу, почти не снижая скорости. Потому что шприц-тюбики из аптечки выложил поближе, стоило только выбраться с гравийки на трассу до Микуня. Это Ольха сказала, что он всё-таки мужского рода. Из полезного в аптечке оставались только бинты, йод, нашатырь и жгут. Кровь уже не шла. Нашатырь перебил дыхание и вышиб слёзы из глаз, но ни на боль, ни на накатывающие видения не повлиял — только салон проветривать пришлось. Оставался жгут. Удавиться, когда станет совсем невмоготу.

Ярью полыхал ещё раз семь или восемь — не знаю. После последней вспышки, еле различимой, рука слушалась всего несколько минут. Кто был за рулём после населённого пункта Васильевское, где я проглядел «лежачий полицейский», на котором из трусов вывалилась голова, а Рафик едва не уехал в чей-то курятник, пока я заправлял домик для мозгов обратно — не помню. Изо рта и носа текли кровь с желчью. Ольха кричала, чтобы я не смел умирать.

В памяти остались лишь синие вспышки мигалки скорой, и сине-красные — машины ГИБДД, которые почему-то стояли поперёк дороги. Увидев их, я перенёс левую ногу с педали газа, но до сцепления не донёс — уронил на тормоз. И скорость переключить тоже не смог. Серебристая пожилая Тойота докатилась до серо-синей Лады Весты, горестно уткнулась ей в борт и горько, безутешно загудела. Потому что голова водителя снова открепилась и упала. Но уже не вправо, а точно в середину руля, на те самые три овала, придавив клаксон. Кажется, за красно-синими огоньками мне померещился знакомый внедорожный Ниссан Патруль. До которого я так и не добрался. И которому тут, конечно же, вовсе неоткуда было взяться.

Глава 24

Так не делай

Темнота. Изводящий монотонный визг, будто болгаркой по арматуре. Нескончаемой огромной арматуре. Издевательские злые фразы чёрного, слышимые всё громче. Плачущий крик Ольхи, доносящийся всё тише. Бесконечная невыносимая боль. До тошноты. До рвоты. Но давно нечем. Хотя выблевать разрывавшиеся, хрустевшие и булькавшие мозги я был бы только рад. Счастлив даже. И обрывки фраз, доносившиеся в бреду и сумасшествии. Голоса, которым тут было не место и не время. И которые ни в коем случае нельзя было узнавать. Каким-то необъяснимым чудом то, что осталось от Яра Змеева в этом подыхавшем от мучительной боли в мешке с мясом, костями, Добром и Злом, это ещё помнило. Наверное, потому, что это было последней самостоятельной мыслью. На котором остатки разума ушли в аварийный режим. Не узнавать голосов. Не узнавать…

— Господи, да как же так, деда⁈ — плачет. Откуда она здесь? Зачем её взяли? Лучше бы детишек опять мороженым кормила в кафе.

— Артём, ну что, не томи⁈ — артистичный какой баритон у него. Поправился совсем, наверное. А кто такой Артём?

— Хана, Сергеич. Без вариантов. Извини, — переживал он, неизвестный, вполне искренне.

— Он живой! И должен выжить, дядя Артём! — ишь, как давит на доктора, дон Корлеоне дедморозовый… Весь в деда.

— Я никогда не видел таких показателей, Саша. У него сердце должно было лопнуть давно. Будто инфаркт, только постоянный, словно сосуд за сосудом лопаются там. А их там точно столько нету, я не раз своими глазами видел! — неизвестный едва на крик не срывается. — И энцефалограмма говорит, что у него в голове какой-то кошмар. Смотри, пиков на ленте нет — все линии вместе по самому верхнему краю ползли! Пока прибор не сгорел!

— Ша, Тёмка! Ну вколи ему чего-нибудь! Ты врач же, лучший! — чуть не плачет старый. И не похоже, что это артистизм. Это правда. Я её теперь чую. У Ольхи, наверное, научился. Дал же Бог попутчиков. Или они — багаж?

— Да чего я ему вколю, дядя Костя⁈ Он мёртвый на девяносто девять целых, девяносто девять сотых! — и доктора довели, едва не рыдает. Сумасшедший дом.

— Да нам-то откуда знать, чего надо⁈ Камфару, адреналин, трамал с промедолом — что угодно! Спаси его, дядя Артём! Спаси, слышишь⁈

— Не могу я, Саша. Невозможно. Таких чудес не бывает, — горько как вздохнул-то. А вот насчёт чудес ошибся. Я видал парочку. Но теперь, похоже, не погляжу больше. Ну, хоть не узнал никого…

— Услышьте меня, человечки! Отзовитесь все, кто Речи обучен да владеет! — Ольха, видно, последние силы жгла. Не вышло с коконом, наверное. Главное — не узнал никого…

Вокруг повисла тишина. Мёртвая. Актуально. Чуть дальше матом беседовали какие-то люди. Кто-то орал про какой-то вертолёт. И про то, что какая-то машина летит сюда, на требования не реагирует. А Древо продолжало.

— Я, Ольха с земель коми войтыр*, слово даю вам, Мастера, что прибыли мы без злого умысла против вас, Хранителей и Древ здешних. Нет за мной ныне ни рощ, ни рядов. Нет подо мной спудов тайных. Мой дом сейчас — тело Странника Яра Змеева из рода людского, русского. И я буду защищать его ценой жизни, возвращая неоплатный долг.

Тишина, так и висевшая снаружи, начала будто бы поддавливать. Да прилично так. Неизвестный Артём или дядя Артём пробовал было что-то спросить у остальных, но, видимо, врачебным чутьём понял, что зря. На него даже не шикнул никто.

— Вместе со мной в Страннике сидит росток Чёрного Древа. Мне нужно меньше часа, чтобы закончить плетение кокона, что оградит нас и разорвёт связь ростка с Древом. Но Странник исчерпал всю силу, — Речь Ольхи дрожала. Никогда такого не слышал, — ни Яри, ни Могуты не осталось, и взять не может. По кромке скользит.

Честная. Это хорошо. Наверное. Хоть и страшно, конечно. Но, может, наконец-то болеть перестанет.

— Я чую помощь, сильную, верную, близко. Но стоять некогда, — от Древа это было слышать несколько неожиданно. — Смотрите, человечки, на деяния родовича вашего. Я, Ольха с земель коми войтыр, впервые чего-то прошу у вас. Не для себя. Поделитесь силой со Странником. Кто может. Молю.

Неожиданности продолжались. Внутри меня рыдала и терзалась предвечная сущность, не имея сил помочь. Под кожей, в толще мышц и, кажется, уже внутри костей упрямо ползли тонкие нити её корней или побегов. Огибая такие же от чёрного. Иногда сталкиваясь с ними в каких-то, видимо, ключевых нервных узлах. Это было больно. Очень. Очень-очень.

Перед глазами замелькали картинки. Ольха работала «по площадям», на открытом канале. Вот люди в шкурах, что приносят к её стволу новорожденных для благословления и на удачу. Вот охотники, что просят доброй добычи. Вот свадьбы, плывут в лодочках, украшенных разноцветными лентами. Счастливые, радостные лица.

А вот чёрные бородачи и их сеанс хорового пения. Вот укус второго ранга. И то, что последовало за ним. Где-то рядом от ужаса тоненько заскулила… Девочка. Какая-то совершенно неизвестная мне девочка. И отчётливо заскрипели зубы её деда и отца. Также абсолютно незнакомых мне.

Вот на кромке леса за ручьём у кочки появился баул защитного цвета. Просто выпал из воздуха и лёг на мох. Да, конспиратор из меня никакой. Вот с берега на берег одна за другой перелетели две странных железных баклаги. Я знал, что это канистры. А она не знала. Вот примялся мох на этом берегу. И из воздуха возникла и легла рядом с баклагами какая-то необычная носатая и зубастая штуковина, чёрно-жёлтая, как шмель. А у подножья стали сами собой образовываться ямы, оголяя корни. Смерть пришла. Наконец-то.

Я чувствовал облегчение и радость Ольхи от того, что появилась возможность наконец-то оборвать вековые мучения. И сейчас как никто понимал её.

А потом на пораненный корень из воздуха капнула кровь. И возле ямы проявился человечек с маленьким острым заступом. Корни с чёрным были общими. Но пользовался он ими хуже. Ольха проведала меня раньше. И заговорила. А потом не поверила себе сама, когда странный двуногий предложил бежать с ним вместе. И «показал», как это делается. И принял, не колеблясь ни секунды, побеги в своём теле. И забрал с собой от пустого ствола малое тело Ольхи.

Глядя теперь уже моими глазами на пожары Яри, разорванный пополам пустой брошенный дом, в котором царил чёрный, летя над ручьём и втыкаясь мордой в мох, зрители ахали и ругались последними словами, в зависимости от пола и возраста. Уничтожение ствола с насквозь прогнившей сердцевиной при помощи страшной штуки, убивавшей громом и пламенем, младший из Мастеров встретил с сугубо одобрительным и не менее матерным восторгом. А потом потянулись картинки дороги. Превратившиеся не так давно в сплошную темноту для меня. Оказывается, это Ольха как-то передавала, минуя глаза, информацию о том, что творилось вокруг, прямо в искрившие, стучавшие и звеневшие болью мозги. А левые рука и нога действовали рефлекторно, механически. До того момента, пока Рафик последним медленным накатом не добрался до борта гаишной машины, уткнувшись в него и зарыдав. Умница, лиц встречавших не показала. Ведь узнавать никого по-прежнему нельзя.

— Чёрный убивает его. Он понял, что не справится с нами обоими. Он хотел добраться до памяти Странника, чтобы передать всё, что вызнает, родителю. Но Яр не пускал его. И сейчас не пускает. Он запретил себе видеть. Узнавать вас по голосам. Вспоминать родных и друзей. Он один там, совсем один против чёрного. Который почти победил. Я прошу вашей помощи, люди… добрые…

— Говори, что делать! — дед сориентировался первым. Надо думать, с его-то опытом.

— Положите руки на него. Дайте ему Яри. Совсем немного осталось, с десяток узлов — и кокон будет готов. Я не прощу себе, если не удержу Странника.

Мне в тоне Ольхи послышалась глухая угроза. Что остальным она этого тоже не простит. Видимо, суровые современные нравы повлияли на «Доброе дерево». И оно стало рациональным. И эмоциональным. В самом что ни на есть человеческом понимании.

Три пары ладоней легли на меня, две мужских на руки и третья, девичья, на правую ногу. Которую я вроде как и не чувствовал особо. А вот гляди-ка — почуял. С некоторой паузой на левую ногу тоже легли чьи-то ладони. И дальше по телу. Их становилось всё больше и больше. Будто меня обступали незнакомые люди. Живые. И мертвецы, замученные в видениях, что посылал чёрный, надеясь запугать. Но лишь укрепив и без того лютое желание мести. Возмездия. Кто-то когда-то несказанно давно велел мне: «Это чувство запомни да схорони в душе, пригодится». Наверное, пришла пора. Когда, как не двумя ногами в могиле стоя, о возмездии врагу думать, конечно.

А потом потекла Ярь. Тоненькими, еле ощутимыми ручейками. По волоску, по полволоска. И на месте колючего шарика под грудиной запульсировало крошечное игольчатое пшённое зёрнышко. Но это была моя Ярь. Моя и Ольхи. Так необходимая нам именно сейчас. И до которой я нипочём бы не дотянулся, если бы не друзья.

— Убирайте руки, хватит, хватит! Всё! — голос её окреп. — Кокон готов! Открывай глаза, Яр. Он уже ничего никому не расскажет. Теперь это не нас с ним, это его с нами заперли!

Неожиданная шутка от простоявшего вечность в дремучих лесах Древа удивила. Но, если подумать, она полдня жила во мне, думала и дышала вместе со мной. Вон, песни даже пели хором. А от меня и не такого можно понахвататься. Павлик не даст соврать.

Ладони отодвигались. Первые две пары крепких, основательных, Мастеровых, убирали остальные, тех, кто не слышал Речь Ольхи, а просто приложил руки к умиравшему окровавленному телу, что колотилось в агонии на раздолбанном асфальте возле Рафика. И которое теперь замерло, перестав биться. Дыша хрипло, со свистом и бульканьем. Но ровно и глубоко.

— А теперь ты сдохнешь, мелкая упрямая двуногая тварь! — зашипело внутри. — Открой глаза, глянь на небо в последний раз!

И меня снова выгнуло дугой, так, что асфальта касались только пятки и разбитый затылок. А я подумал, что посмотреть на вечное небо и Солнце было бы здорово. Глядишь, и Яри набрать удастся, чтоб пободаться с этой мразью подольше. Но тогда на фоне неба я увижу лица тех, кто смотрел на меня сейчас с испугом и бессильной яростью. И их увидит чёрный. И мне плевать, есть у него связь с родителем или нет — никого я ему не покажу. Утрись, паскуда. Тебя, наместника большого и страшного Чёрного Древа, убила мелкая упрямая двуногая тварь.

— Держись, Яр, держись! Совсем немного! — Ольха орала, стараясь перекрыть мерзкое шипение чёрного. Чьи-то руки снова прижали меня к земле. Правая ладонь, давно принадлежавшая не мне, хрустнула — кто-то в запале упёрся на неё коленом.

Там то ли камушек лежал, то ли осколок какой-то. Он и впился в руку. И кровь, которой, как казалось, во мне уже и не было, капнула на асфальт. А точнее — на то место, где он когда-то был. А под ним была земля. Земля. Она и приняла кровь. И снова пришла на помощь, как в прошлый раз, когда устала смотреть, как меня пинали по лесному татами… заслуженные инструктора, мастера и лауреаты. Хорошо, что во мне оставалось то пшённое зёрнышко Яри — без него зачерпнуть Могуты я бы ни за что не смог. А с ним — смог.

Вой и визг внутри поднялся на какие-то немыслимые, ультразвуковые высоты. Я понимал, что чёрному должно быть больно. Но жалко мне его не было ничуть. Ни капельки. Ни одной, самой крошечной. Хоть размером с ту, красную, предпоследнюю, наверное, во мне, что достигла Земли. Хоть с бисеринку Яри, что неожиданно начала расти. Двигаясь в ритм с той мелодией, что звучала и во мне, и вокруг. На этот раз, какой-то походно-строевой, в такт с которой пробовало подстроиться и моё насмерть уставшее измученное сердце. Если бы не лесная наука — никогда бы я не поженил Ярь с Могутой. Случайности неслучайны, правду говорят… Все говорят правду. Все, кого я знаю.

Внезапно пронзила мысль: Ольха! Не навредит ли ей заёмная Земная сила⁈

— Не бойся, Яр. Бывает, что мать обижает детей. По незнанию или по ошибке. Только не эта. Она не ошибается, и знания её бесконечны. Мне не будет вреда от Могуты. А то, что ты снова подумал не о себе — восхищает ещё сильнее. Я доплела кокон. Ты можешь открыть глаза. Мы почти справились.

Я послушался Доброго дерева. Она была из тех, кого я знал. Из тех, кому верил. Кто говорил правду.

Солнышко ударило по глазам, как недавний взрыв на Белом острове, испаривший огромное дерево в секунды, вместе с паразитом-короедом, что так долго грыз его изнутри. Считая себя Древом, но на самом деле являясь лишь очередной бессчётной и безымянной спорой Чёрного, что занесло в эти края злым ветром в недобрый час. И теперь он знал, что я понял это.

— Сдохни! Сдохни, ничтожная тварь! Я — предвечное Древо! Могучее и величественное! Вселяющее ужас! — бессильные крики внутри не прекращались ни на миг.

— Ты — даже не гриб. Ты — гнилой кусок чужого гриба. Собака, возомнившая себя хозяином, пока настоящий хозяин занят своими делами. Ты даже нас убить не смог, ни меня, ни Странника. Потому что трусливо цепляешься за своё никчёмное существование, раб! — Ольха будто по щекам его хлестала. Каждая следующая фраза унижала сильнее предыдущей. А последняя — добила.

— Сдохните, оба! Во славу и величие Чёрного Древа! — эталоном здравомыслия он не был никогда. Но сейчас максимально приблизился к опасному сочетанию безумия и фанатизма.

А у меня остановилось сердце.

И ни Ярь, ядро которой уже было с кулак, и иглы всё продолжали расти, ни Могута, что бессильно плескалась внутри, как бензин в канистре, ожидая любой случайной искорки, помочь мне не могли. Потому что лечить самого себя я просто не умел. Не успел научиться. Курс молодого Странника включал сперва умение убивать, а потом — умирать самому. Их я освоил. А вот насчёт исцеления — не добрался.

Старик с породистым лицом, в очках с тонкой серой матовой оправой, наверное, тот самый дядя Артём, с которым говорили Мастера, явно врач, заорал куда-то в сторону, не сводя с меня глаз:

— Стрелялку!!!**

Я успел только удивиться — чем и в кого он тут решил стрелять? Цель была внутри моего туловища, да так хитро перепутана с моими тканями и с Ольхой, что нас троих проще было сжечь к чёртовой матери, чем пристрелить. А потом удивился ещё сильнее. Потому что сердце заработало снова. Но как-то странно. Пульса не было, но кровь через него точно проходила.

— Он занял нервный узел, что контролирует сокращения сердца. Я — тот, что отвечает за гладкую мускулатуру ближайших крупных сосудов. Мы дождёмся помощи, Яр, — Доброе дерево говорило с большими паузами. Видимо, учитывать и обрабатывать приходилось много разных факторов и сведений, параллельно ведя позиционную войну с чёрным. Ощущать себя плацдармом было неожиданно и неприятно. Но не смертельно. Пока.

Откуда-то из-за так и моргавших вразнобой машин скорой и полиции раздались крики. Если это нагрянули ищейки, привлечённые таким количеством выбросов Яри на одной отдельно взятой автодороге — нам всем, пожалуй, конец. Но я за сегодня слишком много раз прощался с жизнью навсегда, поэтому эта мысль не расстроила и не напугала. Скорее, немного обрадовала. Но пока я был жив. Значит, ничего ещё не закончилось. А то, что сердце моё не билось, а кровоток контролировали чьи-то заботливые корни внутри моих сосудов — ну так и это бывает. Наверное.

Крики усиливались. Раздалось несколько выстрелов. Мастера поднялись, прикрывая Лиду собой. У каждого в руках сами по себе образовались пистолеты. Большие. Чёрные.

Незнакомый дядя Артём продолжал сидеть рядом со мной, одной рукой держа левое запястье, а двумя пальцами другой контролируя пульс на сонной артерии под правым ухом. Вернее, отсутствие пульса. Поглядывая время от времени на свои наручные часы, что лежали у меня на груди — снял, наверное, прежде, чем массаж сердца делать начать. Судя по его глазам, он не доверял ни рукам, ни часам, ни тому, что видел. Человек без пульса продолжал таращиться по сторонам, не желая ни отключаться, ни останавливать дыхание, ни остывать, как следовало бы. Ниспровергал, словом, всю сухую, хоть и написанную кровью, медицинскую теорию. Не давал расслабиться медработнику, вредитель. Слева к нему подбежал дядька, тоже в годах, в синей скоропомощной форме, с явно тяжёлой красно-оранжевой сумкой, из открытого клапана которой торчали какие-то провода.

В это время низкий рёв приближавшегося двигателя усилился. Мастера подняли стволы, вглядываясь во что-то, невидимое мне. Я моргнул — и неожиданно сам для себя «подключился к их камерам», как тогда, в амбаре Осины, когда научился смотреть на мир не только своими глазами, но и чужими.

Сложив изображения Сергеича, Саши и Лиды, получалось вот что. На правой обочине стоял, моргая синим, жёлтый минивэн с красной полоской и буквами — реанимобиль. Мордой к нам. Рядом с ним, перед капотом, нервно курил водитель, с тревогой глядя на дорогу за своей машиной. Ближе в нашу сторону, чуть перекрывая скорую и практически перегородив весь центр проезжей части, боком к нам замерла Лада Веста с большими буквами «ДПС». Она моргала красно-синим, чем только добавляла нервов. В переднюю правую дверь ей продолжал, видимо, грустно вздыхать безутешный Рафик. К нам он стоял задом, поэтому вряд ли был в курсе творившегося у него за спиной. По дороге за всеми ними летел Гелендваген, чёрный, как сердцевина сгоревшего саркофага Ольхи. И за стёклами не было видно, кто же так торопился посмотреть на то, как отходит, да всё никак не может отойти валявшийся посреди дороги Странник, метрах в пяти позади уткнувшейся в форменную Весту серебристой Тойоты. И было неясно, с какой целью мчался немецкий сейф на колёсах. Помочь? С чем именно? Отойти или остаться?

В десяти метрах до полицейской Лады Гелик дёрнулся и ушёл в занос. Рыскнув носом в сторону хвоста гаишной машины, чёрный куб резко вильнул обратно. И, кажется, заблокировал колёса, рванув ручник. И поехал дальше, теряя скорость, боком, перпендикулярно дороге. Будто скаля квадратную пасть на скорую, в ужасе стоявшую перед ним на обочине. Со свистом и скрипом резины по плохому асфальту. И остановиться до Весты он вряд ли успевал.

Стволы в руках Мастеров смотрели прямо на кабину. Мне отсюда, их глазами, было видно, что старый выцеливал водителя, а Саша «держал» заднее окно. Чёрный матовый гроб на колёсах летел навстречу полицейской машине. Так они и встретились, борт в борт. Только за секунду до удара металла о металл задняя правая пассажирская дверь Гелика распахнулась и в проёме появилась крепкая фигура. Глазами Ключника я успел ухватить только светлые волосы короткой стрижки полубокс, темные усы и глаза, что горели в полумраке салона, будто волчьи в ночном лесу.

Когда борта немецкой и русской техники столкнулись, чего тут и в войну не бывало — не доходила до этих мест немецкая техника — пассажир в полном соответствии с законами физики оторвался от сидения и оттолкнулся от подножки, на которую уже вынес правую ногу. И полетел к нам. Прямо по воздуху. Как в кино. Что-то подобное я видел, но не так близко и не так эффектно. Там, в кино, кажется, старина Брюс Уиллис, в годах уже, похожим образом выходил из машины, что продолжала не то вираж, не то поворот. И палить начинал, едва утвердив ноги на дорожном покрытии, помню.

Этот же бэтмен летел, асфальта не касаясь. Только Кольта 1911 Para G. I. Expert у него в руке не было. У него и руки-то не было.

* коми войтыр (коми) — народ Коми, группа финно-угорских народов, проживающих главным образом на северо-востоке европейской части России.

** стрелялка — дефибриллятор (местный жаргон работников скорой медицинской помощи).

Глава 25

Возвращение

Мастера, дед и внук, разжали ладони и синхронно, как в балете, шагнули вперёд. Ещё до того, как их пистолеты глухо одновременно звякнули об асфальт, они, вытянув навстречу руки и чуть подсев, приняли одинаковые стойки, образовав подобие коридора. С одной стороны которого лежал Странник с молчавшим сердцем в окружении оцепеневших врачей. А с другой летел Мастер, Воин и Разбойник, полыхая Ярью, слепившей глаза белым пламенем. От такого и мёртвым не спрячешься. Достанет. И вернёт.

Да, я тогда ничуть не ошибся, подумав, что с оскаленной в рёве пастью, с зажатым в руке оружием, застыв в полёте, в невозможном яростном рывке над чёрной водой меж изрубленных бортов, он смотрелся бы очень живо и естественно. Так и было. Летел — залюбуешься. Жаль, недолго.

В этот раз тёмной рекой был раздолбанный старый серый асфальт. На одном берегу которой, выбиваясь из сил, меня тянули из бездны, из пучины, из-за кромки друзья. Двуногие и предвечные. Старые и молодые. Знающие и нет.

А с другого берега, от домчавшегося-таки, сломав половину вёсел, изодрав борта и истрепав паруса, варяжского драккара летел стрелой или соколом ещё один друг. Один стоивший нескольких ватаг, злых до драки, вселявших ужас в мирный побережный люд.

Его подхватили крепкие руки деда и внука, не дав ни пролететь мимо, ни упасть. Хотя этот вряд ли упал бы. Судя по пылавшей в нём Яри, он бы скорее вспахал асфальт, оплавляя разломанные края, и остановился возле меня, по пояс уйдя в дымившуюся землю, как спускаемый с орбиты аппарат или метеорит.

Гася остатки инерции, старый пират сделал два последних шага ко мне, опускаясь на одно колено и выдёргивая на ходу из-за спины какой-то подсумок камуфлированного цвета. В хромированной хваталке, заменявшей ему левую кисть, был зажат термос. Старый, выцветший, из зелёной пластмассы. Один в один такой же, из какого выпаивал Алиску Мастер Шарукан в своём брянском подвальном ателье. Они у них штатные, что ли, термосы эти? Табельные?

Из подсумка правой рукой он выдернул два пластиковых пакета с прозрачными трубками, к которым крепились иголки-«бабочки», точь в точь как на системах капельниц. Наверное, это они и были. Только содержимое пакетов настораживало — ни одного лекарства похожей расцветки я не помнил. Чем-то было похоже на разведённый хлорфиллипт, которым в детстве полоскал горло. Тот тоже был насыщенно-зелёный, яркий, хоть и мутноватый. Здесь в пакетах был прозрачный раствор. Который, кажется, чуть светился изнутри, флуоресцировал. Ну, или это свет так падал. Солнце, кстати, будто обрадовавшись тому, что кавалерия успела вовремя, стало светить ярче. Или это я теперь его так воспринимал. Тоже обрадовавшись. Очень.

Пакеты Никола швырнул замершим с другой стороны от меня мужикам, Артёму и второму, в синем. Фельдшеру, судя по форме. Они поймали их на лету и без вопросов принялись закатывать мне рукава, явно готовясь заливать зелёную жижу внутривенно. В так любимой Болтуном манере — без единого слова или вопроса. Сам он освободившейся рукой откручивал белую крышку-чашку с термоса. У него она была исцарапана сильнее, чем у Шарукана.

— Зонд, — негромкий голос пирата как дёрнул пожилого фельдшера. Он развернулся на одном колене к синей объёмной сумке, что стояла за его спиной, в секунду выдернул оттуда прозрачный запаянный пакет с какой-то трубкой и протянул над моим лицом Николе. Тот кивнул, принимая. А пожилой снова крутанулся до сумки и протянул следом какую-то прозрачную воронку. И по указанию глаз Болтуна положил её мне на грудь. Приготовления эти мне не нравились категорически. Но шевелиться я всё равно не мог.

Однорукий Мастер осторожно передал открытый термос Косте Артисту, что замер справа от него, молча следя за каждым движением, готовый помочь. Мне в это время как раз втыкали иголки в вены, и я чуть отвлёкся. Поэтому когда увидел в руке пирата здоровенный шприц с длинной иголкой — аж вздрогнул. А когда тот, размахнувшись, едва ли не из-за головы вколотил мне иглу на всю глубину в грудь — дёрнулся, как от разряда тока. Но Болтуну было явно плевать — он действовал быстро и крайне эффективно, как умел. Скосив глаза к носу, я пронаблюдал за ходом поршня в шприце, чувствуя сперва разливавшийся в груди холод. А сразу следом за ним — расходившиеся одновременные жар и резь, как при изжоге. Только не в желудке. А во всём мне. От сердца — повсеместно. Я бы привычно замерил время, потребовавшееся на то, чтоб гореть и резать начало всё тело, ударами сердца. Но только пульса по-прежнему не было.

— Ух ты! — Речь Ольхи звучала, кажется, с изумлением и восторгом. А шевеление её нитей во мне усилилось, будто ток пустили и по ним.

— Ведро! — Болтун слов на ветер не бросал. Лишних — точно. Под правую руку его оцинкованный инвентарь будто сам подскочил, едва не выкрикнув: «Я!».

Трубку мне в рот он запихал так, будто всю жизнь только этим и занимался, а не жёг чухонские деревни и не закапывал золото в новгородских лесах. Я и пикнуть, как говорится, не успел. В воронку, что вставил в трубку Ключник, полился отвар из термоса, который держал Артист. Странное это чувство, когда что-то попадает в тело непривычным путём — что внутримышечно, что вот так, напрямую в желудок. Но приятная прохлада чуть пригасила, вроде бы, боль и пожар внутри. По крайней мере в самой середине туловища — точно. А я вспомнил, как среагировала на волшебный напиток сестрёнка. И заволновался. Но было поздно.

Трубки они выдернули почти одновременно — и из вен, и изо рта. А старый пират ухватил меня за плечо и положил, перевернув, животом себе на колено. Реанимировать утопленников он наверняка умел отлично, с такой-то биографией. Хотя, пожалуй, делать их — ещё лучше.

Я моргнул от солнечного зайчика, что попал мне в глаза, отразившись от блестящего дна ведра. И понял, что, когда из меня лилась кровь с желчью — это было баловство, ерунда, детские игрушки. Так, чуточку мутило. Слегка подташнивало. Потому что по-настоящему рвать начало только сейчас. И появившимся тонким чёрным нитям, единичным и целым спутанным клубкам, как из забитого слива в ванной, не удивился. Последним вывалился какой-то плотный жгут чуть ли не с ладонь длиной. Я всё пытался перекусить его, но Никола сдавил мне нижнюю челюсть своей холодной железкой. Правой рукой он держал мне голову. Бережно, по-пиратски. За волосы. Как отрубленную.

Первым, что я услышал, когда во Вселенной стали появляться другие звуки, кроме моего рыка, стона и икания, было:

— Ты свободен, Странник! Это чудо! — от Ольхи. Оказалось, то, что слышалось в её прошлом «ух ты!», было лишь легкой заинтересованностью. Потому что стало ясно: именно сейчас она восхищена и поражена по-настоящему.

Вторым была музыка. Басы, что звучали из открытых дверей Гелика. Знакомый ритм. Я уже слышал этот трек раньше, и не раз. Основная тема из первой части фильма «Бой с тенью». Тренер часто ставил в зале секции — под неё отлично получалось что мешок молотить, что по пневматике стучать, что со скакалкой прыгать. Для динамичного воскрешения — вполне подходило, как по мне. И момент был знакомый.

— Покажи ему всё, что можешь! — сказала Вселенная вокруг голосом старого бандита Вагита Валиева. Глядя на меня белыми от Яри глазами старого пирата Николы Болтуна, что осторожно опускал меня обратно на асфальт.

— Не вопрос! — отозвался я одновременно с Артёмом Колчиным. Испытывая те же самые нараставшие азарт и кураж. Те же уверенность и решимость. Чувствуя привычные уколы взявших бешеный разбег под рёбрами дикобразов.

— Давай, Яр! — Ольха, кажется, полностью разделяла переполнявшие меня эмоции.

— Укрыться! — сипло гаркнул Болтун. Наверное, так он орал команде, предупреждая о вражьих стрелах, веля падать под борта и скамьи.

Константин Сергеевич с грацией и легкостью, недоступной многим молодым, подхватил так и стоявшую возле меня на коленях Лидочку и рванул за Рафик. Саша Ключник нёсся следом, зажав подмышками доктора и фельдшера, с очумелыми лицами летевших параллельно земле, как манекены.

— Всем укрыться за машинами! — громовой голос Артиста будто схватил каждого, кто был в поле зрения, за шкирку, приподнял, развернул и отвесил пинка. По крайней мере, куривший водитель скорой, видевшийся его глазами, выглядел именно так, слетая в овраг за обочиной.

Слева от меня, на место, откуда сорвало и унесло медиков, ступил какой-то смутно знакомый парень со свежим длинным шрамом через всю правую сторону лица. Таким же почти, как у Николы, только уходившим под правое ухо. Он так же опустился на одно колено и поднял руки, будто уходя в «глухую защиту». Напротив него, кажется, удовлетворённо кивнув, движение с еле уловимой задержкой повторил и Болтун.

— Любовь бьёт прямо в сердце, стоит тебе раскрыться, — пронёсся над опустевшей дорогой голос молодого боксёра из колонок чёрной машины.

В груди, едва не выламывая рёбра наружу, билась Ярь. Много Яри. В ведре, что зажал коленом и локтями сгруппировавшийся Мастер, пронзительно, истошно визжал сошедший с ума от ужаса росток Чёрного Древа.

— И вот, лёжа на полу, / Первый раз в жизни / Тебе больше не хочется драться, — выдохнул Колчин из динамиков Гелендвагена.

Тут я бы, наверное, поспорил. Лежал я не впервые. А вот драться и вправду не хотелось. Хотелось побеждать. И моглось. Теперь в этом не было никаких сомнений. И я отпустил Ярь.

Когда вернулись слух и зрение, первое, что я увидел — были ярко-голубые глаза Николы. И в них была счастливая радость, наверняка посещавшая его вечно хмурое загорелое лицо нечасто. Второе — серые, как у Павлика, глаза на ошарашенном лице слева. Без бороды и чёрной островерхой шапочки, с короткой причёской и этим шрамом я признал его только сейчас. Сашка-слесарь. Внук Михалыча, ставшего Варфоломеем. Инок Серафим. Муж моей сестры и отец моего племянника.

Они помогли мне подняться и под руки довели до реанимобиля. Из стоявших ближе к тому месту, где полыхнула Ярь, машин, стёкла остались только у него и у чёрного Гелика. Только у «немца» потрескались так, будто по ним арматурой молотили. А вот «скорая» как-то спаслась.

Никола, морщась от вони палёной шерсти, осторожно выудил блестящим манипулятором из кучки золы, что осталась в закопчённом ведре, скукоженный, как солёный огурец, что провалялся в дальнем углу холодильника с месяц, остаток ростка. Он был жив. Слеп, глух, безумен, обездвижен, но жив. Болтун вытащил из внутреннего кармана куртки коробочку, похожую на портсигар, только чуть потолще. Открыл со щелчком крышку, нажав невидимую мне кнопочку, и разжал дуги. Обрубок упал внутрь, и крышка защёлкнулась. На ней я разглядел знакомый чешуйчатый узор. Он протянул контейнер мне. Молча. Я принял и тоже убрал во внутренний карман.

Гелик обещал пригнать в Каргополь Саша Ключник, когда его ребята починят. Высадив с третьего удара ногами изнутри лобовое стекло, сквозь которое всё равно ничего не было видно. «Скорую» тоже пообещал вернуть. Потом. Хотя, судя по лицу водителя, он вполне готов был подарить служебный автомобиль с концами, только чтоб не видеть никого из нас больше никогда. Особенно после того, как Константин Сергеевич хорошо поставленным голосом согнал к капоту Мерседеса всех, и полицейских, и медицинских, показал неуловимым жестом какую-то красную книжечку и велел расписаться в каких-то бумагах с грифами, глядя на которые прожжённые работники свистка и жезла бледнели, как школьницы. Хотя, я не удивился бы, пожалуй, даже надень он чёрные очки и достань блестящую штуковину, похожую на цветную ручку с кучей стержней, только металлическую. Сообщив что-то, вроде: «это был взрыв болотного газа».

Саша, который не Ключник, а Алискин муж, сидел за рулём реанимобиля. Мы с Болтуном ехали в салоне. Он — сидя на удобном кресле, а я — лёжа на неудобных носилках. Пытаясь не съехать вниз, когда машина ускорялась, и вверх — когда оттормаживалась. Но это было нечасто. Впереди и позади нас неслись полицейские машины, крякая и завывая. А когда этого не хватало — объясняя необходимость срочно освободить дорогу простыми русскими словами. Отпустил их инок Серафим на покаяние только возле странной стелы при въезде в Каргополь. Бетонная хреновина символизировала не то маковку церкви, не то взлетающую ракету или самолёт. Или дерево. Судя по острой вершине — ель. В середине спорной композиции виднелся ствол. Белый.

Разглядеть это в наползавших сумерках, даже глазами молодого Мастера, получалось с трудом — фары на обочину не добивали, а света с каждой минутой становилось меньше и меньше. Представив, как мы переберёмся в Патруль и поползём по гравийке, а потом и по ночному лесу, я затосковал. Пока «скорая», и вправду не посрамив название, не въехала на территорию какого-то закрытого объекта в глухом лесу, так и не добравшись до города. Мы вышли на воздух, и я тут же закурил, потому что делать это лёжа не велели намертво вбитые в подкорку страшные плакаты пожарной безопасности, а в реанимобилях — здравый смысл и привитое родителями уважение к врачам.

Вокруг высились брёвна. Сложенные стопками, или как это правильно называется, лежали и свежие, одуряюще пахшие смолой, и какие-то, видимо, выдержанные, сухие — под навесами. Впотьмах виднелись и другие навесы, где белели доски, брус и кругляк без коры. Много. Подождав, пока я докурю и спрячу окурок в карман, Никола махнул рукой, веля идти следом. Саша шёл замыкающим. Людей на производстве, или пилораме, или лесном складе пиломатериалов, не было ни души.

Болтун уверенно, с поднятой головой, как белым днём по гладкому полу шагал там, где мы за его спиной спотыкались, хотя под ноги смотрели очень внимательно. Миновав два больших ангара и обогнув третий, остановились возле древней бытовки. Когда-то она, вероятно, была синей. Сейчас — серо-голубой, из-за времени и сумерек. Обшарпанный старый неприметный и неприглядный вагончик без окон. С единственной дверью. Стоявший на невысоком фундаменте из пеноблоков. Пират открыл дверь большим ключом и пропустил нас вперёд, ткнув пальцем, чтоб далеко не проходили. И закрыл за собой дверь, войдя вслед за нами. Погрузив всё вокруг в непроглядную тьму.

Когда вспыхнули лампы под потолком — я сперва ослеп. А потом присмотрелся — и охренел. Потому что справа от входа стояло рабочее место, больше похожее на центр управления полётами: десяток экранов, какие-то пульты, кнопки, рычаги. Слева — кушетка. А прямо перед нами — кабина лифта, один в один такая же модная, как в подземных чертогах епископа. Чувствовалось, что Саша тоже был не прочь поделиться эмоциями. Но облечь их в единственную соразмерную моменту оболочку и выпустить наружу что-то мешало. То ли духовный сан, то ли желание максимально походить на старого пирата. Который крепко взялся за обучение молодого Мастера. Двумя руками. Тьфу ты, одной то есть.

В кабину я заходил, как к себе домой. Чего я, изделий Щербинского лифтзавода в неожиданных местах не видал, что ли? А вот Сашка чуть только рот руками не зажимал, чтоб не сообщить лишнего. Но пока держался. Никола, поглядев на него с какой-то странной кривовато-хитроватой полуулыбкой, нажал на нижнюю кнопку. В отличие от подгорного лифта, тут их всего две и было. И поехали мы предсказуемо и скучно — просто вниз, без неожиданностей. Они начались позже.

Когда блестящие двери разошлись в разные стороны, я был готов увидеть, в принципе, что угодно. Ну, то есть это я так думал.

За створками открылось помещение, напомнившее, почему-то, станцию метро. Наверное, тем, что невысокий, метра три от силы, потолок поддерживали мощные колонны в два ряда. И справа за ними было видно, что пол обрывался. А до стены ещё оставалось расстояние. Как от края перрона. Туда-то нас, остолбеневших, и поманил старый пират, сияя, как начищенный бок медного самовара. И расцветая уж совсем, когда из тоннеля выкатил поезд.

— Ма-а-ать… — не выдержал-таки Сашка. Забавно у него получилось. Почти как у Павлика.

Мы вошли в разъехавшиеся двери. Вагон как вагон, метро как метро. Только старый, такие в Москве, кажется, только на нескольких линиях остались: синие, пучеглазые, с двумя фарами, дверцей посреди них и белыми вертикальными поручнями с обеих сторон от неё. А внутри — сплошные мягкие диваны со спинками, скучный линолеум и белые плафоны странной формы, будто стеклодув сперва выдул нормальную полусферу, а потом подумал, и ещё «додул». Ретро-поезд. Невозможный и совершенно неожиданный в этих краях. Как и всё, что касалось здешних Мастера, Хранителя и тем более Древа.

Сашка рухнул на скрипнувший диван, и поезд тут же тронулся, чуть качнувшись. Я сел рядом, глядя, как он с выпученными глазами изучает интерьер. И подумал, что прогресс — прогрессом, двадцать первый век и все дела, но в стране оставались люди, что ни разу не видели и не ездили на метро. И вполне нормально жили. Болтун, сидевший напротив, смотрел на молодого с каким-то благостным, почти отеческим выражением. Я дождался, пока он глянет на меня и поднял правый кулак. Из которого по очереди выставил сперва указательный палец, а потом средний. И чуть качнул на них головой. Пират расплылся в одобрительной улыбке и в ответ показал мне указательный на своей правой, на котором большим отметил примерно половину. Значит, до дома — полчаса. Поспать не успею, а изучать в этом вагоне мне было нечего. Чуть прищурившись, разглядел сферу Мастера. Красно-желтые узоры и переливающаяся белая лента посередине, экватором. Ни синего, ни зелёного. Значит, всё в норме, всё штатно. Приметив один участок, что почему-то заинтересовал больше других, потянулся к нему и спросил Речью:

— Наши там в порядке?

Судя по тому, что Сашка не шелохнулся, продолжая разглядывать скучные голые жёлтые стены вагона, на «закрытый канал» настроиться удалось. Болтун чуть изогнул перебитую шрамом левую бровь, отчего поднялась только одна её половина. И кивнул. Чуть подумал, и показал большой палец. То ли у наших всё было очень хорошо, то ли меня похвалил за поддержание тишины. Или ещё за что-то. Все три варианта меня устраивали вполне. Особенно первый. Поэтому я благодарно кивнул в ответ, закрыл глаза и привалился забинтованным затылком к чуть скользившей спинке сидения. В новых вагонах так бы нипочём не получилось — там только по белому пластику башкой стучать на стыках рельс. А тут — ничего, вполне удобно. Мягко.

* Бой с тенью — Apocalyptica, Triplex: https://music.yandex.ru/album/3385884/track/28309513

Глава 26

Ретроспективы

Всё-таки закемарил. В стуке колёс, фирменном железнодорожном «ты-дых — ты-дых», есть, конечно, какая-то магия. Как в шуме дождя и звуках костра. Закрываешь глаза — и сон наваливается, как вечерние сумерки на южном море, разом, резко.

Разбудил неожиданный металлический звук: три удара-щелчка. Правый глаз открылся сам собой, мгновенно. Чтобы увидеть на противоположном диване довольного Николу. Это он звякнул по поручню своей хваталкой, намекая, что поезд прибывает, готовьтесь освободить вагоны. Ну, в нашем случае — конкретно этот, единственный, вагон. Сашка всё продолжал крутить головой, удивляясь и удивляя. Чего тут можно с таким интересом разглядывать полчаса? Ну, ему в новинку, бывает.

Меня же больше интересовало, когда нас, а конкретно — нас с Ольхой, сможет принять Белый. Доброе дерево волновалось и переживало. И я его прекрасно понимал. Ося, по сравнению с ней, покинул родные края без суеты и спешки, «на борту» Хранителя, которого воспитывал, учил и знал чёрт знает сколько лет. А не как она, со странным каликой перехожим, который первое, что сделал — это спалил в пыль всё, что оставалось от неё, а то, что не сгорело — утопил, да вместе с островом. И то предвечный старик-разбойник грустил, тосковал и нервничал — это я помнил ясно и предельно отчётливо. Мое близкое знакомство с эмоциональной, а точнее энерго-информационной составляющей предвечных сущностей началось именно с того, что тяжкая скорбь Осины едва не утянула за собой и меня. Первая же встреча с ней была в амбаре, в лесу под Осиновыми Двориками, когда Древо едва не расплавило мне мозги. И я начинал запоздало подозревать, что каждый такой контакт был спланирован. Чтобы подготовить меня, «раскачав каналы», к чему-то бо́льшему. Стратеги предвечные. Демоны лесные да подземные, так-то их.

Ольха по пути от Устюга до Каргополя, пока я валялся на носилках, стараясь не свалиться на поворотах и разгонах, рассказала много интересного. В том числе о том, что впервые встретила двуногого с такими способностями к использованию слабосочетаемых энергий, Яри и Могуты. Как я понял, для того, чтобы соединить изначально противоположные силы, сделать их, изначально разнонаправленные, взаимодополняемыми, требовались не только сильное желание и опыт. Нужны были какие-то чуть ли не органические, генетические особенности. По паре обмолвок и древних преданий, что поведала она, можно было предположить, что самыми успешными Странниками становились те, кто с самых юных лет сочетал в себе внешнее хладнокровие и рассудительность с яркой внутренней эмоциональностью. Таких, как уверяла Ольха, было не так много среди двуногих.

Мне запомнилась её притча про драконов. Что-то подобное я сам читал в далёком босоногом беззаботном детстве. И тогда мне всё время казалось, что эта история — про взрослых и детей. Что большое, сильное и мудрое, а порой суровое и даже, вроде бы, злое существо имеет власть и ресурсы. И всячески третирует прочих, лишенных этого. Потом появляется какой-нибудь конь в пальто, маленький комарик, принц, воин, а чаще — дурачок, что, в принципе, не исключает ни одного из перечисленных вариантов. И героически умножает дракона на ноль. Влезает на трон — и сам становится сильным, властным, злым и хладнокровным.

Потом, готовясь к экзамену по истории политических и правовых учений, я поймал себя на мысли, что и тут та же самая сказочка. Только дурачку не под силу одному одолеть дракона, и он набирает себе в подмогу толпу похожих, но менее инициативных. Пообещав каждому что-то нужное: деньги, землю, еду, да даже жену дракона. Предсказуемо забыв об этом, едва удавалось хоть немного закрепиться вблизи штурвала.

Самого меня никогда не интересовали все эти игры в салки и прятки на деньги. Бывшая говорила, что я инфантильный и не развитой. Может и права была, не знаю. Мне никогда не хотелось помыкать другими, носить корону или малиновые штаны, трясясь за то, что их в любой момент может снять ушлая молодая шпана. Мне ближе были пример и слова бати, что нужно быть лучшим на том месте, где ты находишься прямо сейчас. Сохраняя честь, даже когда это немодно и неактуально. Я видел, как его слушал и слушался каждый из карьеруправления. А народ там был, помнится, сильно, ох сильно разный. Но батю уважали и даже, небывалое для начальства дело, хвалили за глаза. Все до единого.

На предмет терминологии мы с бывшей тоже спорили. Ну, как — спорили? Когда одна сторона дискуссии то рыдает, то визжит, а другая молча хмурится, испытывая внутри одновременно злость, тоску и жалость, причём по отношению к каждому из участников — это так себе спор. Бывшая плевала обычно, утирала слёзы и уходила, обозвав напоследок пнём. Это мы тогда пней настоящих не встречали просто. Так вот, начав с заведомо проигрышного «тебе надо купить себе новые кроссовки», следовал переход к «твой гардероб не актуальный!». Меня оба момента сперва забавляли. Откуда кому-то ещё, пусть даже жене, знать, что именно мне надо? И чему конкретно должно быть актуально моё барахло? У меня есть одежда для работы, есть для походов и отдыха, и есть домашняя. Это мои вещи, и логично предположить, что актуальными им следовало быть исключительно мне. Я так и думал. А на все её заходы «подумай, как на тебя люди посмотрят⁈» совершенно искренне отвечал: «мне всё равно».

Может быть, я был и оставался по-прежнему безынициативным инфантилом. Хотя Ольха яростно спорила с этим. Может, зря слишком настойчиво шёл вразрез современной культуре и обществу потребления, продолжая жить в них. А может, просто, как в том анекдоте, надел кольцо не на тот палец, не на ту руку и не на ту бабу.

Наверное, кто-то поумнее и пошустрее меня давно вписался бы в какие-нибудь совместные мутки и проекты с подгорным епископом. Выторговал себе за свои уникальные возможности и гипотетическую помощь в расплывчатом будущем кучу благ и ништяков авансом, до выезда в опасное неведомое. А не шрамы на руках и затылке и страшно даже представить, что там творилось внутри. Но, думается мне, хрена с два бы тот умник и шустрила спас Ольху и привёз Тилодендрону чёрный росток. Просто потому, что посчитал бы это честным и правильным.

К слову о чести и правде. История Сашки-слесаря была как раз об этом.

Когда рыскавшие по области ищейки добрались до Белых Берегов, чёрная стая обступила скит. И вызвала для переговоров старца Варфоломея. Который, поторговавшись немного, рассказал всё, что знал. Хорошо — «картинок по лучу» не передал, и то лишь потому, что не умел. Зато повелел иноку Серафиму, смирив гордыню и думая о благе обители и братии, проводить чёрных к дому бывшей жены, поискать фотографии, попросить у Натана записи с камер. Вот тут-то Сашка и понял, что обман, предательство и ошибки в жизни бывают ой какие разные. И что от тех, кому безоговорочно веришь, они стократ больнее. И исправлять их не в пример сложнее, чем допускать.

У дома, где они так недолго, но жили настоящей семьёй, инок твёрдо решил, что на след Алисы и Павлика, и того странного хмурого парня, что оказался Странником, а ещё неожиданно — шурином, он чёрных не выведет. Любой ценой.

В квартире шёл ремонт — фирма Шарукана работала на совесть. Новые хозяева предсказуемо ничего не знали о старых жильцах, кроме имени-фамилии, сделку проводило агентство. Зураб, стелясь перед молчаливыми надменными хищниками второго ранга, сразу же вызвонил Натана. Тот примчал вмиг, передав и записи с немногих в городке камер, где снимался в главной роли в основном старичок Форд Галактика. Со знанием его номеров и подсвеченным маршрутом чёрные двинулись обратно в Брянск. Желая позадавать предметные и неприятные вопросы тамошнему Мастеру. Наплевав на извечное правило — не трогать их и не вмешивать в свои дела. Злоба и гнев Чёрного Древа гнали вперёд, веля не считаться ни с чем.

На одном из мостов у третьей, последней в их небольшой колонне, машины открылась на ходу задняя дверь. И из неё выпал окровавленный инок с развороченным лицом. Прокатившись по асфальту, поднялся, опираясь на одну ногу. И одним прыжком махнул через ограждения, с шумным плеском ударившись о воду. Оставив на заднем сидении два трупа, четвёртого и третьего рангов. Машина встала, лишь налетев на бордюр ограждения. У водителя, тоже четвёрки, над ухом торчала вбитая туда по самую рукоятку отвёртка.

Ищейки не стали тратить время на вылавливание из реки тела, что опускалось ко дну, разметав руки и ноги, страшным чёрным крестом на треугольном основании рясы, что еле заметно шевелило течение. Просто сообщили старшему, что проводил ведомственную планёрку в городе. И помчали дальше. Прибывшая вскоре на место в чёрном тонированном немецком микроавтобусе группа прибрала трупы, отогнала машину. А вот тела монаха-убийцы не нашла, хоть и прочёсывала дно до самой ночи на пару километров в обе стороны.

Шарукан нашёл его первым. Крепкие молчаливые черноволосые и темноглазые смуглые парни вытянули сперва тело из воды, потом воду из тела, а потом и душу из-за кромки — Сашка потерял много крови и слишком долго не дышал. Для обычного человека. Но на удачу дед, до ухода в монастырь, обучил его кое-чему из арсенала Мастеров. Да и в скиту послушников гоняли и в хвост, и в гриву старцы с очень серьезным опытом за широкими, не раз простреленными спинами. Не радикулитом простреленными.

В фуре, что неспешно пыхтя ехала на северо-запад, было три комнаты. От хвоста к кабине по порядку шёл узкий тамбур, заканчивавшейся буквально через полметра от заднего борта. Случайный наблюдатель упёрся бы взглядом в стопки паллет в плёнке и каких-то непростых пломбах с тревожной маркировкой. Это была ширма. Сдвинув которую вправо можно было попасть в подобие рубки на корабле или диспетчерской. Там внимательно вглядывались в кучу разных экранов два парня и девушка, в наушниках и удобных чёрных костюмах-«горках». За прозрачной перегородкой из стекла и пластика находилась палата на две кровати с кучей медицинских приборов. В кресле в углу сидел, хмуро тыча пальцем в смартфон, Шарукан. Над Сашкой, из которого практически отовсюду торчали трубки, кружила Венера в сине-голубой форме медработника, время от времени поглядывая на мужа, который то слушал доклады, то наговаривал в трубку голосовые сообщения. Они впервые на её памяти так быстро сорвались с насиженных и обжитых мест. Но страха в ней не было. Помогали кочевые гены. И абсолютная вера во всемогущество мужа.

Сорокафутовый морской контейнер скучной красно-коричневой, под ржавчину, расцветки на усталом пожилом МАЗ-овском тягаче вопросов и интереса у блюстителей не вызывал, даже без игр с отводом глаз. Документы в полном порядке, а за рулём — прожжённый дальнобой: руки с намертво въевшимся маслом, прокуренные усы, железные зубы, перебитый нос и непременная кепка на лысине в обрамлении короткого седого ёжика. На такого где сядешь — там и слезешь, только насмешливые матерные прибаутки его ещё долго будут хрипло звенеть в ушах. И кому могло прийти в голову, что в этом ржавом скрипучем неприглядном корыте ехал целый координационный центр? Никому, ясное дело.

С места пришлось сниматься, как цыганам. Ещё вчера табор гудел, шевелился, шумел и жил в одном месте — а сегодня с утра брянчане с удивлением не обнаружили привычных фруктово-овощных развалов. Не вышли на линию шустрые и звонкие ребята-курьеры. Обнаружились замки́ на дверях автосервисов, магазинов, турфирм и агентств недвижимости. Город, конечно же, не опустел. Но потерю бойцов заметил совершенно отчётливо. И по области, как тараканы ночью из-под холодильника, поползли слухи.

Поговаривали, что на федеральном уровне приняли решение, что работать и богатеть, наконец-то, должны наши, а не «чёрные», «понаехавшие», «чурки и хачи». И что пора ждать погромов — вон, как сдёрнули основные-то, как предупредил их кто! Ещё говорили, что генеральская «красная крыша» известной в области группировки лично приехала из Москвы, чтоб попилить активы татарвы, которая, по слухам, была как-то связана с недавним жутким убийством. Шептались и о том, что кошмарная расправа над семьёй зубного техника была ни чем иным, как жертвоприношением. Масонским, разумеется. А где в России рассадник и гнездо масонов? А кто это к нам такой важный сюда приехал из столицы? Народ в Брянске такими инфоповодами особо избалован не был, поэтому бурлил, как магма в кратере вулкана. Это привлекало внимание к перемещениям чёрных по округе. Злило их, мешало, отвлекало и путало карты. Кыпчаки умели не только махать саблями и метать стрелы, не вылезая из сёдел.

Несколько фур с контейнерами ехали сейчас в разные стороны. Чтобы перехватить их все оперативно и одновременно у столичных делегатов не было ресурсов. А местные власти как-то не сильно спешили влезать в чужую игру — им хватало и своих. У Шарукана за столько лет накопилось много связей и знакомств. А ещё обязательств и долгов. Только должен и обязан был не он, а ему.

Странник, Хранитель, а главное — Древо как в воду канули. Непонятный молодой монах — тоже. Мастер, а с ним и всё его племя, исчезли из города. Злоба чёрных хлестала через край. А от их внезапного обилия в городе начинали грустить, паниковать, тосковать, а ещё болеть и умирать обычные люди. И это стало привлекать излишнее внимание на слишком разных уровнях, даже для чёрных. Которые хоть и плевать хотели на всё, кроме собственных интересов, но потенциальные проблемы видели очень хорошо.

Трёх мертвецов в машине, дело рук инока Серафима, подали, как сумасшедших религиозных фанатиков-сатанистов, виновных в гибели семьи Банкиных. Показанные крупным планом по местным, а следом и по федеральным каналам кадры, на которых в телах отчётливо виднелись пулевые отверстия, и комментарий диктора «оказали сопротивление и были уничтожены при попытке скрыться за границей», звучавший с плохо скрываемым торжеством, успокоили людей. Без логичных вопросов — за какой границей, и почему отметины пуль были не в местах «гарантированного поражения». Люди в большинстве своём долго думать не любят. А ещё не хотят и не умеют.

С Лины сняли подозрения и убрали из федеральных розыскных баз. Тот же диктор с неискренней грустью сообщил, что «судьба Климовой, падчерицы убитого Банкина, ужасна — негодяи похитили её и замучили до смерти». Тела не показали. Оно, как и вся эта история, интересовали теперь только тех, кому по долгу службы приходилось иметь с этим дело. Простой люд города, обычные человечки, про трагедию забыли быстро. Жизнь продолжалась.

«Эскадрон татар летучих» разделился. Основная масса осела между Рыбинском, Ярославлем и Костромой, мгновенно начав «окапываться». Импозантные пожилые, с сединой и золотыми часами-перстнями-зубами, потянулись в городские администрации. Крепкие и помоложе сидели по отдельным кабинетам ресторанов и закрытых клубов. А ещё профильных структур и воинских частей. В магазинах и на рынках появлялись взрослые женщины в чёрных или цветастых одеждах, обрастая знакомствами и получая информацию в таких объёмах и с такими скоростями, что не снились ни МИ-6, ни ЦРУ. Уже к вечеру в города заезжали машины с товарами, часть из которых в соответствии с заветами Паниковского была уже продана и перепродана. Кыпчаки умели не только скакать на конях с визгом и улюлюканьем, поднимая пыль.

И лишь один уставший МАЗ с синей кабиной и красно-коричневым, будто насквозь проржавевшим, морским контейнером доехал до Вологды. Откуда в Каргополь чёрным снарядом вылетел матовый Гелендваген. За рулём которого ехал, иногда дёргая зашитой недавно щекой, инок Серафим. Просивший называть его Сашкой. Просивший сидевшего рядом Мастера Шарукана, который пообещал замолвить словечко за него перед своим старинным другом, Николой. Квадратный чёрный Мерседес был подарком, предназначавшимся для древнего пирата. Тот, по словам кочевого патриарха, любил и силу, и волю, и скорость. А кыпчаки чтили традиции и друзьям дарили лучших скакунов.

Я был очень благодарен Ольхе за то, что она помогла расспросить Сашку. На словах, наверное, он бы эту историю дня три пересказывал. Не потому, что был глупым или заторможенным. Просто оттенки и нюансы, что легко «запускались по лучу картинками», можно было понять совершенно по-разному, услышав их произнесёнными вслух. А объёмы передаваемой Речью информации были очень велики для дорожной беседы, пусть и растянувшейся на несколько часов. Но самое главное — мне не надо было отвечать Сашке, занятому беседой с Ольхой, на так остро мучивший его вопрос. Простят ли его жена и сын. Зная Алиску, были все шансы. Но чужая душа — потёмки, а давать кому-то обещание за другого человека, чтобы потом выйти крайним перед ними двумя, я не любил никогда.

А ещё Доброе дерево из земель народа Коми рассказала про тот неожиданный укольчик от старого пирата, что так удивил и восхитил её, а меня, что греха таить, едва не добил с перепугу. Когда практически сказочный, былинный персонаж вбивает тебе в грудь с размаху иглу чуть ли не с ладонь длиной, от которой внутри растекается холод — это так себе ощущеньице, откровенно говоря.

Как объяснила Ольха, это были стволовые клетки. На моё хлопанье губами, как у карпа на берегу, и звенящую тишину в мозгах, пояснила, что это не совсем то, а точнее — совсем не то, что открыл наш, человеческий, учёный Александр Александрович Максимов, профессор Императорской военно-медицинской академии ещё аж в 1909 году. То, что ввёл мне Болтун, было не то вытяжкой-экстрактом, не то концентратом смолы или сока Перводрева. И его содержимое могло не только вырастать в нужные здоровые человеческие клетки. Там что-то было связано с Ярью и Могутой, причём не на клеточном, на чуть ли не на субатомном уровне. Концентрация невозможного и непознанного росла и ширилась. Или, словами деда Сергия, «бредятина-то так и пёрла!». Слышать Речь Ольхи, предвечного Древа из глухих таёжных дебрей, о стволовых клетках, потом об истории их открытия чёрт знает кем и когда, а потом про какие-то странные, очарованные и красивые кварки, лептоны и нейтрино оказалось совершенно точно выше моих сил. Ося был сто раз прав, когда пояснял мне подобные вещи с поправкой на интеллект уровня «сиди, я сам открою!». Видимо, почуяв, что я в очередной раз опасно приблизился к обмороку, Доброе дерево перестало увлечённо рассказывать о том, над чем последние лет сто в щепки, брызги и пар ломали копья и головы физики-ядерщики. Запоздало догадавшись, что у нас, человечков, нет единого дендранета, к которому мы постоянно запитаны и чьи мощности можем привлекать при необходимости. Извинилась даже. Я только кивнул в ответ, хотя болтаясь на носилках во мчавшемся сквозь леса реанимобиле этого, наверное, даже острый глаз Болтуна не заметил — там всё вокруг кивало и тряслось.

Вагон замер у платформы из грубо обработанных серо-чёрных плит. Колонн, высоких потолков, ажурных люстр, лепнины и прочей благодати, чем славился столичный метрополитен, тут, понятно, не было даже рядом. А вот знакомая мне подсветка стен, будто спрятанная в толще камня, давала понять, что мы приехали на станцию назначения. И зал с Белым, и плавучий ресторан-манеж-арена где-то неподалёку. Ну, относительно неподалёку. На полчаса лёту скорым поездом ближе. Чем полчаса назад.

Сашка вскочил первым и предсказуемо едва не упал, когда вагон дрогнул, окончательно остановившись. Никола посмотрел на молодого неодобрительно, как старожил-москвич на лимиту, что двумя руками хватается за поручни, а потом широко шагает, а то и прыгает на эскалаторы. Как на дикаря, в общем. Мы с ним поднялись лишь после полной остановки поезда, как, наверное, и требовала того техника безопасности на подвижном составе, или как оно там правильно называется.

Проследив, диковато отшатнувшись, как расходятся двери с непременной надписью «Не прислоняться», Сашка выпрыгнул на перрон. Я шагнул следом. И тут же обернулся, чувствуя, что Мастер выходить не спешил. Болтун стоял в дверях, расставив ноги, как, наверное, привык давным-давно на палубах своих кораблей. И протягивал мне руку. Я пожал жёсткую, каменной твёрдости ладонь. Пират легко кивнул на Сашку, что таращился на тёмные сосульки сталактитов, как турист. Будто бы попросив приглядеть за молодым. Я согласно кивнул. Стоило нам разжать руки, как синие двери шипением сошлись, отгородив Николу от меня. Видимо, дальше ему ходу не было. Поезд тронулся и укатил старого пирата во тьму тоннеля.

— Под ноги смотри и ничего не трогай. Вообще ничего, — сказал я вслух, удивившись, как усилило эхо глухой и негромкий, вроде бы, голос. Хотя — чего удивляться? Пещера, своды, акустика.

Инок аж подпрыгнул от неожиданности. После долгой тишины мой голос был первым, что он услышал. До этого была ругань и звон битых стёкол на лесной перегороженной дороге под Устюгом. Давно. С тех пор вслух никто ничего не говорил.

— Бывал тут? — это явно было сказано только для того, чтобы хоть что-то сказать. Чтобы проверить, не разучился ли. И чтобы было не так страшно.

— Тут — ни разу. Но, думаю, у здешнего подгорного владыки примерно везде все системы безопасности одинаково работают, — предположил я. И на всякий случай отправил ему картинку пчелиной матери, или чего это было такое. Инок икнул, и его как приморозило к камню пола.

— Это же роющие осы, только бескрылые! Никогда не думала, что ещё сохранились где-то. Им миллионы лет! — оживилась было Ольха. Но, почувствовав, что сейчас не самое лучшее время для обзорной лекции про эволюцию перепончатокрылых, тему развивать не стала.

Я шёл первым. Спиной ощущая, что Серафиму на воздухе было гораздо приятнее. И на земле. И даже под водой. Потому что там хоть понятно было, чего ждать. Я, в отличие от него, не ждал ничего вообще. Просто чуял, что идти надо вот к той стене, а в ней нажать на рычаг. Не иначе, те самые кварки с бозонами внутри подкваркивали. То есть подсказывали.

Мы миновали две привычных мне и окончательно растревоживших Сашку шлюзовых камеры. И вдруг неожиданно едва не вывалились прямо в тот самый зал, где в центре высилось невероятное чешуйчатое Перводрево. Один из двух самых главных и самых настоящих драконов. Белый.

Глава 27

Радости встреч

Я подумал, что в жизни никогда и ничего так не ждал, как этого возвращения. Этой встречи. Этих глаз, что сошлись на мне. Таких разных, но с такими похожими чувствами, полыхавшими в них.

Сергий и Степан, стоявшие ближе всех, хоть и на расстоянии метров десяти, видимо, во избежание возможных неожиданностей и прочих нештатностей, сканировали меня. И на лицах каждого из них к тревоге и недоверию добавлялось с каждой секундой всё больше облегчения и радости. По бокам и чуть позади них стояли девчата. У Алисы на руках — сын. На её сфере красное было только со стороны Павлика. Остальное — сплошная синь морской пучины, опаска и страх. Зато аура племянника поражала, напоминая цветок георгина: густо-алые лепестки со слепяще-белой каймой по краям каждого. Смотрелось потрясающе, я аж остановился в дверях. Не знаю, что это означало и как было сделано, но мне аж такую же захотелось. От увиденного прямо тянуло силой и мощью неожиданно концентрированной Яри.

Сфера Энджи была пурпурно-красной, отливая всеми оттенками, от ярко-алого до глубокого бордо. С полосами и стрелами синего. Которые истаивали на глазах. И что-то ещё насторожило меня в ней, но сфокусироваться и додумать мысль не дала Речь Перводрева:

— Мы рады тебе, Аспид! С возвращением!

И все сферы моих родных и друзей озарились, как окна, что увидели свет восходившего Солнца. Это выглядело величественно и непередаваемо красиво. Я даже смутился немного. И, пытаясь зачем-то скрыть это, обернулся назад, смаргивая неожиданные выступившие слёзы, буркнул в темноту:

— Проходи, чего столпился. Добрались. Теперь уж точно.

И прошёл вперёд на пару шагов, освобождая проход. Откуда вышел, спотыкаясь, совершенно потерянный Сашка.

— Папка! — крик Павлика и яркая вспышка багрово-белого оглушили и ослепили. А сам он, извиваясь, как змея, сполз сквозь руки остолбеневшей Алисы на пол и побежал к нам. Да, неловко, не очень уверенно. Но значительно лучше, чем ещё несколько дней назад.

Тишина стояла полнейшая, перебиваемая лишь стуком крови в ушах. По крайней мере, в моих. Карапуз добежал до нас, дав за это время каждому ощутить пронзительно-искреннюю важность момента, ситуации, того, что происходило здесь и сейчас, в невозможной пещере вокруг Древа, которого тоже быть не могло.

Сашка обошёл меня, двигаясь так, будто шёл на протезах. Очень старых, выструганных из дерева. И упал на колени, разведя руки. Куда и прилетел юный сокол. Обхватив отца ручками. И зарыдав.

В потолок смотрели, чтобы не дать выкатиться слезам, кажется, даже Ося с Белым.

Тонкие пальчики пробежали по изуродованной щеке. Большие руки обняли маленькое тельце, подхватив. Две пары серых глаз замерли, как припаянные друг к другу.

— Папка! Ты пришёл! А я всегда знал, что ты придёшь!

Я коснулся плеча Сашки. Он не почувствовал. Его сфера, где снова сражались любовь и страх, переплеталась с аурой Павлика, будто напитываясь алым и искристо-белым. Теряя синие оттенки. Возвращаясь в норму. Тряхнув головой, он подхватил сына на сгиб левой руки, где тот замер торжественно, гордо и радостно, как на советских плакатах. Или иконах. И мы пошли дальше.

Не дойдя нескольких шагов до сестры, молодой Мастер, инок и слесарь снова опустился на колени. И спросил, не сводя глаз с дрожавшей бледной Алисы:

— Ты простишь меня?

Она вздрогнула, как от удара, и судорожно кивнула. А потом ещё раз. А потом неловко шагнула к нему.

— Ну, довольно кувыркаться! Кинулся раз, кинулся два — хватит! — с интонацией Жоржа Милославского, только старого и неожиданно смущённого, буркнул Раж. И обратился уже ко мне, шедшему чуть позади отца и сына:

— Ты где его нашёл, нервного такого?

— Это не я его, это он — меня. Давай, деда, я гостей рассажу по местам, что хозяин укажет, да и расскажу всё ладом? — предложил я, глядя уже на чешуйчатый ствол.

Сергий только руками развёл, попутно, случайно как бы, отодвигая с моей дороги епископа.

— Поздорову, хозяин! Сладил я дело. Только план чуть поменялся на ходу. В землях Коми нашёл я Древо искомое. Но не спалил дотла. Сюда привёз.

За правым плечом у меня стоял Устюжанин, и, судя по белым сполохам, был готов к чему угодно. За левым, чуть подальше — дед с Линой, что повисла у него не руке, будто чуя, что вот прямо сейчас бросаться ко мне на шею не следовало. Мало ли, как примут? За ней стоял чугунным памятником инок Серафим. Одной рукой обнимая зарёванную жену, а на другой держа счастливого сына. Если я хоть что-то понимал в этой жизни — вернее человека мне было не найти. Ну, не считая Энджи, конечно.

— Говори, чадо! — гулко грохнуло в голове.

— Ну… — начал было отвечать я, но тут же был прерван:

— Поздорову, пращур славный! Я, Ольха с земель коми войтыр, счастлива быть здесь. И благодарю за то тебя. И Странника Яра Змеева из года людского, русского, что спас меня. Позволь рассказать? — Доброе дерево вовремя оттеснило меня от важного разговора. Я бы точно так нарядно и торжественно не смог.

— Говори, чадо. Со мной рядом друзья, расскажи и им, — видимо, эта команда разрешала передачу данных по открытым каналам. И Ольха доложила. Точно так же, как и Мастерам на дороге под Устюгом, где наш с ней вояж едва не завершился. Прибавив только несколько «слайдов» с Болтуном, сорвавшимся из салона Гелика, ударившегося о полицейскую машину. И сполохом Яри, походившим со стороны на взрыв в «Звёздных войнах». И коротко — как мы летели сюда на «скорой» и потом на метро. Судя по всему, «картинки» нашим ретранслировал Белый — потому что реагировали они живо, хоть и не мешали крови с Добрым деревом.

— Коська! Живой! — ахнул Степан.

— Сладил! Не подвёл, чёрт! — в голосе Ража звенели слёзы. И гордость. В унисон.

— Аспид-Странник! Подойди к Осине, — прогремело внутри. А я ещё подумал — чего это Ося так долго молчит?

— Потому, что правильно всё и ладно, чего воздухом-то трясти? — тут же отозвался он, с одной фразы убедив, что с ним всё в полном порядке.

Возле полусферы, в которой он «гостил» здесь, из пробившихся, кажется, сквозь сплошные каменные плиты, корней на глазах сплеталась люлька-колыбель. Ну, мне показалось, что на неё было похоже больше всего. И когда вся эта конструкция вдруг опустилась вровень с полом — не удивился. Потому что вспомнил, что раз триста уже обещал сам себе ничему тут больше не удивляться.

— Посади гостя на почётное место, Странник! — кажется, ничего более торжественного, чем Речь Белого сейчас, я не слышал никогда.

Подойдя, уселся на полированную плиту возле будто бы вмурованной в неё корзины. Стянул берцы и носки. Растеребил зубами и развязал узлы на обеих руках — левую промыли и перевязали, в правую вбинтовали два нераспакованных стерильных бинта, зафиксировав ладонь в положении, будто я держал ею яблоко. Дядя Артём, хирург-травматолог, объяснял, что это необходимо для того, чтобы три сломанных кости в кисти срослись ровно, и не нарушилась подвижность. Я не стал говорить ему и Мастерам, что в этом, по словам Ольхи, не было никакой необходимости — им так хотелось от всей души помочь мне, что мешать было как-то совестно. А сейчас, сняв повязки, убедился, что и Ося, и Сергий, и Ольха были правы в части регенерации. Ни раны на левой, ни следов переломов на правой не осталось.

В люльку бережно выложил стволик Ольхи, изрядно помятый и подвявший, но живой. Вынимать его из-за пазухи ни сверху, ни снизу показалось неудобным, поэтому просто скинул куртку, а футболку разорвал от ворота. Собрал горстями землю, рассыпанную внутри, а затем в неё, поверх, осторожно установил малое тело спасённого Древа. Справа склонился епископ и полил под корень из того самого памятного кубка. Слева замер Раж, и лица у них обоих были точь-в-точь как на картинке Лидочки. Которую надо будет как-нибудь при случае забрать в Устюге. Да, забыл. И вспомнил вот только что. Как-то не до искусства было.

— Прежде, чем сделаешь — знай. Сотворённое тобой неоценимо, Яр. Первый и единственный раз Древо вышло живым из чёрных силков. Я, известный вам как Тилодендрон Белый, клянусь, что выполню любую твою просьбу.

Не знаю уж, всем он это сообщил, или мне одному. По сторонам я не смотрел. В голове совершенно не ко времени, кажется, прошепелявил Шура Каретный: «Не надо мне злата, не надо мне се́ребра! Отпусти ты меня на слобо́ду!». И, кажется, совсем по-девчоночьи хихикнула Ольха. А я только кивнул, показывая, что обещание Белого услышал. Но ответа не дал. Как Русь-тройка.

Помня, как провожал Осину Раж, свёл вместе ступни, устроив рядом ладони. И точно так же потянулись над кожей бледно-зелёные росточки, как у той травы, что продают для кошек в зоомагазинах, только совсем тоненькие. Склонились и достали до корня и стволика маленького деревца. Оплели его, будто вьюнок, хмель или дикий виноград. И втянулись под молодую нежную кору. Ветви и листья молоденького предвечного Древа наливались силой на глазах. Не знаю, кому как, а мне хотелось одновременно склониться до земли или начать бурно и продолжительно аплодировать. Ведь такого и вправду никогда не было. Первое, спасённое от Чёрного, Древо заняло место у ног пращура. Рядом с Осиной, который тоже был спасён двуногими, но по-другому. Говоря нашим бедным и скучным языком, его просто депортировали. Ольху — воскресили из мертвых.

— А с этой гнидой что делать? — мысль о портсигаре за пазухой и еле копошившемся в нём полупарализованном зле, что всю дорогу ехало у меня на груди напротив сердца, не давала покоя.

— Передай Хранителю, — велел Белый. И для чего-то пояснил всем, — Второе чудо. Странник одолел росток Чёрного древа. Первый и единственный в человеческой истории. И готов передать его в дар мне. Что ты хочешь за это, Аспид?

Я снова кивнул. Вроде как «запишите на мой счёт». Наверное, это было несказанным и недопустимым хамством по отношению к Перводреву. Но я и представить себе не мог, чтобы прямо вот сейчас, в этот животрепещущий момент, я обратился к нему с крохоборским: «ну, значит, записывай: во-пе-е-ервых…». Как бы то ни было, никакой реакции от него не последовало. Наверное, не ошибся я.

Степан Устюжанин принял у меня из рук в руки шкатулку-портсигар. Увидев её, он едва не подскочил. Брови точно стрельнули вверх. Видимо, коробочка была известной в узких кругах. Куда я не входил. И не стремился, откровенно говоря. Хранитель снова отправился за ствол Перводрева. А я тут же повернулся к Лине. Она, будто дождавшись этого движения, отцепилась от руки деда, за которую держалась обеими, и побежала ко мне.

Босые ноги. Платье, или, скорее, длинная рубаха из домотканой холстины с простой вышивкой. Тёмное каре, неожиданно быстро отраставшее — на макушке уже виднелись светло-русые корни. Я подхватил моего ангела и закружил. Предварительно отступив шага на три от Ольхи и Осины. Чувства — чувствами, но и головой надо думать. Ну, хотя бы пробовать, время от времени.

Не знаю, как уж это вышло. На грудь мне с разгону прилетел такой шалый вихрь любви и нежности, что я враз позабыл про всех на свете чёрных, белых, синих и прочих. Меня обсыпало-закидало порывистыми поцелуями в губы, щеки, глаза, лоб и шею. Меня общупало-обтрогало повсюду, докуда можно было дотянуться, повиснув на моих руках.

— Никуда и никогда больше не отпущу! — угрожающе прорычала она.

Я снова только кивнул. Мы оба знали, что отпустит. И оба не знали, куда и когда.

— Не жалеешь о годах прожитых, друже? — неожиданно услышал я голос Степана Устюжанина. — Сейчас бы тоже с молодкой обнимался, и в хрен не дул бы, куда там мир катится — в гору, аль наоборот.

— Неа, Стёп, — уверенно, хоть и чуточку грустно ответил Сергий, — не жалею. Платон чёрт знает сколько лет назад сказал: «Каждому своё». Хотя, знающие говорили, за Буривоем повторил. Но лучше с тех пор всё равно никто не сформулировал.

— Ну да, тоже верно. Завидую, наверное, по-стариковски, — вздохнул епископ. — Вспоминаются те, кто и меня вот так встречали.

— И провожали, — продолжил Раж. Еле слышно.

— Хранитель, внемли! — грохнуло под сводами пещеры. И наших черепов. И снова Степан с Сергием обернулись, застыв лицом к Перводреву, со скоростью, недоступной обычным двуногим.

— Странник Аспид, Ярослав из рода людского, русского, семья его, друзья и родовичи сейчас и впредь будут дорогими гостями здесь! Пусть ни в чём не знают ни стеснения, ни недостатка! От самого же Странника у меня нет тайн отныне!

В глазах синхронно обернувшихся дедо́в сквозило не то, что удивление. В менее интеллигентных, но более искренних кругах это состояние характеризовалось как «ах(какое удивлен)ие». Или, как в нашем случае, «полнейшее ах(какое удивлен)ие». Вероятно, до этого Перводрево подобными ценными указаниями Хранителя не озадачивало никогда. Степан склонился, словно подтверждая, что волю понял и выполнит.

— Слушайте, люди! Я смогу создать средство для освобождения из плена Древ, порабощённых ростками чёрных. И другое, что сможет сделать иммунными, как и Аспид, любого из двуногих. Мне нужно время. Будьте хозяевами в моём доме, Сергий, Яр, Павел, Александр, Алиса и Ангелина. Хранитель, понял ли ты волю мою? — звучало, может, и архаично. Но торжественно — сверх всякой меры.

— Исполнено будет по воле твоей, Древо, — отозвался епископ.

— Мир вам, добрые люди. За то, что вновь появилась вера в это, — непонятно закончил мысль Белый. И опять будто бы исчез, оставив слишком много свободного пространства.

— Спасибо, Яр! — этом отозвались Ося и Ольха. И тоже словно исчезли. Хотя стволы и листья, и их, и Белого, оставались здесь. Видимо, ушли совещаться, на какой-то свой, другой уровень.

А мы бросились обниматься. С заметным усилием отодвинув, чуть ли не оторвав, щуплую Лину, Раж и Степан облапили моё едва ожившее туловище, и практически заломали, как медведи. Если бы не благословление, то самое, что отчаялся повторить епископ, но так удачно получавшееся у Сергия. И неизмеримых объемов бандероль из Яри и информации, что разом отгрузил мне Степан. Эти подарки были неожиданными, но очень приятными.

Потом мы шли до лифта и ехали в нём. Потом я снова пообещал себе перестать уже чему-либо удивляться, когда раскрылись двери знакомой и почти родной кабины, но не перед коридором к малахитовому мостику до арены-ресторана, а к коротенькому тамбуру, за которым совершенно неожиданно оказался банный зал. Где мы снова, почти привычно уже, швырнули в угол окровавленную, потрёпанную или просто ношенную одежду, и разошлись по парным. Как ни тяжко было Сашке оставлять только что обретённую семью.

За столом, где Павлик не слезал с коленей отца, а Алиска не отлипала от его левой руки, как-то виртуозно умудрялись избегать больных тем, но при этом ухитрились обсудить всё самое важное. Не могу даже предположить, как так вышло. Наверное, помогали два модератора дискуссии, изрядно поднаторевших в религиозных диспутах задолго до рождения наших пра-пра-прабабушек. Неожиданно для меня, Раж и епископ с ловкостью, удручившей бы лучших политических интервьюеров современности, вели разговор в идеально ровном ключе. Я замечал удивлённые взгляды Лины и Алисы, когда они отвечали на вопросы или задавали свои вовсе непривычно и неожиданно для себя самих. Старая школа. Высокий класс.

За волшебным для Сашки, что, смущаясь, попросил звать его Саней, и вполне уже привычным для меня круглым столом манежа-ресторана, говорили о настоящем. Иногда, временами, цепляли прошлое. В будущее не глядели — примета плохая.

На коленях у меня сидела Лина, устроившись как-то необъяснимо так, что и мне не мешала, и ей было, кажется, удобно. И было совершенно ясно, что убрать её с этого места не смогли бы ни бульдозер, ни локомотив, ни даже впрягшиеся все вместе старики-разбойники. Меня данная диспозиция устраивала полностью. Как и то, что оба деда, измочалив об меня две пары веников под удивлённо-сочувственным взглядом Сани, сказали в один голос, что чёрноты во мне нет. Хотя, думаю, им об этом ещё Белый сообщил, а били они меня просто так, для порядку, вымещая все переживания и нервотрёпку прошедших дней. Я не противился. Мне после раздолбанного асфальта под Устюгом везде было хорошо. В бане — отлично. За стором на арене-эстраде посреди озера — великолепно. И когда Лина только что не за руку утянула меня по розовому мостику в «нумера» — хуже, разумеется, не стало.

Глава 28

Начало нового пути

Две недели после возвращения пролетели, как один день. Очень хороший, светлый и радостный день, как строчки из песни Галины Невары: «Нет ничего прекрасней ранней осени, когда сентябрь и солнечен и тих»*. С прогулками по лесу. С непременной баней. С торжественными, красивыми и сытными ужинами, которые никак не давали позабыть, что мы не просто так живём в горе, а в гостях у сказки. Кабы не два этих пожилых демона.

Старики-разбойники разобрали мой вояж посекундно. Много раз. Выявили все ошибки и тактические просчёты. Мои, само собой — они-то облажаться не могли никак. А я — мог. И единственное правильное, что сделал — это вернулся живым, как обещал Павлику. Остальное — лажа на лаже и лажей погоняет, используя их чуть сглаженную терминологию. И судьбоносности момента я не осознал, и важности возложенной миссии не оценил, и сам подставился по-глупому, и всех едва не подвёл. И это всё снова без отрыва от практических тренировок, «белочки» «молнии» и «карасика». В «пущевика» больше не играли с тех пор, как я, утомившись слушать их поношения, разозлился и закидал заслуженных лауреатов шишками. Из ниоткуда, да по мудрым высоким лбам. Каждому, по очереди. Как натуральный леший. Под заливистый смех Лины и Павлика и одобрительное бурчание Сани.

Ясное дело, что признать то, что я хоть чему-то научился, они и не подумали. Высмеяв меня, «проявившегося» совершенно не в том месте, где ожидалось, деды́ сообщили, что я новик и щегол зелёный, и ничего, кроме как прятаться, будто сверчок в золе, не умею. И опять погнали меня на ёлки. Хорошо хоть, спарринга больше не было. Раж предложил было, но епископ, вспомнив, видимо, картинку с разодранным надвое Ярью стволом Ольхи, сказал, что и с прошлого раза всё отлично помнил, и что «тебе надо — ты и вставай с ним, а я отсюда посмотрю. Чтоб не забрызгало».

Но швыряться шишками и язвить, стоя внизу на изумрудном моховом ковре, над моими прыжками по ветвям им это ничуть не мешало. А ещё со второго дня они взялись за Саню, который, в силу малого опыта и другого, мастерского, профиля, тренировался вместе и наравне с Павликом. Уже почти не вздрагивая, когда сын подъезжал к нему верхом на своём вороном волке. Мне кажется, будь воля племянника — Сажик давно жил бы с ними в «нумерах», ел у стола и ночевал на коврике возле кровати. Но Устюжанин не согласовал. «Зверь — он на воле жить должен!» — сказал он. Невольно подтвердив, что мы все не только в гостях у сказки.

А ещё сходили на рыбалку. Никогда бы не подумал раньше, что небольшие лесные озёра могли быть такими уловистыми. Но жизнь убеждала настойчиво. Первый опыт принёс кучу рыбы, гору раков, а самое главное — подарил знакомство с Линой. Правда, уже второй поход на то же озеро едва не стал последним в принципе — чёрная Маша сделала для этого всё. Но тогда Мастер Шарукан и Ося не дали пропасть. И, хотя воспоминания о ночной встрече со вторым рангом добавляли ожиданию ночной рыбной ловли неожиданного тревожного флёра, от приглашения стариков отказываться я не стал. Вчетвером отправились: старики-разбойники и мы с молодым Мастером. Павлик канючил и тоже просился, но Алиса не согласилась, и я давить на неё даже не думал. Хотя Саня и подавал надежды, обещая вырасти со временем в ещё более толкового специалиста. О том, что он без подарка Вяза не проживёт и четверти того, что отведено сыну и жене, я себе и думать запретил. Но узнать при случае у Белого собирался.

Готовились два дня. Старцы за каждым приёмом пищи спорили до хрипоты и полной потери аппетита и интеллигентности о преимуществах того или иного способа рыбной ловли, наживках, насадках, прикормках и привадах. Я со своим багажом в виде «Энциклопедии юного рыболова» в диспут не лез от греха. И на провокации, вроде: «а ты что молчишь⁉» не вёлся, продолжая молчать. Иногда делая заинтересованный вид. А иногда — дебильный. Помогало.

Сошлись на том, что пойдём на заболотье. В третьем омуте, как обещал епископ, должны были отожраться такие щуки, что котлет с них на всю зиму хватит. Я попробовал соотнести их с Сергием аппетиты с требуемым размером рыб. И идти сразу расхотел. Получалось, что пятнистые зубастые хищницы должны были быть размером с коня.

Когда вышли на берег, стало уже темно — хоть глаз выколи. Или, как говорил тот самый юморной грузчик со строительного рынка — как у негра в чукче. Но шёл относительно тихо и почти не спотыкался даже Саня, явно удивляясь своим новым навыкам. Меня мои не поражали. Потому что до стариков, хоть тресни, было ещё расти и расти. Как можно было седым, босым и в одежде из небелёного полотна раствориться в ночном лесу — я не увидел и не понял. Оригинальнее всего было то, что я продолжал их как-то чуять, но ни увидеть, ни потрогать, поймав, не мог. Фольклорные персонажи явно отыгрывались за те две шишки, что я метнул в них в запале. Показывая, чьи они в лесу на самом деле.

Мы с Саней выходили из-за ёлок последними. И замерли, уставившись на дедо́в, что уже стягивали исподнее.

— Чего озябли-то, внучки́? — поинтересовался Раж. И я не смог понять, шутливо, язвительно или с сочувствием. Хотя, с его опытом можно было и не такие эмоции сочетать, конечно.

— А вы чего, на то берег вплавь собрались? — уточнил было инок.

— Кабы нам на тот берег надо было — на вас, двух лосях, доехали бы, — отозвался епископ. — Скидава́й портки-то! Как рыбачить собираешься?

Я понял, что финальная реплика адресовалась мне, поэтому насторожился ещё сильнее:

— А вы, я стесняюсь спросить, на что ловить планируете? Не, ну вам-то, может, по возрасту и положено только рыб этим пугать…

— Аспид, как есть Аспид! Лучше бы не блаженного за столом изображал, а слушал внимательно! — накинулись они на меня хором под сдавленное фырканье Сани.

Чуть напрягшись, я вспомнил, что уже почти перед самым выходом они сошлись-таки на мысли, что «рыбалить будут по-старому, как в давние времена». Поэтому и отложили, оставив дома, и японские спиннинги, и финские сетки, и какие-то мультипликационные катушки, что бы это ни значило. Я-то подумал, что рыбалка будет из серии: «прутик сломал, верёвочку с-порток выдернул, гвоздик, на дороге найденный, привязал — и ловись, большая и маленькая!». И, кажется, снова не угадал.

— Тут, паря, рыба такая ловится — тебе и не снилось! И клёв сейчас должен быть отменный. Они как раз третью неделю как лося доели, — закончил Степан опять значительно тише, но я услышал всё равно. И в очередной раз рыбачить расхотелось.

— Да не робей ты! Белый сказал — справишься. Раз ты чёрные ростки только что в узел не вяжешь — тут и вовсе раз плюнуть! — с фальшивым энтузиазмом поддержал его старинный друг.

Мы с Саней переглянулись. Он отступил на шаг и приобнял правой рукой ёлку. Слегка, вроде бы. Но было ясно, как днём, что в воду он полезет только вместе с ней, с раскидистой красавицей метров пятнадцати высотой. Я только вздохнул. Дёрнул чёрт так далеко из лесу выйти — ни единого путного дерева вблизи.

— Плыть будешь — чуйку включай, как только что, когда нас с Сергуней искал, понял? — напутствовал Устюжанин. — Как увидишь — сразу не убивай, присмотрись: вдруг мелкий? А ну как где рядом покрупнее стоит? А вот уж как самого здорового найдёшь — тут не зевай: глуши, да тащи сюда!

— Как? — это всё, что я смогу спросить.

— Да как хошь! Хучь под жабры, хучь за хвост! Главное — быстро. А то мало ли, — старики-разбойники явно не договаривали. И это не нравилось абсолютно.

— А кого хоть ловим-то? И на что? — своевременно поинтересовался Саня. Не меняя позы ни на миллиметр.

— Ты-то вшей лосиных ловишь стоишь, видно. А Аспид — рыбу! Большую старую рыбу! — сообщил Степан. И что-то в его тоне подсказывало — не врал. Большую. И старую.

— Ты, главное, не дрейфь! — Раж, кажется, сам уже был не рад рыбалке. По крайней мере, синих стрел на ауре у него прибавилось заметно. — Если что — Ярью его, падлу, понял? Ярью! Не любят они её.

— Да кто хоть там? — напряженно спросил я, стягивая носки. Трусы снимать не стал. Мало ли.

— Там увидишь! — перебил Сергия епископ, посмотрев на него со значением. Не иначе, опять какое-то испытание удумали. А может, опять поспорили на ведро сурицы. Или и то, и другое — эти запросто.

В теплую после ночного росистого воздуха воду я входил без плеска и шума, как учили. И так же погрузился с головой, отталкиваясь от илистого дна и двигаясь вперёд, параллельно ему. Не понравилось только, что вниз уклон был уж больно крутым. Нырять и проверять устойчивость барабанных перепонок к давлению на глубине в нашем тренировочном прудике-бассейне было негде, поэтому докуда я теперь мог опуститься — оставалось только догадываться. Или ждать. Пока уши не заболят.

Дно, странно светившееся не то каким-то планктоном, не то водорослями, гипнотизировало. Я парил над ним, как воздушный змей или облако. Только коряги, что выбирались из ила то там, то тут, портили всю таинственно-завораживающую картину. Потому что здорово пугали. Почти безлунная ночь. Озеро посреди тайги, где людей не было тысячелетиями. Да ещё эмоциональная, но непонятная «накачка» старцев перед рыбалкой. Вспомнились Нэсси из Шотландии и Лабынкырский чёрт из Якутии. Очень не вовремя вспомнились.

Когда одна из коряг справа развела челюсти, и потоки воды, рванувшие внутрь, едва не втянули меня следом, я забыл не только про то, что надо было бить Ярью, но и про то, что такое Ярь вообще. И про то, кто я и где я. Пасть размером с багажник Форда Галактики распахнулась мгновенно, явно быстрее, чем за полсекунды. Остался только первобытный безотчётный, но неодолимо сильный страх. Ужас даже, я бы сказал. Который и заставил меня вылететь на поверхность, забыв про то, что всплывать надо плавно и осторожно, а выходить тихо и без брызг. Хорошо хоть, не особенно глубоко было. Наверное.

Когда я выскочил из воды и едва ли не бегом по её поверхности рванул на берег, старики-разбойники оборвали какой-то свой неспешный разговор. Саня в нём участия не принимал, по-прежнему обнимаясь с деревом. А я, помимо брызг, поднял фонтан идиоматических выражений, который начал ещё под водой. Поэтому вступление монолога чуть смазалось бульканьем и пузырями. Но уже через несколько секунд стало разборчивее гораздо. Удачно, всё-таки, что ни девчат, ни Павлика не взяли.

— Кажись, клюёт? — флегматично предположил Раж.

— Навроде как да, — кивнул Степан неторопливо. Внимательно глядя на меня подозрительно ярко горевшими глазами.

— Чего без рыбы-то вылез, рыболов-спортсмен? — спросил он, изучив, кажется, на предмет травм и открытых ран. Ну, или просто дождавшись, когда я перестану выражать глубокое несогласие с местными традиционными способами лова и категорическое неприятие здешней ихтиофауны.

— Это кто был⁈ — первые три приличных слова подряд вырвались из меня, кажется, на вдохе.

— А тебе какая разница? Ты свататься, что ли, собрался? — удивился дед Сергий. И этим вопросом породил ещё один монолог, бесконечно далёкий от уважения к сединам.

— Ого! Красиво завернул. Твоё? — с уважением обернулся к леснику епископ.

— Не, Оська, наверное, научил. Мне тоже понравилось. Не зря сходили, — кивнул тот.

Я выдохся минут через семь-восемь.

— Наконец-то. А то уж повторяться начал, — удовлетворённо пробурчал Степан. — Пошли, Сергуня, покажем детям, как надо рыбку ловить?

— А и давай, чего бы не размяться? Аспид, ты с нами? Или вон с мальчиком под ёлочкой постоишь? — старые язвы били без промаха. Я глубоко и судорожно вздохнул. И молча кивнул. И мы пошли рыбачить.

Когда при свете костра старики разделывали рыбу, отчекрыжив предварительно огромную голову, которая была сплошняком покрыта костяными пластинами, напоминая старый немецкий танк, я прокручивал в голове картинки той рыбалки, попутно показывая их вздрагивавшему от увиденного Сане. Он следил за костром и в его неровном свете вязал что-то, напоминавшее недоделанные санки. Я откуда-то теперь знал, что это — поняга, древний предок рюкзака. На эту рамку можно было погрузить много и унести далеко. Над огнём шкворчали, исходя сытным духом, куски каких-то внутренностей рыбы. Которые Раж выдернул из неё голыми руками, пробив шкуру, жёсткую, как старый армированный брезент.

— Так кто это был? — решил я утолить-таки тягу к знаниям.

— А теперь-то уж какая разница? Рыба и рыба. Жирная, кстати. Вкусная. Хорошо, соли не забыли, а то, помню, как-то три седмицы постной давились. И взять неоткуда было — не возили в её те года в наши края, сольку-то. Обложили тогда чёрные плотно, на все торговые пути сели…

Неопознанная фауна на вкус неожиданно оказалась чем-то средним между осетриной и нежнейшей курятиной — никогда такого не пробовал. А ломтей, что мы допёрли-таки до пещеры, и которые предсказуемо исчезли из предбанника, лишь стоило нам зайти сполоснуться, могло и впрямь хватить до весны — не обманул епископ.

А на исходе второй недели меня вызвал Белый.

— Состав, что позволит освободить Древо из чёрных силков, готов, Аспид. С тем, что сможет сделать вас иммунными, пока не выходит. Для Хранителей годится, а Странников с Мастерами сгубить может. Слишком много Яри для активации потребно, мало в ком столько есть, — поведал он. Ольха и Осина в его присутствии почти не разговаривали — видимо, с субординацией у предвечных всё было в полном порядке.

— Отличные новости, хозяин, — вежливо и вполне культурно ответил я. Прекрасно понимая, что звал он меня явно не за тем, чтоб похвастаться достижениями в химии и жизни.

— Да, не за тем. Дело есть, что никому, кроме тебя, не сладить, — ну да, недолго музыка играла. — Проведал я, что в западных землях не так давно сгинул Хранитель чёрный. Из тех, что долгие годы ростку помогал. Осталась Черёмуха в плену без пригляда. Паразит, что в ней, какой-то уж вовсе изуверский, из таких мук да пыток людских силу черпал, что и помыслить мерзко. И сейчас он на голодном пайке сидит. Твоих сил и знаний хватит, чтоб совладать с ним. И спасти Черёмуху.

Я внимал его Речи молча. Как-то неожиданно по-новому для себя обдумывая услышанное где-то очень глубоко, этажа на три-четыре ниже обычных-привычных мыслей. Наверное, это и было то самое подсознание. И в нём реликтовыми рыбами, плавно и без тени эмоций повисали образы. И Черёмухи, что, как и Ольха, попала в лапы тварей-насильников. И тайного состава, что поможет уберечь сестру с сыном, Лину и Саню. А ещё Мастеров из Каргополя и Устюга. И талантливую мастерицу-художницу Лидочку. Но снадобье ещё только предстояло синтезировать Перводреву. Ловко он меня. Красиво.

Картина и глиняные игрушки, как и четыре наглухо затянутых в чёрную стрейч-плёнку паллеты, прибыли к перрону вчера. Поезд пришёл без людей, сам. Только не тот, на котором приехали мы, сине-голубой, а какой-то жёлто-оранжевый, с грузовой платформой вместо пассажирского вагона. Степан, выкатив откуда-то из-за камня пугающе-современного вида тележку на гусеничном ходу, с манипулятором и светящимися дисплеем и кнопками на поручне, принялся руководить погрузо-разгрузочными работами. То есть, в понимании обывателей, орать и грубо бессодержательно ругаться. Мы с Саней, как самые младшие научные сотрудники, сдёрнули неподъемные паллеты с платформы на того плоского робота, которого епископ почему-то обидно назвал «рохлей». Как, в принципе, и нас.

В одной из «шлюзовых камер» по пути епископ велел нам оставить телегу. Когда через пару часов заглянули — тара была совершенно пуста. Даже плёнки не было ни кусочка. Мы с Саней перегрузили дощатые ящики обратно на оранжевую платформу — и та, звякнув, уехала в непроглядный мрак тоннеля. А мы, размышляя о причудливом переплетении сказок, преданий, легенд, науки и техники, пошли обратно. Чтобы у стола успеть как раз к распаковке подарков — они в отдельном бауле лежали поверх, и Степан с ним сразу отправился дальше. То, что на пакете белела большая наклейка «Аспиду» ничуть не мешало старикам-разбойникам начать дербанить его до того, как я появился на мостике, что вёл к ресторану-арене.

Сперва порадовали Павлика. Игрушки пришлись ему явно по душе, особенно — свистулька, которую он тут же признал, сказав: «О! Белый!». Мне же очень понравилось, хоть и удивило, то, что свои новые глиняные сокровища он сразу отодвинул подальше от края стола. Меня беречь подарки учил батя. Его, наверное, Алиска. Вот она, преемственность поколений. Налицо.

Деды, развернув картину, поразили, наверное, и нас, и себя самих. Пока Саня раскладывал какой-то не то мольберт, не то штатив, словом, то, на что можно было установить холст в раме, эти сабанеевы и аксаковы, рыболовы заядлые, глаз с неё не сводили. И я таких сроду у них не видел. Разве что у Сергия было похожее выражение лица, когда он «отпускал» Осю в корзинь Перводрева. Тогда ещё не зная, что это был не гроб, а лифт.

Когда молодой Мастер-инок отошёл от картины, старцы замерли перед ней в молчании. Казалось, они переговаривались о чём-то, известном им одним, на каком-то из тех глубинных уровней, до которых мне по-прежнему пока было не дотянуться. Вдруг Раж сделал какое-то неуловимое движение — и оказался прямо перед ней. Коснувшись ладонью какого-то участочка, что почти скрывали нарисованные лепестки пламени. А потом отшагнул в сторону, опустив голову и плечи, будто разом постарев ещё на вечность. Дойдя, медленно и тяжко ступая, до ограды плавучего ресторана, он склонился над перилами, опершись на локти. Что-то подсказывало, что трогать, окликать или хоть как-то беспокоить его не стоило совершенно.

— Ленка там его, — очень тихо, едва слышно, а, может, и Речью даже выдохнул Степан. Судя по тому, что обернулся к нему я один — не всем. — Елена Ивановна, великого князя Ивана Красного дочка меньшая. В сводах нынче не пишут про неё, только про Любку с Анькой. Анька-то справная баба была, хоть и знатная — куда деваться. Но с понятием. Её Митяйка-то Боброк потому и выбрал да в жёны взял. Они на Радонежье потом жили, подле Дуба. Да ты слыхал про Митяйку-то, поди?

Я очень осторожно и медленно кивнул. Понимая, что история снова открылась мне с неожиданной стороны. Великая княжна? Младшая сестрёнка Димитрия Донского? Вон тот еле заметный холмик между старцами, что будто согревают чуткие дрожащие оранжевые огненные пальцы, нарисованные Лидой так, что их движение я видел словно наяву?

— Напутал народишко за века, не раз бывало такое, не раз будет ещё, — продолжал епископ свой грустный рассказ. — Любку в Литву замуж отдали, за Гедиминовича одного. Думали, сможет с закатной стороны помощь на Русь привести. Или хоть мир, пусть и худой, но сохранить. Опаскудилась она там вконец. С чёрными связалась. Почитай, с той поры нашей земле от жмуди с чухонью ничего путного и не было.

Дышать, как ни странно, даже и не хотелось, вроде бы. Я внимал Устюжанину, как самому Перводреву.

— А Ленка-то с Ражем сошлась. Он тогда от Древ много Яри взял, лучше выглядел, чем тут, на картинке. Здесь-то мы с ним аккурат в начале третьей седмицы вересня** сидим. Хотя, тот год он воистину хмурнем** был.

Епископ рассказывал, кажется, сбившись на «общую волну», потому что мы обступили его и уселись под ногами, как сельские дети возле учителя. И забывал дышать не я один.

— Чёрные пёрли, как туча, как буран. По всему, почитай, берегу. Вторые-третьи ранги впереди, четвёрок-пятёрок без счёту вовсе. Ищейки были, да ещё уроды те, что плоть людскую жрали сырой прямо в бою, от того сил набираясь. Наши первые ряды вмиг полегли, земли под ними видно не было. Только слышно. Когда кровь под копытами хлюпала.

Степан смотрел вдаль. Но вместо мрачных привычных сводов пещеры видел то поле. И мы видели его глазами.

— Это потом решили, что Митяйка Боброк до последнего тянул, засадных не выводя. Не так дело было. Как увидала Ленка, что творилось на берегах — ослабла в коленках, да наземь и сядь. Да Могуты от Земли-матушки приняла столько, что сроду не бывало. Поболе, чем ты давеча, что Сергуня показывал, перед тем, как вы Вяза нашли. Да только нельзя столько силы земной человеку в себе держать. Она и не удержала. Раж-то на руки подхватил её, спасти хотел. Кругом вой, визг, смерть да кровища — а эти двое глаз друг с друга не сводят. Она и говорит ему: «Ты спаси, любимый мой, землицу русскую!». Да всю Могуту и отдала. Дочиста.

Мы переводили глаза с него на картину и застывшую над перилами сгорбленную спину Сергия. В полной тишине.

— Тогда наши, что рядом были, небывалым чудом спаслись. Не знаю, как уж и смог, но направил Раж избыток силы на чёрных, а не назад да вокруг. А то некому было бы ту историю ни рассказывать, ни слушать.

Лицо епископа застыло, как в овале на керамическом портрете. Наверное, он тоже умер в тот день, вместе со старым другом и его любимой. Не весь. Но легче от этого ему не было.

— Ближние рядов пять их просто пропали. Только роса кровавая от них в воздухе висела, да на нас ложилась, когда мы в то облако влетели галопом. Первые-то мы с Ражем и скакали, даже князей за спинами оставили. Позади рёв наших, «Ра-а-аж!» орут. А мы молча скачем. Плачем — и скачем.

Кто-то из девчат всхлипнул. А может, и не из них. Может, и я сам. Картинки, что передавал Степан, вогнали бы любого в скорбь и ярость.

— За ними ряда три — во прах превратились. Натурально золой опали. Ни сабель, ни подков не осталось, только земля оплавленная. Белый потом объяснял мне про какое-то кольцо высокотемпературное при критическом выбросе энергии, да я не запомнил. Но выглядело внушительно. А следом за золой — музей адовых мук.

Увиденные картинки не ужасали и не поражали. Я не знаю слов, что могли бы описать наше состояние. А Устюжанин продолжал ровным, мертвым голосом:

— Там, подальше, жар, знать, поменьше был. Сперва жареные да печёные лежали. Прям с лошадками вместе спеклись, комками. Шерстью да копытами палёными воняло — жуть. По-над сечей и так не розами пахнет, а тут уж вовсе… Бр-р-р-р, — он судорожно передёрнулся, заново переживая тот бой.

— Потом стали варёные попадаться. Что люди, что кони. Хуже стало. Там живые ещё оставались, хоть и сваренные вкрутую. Мы стрелой мчали за Ражем, особо-то не глядели по сторонам. Новики из задних рядов, вроде, добивали их. Мы до реки доскакали — да в воду за татарвой. Там куда не ударь — одного или двоих точно располовинишь. Я тогда в запале потерял было Сергуню-то. Отступил в сторонку, чтоб не смахнуться часом. Вокруг него вода кипела, помню. Хотя там воды-то не было в реке, почитай — одна кровь и текла. И кипела. И вонь как на бойне…

Он потёр лицо руками. Я поймал себя на желании повторить жест. И не смог.

— Эти, что потом описывали, наврали с три короба, конечно. Но в том, что до речки Мечи гнал их Раж с отрядом — не обманули. И что полегло там татарвы несчитано — тоже правда. Поди их сосчитай потом, если он как на комбайне проехал? И любого, до кого дотянуться мог, в самом лучшем случае башки лишал, мечом, посохом, ногой, рукой — чем попадало. А многим случай хуже выпал. Тех на куски рвал. Вот и как считать, когда клочья доспехов, сапоги да рукава, из которых мясо торчит, вразнобой во все стороны раскиданы? Я по той просеке кровавой до самого берега Мечи доскакал. Да там его и нашёл. Всю силу до капли отдал он тогда. Жить не хотел. Незачем было ему. Про всё позабыл, как Елена-то Богу душу отдала.

Епископ вздохнул снова протяжно, прерывисто.

— А это, — кивнул он на картину, — потом уже. Схоронили ребяток-то. Князей да бояр поперву обмыли да домой отправили. Тела Сашки с Андрюхой, Странников, в Москву проводили, в Симонов монастырь. А Елену там схоронили, на том самом холмике. Не дал Раж с места стронуть её. Даже брату, Димитрию Иоанновичу. С ним спорить-то тогда охотников не выискалось. Хуже смерти выглядел старец. Гораздо хуже. Каменюку вон притащил неподъёмную, бросил оземь, что кони вокруг попадали, сел да и застыл рядом так же. А народишко молву разнёс потом, что одолеть басурман-супостатов святая икона помогла. От неё, дескать, свет лучезарный, небесный, воссиял да обратил в бегство чёрное бесовское воинство. А народец-то, он всегда так: во что говорят — в то и верят, — завершил жуткий рассказ Устюжанин одной из любимых присказок Осины.

Сергий обернулся. Глаза были сухими. Совсем сухими, даже бликов от светильников не было на них.

— Девчушке той, Стёпка, что нарисовала такое, надо сюда приехать. Коли позволишь — перемолвлюсь с Белым, пусть глянет на неё, как он умеет. Такая мастерица жить должна да людей радовать.

— Сам хотел предложить, Сергунь. Вместе сходим да попросим за неё. Глядишь, ещё кого из знакомцев нарисует нам, — кивнул подземный владыка.

— Тут уж без меня. Мне хватило. Раз пять я в тех краях бывал. Крайний-то раз вовсе мест не узнал. Чего ни попадя нагородили людишки на могиле Алёнушки моей, — слышать от него имя, произнесённое таким тоном, было горько.

— Как скажешь, старый друг, — согласился епископ.

— А ты, Аспид, помни слова мои. Хуже многих будет. Беспримерно, несоизмеримо хуже. Но ты не удивляйся. Ты переживи.

Проговорив это, Сергий чуть дёрнул подбородком и прошёл сквозь нас, как призрак, хотя свободного места, кажется, почти и не было. Прошагал по розовому мостику и скрылся в белых вратах.

Воспоминания эти молнией пролетели над глубоководными реликтовыми рыбами подсознания. И от Перводрева не укрылись:

— Я не неволю тебя, Странник.

— А я не спорю с тобой, Белый. Я сделаю, что до́лжно. А о моих близких, которые так удачно оказались у тебя в гостях все вместе, ты обещал позаботиться. Если не тебе верить — то кому тогда? — ответил я.

— Быть посему, Яр-Аспид. Хранители помогут тебе собраться. Молодой Мастер отправится в помощь — ему тоже учиться и учиться ещё. Я благодарен тебе. Снова. И рад, что сила досталась честной душе. И верю в тебя, Странник. Мир по дороге!

И ослепительно-белый шквал снова подхватил меня, путая верх с низом, наполняя сердце какой-то небывалой благодатью. Ярой благодатью.

А в голове вспомнились сами собой чьи-то строки:

Ты провожал к закату солнце,

Не зная, встретишь ли опять.

Со дна холодного колодца

Хватит ли сил себя поднять?

Срывая ногти, вновь, отважно

Ты полз, чтоб не уйти ко дну,

Но вдруг Всё то, что было важно,

Исчезло. Кануло во Тьму.

Не думай лишнего о Боге.

Не злись. Не плачь. И не грусти.

Знай, что конец Любой дороги —

Начало нового Пути.

* Галина Невара — Осенний романс: https://music.yandex.ru/album/4644356/track/36811740

** Вересень, хмурень — древние названия сентября.

Эпилог

— Завтра снова в дорогу, / Путь нелёгкий с утра, / Хорошо хоть немного / Посидеть у костра*, — душевно выводили старики-разбойники, уже сидевшие в обнимку.

Саня держался до последнего. Но против епископа, матёрого мастера провокаций и диверсий, оказался предсказуемо слабоват. И на вызывающе-скандальное «да ты что, пацан, хозяина дома обидеть хочешь? Не уважаешь⁈» принял кубок. Не знаю, чего туда налили два легендарных деда, но судя по иноку — убойная была вещь. Класса «воздух-земля». Точнее, «воздух-стол». Мастера пригвоздило с одного фужера. Ну, надо, правда, признать, ёмкости на столе на наших с ним про́водах стояли воистину богатырские. Но чтоб не самого хилого в этом плане Сашку — да с первого стакана? Поэтому, когда Степан попробовал прокатить ту же самую «двоечку» со мной — я уже был готов. Сладко спать я планировал, но не на столе и не прямо сейчас, поэтому в ответ на «ты меня уважаешь⁈» сперва влупил выбивающее из колеи «Я? Тебя? Да я тобой горжусь!». А уже на чуть подопешившего подгорного властелина, под хрюканье Сергия и хихиканье девчат, вывалил этюд под названием «блатная застольная истерика, версия 2.0», с размахиванием руками, выпучиванием глаз, гулким битьём себя в грудь и неуклонным ростом по децибелам. Вкратце смысл сводился к тому, что как он мог даже подумать о том, что Я! Его! не уважаю⁈ Но, в принципе, при должном навыке и артистизме можно было хоть Маршака читать, хуже бы не стало. Самуил Яковлевич тоже неплохо раскачал бы шаблон изумлённому деду.

Планы, схемы, чертежи со стрелочками и квадратиками, как и непременные «молнии» и «карасики», остались позади. Сегодня и подъёма не было в привычном виде: не долбил в половине шестого утра подкованным сапожищем в дверь один из старых инструкторов. И тренировок не было — просто все гуляли в своё удовольствие по тайге, на которую надвигалась осень. Ну, кроме Павлика — он в своё удовольствие скакал вокруг на Сажике, который слушался друга и хозяина поразительно. Устюжанин вывел на какую-то полянку, где мы точно до сих пор не бывали. Это раньше я мог путаться, принимая одно и то же дерево летом, осенью и зимой за разные. Теперь, кажется, только что не по именам их всех тут знал. А они — меня. В лицо.

Желтевшая трава была украшена солнечными и закатными листьями клёнов. Четыре великана-дерева росли друг напротив друга крест-накрест, как буквы на компасе, наводя на мысль, что не сами собой тут образовались. Как та удобная берёза на берегу, у которой мы с Линой в первый вечер знакомства сидели у костерка. А в самом центре лежала пара брёвнышек, чуть подтёсанных сверху, как скамейки. Деды́ уселись на них, благостно щурясь на высокое Солнышко, а мы гуляли, шурша яркой листвой. И это было, может, и чуть грустновато, но всё равно очень и очень хорошо. И только поднявшийся прохладный ветерок убедил нас, что пора уже обратно под землю. Хотя и показался мне каким-то неожиданным, сказочным, будто прилетевшим из раннего детства. Он намекал на дальние страны и долгие дороги, приключения, встречи и находки. Мысли о разлуках, потерях и вполне реальных шансах не вернуться обратно я из подсознания не выпускал, запинав там насильно в самый дальний угол самого глубокого подвала.

Намёрзшиеся, но довольные и румяные, уселись в большом зале бани. Тут было удобнее — и нам, и гномикам, что успевали освежить стол за то время, пока мы грелись по парилкам. И Степану не требовалось каждый раз топать и свистеть Соловьём-разбойником, чтоб повернуть эстраду и поднять мост — отсюда был ход прямо в коридор с «нумерами». После команды Белого он передал мне картинки помещений и проходов, так что я в подземном мире теперь ориентировался гораздо лучше. Хоть и чувствовал, что знаю здесь от силы треть.

Я был благодарен девчатам, что изо всех сил держались и не «мочили дорогу слезами», как строго-настрого запретил Сергий. И ему с епископом, что в этот раз обошлось без «Чёрного ворона» и пения шаляпинским басом заупокойных молитв. Видимо, первая проверка была пройдена мной успешно. Хотя вслух никто из стариков-разбойников этого не признал бы никогда.

Мы с Саней знали, что завтра рано утром сойдём на одной из самых дальних станций здешнего тайного метро. Выйдем из лесу грибниками возле рабочего посёлка Коноша. Сядем на электричку и доедем до Вельска. А оттуда автобусом — до Вологды. Дальше — Череповец, Питер, упорно, хоть и нелогично, называемый деда́ми Ленинградом. А за ними — Псков и Полоцк.

Сашке, как Мастеру, сопровождавшему Странника в первом походе, достался основной информационный удар. Видать, кубком с заземляющим напитком старцы так, вполне в своём духе, извинились за то, что всю крайнюю неделю выносили ему, бедному, последние мозги, которые не стряхнули на тренировках. Но шурин, отдать должное, держался молодцом и ни слова поперёк им не сказал.

Выходило, что мы с ним отправлялись чёрт знает куда слаженной двойкой из, по версии дедо́в, рахита и дебила, двух слабоумных пионеров-недоучек или растыки и неумехи. Мы с иноком ещё шутки ради спорили, кто заслужил быть недоучкой, а кто — рахитом. И мне в нашем тандеме отводилась роль Тома Круза. Пришёл, ослепительно улыбнулся, всех убил, одарил зрителей повторной улыбкой, засветив попутно им все плёнки в аппаратах — и пропал. Ну, может, по летящему самолёту ещё мухой полазил. Сашка же в одном своём располосованном лице совмещал группы обеспечения, разведки, прикрытия, сопровождения и эвакуации. Ему в этом выходе явно достались значительно тяжелее и задача, и рюкзак, и голова. Вон как по́ столу бумкнула.

Закрывая дверь за спиной, делал вид, что не слышал, как изменилось дыхание Лины, когда я проснулся и почти бесшумно оделся. Подъёмы в половине шестого стали для меня почти нормой, а она за всё время, что мы со старцами тренировались, просыпалась только от грохота в дверь, нещадно ругаясь и бросаясь подушками. Совушка-сова моя. Сейчас же совершенно точно проснулась. И грустила. И волновалась. Но притворилась спящей. Наверное, чтобы не плакать, как Сергий велел. И чтобы в памяти у меня остались другие моменты, не утренние рыдания. Она же не знала, что знаки на сферах я натаскался читать почти так же, как не скрываемые мысли. И что слух за это время тоже прокачался, как и прочие навыки. Поэтому всхлип её я услышал и за закрытой дверью, на расстоянии двух шагов.

Саня стоял напротив своего «нумера». И уходить куда бы то ни было явно не хотел. Но был должен. Начинать утро с дилеммы — так себе вариант, конечно. Особенно, если она такая: остаться под тёплым одеялом с женой и сыном — или пойти помирать хрен знает куда со Странником-родственничком, который в этом плане, кажется, до сих пор ни единого случая не упускал. Мы, на всякий случай, вышли к лифту молча. Чтоб не сообщить себе и друг другу ничего неожиданного, что, бывает, само собой вырывается по утрам, если не удаётся начать их с любимых и привычных кофе или чая.

Старики-разбойники ждали нас на подземном перроне. И просто обняли, благословив. Не издав ни звука при этом. Только вслед нашему тронувшемуся мини-поезду смотрели непривычно. С тревогой.

— Держи. Ты же кофе пьёшь? — пробурчал Саня первым. Я приоткрыл глаза и потянул носом. Из объёмного, не вдвое ли больше моего, рюкзака он вытянул серебристую колбу термоса и наливал в крышку пари́вшую даже в тёплом вагоне тёмную жидкость. Судя по запаху — чёрный, без сахара, как я люблю.

— Спасибо, друже. А откуда?.. — начал было я.

— Я — Мастер, — инок гордо приосанился и сделался суров, напомнив мне вдруг сцену из книги, где совсем в других обстоятельствах совсем другой герой говорил то же самое. Но ни там, ни здесь сомнений не было: он — Мастер. — Нам надо про Странников всё-всё знать, чтоб планы правильно строить и это, как его… Наперёд, короче.

— Предугадывать? — предположил я.

— Ага, типа того. И предугадывать, и предупреждать, и пресекать, если понадобится. Там правил — как в Писании, мне Шарукан с Николой рассказывали, но времени мало было. Никола продвинутый оказался, хоть и не скажешь по нему. Прикинь — методичку мне сбросил на планшет! — чувствовалось, что про учителей и вновь обретённое призвание он мог говорить часами. Но часов у нас не было.

— Я глянул, нам до Коноши этой как раз километров шестьдесят, минут за сорок доберёмся. Выход в лесу, возле озерка, ещё полчаса, ну, чуть больше, может, до вокзала. Частным сектором пойдём, всех собак перебудим, — улыбнулся он. И стал так похож на Павлика, что я тут же расплылся в ответной улыбке. Хороший попутчик — дорога вдвое легче.

На поверхность мы вылезали из дупла здоровенной сосны, внутри которой был ручной подъёмник, и странная кабина: деревянный цилиндр, что повернулся вокруг своей оси и выпустил нас на волю, к начинавшему светлеть на востоке небу, что отражалось в спокойной глади воды. За нашими спинами конструкция сделала ещё один оборот, и теперь никто бы нипочём не догадался, что в этом старом дереве за этим глубоким шрамом на коре есть тайный путь в подземное царство.

Два «грибника» с рюкзаками за спинами, вышедшие в несусветную ранищу из осеннего леса, сидели на скамейке перрона. В одноэтажном убогом здании вокзала после леса и стерильного воздуха пещер подгорного царства дышать было нечем совершенно, поэтому, едва купив билеты, не сговариваясь рванули наружу.

Саня кемарил. Электричку не то отменили, не то перенесли, и у нас нарисовался незапланированный час времени. А я достал из кармана крошечный mp3-плеер, что вчера вечером туда втихую сунула Энджи, когда думала, что я не вижу. Вставил наушники. И услышал её голос.

— Я долго думала, что дать тебе с собой, родной. Связать чего-нибудь, сшить, сплести. Но вещи — это всегда просто вещи. Будет обидно и грустно, если порвёшь, прожжёшь или потеряешь. А ты можешь, — было слышно, как она улыбается.

— А я не хочу, чтобы тебе в дороге было грустно и обидно. Ты идёшь побеждать, милый. И думать о всяком, как ты говоришь, барахле тебе незачем. И я придумала, что нужно. Что будет всегда рядом. И что никак не получится потерять. Я дарю тебе в дорогу песню, Странник. Возвращайся. Я всегда буду тебя ждать. Возвращайся. — И голос моего ангела чуть дрогнул.

А потом зазвучала музыка. Наверное, минусовка, с планшета или смарта. Как и нашла только? Сети под землёй не было нигде. И она запела.

— По бескрайним просторам зелёных полей, / По колено в высокой траве, / Опираясь на посох, идёт человек, / Потерявшись на этой Земле…**

Мне никогда никто раньше не дарил песен. И я никогда не слышал до сих пор такого голоса. И всё это вместе, сочетаясь со словами и музыкой, пробивало до дрожи, до мурашек. И рождало упрямую, дикую, неизмеримую веру в то, что я вернусь. Обязательно вернусь. Чтобы найтись.

* Юрий Гуляев — Голубая Тайга: https://music.yandex.ru/album/23757469/track/107977741

** Reg in the moss, Pulheriya — Странник: https://music.yandex.ru/album/34329979/track/133713752

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Дубль два. Книга вторая

Content

Дубль два. Книга вторая.

Глава 1 Дорогой длинною

Глава 2 Ночкой лунною

Глава 3 Не до песен

Глава 4 В соседнее село

Глава 5 На новом месте

Глава 6 Новые горизонты

Глава 7 Выстрел в спину

Глава 8 Средняя полоса

Глава 9 Истории за гранью понимания

Глава 10 Невозможный рельеф

Глава 11 Уход на глубину

Глава 12 Знакомство с подземным царством

Глава 13 Застольная откровенная

Глава 14 Последние известия

Глава 15 В гостях у сказки

Глава 16 Переходим к водным процедурам

Глава 17 Фантомасы разбушевались

Глава 18 Мы принимаем бой

Глава 19 Северные тропы

Глава 20 Случайности неслучайны не всегда

Глава 21 На подступах

Глава 22 План не реализован

Глава 23 Больше никогда

Глава 24 Так не делай

Глава 25 Возвращение

Глава 26 Ретроспективы

Глава 27 Радости встреч

Глава 28 Начало нового пути

Эпилог

Nota bene