Леннон Фердиа

Славные подвиги

Фердиа Леннон

Славные подвиги

© Ferdia Lennon, 2024

© Д. Оверникова, перевод на русский язык, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО “Издательство Аст”, 2025

Издательство CORPUS ®

* * *

Посвящается Эмме

Чего нам не постичь, что выше нас, чего нельзя добиться – для безумцев, или для тех, кто слышит речи их и верит.

“Вакханки” Еврипида в переводе Чарльза К. Уильямса[1]

Дитя мое, смерть с жизнью не сравнится.

У смерти кубок пуст, а жизнь хранит надежду.

“Троянки” Еврипида в переводе Гилберта Мюррея

Сиракузы. 412 г. до н. э

1

И вот Гелон мне говорит:

– Пойдем покормим афинян. Как раз подходящая погода, чтобы кормить афинян.

Гелон правду говорит. Потому что солнце так и пылает в небе, белое и крошечное, и камни жгутся, когда идешь. Даже ящерки прячутся, выглядывают из-под камней и деревьев, как бы говоря: Аполлон, ты, сука, издеваешься? Так и вижу, как теснятся афиняне, как их глаза мечутся в поисках тени и как они ловят воздух пересохшими ртами.

– Правду говоришь, Гелон.

Гелон кивает. Мы берем с собой шесть мехов – четыре с водой, два с вином, – горшок оливок и две головы вонючего сыра, который делает моя мамка. О, прекрасен наш остров, и я иногда думаю, что теперь, когда мастерская закрылась, я мог бы все изменить. Что, может, я мог бы взять и уехать из Сиракуз и найти себе домишко у моря – никаких больше темных комнат, глины и красных рук, только море и небо, и когда я прихожу домой со свежим уловом за плечом, меня ждет она – кто бы она ни была, – ждет и смеется. Я слышу этот смех, и он такой нежный и хрупкий.

– Эх, Гелон, как же мне сегодня хорошо!

Гелон смотрит на меня. Он красив, и глаза у него цвета моря на мелководье, освещенного солнцем. Не цвета дерьма, как мои. Он открывает рот, но ничего не говорит. Ему, Гелону, часто грустно – он будто видит мир сквозь дымку, никакой яркости. Мы идем дальше. Хотя афиняне раздавлены, их корабли пустили на растопку, а их непогребенных едят собаки, гоплиты все равно делают обход. На всякий случай. Не далее чем вчера Диокл сказал, что с этими афинянами никогда не угадаешь: со дня на день жди новых отрядов. Может, он и прав. Спартанцы почти все ушли. Говорят, они направляются на самые Афины, приготовились их осадить как следует. Закончить войну. Но некоторые еще болтаются. Они скучают по дому, и пользы от них никакой. Как раз четверо идут перед нами, и красные плащи тянутся за ними кровавым следом.

– Доброе утро!

Они оглядываются. Только один отдает честь. Наглецы они, спартанцы, но мне сегодня хорошо.

– Долой Афины!

Теперь отдают честь двое, но как-то без искры. Они усталые и грустные, прямо как Гелон.

– Я вот что скажу: Перикл – козел!

– Лампон, так Перикл же умер.

– Ну да, Гелон, помню. Так я вот что скажу: Перикл – дохлый козел!

А теперь двое спартанцев смеются, и все четверо отдают честь. О, какой же я сегодня довольный! Не знаю, как объяснить, но чувство славное. Лучшие чувства – такие, которые не объяснишь. А мы еще даже афинян не покормили.

– В какой карьер сегодня идем, Гелон?

Мы стоим на развилке, так что надо выбирать. Гелон размышляет.

– Лаврион? – наконец говорит Гелон.

– Лаврион?

– Ну, думаю, да.

– Лаврион!

Идем налево. Лаврион – так теперь называется главный карьер. Кто-то подумал, смешно будет его называть в честь того самого серебряного рудника в Аттике, благодаря которому у афинян нашлись средства на вылазку. Ну имя и пристало. Это огромная яма, а вокруг нее скалы из молочно-белой извести, такие высокие, что только в одном-двух местах забор понадобился. У одного из них ворота, там два стражника расселись себе на земле, в кости играют. Гелон дает им мех с вином, и они нам машут рукой, чтоб проходили. Тропа вниз извилистая, такая, что того и гляди ногу сломаешь. Гелон, когда на него находит муза, говорит, что она “как змей извивается бурый”. Афинян мы еще не видим, но уже чуем. Тропа такая кривая, что мешает разглядеть весь карьер, но запах тот еще: густой, гнилой, в воздухе от смрада почти туман. Я останавливаюсь – глаза слезятся.

– Как будто хуже обычного.

– Так жара ведь.

– Ну да.

Я зажимаю нос, и мы идем дальше. Их меньше, чем в прошлый раз. Если так пойдет дальше, к зиме вообще никого не останется. Сразу вспоминаю вечер, когда они сдались. Несколько часов шли дебаты. Диокл ходит туда-сюда, рычит: “Этих ублюдков семь тысяч, куда мы их всех денем?” Тишина. Тогда он опять спрашивает. На этот раз придурок Гермократ что-то бормочет про договор. Да хрена с два, думаю я, и Диокл то же самое говорит. Не теми же словами, но о том же. Спрашивает: “Что же нам, с трупом договариваться?” Кругом смех, все тычут пальцами, и Гермократ заваливает хлебало и садится. А все это время Диокл так и ходит, так и спрашивает: что нам делать? Тишина. Только теперь пульсирующая тишина. Вот-вот лопнет. И тут он перестает ходить; говорит, кое-что придумал. Кое-что новое, необычное. Такое, чтоб вся Греция знала, что мы тут не в игры играем. Что мы – Сиракузы, и мы никуда не денемся. Мы хотим знать? “Хотим, Диокл!” Но он качает головой. Нет, это уж слишком. Слишком необычно. Пусть кто-то еще выскажется. Но уже поздно. Мы же Сиракузы, и мы никуда не денемся, и так мы ему и говорим. Так что он наклоняется и шепчет. Ни звука. Только губы шевелятся. “Диокл, мы тебя не слышим!” И он говорит. Тихо, но так, что можно разобрать: “Посадите их в карьеры”. А потом кричит: “В карьеры!” И скоро все Сиракузы дрожат от этих двух слов: в карьеры.

Ну да, так мы и сделали.

Издалека афиняне напоминают множество рыжих муравьев, копошащихся на камнях, хотя не очень-то они и копошатся. Просто лежат, или сидят на корточках, или ползают, ищут тенек. Хотя, если честно, зрение у меня не лучшее – те, которые меньше всего шевелятся, может, вообще мертвые.

– Доброе утро!

Некоторые поднимают головы, но никто не отвечает на мое приветствие. Теперь, когда прошло немного времени, кое-какие горожане думают, что мы были неправы. Что держать их в ямах – это уж слишком, что это уже не война. Говорят, надо их просто убить, или взять в рабство, или отправить домой – о, но мне ямы нравятся. Они – как напоминание, что все рано или поздно меняется. Помню, какими афиняне были год назад: под лунным светом броня переливалась, как волны, от боевых криков не спалось по ночам и выли собаки, а еще были корабли, сотни кораблей скользили вокруг нашего острова, как великолепные, готовые к пиршеству акулы. Ямы доказывают, что ничто не вечно. Так говорит Диокл. Доказывают, что слава и могущество – лишь тени на стене. О, а как мне нравится запах! Ужасный, но чудесно-ужасный. Ямы пахнут победой – и чем-то бо́льшим. Каждый в Сиракузах это чует. Даже рабы чуют. Богатый или бедный, свободный или нет – вдохнешь запах ям, и жизнь сразу кажется богаче, чем была, одеяла – теплее, еда – вкуснее. Ты на правильном пути – ну, или уж точно на лучшем, чем афиняне.

– Доброе утро!

Бедолага видит мою дубинку и поднимает руки. Затем – поток слов; большую часть я не понимаю, потому что он слабо хрипит, но разбираю “Зевс”, “пожалуйста” и “дети”.

– Не бойся, – говорю я. – Не карать мы пришли – хотя вы, афинские псы, заслуживаете кары. Мы с Гелоном милосердны. Мы пришли…

– Заткнись.

– Да чего, Гелон? Я правду говорю.

– Тихо ты.

Я усмехаюсь:

– О, вижу, опять на тебя нашло.

Он уже стоит на коленях рядом с бедолагой, дает ему воды:

– Еврипида знаешь?

Тот присасывается к меху, как к сосцу Афродиты, – вода стекает по бороде. Он розовый. Прямо розовый. Они почти все розовые, а некоторые вообще красные.

– Еврипид, приятель. Знаешь что-нибудь из Еврипида?

Тот кивает и сосет дальше. Другие афиняне подтягиваются. На ногах звякают кандалы. Их больше, чем мне казалось, но все равно меньше, чем в прошлый раз.

– Вода и сыр, – говорит Гелон, – любому, кто знает строки из Еврипида и может прочесть! Если из “Медеи” или “Телефа”, еще и оливок дам.

– А Софокл? – спрашивает крохотное беззубое создание. – “Царь Эдип”?

– На хер твоего Софокла! Гелон что-то говорил про Софокла? Ты…

– Заткнись.

– Да ладно, Гелон, я уж так.

Гелон оглашает условия:

– Софокла не надо, и Эсхила, и других афинян. Вы их читайте, если захочется, но вода с сыром – только за Еврипида. Ну что, приятель? Что расскажешь?

Тот, кто пил, прокашливается и пытается встать ровно. Зрелище жалкое. Как бы ни старался, у него не выходит. Голова заваливается, покачивается туда-сюда, как зрелый плод на ветру.

Он говорит:

– Э-э, но мы должны понять, что царь Приам…

Он замолкает.

– И всё?

– Прости, я знал еще, но ничего не выходит. Понимаешь, у меня голова разбита, и я забываю лица, я даже не помню… Клянусь, я знал еще.

Мужчина закрывает лицо ладонями. Гелон похлопывает его по плечу и дает отпить в последний раз. Афинянин, кажется, плачет, но все сосет бурдюк. Вода вроде вливается в тело, но вместе с тем и выливается.

– Кто-нибудь может лучше? Оливок за “Медею”?

Гелон без ума от Еврипида. За этим он сюда и приходит. Мне кажется, он был бы почти что рад победе афинян, если бы она побудила Еврипида к нам заскочить и поставить представление-другое. Однажды он потратил целый месяц жалованья и нанял старика-актера, чтобы тот пришел в мастерскую и играл сцены, пока мы лепим горшки. Старший сказал, что производительность страдает, и вышвырнул актера за дверь. Но Гелон не сдался. Велел актеру кричать реплики с улицы. Сквозь рев печи доносились обрывки стихов, и, хоть в ту неделю мы и сделали меньше горшков, они были необычней, красивей. Это все было до войны – теперь актер умер, а мастерская закрылась. Я смотрю на Гелона. Голубые глаза, большие и беспокойные. Над головой кусок сыра. Орет что-то про оливки. Гелон вообще без ума. Даже без всякого Еврипида.

Вызываются многие, но, когда доходит до дела, большинство спотыкается, замолкает и жалуется на боль в голове и жажду, а то и вовсе валится с ног, так что от каждого мы слышим по строчке. Если повезет, то две. Один притвора начинает читать сцену, где за Медеей ухаживает Ахилл, а даже я знаю, что это чушь собачья. От Медеи до Ахилла много времени прошло. Она же с Ясоном была.

– С Ахиллом быстроногим мне не быть! Клянусь Элладой, мой отец не даст благословения. О, что нам делать…

Гелон поднимает дубинку, и притвора убирается подальше. Его место занимает другой. Этот хоть вспоминает про Ясона, но читает отрывок, который Гелон уже знает. Впрочем, оливок за старания ему все равно перепадает.

День идет своим чередом. Солнце толстеет, наливается, как желток, и жар уже не так яростен. На голубом появляются мазки розового и красного. Я оставляю Гелона и иду гулять по ямам. По идее, я ищу актеров. Гелон расщедрился – сказал, что вернется с мешком зерна, если найдутся пять афинян, чтобы сыграть сцену из “Медеи”. Но он хочет, чтобы они ее по-настоящему сыграли. Вроде как поставили. Одного актера найдет – уже, считай, повезло. По этим бедолагам смерть плачет. Думаю, в худших краях Аида можно увидеть что-то похожее. Скелеты с волосами и намеком на кожу. Кроме волос, единственное, что у них разного, – глаза. Остекленевшие самоцветы, которые от умирания кажутся ярче. Огромные глаза, голубые и карие, поглядывают на меня. Я еще не нашел актера на главную роль, но ищу.

Вот смотришь на этих афинян и, кажется, видишь, как из их ноздрей и губ выдох за выдохом уплывает душа. Кажется, что у них кожа высыхает и отмирает прямо на глазах, что, если замрешь и задержишь взгляд на одном из них, в конце концов он растворится, и все, что останется, – зубы и несколько тонких костяных веточек, белые зубы и белые кости, которые поглотит карьер, и может, однажды из этого камня выстроят дом, твой дом, и ночью ты будешь лежать без сна, потому что стены стонут, потолок плачет, будто над тобой еще одно небо, капли стучат по темечку, и ты надеешься, что это ничего, просто ветер, просто дождь, и может, это правда так, а может, это те афиняне у тебя в стенах ворочаются. Странные это мысли, аидовы мысли, но и карьер – странное место, и ты здесь сам не свой.

Вдалеке кто-то кричит. Много сил уходит с этим криком. Должно быть, дело серьезное. Он раздается снова, так же громко. Кричат в дальнем конце карьера. Афиняне, кажется, утекают оттуда подальше, так что каменная стена не скрыта за телами и тряпками. Я решаю взглянуть поближе. Огромный мужик машет дубинкой. У его ног свернулся, как хнычущий котенок, афинянин. Точнее, у его ног двое афинян. Но второй явно мертв. Туника человека с дубинкой забрызгана красным. Это кто, Битон? Ага, Битон. Как всегда, Битон. Его сына убили в первой битве с афинянами. Ну, не прямо в битве. Взяли в плен и запытали до смерти. Битон сюда часто заходит, еще чаще, чем мы.

– Ужасный ты человек, Битон.

Битон оборачивается. Я подмигиваю. Он – нет. У него дергаются щеки. Он выглядит чуть ли не хуже, чем бедолага у его ног. Лицо афинянина – все в мясо, но зеленые глаза глядят со странной надеждой. Страшно зеленые глаза. Как ящерица зеленые. Глаза эти блестят, и он уже силится уползти. Еще не готов сдаться и умереть.

– Мы с Гелоном вон там. Даже Еврипида послушали, веришь, нет?

Битон не отвечает. Только сжимает дубинку покрепче. На руке, как молния на небе, проступает вена.

– Жара с утра была – хоть стой, хоть падай.

Снова молчание. Афинянин все еще уползает.

– Развлекаешься, да? Чем он заслужил столько внимания?

– В стене их нашел.

– В стене?

– Они дыру вырыли. Ублюдки.

– Кто “они”?

Битон пинает мертвое тело у себя под ногами.

– Он с этим подонком в обнимку спал. Так и переплелись, суки. Как любовники.

Я киваю. Афинянин уже прилично отполз. За ним тянется красный след.

– Их меньше, чем в прошлый раз.

– Ублюдки.

– Да уж, ублюдки. Я им даю два месяца, не больше. Если Аполлон продолжит в том же духе, то и меньше. Как помрут – буду по ним скучать, наверное. С ними как-то поинтереснее.

Битон закрывает лицо руками.

– Не такой уж ты и плохой, Битон.

Афинянина все еще видно. Скорости ему не хватает. Ну же, ползи, чтоб тебя.

– Диокл говорит, надо их погнать до самой Греции. Довести дело до конца. Что скажешь? Я вот, например, не отказался бы пройтись по этому их Акрополю. Может, на представление посмотреть. Говорят, потрясающе. Наша Сицилия не сравнится.

Битон опускает руки и отходит на шаг.

– Вот это у тебя дубинка. Геракл немейского льва охаживал такой дубинкой. Честь тебе за такую дубинку.

Я отдаю Битону честь. Афинянин ползет, как черепаха. Я думаю: а смысл? Может, ну его? Эх, но так не хочется, чтобы он умирал.

– Не хочешь сходить со мной, с Гелоном повидаться? Он тебе обрадуется.

Это неправда.

– Я занят.

– Ага, вижу, ты человек занятой. Это-то понятно. Но, понимаешь, я бы хотел, чтобы мне на прогулке компанию составили. Свет уходит, и стыдно признаться, но мне тут в темноте не нравится. Крысы вылезают, и я боюсь. Ты не смейся, Битон. Знаю, что смешно, но уж как есть. Я боюсь.

Битон не смеется. Он уже пошел к афинянину.

– Стой!

Он замирает и оборачивается.

– Тебе прямо так сдалось угробить этого бедолагу?

Битон кивает.

– Я потому спрашиваю, что Гелон ищет на роль Ясона зеленоглазого актера. У Ясона, как известно, глаза были ну очень зеленые. Глаза-то Медею в первую очередь и привлекли, если верить легендам.

Битон глядит с непониманием.

– Могу предложить мех вина в возмещение.

Вид у него все еще непонимающий, но теперь непонимание заинтересованное. После смерти сына Битон стал почитать Диониса, но поскольку у него денег – кот наплакал, воздать почести ему удается редко.

– Мне?

– Ага, в обмен на афинянина.

Его глаза округляются. Кажется, он вот-вот расплачется.

– Спасибо.

– На здоровье, Битон.

Он берет мех и мощно к нему прикладывается. Для сосца Афродиты слабовато, но для какой-нибудь нимфы или богини чином пониже точно сойдет. Я похлопываю его по плечу и иду дальше. До афинянина я дохожу всего за пару шагов. Он сворачивается в клубок и закрывает лицо руками, ожидая продолжения. Когда оказывается, что его не бьют, он раздвигает пальцы, и из-за них выглядывают те зеленые глаза – зеленые, как ящерица.

– Не бойся, не мучить я пришел – хотя ты заслуживаешь муки. Я пришел предложить тебе роль в театральном представлении!

Он опять закрывает лицо руками и сворачивается еще сильнее.

– Да чтоб тебя! Хотел бы тебе сделать больно – сделал бы.

Пальцы раздвигаются, и я снова вижу зеленые глаза. Кажется, он что-то говорит.

– Не надо, пожалуйста…

– Хорош извиваться! А то еще передумаю. А теперь говори честно, и ничего тебе не будет. Еврипида знаешь?

Он не отвечает.

– Говори! Знаешь или нет? Еврипид, славный афинский поэт?

– Знаю.

– Сцены какие-нибудь знаешь? Прочитать сможешь, если спросят? Правду говори.

Он кивает.

– А “Медея”? Из “Медеи” знаешь?

– Думаю, да. Я…

– Приятель, тут недостаточно, чтобы ты думал. Я тебя на роль Ясона рассматриваю. Ключевая роль. А теперь говори честно.

– Я думаю… нет, я уверен, что много помню, пожалуйста…

Я даю ему мех с водой, чтобы в голове прояснилось. Он приканчивает половину одним глотком. Остаток выплескиваю ему на лицо, чтобы смыть кровь. Не так уж плохо, как казалось. Большая рана на щеке и еще на лбу. Ничего не сломано. Красавцем я бы его не назвал, но, учитывая обстоятельства, сойдет. Я протягиваю ему руку, и он хватается за нее. Мы идем. Все вроде нормально, пока не доходим до второго афинянина. Того, которого Битон убил. Когда мы до него доходим, зеленоглазый падает на землю и начинает плакать, целовать тело и что-то ему шептать.

– Хорош, приятель. Я тороплюсь.

Он не обращает на меня внимания, все целует и шепчет, так что его губы и лицо пачкаются в красном. Опять придется отмывать. Сплошная трата воды.

– Пошли!

Ничего. Я поднимаю дубинку, будто занося для удара. Помогает – он сразу отстраняется от тела, поднимает руки, защищаясь.

– А теперь вставай!

Он собирается было встать, но вдруг падает на колени, дергает несколько прядей желтых волос с того, что раньше было головой, и зажимает в кулаке. Затем встает. Я начинаю идти, медленно-медленно, и он идет следом.

Уже вышла луна, висит в небе серебряной ухмылкой, но и солнце там. Красное и толстое. Скоро оно сядет за стены карьера, а там за море, а там и ночь подойдет. Думаю, мой друг ночи обрадуется. Учитывая, что солнце в этих ямах, кажется, главная причина смерти.

– Что, рад, что вечер приходит, а?

Он не отвечает.

– Отвечай, дружище.

– Что, прости?

– Я говорю, ты рад, наверное, что Аполлон восвояси собрался.

– Ночью не то чтобы лучше.

– Что, крысы?

– Нет, холод. Очень зябко делается. Лихорадка бьет от перепада.

– Вы поэтому с другом в дыре прятались?

Он кивает.

– А что, тоже придумка. Уважаю. Но вот Битон, тот, с кем ты сейчас познакомился, – он афинские придумки ненавидит. Прямо терпеть не может. Кажись, этим вы его и разозлили. Спали себе в теньке, вместо того чтобы на солнце печься.

Афинянин снова плачет.

– Тише, приятель. Съешь оливку.

Я протягиваю ему миску. Оливки чудесные: с маслом, солью, чесноком и еще кое-каким секретом. Моя мамка их делает. Лучше в Сиракузах не найти. Он медлит, но берет парочку. Все еще плачет, но зато жует.

– Тебя как зовут, дружище?

– Пахес.

– Пахес?

Он кивает.

– А я – Полифем.

Я это выдумал. С этими афинянами никогда не угадаешь. Может, они порчу по имени наводят.

– Полифем? Как Циклоп?

– Ага, он самый. Мамка говорит, у папки моего один глаз был. Бедолага.

– А-а.

Мы идем.

– Знаешь что, Пахес? Вы, афиняне, сами виноваты. Приплыли тут, как акулы, сожрать нас хотели. Вы хуже персов. Они-то варвары, а вы вроде греки, а на других греков нападаете. Да, прав Диокл. Вы – подонки.

Он не отвечает, так и хромает дальше. На нас глядят из темноты.

– Но все равно, мой друг Гелон будет рад познакомиться с таким знатоком Еврипида. Говорит, он лучше Гомера. Скоро познакомитесь. С Гелоном, не с Гомером.

Я подмигиваю.

Свет уходит, и вылезают крысы. Сначала одна-две, но скоро земля ими кишит, воздух от них полнится звуками. Вы бы видели, как они выглядят. Не как нормальные крысы – эти мокрые, рыжие и очень жирные. Они бредут вразвалочку прямо по ногам, но, если на них не наступать, проблем не будет. Шагаю я ну очень осторожно. Кажется, что Пахес их не замечает, но, наверное, должен, потому что он на них тоже не наступает. Гелон полагает, в ямах больше тысячи крыс. Говорит, из самого города их слышно, если ночью прислушаться.

– Не донимают тебя крысы, Пахес?

– Нет.

– По-моему, они мне были бы страшней, чем голод или жажда.

Он смотрит на меня, как бы говоря, что ничего я не понимаю.

– Хочешь еще воды?

Он кивает, и я передаю ему мех.

– Скучаешь по Афинам?

Он выплевывает воду. Кашляет.

– Извини, конечно, скучаешь. Просто я слышал, что это прямо нечто. Знаешь, мы, сиракузяне, так вами восхищались. Вроде же даже наша демократия по вашему образцу придумана, да? Эх, хотел бы я это все увидеть. Парфенон там. Гелон говорит, даже в Египте с Персией нет ничего красивей.

– А он что, там был?

Я тянусь похлопать дубинку, но останавливаюсь.

– Нет. Никогда не был, но говорил с теми, кто был.

– Это правда.

– Что правда?

– Афины – самый прекрасный…

Он замолкает. Кажется, сейчас польются слезы, но он берет себя в руки.

– Самый прекрасный город во всей Греции. Я был в Египте, и, по-моему, Афины ни в чем ему не уступают. За Персию не скажу.

– Ты был в Египте?

– Да.

– У пирамид? Серьезно?

Он кивает.

– Оливку будешь?

Я даю ему еще парочку.

– Спасибо, Полифем.

Я вижу вдалеке Гелона. Он расселся на камне – ниже стоит пара афинян.

– Лампон, – быстро говорю я.

– Что?

– Меня так зовут. Не Полифем. Лампон. Не будут же ребенка в честь Циклопа называть.

– А-а.

Я ухмыляюсь и подталкиваю его в спину.

– Держись, Гелон. Я привел тебе главного актера!

Гелон глядит вниз:

– Что?

– Знакомься, это Ясон. Смотри, какие глаза зеленые. Ты же вроде говорил, что у Ясона глаза зеленые?

Гелон оглядывает Пахеса. Кажется, он не впечатлен, и, если честно, раны, которые оставил Битон, хуже, чем мне сначала показалось. Выглядит Пахес так себе.

– Глаза зеленые? Ты о чем? И вообще, он же сейчас помрет.

– Ну что ты за пессимист гребаный, Гелон? – Я приобнимаю Пахеса. – Пахес, покажи ему. Финальная речь Ясона, та, где он понимает, что его дети мертвы, давай!

Пахес прокашливается:

– Ты, ненавистная богам, я…

– Стойте! – говорит Гелон. – Если уж ставить, так всю сцену. Медея, ты готова?

– Наверное.

Вперед выступает очень высокая женщина – но в ямах же нет женщин. Я присматриваюсь. Это просто тот бедолага, у которого голова качалась, только теперь у него волосы длиннее и он в девчачьем хитоне.

– Это твоей сестрицы?

Гелон кивает.

– А волосы?

– С лошади.

– Да ты расстарался.

– Ага.

Пахес с Медеей занимают позиции. Мы с Гелоном садимся на камень и ждем. Я задумываюсь, каково было бы увидеть настоящий театр в Афинах, и мне больно, потому что я знаю, что никогда его не увижу, но потом я оглядываюсь: стены карьера стоят кольцом, и небо давит сверху, и на нем гуща звезд – или богов, – а внизу такая же гуща афинян. Да разве сам этот карьер – не амфитеатр?

Огромный афинский амфитеатр, а мы, два маленьких сиракузянина – зрители.

Они начинают.

2

Вдалеке качается, будто хмельная луна, фонарь таверны Дисмаса. Мы немножко приняли на грудь по пути из карьера, и Гелон хочет продолжить у моря, а Дисмас как раз у моря, даже слишком близко. Дорога усыпана ракушками, раздавленными крабами, блестящими клубками водорослей, похожими на горгон. Я бросаюсь одним клубком в Гелона, а он пинает другой в мою сторону. Мы подходим ближе, и шум волн смешивается со звоном чаш и трескучей неразберихой, сложенной из сотни голосов.

В дверях стоит однорукий красавец с огненно-красной лошадью, выжженной на лбу. Это Хабрий – военный раб из Аргоса, которого Дисмас приобрел за бесценок по причине недостатка конечностей. Когда Хабрий трезвый, создается впечатление, что ему постоянно немного больно – щеки и лоб напряжены в полугримасе, – но поздним вечером, когда кто-то из посетителей расщедрится и принесет ему кувшин-другой, щеки расслабляются, глаза загораются, и если остаться послушать, он одарит вас рассказами об Аргосе: о женщинах, которых Хабрий любил, колесницах, на которых мчался, храмах, в которых молился, о множестве священных источников и зеленых рощ. Да, разгульное место Аргос, святое место. Ах, если бы он мог показать, – и что-то такое есть в том, как он плетет свои истории, что-то пылкое и отчаянное, отчего кажется, что бедный Хабрий пытается вызвать свою родину к жизни не только для вас, но и для самого себя. Что хочет, чтобы на пепелище, в которое превратилась его жизнь, возгорелся и засиял Аргос. А потом его переполняют чувства, и он замолкает посреди фразы, смотрит в небо, мурлычет под нос странную мелодию и показывает вам обрубок руки. Нравится мне Хабрий.

– Какие люди! – говорю я.

Хабрий кланяется и открывает дверь. Кувшинов рядом с ним явно нет. Мы проходим.

В ноздри бьет запах соленой воды и рыбьей чешуи. У Дисмаса морем пахнет сильнее, чем на пляже. Из-за расположения таверну любят рыбаки, и, поскольку помещение ими забито, а окна закрыты, запахи остаются надолго. В воздухе чуть ли не туман; от шей и пропотевших плащей поднимаются завитки пахнущего рыбой пара. Рыбаки с пурпурными брызгами на бороде склоняются над кувшинами, хвастаясь или жалуясь на последний улов. Но, вдобавок к человеческому гвалту, само здание тоже издает кучу разных звуков. С годами дождь и ветер прогрызли в стенах множество дырок, крошечных и не очень, и поэтому кажется, что костяк здания свистит, а балки и пол скрипят и гнутся. Но эта хрупкость только добавляет уюта. Уши дают коже сигнал приготовиться к удару, но его не случается, и, поскольку человек больше всего ценит вещи, когда боится их потерять, постоянное ожидание, что на тебя обрушится гнев стихии, добавляет попойке остроты.

Гелон направляется прямиком к стулу Гомера – хлипкой хреновине, на которой, по слухам, слепой певец как-то раз посидел, навещая Сиракузы несколько сотен лет назад. Он ютится в углу под бронзовой табличкой, которая так и гласит: “Стул Гомера”. Правда ли это его стул? В Сиракузах то тут, то там встречаются Гомеровы стулья – могут ли они все быть стулом Гомера? А почему бы и нет? Задница – штука капризная, брака на всю жизнь не заключает, так что да, может, это и правда его стул.

Там уже сидит какой-то мужик, и Гелон просит его подвинуться. Мужик говорит ему идти на хер, и Гелон вежливо хватает его за шкирку и валит на пол, попутно извиняясь. На нас оборачиваются; раздаются восторженные голоса и гиканье, потому что Гелона у Дисмаса хорошо знают, и этот ритуал часто повторяется, когда несведущие выпивохи занимают его место.

Я заказываю первый кувшин. Вино наливает новая рабыня. Она темненькая, со светло-карими глазами и кожей, как чеканная медь. От нее прямо-таки сияние исходит, и, хотя она – всего лишь рабыня, я морщусь, когда замечаю, что она оглядывает мой плащ; он же весь драный и в пятнах. Она передает мне кувшин, и я возвращаюсь к нашему столику, изо всех сил стараясь не хромать. Гелон сидит, обхватив голову руками.

– Давай, пей. Хандрить не будем, ясно?

Он поднимает глаза, пробует улыбнуться.

– Пропустим кувшинчик! – говорю. – Что мы пропустим?

– Кувшинчик.

Я наполняю чаши до краев, а свою поднимаю.

– За Сиракузы! – говорю.

– За Гомера.

– Ты посмотри на новую рабыню. Шикарная же. Смотреть на нее больно. Правда, сука, больно.

– Как ты думаешь, он понимал, что он сделал?

– Чего?

– Как ты думаешь, когда Гомер написал “Илиаду”, он понимал, что написал “Илиаду”, а?

– Должен был.

Гелон кивает:

– А Еврипид? Вот он написал “Медею”. Думаешь, он понимал, что сделал?

– Да.

Гелон задает эти вопросы каждый раз, как сидит на стуле Гомера.

– Знаешь, что? – говорит он. – У меня к тебе предложение. Ты, наверное, подумаешь, что я ума лишился, но все же.

– Я уже.

– Что?

– Думаю, что ты ума лишился.

Кажется, мой ответ его обескураживает, но тут я поднимаю чашу, и мы чокаемся и пьем до дна. Гелон тянется налить еще, но кувшин пуст.

– Похрен. Следующий с меня.

Он бредет прочь, и его заносит по пути, а я сижу и размышляю, что у него может быть за предложение, но тут рабыня подходит к моему столику, и я даже глазом моргнуть не успеваю, как моя рука тянется к ней, задев пальцами клеймо у нее на руке: кожа в этом месте сморщенная и шершавая.

– Ты откуда?

Не отвечает.

– Ой, ну скажи. Ты тут новенькая. Карфаген? Египет?

Она смеется. У нее передний зуб сколот, и он похож на клык, а она – на великолепную волчицу.

– Чего смеешься?

– Египет? – спрашивает она. – Ты с ума сошел?

– Ты на фараоншу похожа.

Она улыбается и уходит. Хитон мягко шелестит с каждым шагом. Бля, ну что за красотка. Гелон возвращается, ставит три кувшина, в которых плещется вино.

– Три?

– За Гомера! – говорит Гелон.

– За Гомера! – говорю я.

Дверь распахивается, и в таверну врывается компания аристосов. Больше шестнадцати им не дашь. На запястьях поблескивают серебряные браслеты, а одежды такие белые и пышные, что, проплывая над земляным полом к соседнему столику, они кажутся облаками. Они топают ногами и требуют три кувшина лучшего вина. Местные, выругавшись, отрываются от выпивки и поднимают обветренные лица. После войны все время так: безбородые пиздюки вроде этих захватывают заведение Дисмаса и другие толковые кабаки. Они визжат про демократию, норовят угостить выпивкой, но все знают, что они пришли, только чтобы поглазеть на простых мужиков.

– Вот засранцы мелкие, – говорю я. – Еще даже голосовать не могут, а Дисмас их пускает.

Гелон смотрит в пространство.

– Гелон?

– Прости, что?

– Ты посмотри на этих пиздюков. Одно яйцо на всю компанию. Скажи, я прав?

Гелон улыбается, но его взгляд печален.

– Лампон?

– Чего?

– Я Десму увидел.

– Что?

– Она была вон на той фреске. Где Троя. Она среди женщин, которых гонят на корабли.

– А-а.

Десма – женушка Гелона. Три года про нее ни слуху ни духу. Сбежала, когда их мальчонка умер. Говорят, сошлась с каким-то парнем в Италии. Если б она объявилась, я бы удивился, но Гелон видит Десму часто, в страннейших местах. Он видел ее в шве на вазе – какая-то бессмысленная трещинка, а он на нее таращится, пока его не ткнешь. Спросишь, на что он смотрит, а он шепчет: “Десма”. Он видит ее в мазке краски, в дереве, на небе, в бегущей воде. Гелон видит Десму повсюду. Он снова закрывает лицо руками. К четвертому кувшину такое обычно и случается.

– У нас тут винцо, Гелон! Что тут у нас?

– Винцо, – говорит он и делает большой глоток.

– И ты сидишь на стуле Гомера. Где ты сидишь?

– Я спать не могу, Лампон. Лежу в…

– Да хватит уже. Ты где сидишь?

– На стуле Гомера.

– И что у нас тут?

– Винцо.

Я поднимаю чашу. Гелон в свою просто таращится.

– Приветствую вас, граждане!

Мы оборачиваемся. Это один из аристосов из-за соседнего столика. Стройное создание, правая рука на бедре, в левой огромный кувшин, больше похож на девчонку, чем на парня: волосы до плеч, смазливое лицо, серые глаза с длинными ресницами и пухлые губы.

– Не желаете совершить возлияние?

Гелон что-то бормочет, а я смотрю в сторону. Мальчишка все равно наполняет наши чаши.

– За победу! – говорит красавчик, поглядывая на Гелона.

Мы ничего не говорим, только осушаем чаши за один глоток. Вино роскошное, рядом с ним то, что мы сами пили, – уксус. И пахнет чудесно: медом и чем-то цитрусовым. Я слыхал о душистом вине, но понятия не имел, что такие, как Дисмас, его продают. Драхма за кувшин, не меньше.

– Хорошее, правда?

– Не уверен, – говорю. – Прежде чем судить, нужна доза побольше. Верно, Гелон?

– Верно.

Красавчик смеется, шлепает себя по бедру. Не так уж и смешно. Но все равно он снова наполняет чаши до краев, и мы снова выпиваем.

– А теперь? – улыбается он.

– Как эмпирик, – говорю, – считаю, что требуется более пристальное изучение. Согласен, Гелон?

Гелон согласен, и красавчик снова наливает. Так продолжается, пока его кувшин не пустеет, но ему хоть бы что – заказывает еще и подзывает своих дружков. Подходят трое лоснящихся подростков и представляются. Мне знакомо имя каждого из их отцов – перед нами настоящие богатеи, – но красавчик всех переплюнул. Его папка – Гермократ. Гермократ, чтоб его. Красавчик говорит, что ненавидит своего папку. Что он на нашей стороне, считает неравенство в городе постыдным. Что рабочие вроде нас делают Сиракузы Сиракузами. Я хмурюсь и молчу, но слышать приятно. Я говорю, что они вообще не представляют, как мы живем. Говорю, я боролся с афинянином на Эпиполах, и это было прямо как у Ахилла с Гектором. Либо он, либо я – и я вскакиваю и показываю. Они радостно кричат, и я замечаю, как на меня смотрит рабыня. Бля, ну что за красотка.

– Еще кувшин Ахиллу! – кричит Гермократов сын, и нам приносят еще кувшин.

Теперь комната кружится – не вертится, как безумная, а легонько покачивается, и кажется, что лица вокруг пляшут. Кто-то спрашивает, почему я хромаю. Это после войны? “Да, – говорю, – афинский лучник меня подстрелил”. Стрела в щиколотку попала. “Как Ахиллу?” – спрашивает кто-то, и я начинаю реветь. Аристосы собираются вокруг. Говорят мне, что я герой, был ранен во имя Сиракуз, и это – честь. А там мы уже все обнимаемся. И Гермократов сын тоже. Он берет меня за руку, говорит, его отец будет рад со мной познакомиться. “Как с Ахиллом?” – спрашиваю я, и он отвечает: “Да, как с Ахиллом”. Приносят еще кувшин, и вот мы уже побратались. Я бедный, они богатые, но мы – братья. Слезы так и льются. Хер знает почему. Я всю жизнь хромаю, без всяких битв и стрел, просто стопа кривая, и я смотрю на нее – на грязном полу, искореженную, у всех на виду, – и на мгновение чувствую себя священным.

Мы снаружи. Горстка звезд освещает нам путь. Городской шум затихает и затихает, а потом уже ничего не слышно, только волны и хруст наших шагов. Мы с Гелоном идем под руку – иногда нас заносит в кусты, но в основном все гладко. Я стащил у одного из аристосов мех с вином, пока мы братались, и мы прихлебываем из него по пути. С тех пор как мы вышли из таверны, мы идем почти в полной тишине, и я вздрагиваю, когда Гелон начинает петь. У него чудесный голос: тихий и иногда шаткий, но сладостный и нежный, и он вкладывает в него необычайное чувство. Он поет отрывок из “Медеи”. Сразу после того, как она убила своих детей. Где хор рассказывает, что нехорошо так поступать. Иногда, забыв слово, он замолкает, а вспомнив, прямо-таки выкрикивает. Теперь понятно, куда мы направились – обратно к карьеру. Еще чуть-чуть, и вот я чувствую запах, гнилостный запах карьера, и Гелон останавливается.

– Мое предложение.

– Что?

– Мое предложение. Я же тебе не сказал… Так вот.

– Ничего не…

– Режиссеры.

– Чего?

– Мы с тобой. Будем режиссеры.

Он передает мне мех. Я отпиваю.

– Будем?

– Ага.

– А что они делают?

– Режиссируют… – икает он. – Поставим “Медею” в карьере. Но не просто отрывки. Всю пьесу поставим. Полноценно, с хором, с масками, со всем таким.

– А-а.

Рядом со мной раздается тихий стон. Гелон плачет.

– Ты чего?

Молчание.

– Гелон?

– Полноценно! – говорит он дрожащим голосом. – С хором, с музыкой, с масками. С костюмами. Настоящий спектакль. Как в Афинах. Завтра утром начнем.

– Так надо им сказать, – говорю я.

Пошатываясь, я подхожу так близко к краю, как только осмеливаюсь.

– Просыпайтесь, афиняне! Просыпайтесь!

Сложно представить, что их сотни, может, тысяча, и все они там, спят. Ты знаешь, что это так. Что они там есть, где-то в черноте, но где, и кто, и что они думают, что чувствуют? От этого кружится голова, и тьма красиво завихряется. Я шарю по земле в поисках камешка и, найдя, швыряю вниз. Он пролетает, мелькает молнией и приземляется с божественным грохотом.

– Завтра утром! Полноценная постановка! Хор, маски и все такое! – Я оборачиваюсь. – Так, Гелон?

– Так.

Я прихлебываю, тянусь за новым камнем.

3

На одной улице с Гелоном когда-то жил старый гаруспик. Он был еще и поэт, но, говорят, пророчествовать у него выходило лучше, чем слагать стихи. Его видели перед рассветом и самой поздней ночью: он расхаживал, заложив руки за спину, запрокинув голову, пока в глазах у него не плыло от звездного света, и бормотал себе под нос. Под полуденным солнцем его видели на агоре – он с видом яростного усердия вспарывал брюхо ягненку, кошке, собаке, смотря кто ему достался, и мокрыми насквозь руками рылся в чем-то липком и пурпурно-розовом в поисках намеков на будущее.

Гелон со стариком приятельствовал и однажды отвел его в сторонку. Это несколько лет назад было, до войны, до того, как Десма сбежала, когда их сынишка, Гелиос, был жив, хотя уже едва. Так вот, Гелон спросил, доживет ли Гелиос до конца года. И старик призадумался. После долгого молчания он сказал, пусть Гелон приведет ему быка и тогда скоро узнает.

Поскольку Гелон – бедняк, он сказал, что быка себе позволить не может. Ну ладно, а овцу? Или хоть ягненка? Гелон сказал, что попробует. Той ночью он стащил ягненка у земледельца Аристея, принес прорицателю. Прорицатель сказал, чтобы Гелон приходил к Дисмасу в таверну на следующий вечер, и там он расскажет, что выяснил. Потом он поклонился, взял ягненка под мышку и ушел, прихрамывая, в ночь.

Так вот, сидят они на следующий день у Дисмаса, старик поддатый, потому что, как он сказал, вино ему помогает гадать, а бедный Гелон все допытывается: “Что ты увидел? С Гелиосом все будет хорошо?” И вот, наконец, он просит Гелона наклониться поближе. Гелон наклонился. И старик спросил: Гелиос – это тот мальчик, с которым Гелон все прогуливается? Бледный мальчик в смешной голубой шапочке? Гелон сказал, что да. И старик шепнул ему, что, судя по виду мальчика, – наверное, нет. Уже скоро умрет. Мальчик, кажется, болен, очень болен, но как все обернется на самом деле, он не знает, потому что будущего-то нет, есть только то, что будет дальше, и он вскрывает ягнят, кошек и собак, потому что… а что еще делать? Это хоть что-то, а людям нужно хоть что-то услышать. И он попросил Гелона принести еще кувшин.

Я говорю о нем мимоходом, потому что сейчас, идя к карьеру, мы его замечаем. Он на дереве, в двух шагах от квартала Ахрадина, висит на веревке, и под алым рассветным солнцем она кажется стеблем, а он – ужасным цветком. Гелон останавливается и произносит молитву. Я – нет. Потому что у меня нет времени на подонков, которые убивают собак.

Мы идем дальше.

4

Режиссеры приходят рано – Гелон и Лампон готовы проводить пробы. Голова раскалывается. По пути меня дважды вырвало, но мы на месте, и даже заранее. Почему? Потому что это важно. Так говорит Гелон. Отношения между актером и режиссером строятся на доверии. На вере. Я смотрю на афинян перед собой – скелеты в кандалах, ряд за рядом, – и кажется, что с верой у нас вряд ли сложится и пьесу поставить невозможно, но впечатления обманчивы. Так говорит Гелон. Говорит, что Еврипидова “Ипполита” ставили во время афинской чумы. Что, хотя город был опустошен, и тела лежали на улицах грудами, и небо было черно от погребального дыма, дионисии шли своим чередом. Половина актеров помирала. Да и половина зрителей тоже, но хор пел, хор танцевал. Гелон говорит, так было даже лучше. Что актеры от этого играли с невиданной страстью. Так солдат сражается яростнее всего, получив смертельное ранение. Вот и те афиняне сыграли особенный спектакль. Что-то посильнее обыкновенной трагедии. Мы всего лишь следуем их образцу. Продолжаем с того места, где они закончили много лет назад, в Афинах. Так говорит Гелон. На это он надеется.

Мы выбрали для постановки Лаврион, потому что этот карьер – серповидный, с возвышением в центре – во многом похож на амфитеатр. У края есть такое место, где выступающий известняк нависает молочно-белым козырьком, и под ним очень даже тенисто. Репетиции мы решаем проводить там. Гелон выкладывает пару мехов с вином и несколько краюх хлеба. Вокруг нас уже маячит группка афинян – их глаза мечутся между едой и нашими дубинками. Посреди толпы я замечаю пару зеленых глаз, зеленых, как ящерица.

– Пахес! Ты как?

Пахес машет мне костлявой рукой, я подхожу к нему, обнимаю. Стискивая его, я чувствую, как ходят под кожей вены, выступающие, будто веточки. Я говорю, что мы делаем полноценную постановку “Медеи”, с хором, масками и всем таким. Он кивает. Я говорю, что с учетом цвета глаз и уже состоявшегося чтения он – наш первый выбор на роль Ясона, а значит, по меньшей мере месяц будет есть досыта. Стражники, конечно, выдают заключенным пайки, но это голодные пайки, хватает только не помереть, да и то в лучшем случае, и, услышав о еде, Пахес начинает плакать. Дико странно видеть, как из столь сухого источника течет вода. Я даю ему мех с вином и кусок хлеба. И вот вроде бывало такое, что я хотел есть, и пить хотел, но не так. С каждым укусом и глотком его глаза проясняются. На щеках появляются островки розового, цвет растекается по лицу и шее. Пахес утирает слезы с зеленых глаз и встает чуть прямее, спрашивает, когда начинаем и кого мы выбрали на роль Медеи. Я даю ему еще хлеба.

– Сегодня просто пробы проводим, – говорю. – Пока только с тобой определились. Пахес, ты наш первый выбор. Большая честь. Не подведи меня.

Пахес кивает и жует. Афиняне смотрят с мучительным трепетом. Они смотрят то на него, то на меня, пытаются понять, почему он. Я приобнимаю его.

– Этот парень известен вам под именем Пахес, но с этого момента он – Ясон. Иначе, как Ясон, его не называйте. Поняли?

Афиняне, кажется, озадачены, но все равно кивают.

– Пахес, теперь ты – Ясон.

Хлеб кончился, но он все сосет бурдюк. Кажется, так и видишь, как выпирает горло, когда по нему проходит жидкость, слышишь, как она падает в желудок с тихим плеском. Если честно, Гелон не хотел, чтобы он был Ясоном, но я настоял. Я дружески потираю его голову – видел, что аристосы так делают в гимнасии. Волосы у него редкие, но те, что есть, чернющие. Пахес, наверное, раньше был загляденье, с его-то зелеными глазами. Я глажу волосы, и они остаются в моей руке – ветерок уносит пряди и разбрасывает по карьеру.

– Кто ты?

Он отдает мне мех. Пустой.

– Спасибо.

– Кто ты?

– Пахес.

– Нет, ты Ясон. Кто ты?

– Па… Ясон.

– Слыхали, парни? Он – Ясон.

Афиняне таращатся на нас, кивают.

Пахес говорит, в карьере есть афинянин, который сыграл в куче пьес. Не в Афинах, в больших спектаклях, просто в разных сельских театрах в Аттике. Но все равно, на настоящем актере может держаться вся постановка, так что мы оставляем Гелона с остальными и идем его искать. Пахес жуть какой медленный, все время приходится останавливаться и ждать, пока догонит.

– Ну давай, Ясон! – говорю. – Ты как руно добыл с таким настроем?

У стен карьера больше всего надежды побыть в тени, но мы с Пахесом держимся середины. В середине есть высокие камни, и я, конечно, тот еще ловкач, но залезть на них могу, высоко-высоко. Так высоко, что карьер открывает передо мной тайны. Оттуда, сверху, я видел все. Их похороны, их ссоры, дерево, у которого они молились. Единственное, что в карьере было зеленого, – и в итоге они его свалили и съели. Я слышал их песни, слышал их плач. Порой я сидел на камне часами, пока ноги не начинали болеть, но это еще не все. Нет, это было только начало: я сидел, пока ноги не онемеют, и я не забуду, что они у меня есть, и тогда происходило кое-что дико странное. От онемения начинало казаться, что я вовсе не на камне сижу, а на облаке – гляжу на все сверху, этакий малютка-бог.

Прогулка по карьеру с Пахесом сбивает меня спесь. Я считал себя знатоком, но по ходу прогулки то тут, то там выдаю свое невежество. Представьте себе полумесяц, пустивший в небеса серебряные корни – вот такой примерно формы карьер. Сам полумесяц – все, что под открытым небом; это, безусловно, самая большая часть карьера, но по краям уходят далеко вглубь скалы извилистые проходы. Вот это и есть корни – я даже не представлял, сколько их. Пахес с ними хорошо знаком. Объясняет, что многие афиняне проводят дни в тоннелях, чтобы спрятаться от солнца, и выходят только по ночам. Я спрашиваю: это там они прятались, когда Битон убил его друга? Его передергивает, он отворачивается.

Мы находим актера в одном таком тоннеле, под покрывалом из камней – я его даже не вижу с первого раза. Когда я делаю шаг внутрь, он начинает орать, и Пахесу приходится его успокаивать. Оказывается, Битон с ним сцепился пару дней назад – он спасся, забравшись поглубже, туда, куда Битону не залезть. Он садится, и с него осыпаются камешки и пыль, будто он крот, выскочивший на свежий воздух; я даю ему хлеба. Его кожа белая от извести, а глаза – огромные и черные. Я перевожу взгляд от них к Пахесовым, зеленым, как ящерица, и думаю, как же удивительно разнообразны глаза у нас, живых существ.

– Как думаешь, сможешь сыграть Медею? – спрашиваю я.

– Смогу.

– Всю пьесу?

Он косится на мех.

– Да.

– Первую сцену?

– Точно да.

– Ну что, давай.

– Сейчас?

– Ага.

Он косится на Пахеса.

– Давай, Нума.

Нума откашливается, просит сначала воды. Я даю ему мех, он делает большой глоток, утирает бороду. Где-то по ходу этого движения его лицо начинает меняться, осанка тоже.

– О, кто-нибудь, взгляните на меня! – говорит Нума женским голосом.

– Неплохо.

Нума моргает.

– О, кто-нибудь, вы видите, что он сделал? Он – мой возлюбленный, отец детей, которых я носила и кормила, по капле вливала в них жизнь с молоком, сладким от любви к нему – а теперь взгляните! Я осталась одна, и ложе мое некому согреть, и холодно, так холодно, мне холодно! Видите? Видите, что он со мной сделал? – Он замолкает. – Мне продолжать?

– Да.

Он продолжает. Иногда он сбивается, забыв слово, бормочет, но в целом получается удивительно. Ни на что не похоже. Мы с Пахесом сидим, слушаем этого оголодавшего сукина сына, наполовину заваленного камнями, и, пока мы слушаем, что-то меняется. Слова и голос размываются, размывается сама его суть, и он становится двумя вещами сразу: конечно, он – умирающий с голоду афинянин, но вместе с тем что-то еще, сначала неявное, но набирающее силу. Он – Медея, несчастная царевна Медея из Колхиды, и она высказывает все свои жалобы на Ясона: как она творила волшебство, чтобы помочь ему добыть золотое руно, убила брата, предала отца, чтобы он заново обрел свое царство. Как он поклялся ей в вечной любви при свете звезд, сказал, что никогда не бросит, а при первой же возможности взял и бросил, съебался с девчонкой вполовину моложе себя, сделал Медею посмешищем, и теперь она покинута, теперь ей нечего делать, кроме как бродить по Греции в горе и одиночестве. Слыша все это, я терзаюсь от обиды на несправедливость и, повернувшись к Пахесу, проклинаю его. Говорю ему, что он – подонок. Что без Медеи он ни за что бы не добыл руно. У меня дрожит голос.

– Она тебя любит! – говорю. – Детей тебе, сволочи, родила!

– Что?

Это Нума. От Медеи не осталось ни следа. Они с Пахесом на меня таращатся. Оба перепуганы до полусмерти.

– Извиняюсь, – говорю. – Сымпровизировал немного. Прекрасно, Нума. Надо будет уточнить у Гелона, но уверен, что роль твоя. И ты, Пахес, молодец.

Я отламываю два больших куска хлеба, даю один Нуме, другой – Пахесу.

– Крайне впечатлен, – говорю я.

Тем временем Гелон неплохо продвинулся. У нас набрался целый хор из пятнадцати афинян, и каждый второй из них утверждает, что в Афинах им доводилось играть в больших постановках. Не на главных ролях, но в хоре. Для начала мы ставим отрывок из середины, и Нума справляется потрясно, даже лучше, чем в тоннеле. Пока он говорит, я смотрю на Гелона, и у него все лицо дрожит, с каждым словом Нумы на нем проступает что-то новое. После выступления Гелон подходит к нему и обнимает.

– Знакомься, Гелон, это Медея, – говорю. – Медея, это Гелон.

– Спасибо, – говорит Гелон.

Я приобнимаю Пахеса, потираю ему волосы.

– Кто ты?

– Ясон.

Даю ему еще хлеба. Хор смотрит.

– Кто он?

– Ясон! – говорит хор, пятнадцатью голосами как одним.

– Ты – Ясон.

Пахес кивает, жуя.

5

На обочине шестеро детишек в шлемах, с мечами и с белыми палками. По дороге от карьера мы ничего не видели – одинокая получилась прогулка, только наше дыхание да карканье ворон, – и эти солдатики как-то добавляют утру красок. Они кричат, чтобы мы подняли руки, а не то они нас выпотрошат как рыб. Мы с Гелоном поднимаем руки, просим, чтобы нас не потрошили как рыб. Вперед выходит один мальчишка. Шлем ему велик, металл закрывает нос, но видно впалые щеки и серые глаза.

– Крутой меч, – говорю я.

– Заткнись, – отвечает мальчик. – Что, хочешь, чтобы я тебя выпотрошил?

– Нет, спасибо.

– А ты?

– Совсем не хочу, – говорит Гелон.

Он расхаживает из стороны в сторону, потирает подбородок.

– Что вы делаете в Сиракузах?

– Мы – сиракузяне.

– Ложь.

– Прошу, – говорю я. – Пощади.

– По-моему, звучат как афиняне, – выкрикивает ребенок, который стоит подальше.

Мальчик усмехается:

– Что, ребята, из Афин приплыли? – Он поворачивается к Гелону. – Лазутчики?

– Ни в коем случае.

– Знаете же, что мы делаем с лазутчиками, да?

– Потрошите как рыб?

Мальчишка хмурится, проводит белой палкой от моего подбородка к Гелонову, и тот в отвращении отшатывается:

– Бля, кость.

– Что?

– У него кость.

Я присматриваюсь: оба конца палки шишковатые и желтые. Да, при внимательном рассмотрении она определенно напоминает кость из ноги.

– Это у тебя кость?

Мальчишка кивает. Его друзья гикают и тоже машут костями.

– Где ты ее взял?

– Молчать!

Он замахивается было снова, но Гелон берет его за руку, встает на колено, заглядывает ему в глаза и медленно, спокойно повторяет:

– Где ты ее взял?

– Молч…

– Я серьезно спрашиваю, мать твою. Ты где ее взял?

Мальчишка что-то бормочет.

– Не слышу.

– Вон там… – Он показывает куда-то за спины товарищей.

Гелон снимает с него шлем, гладит по голове. Густые светлые кудри на миг покрывают его пальцы позолотой. Он забирает кость.

– Нельзя с этим играть.

Мальчишка кивает, будто понимает. Гелон с детьми ладит. Если б я так сказал, пацан бы меня просто треснул этой костью, наверное. Гелон ее отбрасывает. Где-то в траве свистит.

– А теперь будь умницей и покажи, где именно.

Мальчишка направляется к друзьям, жестом показывает нам идти за ним. Остальные смотрят на нас подозрительно, стискивают кости и мечи, но не говорят ни слова. Просто вышагивают строем, а тот мальчишка ведет. Мы проходим мимо упавшего дерева, и он откуда-то достает веревочку на палке, мотает ей в воздухе, шепчет. Идем дальше, и веревочка взвивается все чаще. Камни, кусты, кучки пыли, листья, ящерки – все поглаживает веревочка. Когда мы спрашиваем, почему у него такой тревожный вид, он говорит, что неважно. Но Гелон не довольствуется ответом, и мальчишка бормочет, что враги сильны и что многое – не то, чем кажется. Он переводит взгляд с Гелона на землю со смесью надежды и стыда.

– Спасибо, что защищаешь нас, – говорит Гелон.

Мальчишка широко улыбается.

Мы приходим в какую-то рощу. Ближе к краям деревья желтые, горелые, в воздухе висит запах опаленной коры. Мы заходим глубже и глубже, в роще темнеет, повисает приятная прохлада. Мальчишка останавливается.

– Смотри!

На земле под ивой лежат вповалку шесть скелетов в доспехах – их кости торчат из-под щитов и листьев, будто бледные корни. Их плоть давно сожрал ветер, или солнце, или зубы, но в воздухе чувствуется дурной душок.

– Афиняне, – говорит Гелон.

– Ага, – говорит мальчишка.

Он дергает Гелона за плащ, подводит поближе.

– Вот, смотри. На каждом сова, а тут сама Афина, видишь?

– Не надо играть с их костями, ребята, – говорит Гелон.

Мальчишка кивает, но вдруг по его лицу что-то пробегает; он переводит взгляд со своих друзей на Гелона и хмурится:

– А хули нет? Они – наши враги.

Целую вечность Гелон ничего не говорит, только глядит то на кости, то на ребят. Сквозь ветви ему на лицо пробивается солнечный свет. Гелон поразительно красив. Но его красота будто охвачена горем, и от этого только лучше. У Гелона такое лицо, что кажется, ему пристало быть довольным, но чуть на него взглянешь – сразу понимаешь, что это не так. Безжалостное напоминание, что красота – не все. Смотри, как бы говорит оно. Вот Гелон: богоподобный, сломанный Гелон. Смотри и помни: красота – не все.

– Неправильно это, – наконец говорит Гелон.

Мальчишка поглаживает подбородок, будто прикидывает вес этих слов:

– Ты так правда думаешь?

Гелон кивает.

Пока они разговаривают, я приглядываюсь к афинянам. Следов погребального костра нет, так что вряд ли их пытались захоронить. Но если бы их убили мы, сиракузяне, то сняли бы с них броню и принесли в город в качестве трофеев. Да, странные дела. Я встаю на колено и прибираю к рукам нагрудник – отрываю с трудом, потому что ребра все в какой-то клейкой херне. Броня роскошная: серебряные совы парят над бронзовыми облаками. Работа что надо. В городе за такое много денег отвалят. Я стягиваю со скелета пару поножей к нагруднику, смываю с них клей водой из меха, оттираю листом. Только потом примеряю. Чуть великоваты, но с учетом обстоятельств неплохо. Все шлемы у детей, надо бы прихватить один, чтобы был полный комплект.

Я возвращаюсь, чтобы спросить разрешения, но они заняты. Мальчишка говорит Гелону, что его зовут Дарес, и они с отрядом оставят тела в покое. Все кости вернут. Дарес спрашивает, устроит ли нас такое, и Гелон качает головой. Он подумал, и теперь ему кажется, афинянам нужен погребальный костер: небольшой, только чтобы кости успели закоптиться, а мы – прочитать молитву. Не больше, чем заслуживает любой грек. Дарес хмурится. Костер для врагов? Молитва?

– Ты же шутишь?

– Не шучу.

Дарес поворачивается к друзьям.

– Ну что, пацаны? Похороним этих тварей?

Его друзья ничего не говорят. Точнее, не говорят словами – но лица у них будто кричат. Даже под шлемами видно, как они вздрагивают, как их глаза широко раскрываются, а потом быстро моргают. Дарес спрашивает снова. На этот раз вперед выходит мальчик. Крошечный мальчик. Такой маленький, что по сравнению с ним его дружки кажутся мужчинами, а шлем у него на голове – котлом. Ему шесть-семь, не больше. У крохи шевелятся губы, но я ничего не слышу.

– Погромче, Страбон, – говорит Дарес.

– Не молимся, – говорит кроха дрожащим, сиплым голоском, который едва перекрывает шум ветра между деревьями.

Дарес просит объяснить.

– Они… – Кроха показывает рукой на кучи веток и листьев. – Они убили братика. Не молимся!

От слов, кажется, идет эхо, отдается от стенок шлема-котла. Он повторяет снова и снова. Удивительно, как столько чувства помещается в таком маленьком тельце. Он покачивается туда-сюда, показывает пальцем, замахивается. Остальные ребята смотрят то на него, то на афинян, и на миг этот кроха с надтреснутым голоском становится их предводителем. Многие начинают рассказывать похожие истории. Кричат про двоюродных братьев, потерянных в море, забитых до смерти дядюшках, отцах, сброшенных в канавы далеко от Сиракуз. А для них зажгли костер? А по ним молились? Дарес призывает к порядку, но тщетно. Он бегает туда-сюда, топает ногами, размахивает руками. Бесполезно. Уже кажется, что он потерял в их глазах все влияние, но вдруг он делает нечто странное. Он подходит к крохе и встает на колени. Дети затыкаются. Даже мне вид Дареса на коленях кажется неестественным, а уж по лицам его друзей я понимаю, что точно случилось что-то из ряда вон выходящее. Дарес берет кроху за руку.

– Твой брат тебе был дорог, да, Страбон?

Кроха берет палец в рот, смотрит в землю.

– Мой папка мне тоже, а теперь он там, внизу, с твоим братом. Теперь только мы с мамкой остались, а она жуть какая строгая. Просто кошмар, Страбон. Но знаешь что? Я думаю, все равно надо помолиться за афинян. – Дарес смотрит на Гелона. – Я думаю, молитва и костер – это немного. И не знаю. Наверное, мы можем говорить не только за них, но и за моего папку, и за твоего брата. – Он поворачивается к друзьям. – Я думаю, можно сказать за всех и развести костер для всех.

Кроха поднимает взгляд.

– Молитву за братика?

– Да, за братика. Ну что? Будем хоронить? Если скажешь “нет”, то не будем. Так что?

Все взгляды устремлены на кроху. Столько я видел дебатов на собраниях, где ораторы ревели о том, что все – вопрос жизни и смерти, что Сиракузы идут ко дну и только наши голоса вытащат город из воды, – да, такие дебаты я слушал, опустив веки, и собрание покачивалось от зевков, как от ветерка, но вот стоять и ждать вердикта этого мальца в броне для меня почти невыносимо. Я чувствую кровь в горле, пот бежит по ладоням. Что скажешь, кроха?

Его губы шевелятся, но я не слышу ни слова.

Дарес улыбается:

– Погромче.

Мы все наклоняемся поближе.

– Можно молитву.

Дарес поднимает его, сжимает в объятиях. Кажется, мальцу больно, но он не возмущается. Только висит в воздухе, прикусывает палец, пока Дарес его не ставит.

– Ты – молодчина, Страбон. Знаешь, какой молодчина?

Кроха не отвечает, только ковыляет к своим друзьям. Скоро он скрывается за спинами ребят вдвое больше него. Заручившись его согласием, мы начинаем приготовления. Собираем костер в три тела шириной и в два высотой. Каждый ряд переложен слоем веток, хвороста и сухой коры. Чтобы огонь ни на что не перекинулся, мы окружаем костер камнями. Дарес, который вызвался развести огонь, выходит вперед с двумя заостренными черными камешками и принимается стучать ими друг об друга. От усердия он попадает себе по пальцу и на костяшке выступает блестящая капля крови, но он не вскрикивает и не останавливается, так и стучит. От кулаков пляшут искры, и вот под его пальцами вспыхивает оранжевая полоска – слой растопки сморщивается, ветки плюются и трещат. Сначала получается больше дыма, чем огня. Дети кашляют, но постепенно дым начинает светиться и пульсировать, пока не выпрыгивают красные язычки пламени, не начинают лизать кости. Никто не говорит, и долгое время не слышно звуков, кроме дыхания и горения.

– Мы будем молиться?

Сквозь дым я вижу, как кроха встает на камень. В руках у него игрушечная лошадка. Дарес говорит, что он может прочитать любую молитву, какую захочет. Мальчик оглядывается, потом опускает взгляд на лошадку. Он откашливается и начинает говорить, но голосок у него слабенький, ни хрена не слышно, приходится подойти.

– Слушай, Аид, я тебе расскажу про моего братика, потому что он незнакомых стесняется и ты его, может, не заметишь. У него волосы каштановые, немножко рыжие, и он большой. Не как я. Совсем большой, и сильный, и быстрый, и может стоять на руках и кувыркаться. – Он замолкает, прикусывает палец. – И он хорошо работает. Спроси плотника Андрокла. Мой брат работал у него в мастерской, и Андрокл мамке сказал: хорошо работает пацан, без продыху. Мамка сказала, Андрокл про всех гадости говорит, а про братика – нет. Аид, он у меня правда молодец, и, если ты его попросишь, он тебе там, внизу, будет делать и стулья, и столы, все, что захочешь. Вот это он сделал.

Кроха поднимает игрушечную лошадку высоко над головой, чтобы все разглядели. Если честно, сделано неуклюже, если бы не гигантское седло на спине, было бы скорее похоже на собаку. Кроха сжимает лошадку в кулачке.

– Я всё. Спасибо.

Остальные ребята радостно восклицают, говорят, что лошадка чудесная. Впервые за все утро малец улыбается. Зубы у него редкие и очень кривые, будто их в рот кто-то побросал. Он заходит в толпу друзей, сипит “спасибо”, опускает взгляд на лошадку и принимается плакать.

Огонь потух. Дерево сгорело, остались тлеющие кости и пепел с удивительно сладким запахом. Детишки час тому назад свалили в школу, а броню припрятали под ветки и кусты. Гелон стоит рядом, пока я тычу палкой в светящуюся челюсть.

– Мы можем это продать, – говорит Гелон.

– Что?

– Мечи, шлемы. На постановку деньги нужны. Она же будет настоящая. С масками, с музыкой. Как в Афинах.

Я киваю и подхожу к детскому тайнику. Приходится повозиться, но наконец я нахожу шлем, который подходит к моему нагруднику, и надеваю. Теперь у меня полный набор.

– Правда, – говорю я. – Деньги нам нужны.

6

Кузница Конона на краю города, за вратами Победы. От места, где мы расстались с детьми, идти долго, а солнце – белое и жирное, как звезда-обжора, – высоко, и, учитывая, что на спинах у нас мешки с броней, мы жаримся. Я отпиваю из меха. Вино теплое и хрустит на зубах. Песок здесь везде забирается, даже в задницу, но дело не только в этом. Чем дальше разрастаются Сиракузы, тем больше портится ветер в городе. Он подбирает осколки керамики, крошево от стен и крыш. Ветер часто красноватый, особенно вечером. Гермократ говорит, что нам нужно быть благодарными за красный ветер. Что он – знак расцвета Сиракуз, знак роста. Но Гермократ – мудак, и в его слова верится с трудом.

Мы у врат Победы. Говорят, раньше они были прекрасны. Их построили в память какой-то битвы с Карфагеном, украсили сияющими богами из бронзы, но большей их части уже нет – все переплавили или украли, – и остались только случайные обломки, позеленевшие от погоды: застрявшие в земле руки, рты и глаза, зажатые в кулаки или глядящие вверх.

– А вот и Конон.

Его еще не видно за повисшей в воздухе пылью, но мы чуем запах дров в горниле, слышим дребезжание и грохот молотка. От близости к цели мы оживляемся и шагаем быстрее, и вскоре уже видим груду плотно сбитых мышц – Конона.

– Как дела, Конон?

Он перестает стучать и выглядывает.

– Кто там?

– Поставщики первоклассного товара.

До прихода афинян кузница Конона была всего-навсего сараем, но война пошла ему на пользу, и теперь кузница занимает две больших кирпичных постройки. А сарай стал стойлом – теперь никаких мулов. Конон взял и купил коня. Лошади – и их безумная дороговизна – меня всегда завораживали, и я кладу броню на землю и подхожу к коню. Он красавец: рыжей масти, с бледной звездой на лбу и влажными карими глазами, которые глядят с прямо-таки понимающим выражением. Еды у меня с собой нет, так что я протягиваю ему бурдюк.

– Лампон, дашь коню вино – я тебе вторую ногу сломаю, говнюк ты хромоногий.

Я прикусываю губу и оборачиваюсь, улыбаясь.

– Да ничего ему бы не было. Вот у моего дяди конь любил выпить немножко.

– Осел это был. Откуда у твоих лошади?

На это я ничего не отвечаю, но если он продолжит в том же духе… что ж, посмотрим.

– У нас броня на продажу, – говорит Гелон, выкладывая шлем Конону на стол.

– Я сам броню делаю. Зачем мне ее покупать?

– Потому что делаешь херово.

Конон бранится, но затыкает меня взгляд Гелона.

– Шучу, – говорю. – Не обижайся.

– Лев не обижается на блоху, от которой у него чешутся яйца. Ты меня просто раздражаешь.

Я собираюсь было что-то сказать, но Гелон покачивает головой.

– Не поспоришь, Конон. Ты умен.

Конон сплевывает комок блестящей слизи – он приземляется довольно близко.

– Уж точно поумней тебя. – Он поворачивается к Гелону. – Я эту броню не куплю.

Гелон продолжает выкладывать так, будто не слышит. Меч, нагрудник, пара поножей – так и продолжает, пока на станке Конона не оказывается груда брони.

– Хотим сбыть их все.

– Бля, ты глухой или тупой?

– Что-что?

– Я спросил – ты глухой или тупой? Мне не интересно.

Гелон пристально смотрит на Конона.

– Проблемы? – спрашивает Конон, но теперь у него в голосе слышно колебание, и двое смотрят друг на друга – очень уж, сука, долго. Волоски у меня на шее встают по стойке “смирно”, и кровь пульсирует, потому что теперь в воздухе не только пыль, но и близкая драка – так и чувствую ее на языке. Но затем Конон смотрит в пол, снова откашливается и сплевывает, а потом улыбается – можно сказать, что тепло.

– Эх, не обращай внимания, Гелон. Голова от этой жарищи кругом, вот я и не в духе.

Гелон кивает и дает ему бурдюк. Конон отпивает чуть-чуть и с силой проглатывает.

– Нам нужны деньги, – говорит Гелон. – А это хорошая работа. Афинская. Продашь без проблем.

Теперь Конон присматривается к броне. Ему ни в жизнь не выковать ничего лучше, но по его нахмуренным бровям так не скажешь.

– Неплохо, – говорит он наконец. – Но я ничем не могу помочь. Гелон, правда я хотел бы, но она мне не нужна. Спрос сейчас на сиракузскую броню. С нашей символикой. Без сов этих гребаных. Пришлось бы плавить и перековывать, а у меня и так бронзы навалом. Я не смогу заплатить больше себестоимости. Я вас просто ограблю.

Гелон поражен:

– Неужели никто не заинтересуется?

Конон старательно изображает раздумье. Конечно, он скажет “нет” – но вдруг его лицо меняется и зубы обнажаются в собачьей ухмылке, будто дворняга почуяла нежданное угощение:

– Вообще есть один мужик. Неделю назад купец-иноземец объявился. Он, оказывается, коллекционирует то, что осталось после войны. Неважно, с какой стороны. Может, ему сбыть получится.

– Где нам его найти?

Конон пожимает плечами:

– Его корабль стоит у пристани. По крайней мере вчера стоял. Его не проглядишь. Единственный купеческий корабль с тараном, да еще с афинским. Говорят, заплатил ныряльщикам, чтоб достали с затонувшего корабля в Большой бухте.

Глаза Гелона несколько светлеют:

– Спасибо, Конон.

Мы уходим, взвалив мешки с броней на спины, но вдруг Конон кричит нам вслед:

– Стойте!

Останавливаться в такую жару хуже, чем идти, и я тихонько его матерю.

– Не чистите броню.

– Что, прости?

– Вы можете подумать, что это все надо почистить да отполировать, но не стоит. Мужик этот взыскательный. Говорят, хочет, чтобы военные вещицы оставляли как есть.

– В смысле, с кровью и другими пятнами? – спрашивает Гелон.

– Именно, – говорит Конон.

– Охренеть, – говорю. – Ты к кому нас отправил?

Конон хмурится:

– К богатому покупателю я вас отправил.

– Спасибо, Конон, – говорит Гелон.

Мы выдвигаемся. Тащим барахло, а по спинам у нас бежит пот, соленый и изобильный. Когда становится слышно море, Гелон останавливается, выкладывает броню и клинки на камнях, бранится. По пути к Конону мы отдраили и отполировали каждую вещицу. Казалось разумным, что за блестящий нагрудник дадут больше, чем за замызганный.

– Бля, – говорит Гелон.

– Смотри. – Я показываю на какое-то янтарное пятно с обратной стороны одного из поножей. – Многообещающе.

Гелон приглядывается и покачивает головой:

– Не хватит.

– Ну откуда нам было знать? И вообще, мне этот коллекционер не нравится. Стремный он какой-то, и…

Слова умирают у меня во рту. Гелон вытащил из кармана – или из кучи, я не понимаю, – нож, и делает на своей левой руке надрез.

– Ты с ума сошел?! Не надо!

Появляется капля темной крови и плюхается вниз, растекается по шлемам и мечам. Потом выступают еще, и падают все быстрее, пока не получается почти что поток, и мечи со всем остальным будто оживают, расцветают красным.

– Ну все, хорош.

Я отрываю от своего хитона рукав, чтобы перевязать, но он меня отталкивает. Воняет железом; Гелон бледен. Кровь выплескивается снова, мочит песок; он отбирает у меня ткань, и я помогаю ему замотать рану, покрепче замотать.

– Ты себя так угробишь. Никакая пьеса такого не стоит.

Гелон улыбается. В первый раз за долгое время – и, хоть я и перепугался, чувствую оживление. Улыбка такая убежденная, словно чувство, которое ее породило, растет из знания, и он хватает меня за руку и сжимает. Он сильный, зараза; мне больно, но я ничего не скажу. Пусть будет больно – я чувствую дружбу.

– Мы же поэзию творим, – шепчет он. – Чего она стоит, если все легко?

Он дает мне мех, и мы попиваем вино, ожидая, когда кровь высохнет.

7

На войне я только один раз побывал в настоящей битве – и это было здесь, в бухте. Из-за ноги пехотинец я хреновый. Но тут я приложил руку. Подплыл в рыбацкой лодочке прямо к афинской триере и заколол пару-тройку гребцов сквозь отверстия для весел. Пьянящее было чувство, но странное. Не видно, кого протыкаешь, только чувствуешь, как копье вонзается в мясо, и смотришь, как огромное весло дергается и замедляет ход, как жизнь, приводящая его в движение, угасает, пока оно не остановится окончательно – и тогда понимаешь, что бедняга сдох. Вроде бы всего ничего, да? Но из множества таких “всего ничего” складываются великие вещи, а та битва была величайшей из всех. Так говорит Диокл. Когда афиняне проиграли борьбу на суше, у них осталась одна надежда – море. Они пытались прорваться через бухту, но мы им спуску не дали. В море в тот день было, наверное, сотен пять кораблей, стоявших так тесно, что солдаты шли строем с одного на другой, как по земле. Если бы афиняне тогда прорвались, сейчас бы они были дома, с родными, может, в театр бы сходили, вместо того чтобы гнить в карьерах. Но они не прорвались.

День остыл, и тут приятно. Морская чешуя переливается нежно-голубым, и сложно представить, что там, внизу, лежат целые леса затонувших кораблей, будто второй город. Гелон замер и таращится на стройную темноволосую женщину, склонившуюся над корзиной с фруктами. Парочка ос пытается присесть на инжир, и она поднимает голову, прогоняя их прочь. Лицо Гелона тускнеет. Наверное, если надо, можно решить, что волосами и фигурой женщина сойдет за Десму, но глаза слишком маленькие, и нос не тот.

– Режиссеры! – нараспев кричу я ему в ухо, и он кивает, хотя по сероватому оттенку его щек понятно, что мыслями он не здесь, и приходится увести его за руку, почти как ребенка.

Мы в торговом квартале пристани, и матросы разгружают товар. Я вижу кипы ткани, окрашенной в ярчайшие цвета, таких оттенков, что самый безумный небосвод кажется скучным. Голова кругом. В нос так и бьют разные запахи. Пряности смешиваются с едким запахом пота, идущим от кораблей работорговцев, и с ароматами всякой еды и бухла, подтекающего из плохо закупоренных бочек. Это-то Гелону и нужно. Когда мы были мелкие, приходили сюда почти каждый день и прогуливались по огромной гавани рука об руку, а ноздри у нас раздувались и наполнялись запахами. Если мы были совсем в настроении, мы закрывали глаза. В черепушках у нас оживали Вавилон, Мемфис, Карфаген и много чего еще. Гелон описывал, что видит он, а я – что вижу я; мы возводили эти города вместе, слово за словом. Купцы бесились, потому что мы, будто ослепшие, постоянно в них врезались, и иногда нам давали подзатыльники, но какая на хрен разница, если видишь пирамиды? Я приобнимаю Гелона и закрываю глаза.

– Эй, смотри, мы в Египте. Сфинкс совсем рядом. Видишь?

Он стряхивает меня:

– Лампон, ты взрослеть собираешься?

Но я не собираюсь. Если честно, иногда я до сих пор сюда прихожу подышать запахами, погулять, затеряться в других мирах, и так же, как в детстве, думаю, похожи ли настоящие места на то, что я себе представляю, и, прямо как тогда, меня передергивает, потому что что-то подсказывает мне, что я никогда не узнаю ответа, – но чувство все равно пьянящее.

– Вот он, – говорит Гелон.

У дальнего края пристани стоит корабль с тараном. Не триера, а огромный грузовой корабль, на котором таран кажется лишним. Бронза неровная, как сломанный нос, пятнистая, зеленая, водоросли свисают, как сопли. Но в хреновом состоянии не только таран – древесина корпуса сильно покорежена и почему-то темная, будто пришлось лишние несколько раз все промазать дегтем, только чтобы ничего не развалилось. Если у мужика есть деньги, тратит он их явно не на корабль. Я смотрю на Гелона и понимаю, что мысли у него похожие.

– Н-да, наш приятель богат, как Крез.

– Лампон, заткнись. Меня достал твой пессимизм.

– Ой, ну я же шучу. Ты же знаешь, я – оптимист.

Гелон не отвечает. На палубе можно разглядеть нескольких парней, ни один из которых ничем особенно не занят.

На палубу ведет лесенка, и Гелон по ней взбирается. Я лезу следом, и мы заходим на корабль. Нас сразу же окружает взбудораженный экипаж.

– Чего вам надо? – скрипит высокий жилистый мужик, горло которого пересекает кривой шрам, похожий на улыбку.

– Мы – купцы, – говорю, – хотели бы обсудить наш товар с капитаном корабля.

Мужик со шрамом оглядывает нас с головы до ног.

– Он занят.

– У нас броня на продажу, – говорит Гелон. – Афинская броня с войны, нечищеная.

Глаза высокого раскрываются пошире – возможно, от интереса.

– Покажите, – говорит он. Слово трещит в его искалеченной глотке.

– Мы – серьезные купцы, – говорю, – товар показываем только тем, кто обладает властью его купить.

Он бросается к броне, и Гелон его отпихивает. Все происходит очень быстро. В один момент кажется, что высокий падает, а в другой он уже развернулся в воздухе и приставил к горлу Гелона нож. Я пытаюсь подойти, но чувствую, как к животу мне приставляют клинок, сделаю еще шаг – пустят кровь.

– Возмутительно, – говорю. – Народное собрание об этом услышит.

Мужики окружают нас так, что, даже если с пристани кто-то посмотрит, увидит только их спины.

– Отпусти мешок.

Я-то уже отпустил, так что, видимо, он обращается к Гелону. Так и есть. Нож все еще у его горла, но он так и вцепился в мешок, аж костяшки побелели.

– Нет.

Высокий, кажется, обескуражен, но он ухмыляется:

– Да не грабит вас никто. Оставьте броню у нас, потом вернетесь. Начальнику понравится – заплатит. Нет – заберете.

– Пошел на хуй.

Парень перестает ухмыляться, и на лице у него появляется усталое, какое-то отрешенное выражение, и это меня пугает больше всего.

– Отдай ему! Пожалуйста!

Гелон смотрит на меня удивленно.

– Мы же режиссеры, – говорю я. – Как я без тебя поставлю пьесу? Отдай броню.

Он хмурится, но медленно отпускает мешок. На палубу вываливается алый шлем, и кто-то из экипажа его подбирает.

– Вы только посмотрите, – говорит он, широко улыбаясь. – Начальнику точно понравится.

Клинки убирают, и нас подталкивают к лестнице, и все мои усилия уходят на то, чтобы идти прямо, потому что собственные ноги кажутся мне кривыми и ненадежными, но Гелон останавливается и говорит через плечо:

– Вечером вернемся – за деньгами или за броней.

Экипаж смеется, и у меня крутит живот, будто вот-вот обосрусь. Я тащу его за собой, и вскоре мы снова на твердой земле, а люди безразлично проходят мимо.

– Ненормальные, – говорю я, и спешу убраться от корабля подальше.

Гелон тащится следом – нечасто с нами бывает, чтобы я шел быстрее него.

– Погоди, – говорит он. – Нам нужна расценка.

– Расценка?

– На костюмы и маски. Нужно узнать, сколько они стоят, чтобы мы знали, за какую цену торговаться, когда вернемся.

– Торговаться? Ты издеваешься? Обратно к ним один пойдешь. Эти мужики внутри мертвые, по глазам видно. Глотку перережут на хер и будут в кости играть, пока ты кровью истекаешь.

Он ничего не говорит, только несется на скорости, с которой я не могу тягаться, в мастерскую масок и костюмов.

Я иду следом.

8

В Сиракузах всего одна театральная мастерская. Публике она не то чтоб открыта, но хозяйка, Алекто, нас пускает, потому что моя мамка – ее давняя подруга. Мастерская раньше принадлежала мужу Алекто, они ей вместе управляли, пока он однажды не исчез. Это было лет двадцать назад, я еще мелкий был. С тех пор о нем ни слуху ни духу. Сплетни ходят разные, но моя любимая – что она его убила, а кожу пустила на декорации. Но это в Алекто не самое странное. Самое странное – что она мастерскую себе оставила. Когда ее муж исчез, в Сиракузах было еще три костюмных мастерских, и владелец каждой предлагал Алекто выкупить дело или, что лучше, жениться. Она в свое время красотка была, но на оба предложения – и деловое, и брачное, – отвечала: нет, спасибо. Это ее мастерская, и она ей будет управлять, и вообще она верит, что муж однажды вернется, – а если так, что она тогда будет делать? Хотя я слышал, что эти слова она произносила с какой-то странной интонацией. В любом случае мастерскую она оставила себе и так и не вышла замуж снова. Уже через пару лет в городе считали, что мастерская Алекто – лучший вариант, если нужно купить что-то для театра. Через десять она стала единственным. Все остальные разорились.

Я пару раз стучу, но Гелон толкает дверь, и она распахивается. Дом огромный – четыре этажа, включая погреб, – но из-за реквизита он кажется еще больше. Настоящих стен не видно – они скрыты за задниками из разных пьес. Справа от меня, должно быть, Олимп – облака в завитках и роскошно отрисованные солнечные лучи, густые и золотистые, как мед. Слева – крепостная стена, наверное, троянская; потеки крови на выбеленном кирпиче – как порезы на бледной коже, и в бойницах крошечные лучники. Так хорошо нарисовано, что даже как-то боязно проходить мимо – будто, если не пошевелюсь, кончу как Ахилл. А прямо – лучшая сцена из всех: Аид. Точнее, река Стикс – зеленая вода, подернутая зыбью, а из нее поднимаются лица, руки и ноги. Напоминает те статуи у врат Победы, но красивее. Никогда не видел на этом свете ничего похожего на эти блики на воде, но почему-то кажется, что я их знаю. Гелон говорит, с лучшими из пьес всегда так. Если они достоверны, то все покажется знакомым, даже если сначала видишь какой-то бред, и поэтому нам не похрен на Трою, хотя, кто знает, может она Гомеру вообще приснилась, и, когда я направляюсь к зеленой реке душ, на миг мне кажется, что я иду домой.

– Не трогай. Еще не высохло.

Я оглядываюсь и замечаю, что Алекто за нами следит. Без понятия, откуда она возникла, но, с другой стороны, дом-то ее.

– Доброго дня тебе, прелестная дева, – говорю я, кланяясь, как аристос, и отряхивая грязь с хитона.

Алекто посмеивается и качает головой:

– Я смотрю, ты все такое же трепло.

На это я не отвечаю.

– У нас сегодня аврал, – говорит она. – Извините, но мне не надо, чтобы вы глазели и ребят отвлекали. Ничего личного.

– Нет, ты не так поняла, – выпаливает Гелон, – сегодня по-другому.

На Алекто красные одежды – длинные, до самого пола, – и алые нити блестят, точно живые. Наверное, она примеряет какой-то костюм. Ходят слухи, что однажды, когда ее муж еще не пропал, она сыграла в пьесе и что он ей за это накостылял. Говорят, она сыграла главную роль, исподтишка, так что зрители не знали, но они орали “еще!”, и лучше Клитемнестры они не видали. Правда ли это? Не знаю. Как будто даже для нее это дерзко. Но я часто вижу, как она примеряет костюмы, и она не хуже других знает слова к старым пьесам и, если она в настроении, даже читает монологи из самых лучших.

– Мы – режиссеры. – Я выпрямляюсь, отвожу плечи назад и голосом, пугающе похожим на голос старшего из нашей старой мастерской, начинаю наводить шороху. – Мы пришли как режиссеры, чтобы оценить качество предоставляемых театральных услуг для целей…

– Заткнись.

– Ну, Гелон…

– Слушайте, – говорит Алекто, – у меня на это времени нет. Что вам надо? Только быстро.

– Мы ставим пьесу, – говорит Гелон.

Алекто начинает было хохотать, но замолкает:

– Подожди, ты серьезно?

– Конечно.

Она покачивает головой, с выражением, скорее похожим на жалость:

– И какую пьесу?

– “Медею”, – говорит Гелон, так тихо, что скорее шепчет.

– И где, позвольте спросить, вы собираетесь ставить “Медею”?

– В карьере.

– А, ну да. В гнойной яме. Лучше места для развлечений не найти. И кто будет играть? Дай угадаю: вы двое.

– Афиняне, – говорю я. – Мы уже выбрали актеров – нормальных актеров. Тех, кто дома в настоящих пьесах играли. Мастера, а не просто так. Алекто, это же для тебя будет реклама. Думаю, справедливо будет сделать скидку.

Алекто долго не отвечает. Мне всегда казалось, что ее сложно удивить. Что она из тех, кто смотрит на вещи с разных сторон, кого сложно застать врасплох, – но мы, кажется, ее потрясли. Она переводит взгляд с меня на него, будто чего-то ждет, а потом снимает с полки кувшин и три чаши, наполняет каждую красным и отдает нам. Я пью до дна, но Гелон свою чашу просто стискивает в кулаке, так крепко, что страшно, как бы глина не треснула.

– Слушайте, мальчики, – говорит она, – вы мне, конечно, нравитесь.

– Какой я на хрен мальчик, мне тридцать, – говорю.

– Что, уже? Да уж, время летит. Кажется, только вчера я держала тебя на коленках, а твоя матушка просила спеть тебе песенку. Ты был такой красивый малыш, Лампон, знаешь?

– Я все еще шикарный. – Я подмигиваю. – Но ты не уходи от темы. Мы – настоящие режиссеры, мы по делу пришли, а не воспоминаниям предаваться.

Снова этот полный жалости взгляд.

– Да, но понимаете, в чем дело? Вы же не режиссеры. Вы – безработные гончары, у которых на двоих едва несколько оболов найдется. А эти бедолаги в карьерах? Они – не актеры. Даже если когда-то и были, теперь это точно не про них.

– А кто они тогда?

Она задумывается:

– Они голодают. Медленно умирают с голоду, потому что наше собрание сошло с ума, и через несколько месяцев их не будет. Обреченные – вот они кто.

Ее слова повисают в воздухе, и мы неловко пялимся в пол. Я притворяюсь, что пью, хотя моя чаша пуста.

– С таким переговорщиком, как ты, не забалуешь, – говорю я.

– Поэтому нам и надо это сделать, – с чувством говорит Гелон. – Ты права, они обречены, через несколько месяцев их не будет. Из-за войны мы, может, годами не увидим в Сиракузах афинских пьес. Некоторые говорят, что, когда Афины падут – а они же должны пасть, – спартанцы их просто сожгут. Может, афинских пьес вообще больше не будет! – Чаша разбивается у него в руке, и вино проливается на землю. – Кто знает, может, те, кто в карьерах, – последнее, что осталось от афинского театра, во всяком случае для Сиракуз. – Он замолкает и смотрит себе на руку, на рану от своего ножа, пристально разглядывает, будто рассчитывает найти в нем нужные слова. – И не только “Медею”. Афиняне сказали, что, перед тем как они отправились на войну, Еврипид написал новую пьесу. Про Трою. Про то, что было с троянками после того, как она пала. На Сицилии ее еще не видели. Совершенно новый Еврипид. И мы поставим их обе. И “Медею”, и “Троянок”. Мы не можем допустить, чтобы они исчезли, понимаешь? Мы должны…

– Что должны? – спрашивает Алекто, уже нежнее.

– Не дать им умереть. И поставить пьесу.

Для Гелона это долгая речь, и у него сбилось дыхание, но он так и не сводит глаз с Алекто, и вид у него решительный. Я впервые слышу про вторую пьесу, и как-то обидно, что он ее от меня скрыл.

– Еще что-то скажешь? – спрашивает Алекто.

– Нет.

Она не сразу отвечает – сначала кивает и приносит Гелону новую чашу, наливает еще вина.

– И мне.

Она оглядывается, будто удивлена, что я тут стою. Быстро наполняет мою чашу.

– Ладно, – говорит она наконец.

– Что ладно?

– Я дам вам все, что нужно.

Гелон хватает ее за руку, накрывает второй ладонью.

– Но, – твердо говорит она. – Вы сильно не радуйтесь. У вас, наверное, лица-то поменяются, когда услышите мои цены. Тут дешевого нет. Я делаю только лучшее.

Гелон нетерпеливо кивает.

– Как вы собираетесь заплатить?

– В долг? Доля с доходов?

– Лампон, тихо. Деньги мы найдем. Только скажи, сколько, и я найду.

Она долго на него смотрит.

– Да, пожалуй, найдешь.

Они начинают обсуждать детали. Разные наряды, сколько масок, какое дерево и краску использовать? Парики? Если да, какой материал? Козий волос – самый дешевый, человеческий – самый дорогой. Сначала я слушаю, но потом мои мысли начинают блуждать, и я исподтишка утаскиваю со стола кувшин с вином и отправляюсь на прогулку по другим комнатам: опять одежды, и деревянные мечи, и скипетры. Рыжая кошечка облизывает корону, покрашенную золотой краской, и язык блестит у нее в пасти. В последней комнате раскрашенные задники уступают место деревянным верстакам. Стамески и пилы поблескивают серым, и пол усыпан опилками. Это комната, где делают маски, и в ней сидят трое мужиков. Сердце всего дела. Мамка говорила, они – рабы из Ливии, которых муж Алекто купил по дешевке, когда они были маленькие. Это было давно, и ливийцы уже сами не молоды, в волосах седина. Забавно. Когда-то они были детьми, строгали Агамемнонов и Афин, и у них вся жизнь была впереди – а теперь они старые, всё строгают тех же царей и богинь, но жизни той перед ними всего ничего.

– Пацаны, вы тут не отлыниваете, а? – спрашиваю. – Скоро большой заказ.

Они поднимают головы, и только один кивает. Вот нахалы. Нет, так не пойдет.

– Какие материалы используете?

Они снова смотрят на меня. Все молчат, и я чувствую, как внутри меня назревает скандал, пока один из них не откашливается:

– Ясень, господин. Ну и не только. Лен тоже. От персонажа зависит.

– Хороший выбор, – говорю я.

По виду кажется, что они братья. Когда стоят, они высокие и изящные – но стоят они редко, и спины у них как серпы от того, что все время согнуты, потому что изготовление маски – тонкая работа, только и делаешь, что штаны просиживаешь. И руки у них мягкие. Сразу видно. Ладони гладкие и розовые, как лапки у котят, не шершавые, как у нас с Гелоном, но глаза у них красные и воспаленные, белки чешутся от опилок и паров краски.

Обычно я этим парням ничего не говорю, но, учитывая, что сегодня я здесь как режиссер, мне кажется разумным узнать о них побольше, прежде чем расставаться с деньгами. Я спрашиваю, не братья ли они, и парень, который ответил первым, поднимает голову, говорит, что не знает.

– Как это вы не знаете, братья вы или нет? – спрашиваю.

– Ну, мы же такие маленькие были, когда нас продали, – говорит он, и остальные смотрят на него как будто бы с неодобрением, но он либо не замечает, либо ему все равно, так и говорит. – Понимаешь, у нас в деревне всех мужчин убили, и они думали, за нас больше получат, если продадут с матерями. Так что они нас отправили в ближайший город на продажу, но как-то этот ближайший город был неблизко. Пришлось через пустыню идти, и где-то по дороге беда и случилась.

– Что случилось?

– Беда, – говорит он, безразличный к зырканью своих друзей. – Не помню, что именно, но тот, кто нас вел, нарвался на неприятности. Была песчаная буря, и пришли какие-то люди – жестокие люди, наверное, бандиты. Эти сволочи всех наших матерей забрали, всех. Так что, когда нас доставили в город, мы были полумертвые, голова кругом шла от лихорадки и от жажды, и мы уже забыли, кто мы. Такие мы были маленькие.

– А сколько вас было?

– Не уверен. Много, все дети из моей деревни, может, двадцать?

– А меня-то ты что спрашиваешь, – говорю, – я-то не знаю.

– Извини, я просто не уверен.

– И что было потом? – спрашиваю я.

– Ну, нас привезли в Сицилию, и нас троих купил Мелисс. Где моя семья, я не знаю.

– Мелисс?

Он моргает:

– Покойный муж Алекто.

– А, ну да. То есть ты знаешь, что кто-то все-таки тебе были братьями?

От этих слов он, кажется, печалится – долго не отвечает, кладет маску, которую расписывает:

– Не знаю, правда ли, совсем не знаю, но могли быть. Была одна девочка, которую в Катане[2] продали. Она была моя сестра. Во всяком случае она мне так сказала, когда ее продавали. Я мало помню, но помню, что она сказала: “Я – Гидна, твоя сестра, и я тебя люблю. Не забывай меня”.

– Интересно.

Я предлагаю ему отпить из кувшина, но он мотает головой и возвращается к работе. Какое-то время я стою и смотрю, как они работают, но кто-то трогает меня за плечо – это, оказывается, Гелон. Алекто рядом.

– Выбери какую-нибудь, – говорит Алекто.

– У меня еще нет денег, – отвечает Гелон.

– Я тебе дам одну в долг, – обещает она. – Только одну, так что подумай хорошенько.

Гелону дважды повторять не надо, и он отправляется смотреть на маски. Он долго думает, и некоторые из них прекрасны, можно сказать, великолепны, так что удивительно, что он выбирает совсем маленькую.

– Не хочешь маску царицы для Медеи? Или героя для Ясона?

– Эту, – говорит Гелон, показывая ее нам.

– Интересный выбор. Это для актера, который играет маленького мальчика. Такую сложно сделать. С богами и чудовищами проще. Детство – штука тонкая.

Гелон молчит, глядя на маску. Он держит ее осторожно, будто боится повредить дерево, поцарапать краску.

– Гелиос, – шепчет он.

Я притворяюсь, что не слышу, и даю ему кувшин.

– Мы с тобой знаешь кто? – спрашиваю я. – Режиссеры!

– Ага, – отвечает он, но не отпивает, только таращится на маску, и я жду, когда ему полегчает.

9

Вскоре после того, как мы уходим от Алекто, начинается дождь. Морось делается гуще и пуще, постепенно погружает весь город в уныние, и кажется, что небо горюет – рыдают черные тучи, визжат ветры, и старые дома от них свистят и треплются, как пьяницы в таверне. Улочки узенькие, переплетаются, как змеи, и я пугаюсь до полусмерти, когда меня хватают за щиколотку.

– Ребята, хотите песенку?

Это говорит безногий старик. К его коленям веревками привязаны кирпичи, которые, видимо, заменяют ему ботинки – надо же чем-то культи защищать.

– Нет, спасибо, – говорю.

– А давай, – говорит Гелон, бросая ему обол.

Старик кланяется так низко, что окунает волосы в лужу.

– Я спою песню, от которой вы прольете слезы.

– А что, веселых ты не знаешь?

– Пусть поет, что хочет.

– Спасибо, сынок. Грустная будет история, но такое чаще случается, чем можно себе представить.

Старик откашливается и начинает:

– Жил-был человек на свете, и всем было все равно. Жил-был человек на свете, и всем было все равно! Он так пылал, он так любил, но всем было все равно!

– Ой, Гелон, хрень какая-то.

– Тихо ты.

Я тяну Гелона за плащ, но он не сдвигается с места; думаю: ладно, по херу, постоим. У Гелона к таким всегда была слабость. Даже Десма его была со сломанным носом, хоть и красавица. На другой стороне улицы таверна, и оттуда слышно музыку – нормальную музыку, – и у входа горят фонари, и, в общем, как-то пляшущие огни и бодрые мелодии не вяжутся со стариком, который даже пошевелиться толком не может, и я смотрю на него сверху вниз, а он смотрит снизу вверх на Гелона, поет свою песню.

Делать нечего, только слушать. Теперь совсем припустило, и вода поднимается, потому что квартал холмистый, а мы как раз у подножия холма. Все стекает вниз, и там, где мы стоим, образуется лужа, так, что ботинки тонут и ноги скользят, а земля раскисает. Старик тоже тонет, кирпичи погружаются прямо в грязь, и она окрашивает кончик его седой бороды – вверх по волосам ползет густой цвет, от чего старик кажется чумазым, но в то же время молодым, – и он орет свою песню на весь город, и мне начинает нравиться. К нам присоединились новые слушатели. Сначала они посмеиваются себе, пихаются локтями и ухмыляются, но постепенно смешки замолкают – кажется, хоть кого-то старик да покорил.

Это явно история его жизни, хотя он сам так не говорит. Обычно попрошайки вроде него просто кудахчут отрывки из Гомера или склеивают кусочки великих поэм, как те афиняне в карьере, – они соскальзывают с мысли от голода и безумия, и персонажи из разных мифов сталкиваются, как морские волны. Здесь по-другому. В песне старик излагает всю свою жизнь и, хотя в жизни этой нет ничего особенного, он поет для всех, вкладывает в песню все, и это я уважаю.

Детство у него, мягко говоря, тяжелое было. Говорит, мамка у него была не в себе и в те ночи, когда папки, гребца, не было дома, душила его веревкой. А потом плакала и говорила, что это просто игра, не надо говорить папе, и покупала ему сласти и игрушки. Веревка все еще у него – вот она, на левом колене. Не знаю, правда ли это, но все смотрят на колено, и точно, веревка там растрепанная, износилась до нескольких засаленных черных нитей – та, что на правом, куда новее.

Он ушел из дома, как только смог – неудивительно. Решил стать гребцом, как папка, но для военных кораблей был слишком юный – пошел на сырную галеру, возил гордость Сиракуз в Италию и Грецию. Он поет о том, как воняет в трюме, когда ты сидишь и потеешь под огромными головами сыра, и про то, как крысы всегда будто зарывались поглубже в эти головы, не показывались, пока корабль не уходил далеко в море. Дело было так плохо, что в Регии кормчий обменял ящик лучшего товара на огромного котяру, которого гребцы прозвали Аяксом.

Он поет ни много ни мало три куплета про котяру Аякса. И про то, как он сражался один на один с особенно ужасными крысами, и очень странный куплет, в котором Аякс взбирается на мачту и смотрит на горизонт. Потом он снова начинает петь про себя.

Он оставляет море, начинает работать каменщиком. У него ловко получается, дела идут в гору. Он женится на хорошенькой рыжей коринфянке, у них рождается дочка. Песня становится почти веселой, и в одном прелестном отрывке он поет дочке, чтобы заснула. Вроде как песня внутри песни – и она прекрасна. Но все, конечно, меняется. Он начинает пить, и однажды приходит в себя и обнаруживает, что стоит над колыбелью, а у ребенка на шее веревка. Он еще не потянул, так что девочка спит себе мирно, но стыд и ужас ползут по венам, как яд, и на следующее утро он дает деру и больше никогда не видит свою семью. Песня кончается тем, что он плывет на корабле в Сиракузы, и у двух ран от стрел на его ногах вьются мухи, и думает, в порядке ли его дочка. И тут случается что-то очень странное. Веревка на его колене начинает светиться и пульсировать, как кольцо огня, и он понимает, что его боль, все, что творила мамка и все, что было потом, – все часть замысла богов, что и худшее из этого – священно; но потом веревка темнеет, и он смотрит в небо и видит, что это была просто луна, и теперь она скрылась за тучей. Он замолкает.

Раздаются аплодисменты, сыплется серебро, и он кланяется, собирает с земли блестящие монетки, но вдруг, зачерпнув, он вскрикивает. Потому что в руке у него, среди грязных серебряных монет – одна золотая.

– Кто был так добр?

– Волшебная песня, – говорит кто-то у меня за спиной. – Тебе никто не советовал перейти в профессионалы?

– Что-что?

– С таким талантом, как у тебя, можно стать знаменитым. Ты состоишь в труппе?

– В труппе? – спрашивает старик.

– Да, в труппе. Есть у тебя менеджер?

Старик смотрит на золотую монету в руке:

– Нет.

– Что ж, надо с этим что-то делать. Я остановился в доме у Диокла. Приходи завтра утром и спой свою песню. Уверен, ему понравится. А там можем подробно обсудить твое будущее. Из тебя выйдет звезда.

– Ладно.

Я оглядываюсь, чтобы разглядеть, что это за хрен. Говорит высокий мужик в длинном мохнатом плаще, пурпурном с изнанки. Из-за темноты лица толком не разглядишь, но видно серьги, блестящие в ушах, и белоснежные зубы.

– А вот насчет веревочки на ноге… тебя правда мать на ней вешала?

Старик не отвечает, но по влажному блеску его глаз видно, что, наверное, да.

– Любопытнейший экспонат. Знаешь, я бы хотел его приобрести.

– Веревку?

– Да. Я бы, конечно, щедро возместил утрату. Как насчет пяти золотых?

В глазах старика, можно сказать, вопль. Пять золотых – деньги безумные. Но дальше он говорит что-то, что меня изумляет:

– Не продается. Прости.

– Десять.

– Что?

– Десять золотых.

Десять – это до хрена, целое состояние. На десять он сможет есть и пить еще долго. Не надо будет петь. На десять золотых он мог бы на целый год снять хорошенькую комнатушку в центре города, с ревущим огнем, и жить в уюте, не боясь ненастья; старик производит расчеты – это видно по его глазам, щекам, ногтям, которыми он царапает золотую монету.

– Не могу, – говорит он наконец. – Не могу.

Вокруг смеются, но в смехе слышно недоумение. Десять золотых за веревку? Какого хера?

– Так что, она и вправду бесценна?

Ответа нет.

– Ну ладно. Жаль, конечно, но я все равно хочу тебя кое-кому представить. Обсудить твое будущее. Будь на месте завтра утром, да не опаздывай. У тебя еще все впереди.

– Спасибо.

Старик ковыляет на своих кирпичах в какой-то переулок, и, обернувшись, я вижу, что его покровитель тоже ушел.

– Это что такое было? – спрашиваю я.

Гелон пожимает плечами, но видно – его заботит что-то другое.

– Ну что, пойдем за винцом?

Он качает головой:

– Я обратно на корабль.

– Ты опять? Кончай херню нести.

– Слушай, – говорит он. – Не хочешь – не ходи со мной, но я пойду. Ты Алекто слышал. Она сделает все, что надо, но дешево не будет.

Я говорю ему то же, что говорил раньше. Что это самоубийство, что они просто перережут нам глотки да выбросят за борт, – но бесполезно. Он просто качает головой.

– Погоди, – говорю я, вдруг озаренный. – Давай ограбим того старика. Украдем веревку и продадим богатею, который у Диокла живет.

Гелон смотрит на меня невыносимым взглядом.

– А что не так-то? Я пытаюсь найти выход. Такой, чтобы нам помирать не надо было.

– Нельзя отнимать у человека боль, – тихо говорит Гелон. – Она – только для него.

Он качает головой и уходит в сторону пристани. Я стою на месте. Может, я и боюсь подонков с корабля, но тут дело не только в страхе. А в том, как он на меня посмотрел. Другие на меня так всю жизнь смотрят, но Гелон – никогда. Так, будто я – пустое место. Я это предложил, только чтобы его шкуру спасти, а он берет и смотрит на меня вот так. Ну и на хер его. Ух, но эти подонки же его угробят. Я делаю шаг вперед. Гелона уже плохо видно вдалеке. Я едва могу разглядеть его странно косую осанку, склоненную голову, чеканный ритм его походки – а потом он исчезает, проглоченный пустотой, и я шепчу:

– Пошел на хуй, Гелон.

И ухожу.

10

У Дисмаса сегодня тихо. На стуле Гомера сидит рыбак, протирает тряпкой крюк. Увидев меня, он спешит пересесть, но возвращается, заметив, что Гелона со мной нет. Кругом пахнет краской, и я замечаю, что мебель теперь новая: столы из полированного дерева, на паре стульев даже подушки лежат. Странно, но зато хоть красавица-рабыня прислуживает. Ее волосы связаны в хвост широкой зеленой лентой, и я вижу шрам на ее руке – так и хочется дотронуться.

– Как дела?

Она оборачивается. По выражению лица мне почему-то кажется, что она не то чтобы не рада меня видеть, но от уборки столов она не отрывается.

– Ты один, – говорит она. – Никогда раньше не видела тебя без друга.

– А, да он мне не друг. Просто козел, с которым я пил.

Она приподнимает бровь.

– Мне вот интересно, – говорю, – а Дисмас тебя иногда отпускает, или ты всегда работаешь?

– Работаю.

– И нравится?

Она пожимает плечами:

– Да нормально. Лучше, чем в полях.

– Для полей ты слишком красивая.

Она смеется. И я рассказываю ей, что подумываю открыть похожее заведение, и если открою, то, может, мне понадобится девушка вроде нее. Она косится на мой плащ и башмаки. Что-то в них ее смешит.

– Но вот шрам тебе, конечно, на пользу не идет.

Она перестает улыбаться.

– Ну, бывает и хуже, конечно, но… да. И зубы еще. Думаю, может, поля тебе все-таки больше подойдут. Ты как, сильная?

Не отвечает. Только продолжает вытирать стол – но у нее такое лицо, что любое чувство сразу видно, и я хочу поцеловать ее шрам и сказать, что он красивый, но ничего такого не делаю. Вместо этого я хватаю ее за руку, щупаю мышцы, говорю, что она на вид сильная, как раз пшеницу молотить, и заказываю кувшин самого дешевого вина.

Вино кислое, и я морщусь, глотая, но оно как раз подходит под настроение. Я представляю, как Гелону к горлу приставили нож, и отхлебываю. В углу сидят несколько аристосов, играют в кости, страшно шумят. В таверне нет ничего ярче их плащей, а благовония смешиваются с запахами рыбы и свежей краски, образуя что-то странное и незнакомое. Мне не нравится. Дисмас, конечно, кабак держал, но это был наш кабак. В город вливается слишком много денег, и мне кажется, он в чем-то теряет, но может, это я просто не понимаю, что приобрел. Мне тридцать, а я с мамкой живу. Не такого я для себя хотел; но хватит ныть. Я пью. Я живой. Снова мелькает Гелон – на этот раз он истекает кровью на палубе. Я смотрю по сторонам. Рабыня подошла к столику аристосов, забирает пустую посуду. Один хватает ее за задницу, и они начинают ухать. Она его даже не отталкивает, просто стоит с таким видом, будто она не здесь, пока пацан ее лапает. Я отвожу глаза. Не мое дело. Возвращаюсь к задаче и наполняю чашу заново; из кувшина вываливается жук и начинает плавать брассом по поверхности моего первосортного. Он гребет черными ножками как сумасшедший, и я думаю, может, я ему помогу, дуну, чтобы его донесло до другой стороны, пусть вылезет и живет себе, устрою ему бога из машины. Но в жизни так не бывает. Ты всегда один – пусть жук это выучит. Мы с Гелоном не друзья. Он просто козел, с которым я пил. В углу опять шумно, и я поднимаю голову и вижу, что аристос сгреб ее в охапку и посадил себе на колени. Я встаю и подхожу, сам не знаю почему.

– Ахилл! – говорит один аристос. – Присоединяйся к возлиянию!

Наверное, это один из пацанов, с которыми мы с Гелоном набухались, но я его не узнаю.

– Тебе как, нормально? – спрашиваю я рабыню.

Она не отвечает, только смотрит вперед, будто она не здесь.

– Давайте потише, – говорю. – Можно славно повеселиться и без того, чтоб драть работниц на кусочки. Правда, парни?

Они смотрят на меня как-то озадаченно. Парень, который лапает, ее не отпускает. Он плотного сложения, с тоненькими светлыми усиками и влажными голубыми глазами.

– Эй, Ахилл, не порть обстановку, – говорит тот же аристос, что и раньше. – Присядь, выпей с нами!

Я присматриваюсь к нему как следует и наконец понимаю. Волосы куда короче – та же короткая стрижка, что и у Гелона, – но длинные ресницы и серые глаза выдают, что это сын Гермократа.

– Всегда рад выпить, ребята, – говорю я. – Но будет славно, если кое-кто даст девушке поработать спокойно.

Хватала с усиками хмурится и смотрит на дружков. Он ослабляет хватку на ее талии, но не отпускает.

– У меня день рождения, – говорит он, таращась на меня.

По влажным глазам видно, что он ведет какие-то расчеты, оценивает, какую я представляю опасность; а потом по его лицу расползается ухмылка, и он сжимает грудь рабыни так, что она тихонько вскрикивает от боли.

– Ой, иди на хер, – говорит он. – Ей нравится.

Его дружки смеются. Даже сын Гермократа ржет себе, вино из кувшина наливает. Я вырываю кувшин у него из руки и отпиваю. Тогда-то они замолкают.

– Вкуснотища, – говорю. – Куда лучше, чем мое пойло. Ай, хорошо предаваться возлиянию с другими гражданами. Ну, я-то голяк, а вы – золотые ребята. Глоток такого винца стоит больше, чем моя одежда, но мы же сиракузяне. Мы же братья, да, ребят?

Тишина.

– Выпьем за демократию!

Я осушаю кувшин – немного вина стекает по подбородку, – а потом делаю вид, что собираюсь передать его, будто у нас настоящее возлияние. Но вместо этого я огреваю им усатого по лицу, раз – и он воет на земле. Рабыня сбегает подальше и исчезает где-то за стойкой. Теперь все аристосы на ногах – вид такой, будто готовы убивать, – и я чуть отступаю.

– Мы тебя сейчас отмудохаем, – говорит какой-то тощий подонок.

Их четверо, и, если они шевельнутся, мне крышка. Но я чувствую, что кто-то подходит сзади. Рыбак, который занял стул Гомера. У него в руке крюк, и аристосы присматриваются к блестящему острию.

– Только попробуйте, – рычит рыбак.

Кажется, им хочется, но он рубит воздух крюком, и они отступают к двери.

– Спокойной ночи, граждане, – говорю я, подмигнув. – Увидимся на собрании!

Один из них что-то говорит про то, что сломает мне ноги, другой – про то, что снесет мой дом, но сын Гермократа меня пугает больше других. Он не угрожает, не кричит, просто пялится на меня холодными глазами, что-то шепчет дружкам, и они уходят.

– Премного благодарен, – говорю я.

Рыбак убирает крюк.

– Чтоб я позволил этим подонкам трогать местного, – говорит он.

Скоро мы уже за его столом, пьем кислое вино. Рабыня стоит за стойкой и поглядывает на нас. Я не понимаю выражение ее лица, гадаю, что она обо всем этом подумает. Я обычно не очень-то по дракам, и теперь, когда все кончилось, меня потряхивает. Когда я пытаюсь налить вино, на стол попадает больше, чем в чаши. Я ужасно хочу с ней поговорить и вливаю в себя вино, чтобы подойти с новым заказом.

– А где Гелон был? – спрашивает рыбак. – Он-то в драке хорош.

– На хер Гелона. Кидала он, мужик. Не доверяй ему.

Рыбак, кажется, ошарашен, и я натягиваю улыбку и спрашиваю, можно ли посидеть на стуле Гомера.

– Конечно, – говорит он, вставая, – ты заслужил.

Я медленно опускаюсь, радуюсь тому, как дерево скрипит под моим весом.

– Если б Гелон здесь был, я б ему врезал, да только он мертвый, наверное. Ха!

Я поглаживаю рукой бронзовую табличку: “Стул Гомера”. Я все улыбаюсь, но живот у меня сводит. Когда мы были маленькие, в Сиракузах театра толком не было, для таких как мы – точно. Эпос был всему голова, особенно для Гелона, и можно сказать, что, если бы не Гомер, мы бы не подружились. Однажды после школы он сказал, что собирается стать певцом; все остальные мальчишки над ним поржали, кроме меня. Я сказал: почему нет, мне тоже очень нравится. Проблема была в том, что денег у нас не было. Ни один певец не станет учить поэмам задаром, пришлось выкручиваться. Я продал прялку моей мамки, а Гелон – скребок своего папки. Гелона побили, но моя мамка просто расплакалась, а я ей сказал, чтобы не волновалась, что я буду певцом, а она теперь сможет отдохнуть. У Гелона память была как почва, все впитывала. Певец предложил его взять настоящим учеником, но папка Гелона ни в какую не соглашался. Он – сын гончара, и все тут.

Я сказал: “Не волнуйся, певец, можешь взять меня”. Певец отказался. В тот вечер мы с Гелоном бродили по городу туда-сюда, было нам лет десять-одиннадцать, и я спросил: что мы теперь будем делать? А он улыбнулся – вокруг глаз от синяков фиолетово, губа разбитая, – и как пустится рассказывать первую песнь “Одиссеи”, и на время мне стало все равно, что я бедный или что мы с мамкой одни, потому что мой папка сбежал, а теперь еще и я ее предал. На все было плевать, кроме его слов. И после этого мы были не разлей вода. Даже когда он женился и сына завел, он со мной не расставался, ввел меня в семью. А теперь я тут сижу, пьяный, хвастаюсь, как я разобрался с каким-то богатеньким ничтожеством, когда мой лучший друг, может, истекает кровью. Я встаю и бормочу какое-то оправдание. Рыбак, кажется, удивлен, даже оскорблен. Но ну его на хер. Потому что Гелон сейчас там, на корабле, и он один.

11

Снаружи та еще буря. Волны разбиваются о пляж, и, когда с луны сползает туча, вниз спускается, крадучись, густой желтый свет, кажется, что в море колышутся и не волны вовсе, а морды и хвосты морских тварей. Корабль коллекционера далеко, и в темноте он, если честно, выглядит даже хуже. Древесина черная и покореженная, а парус дырявый, и его рваные края царапают воздух, как какой-то раненый зверь. Я дрожу – от дождя ли, от страха, не знаю. Наверху качаются подвешенные фонари, и ходят темные силуэты – команда, наверное.

– Кто здесь? – спрашивает надтреснутый голос.

– Я, – говорю я, стараясь, чтобы голос не выдал волнения.

– А “ты” – это кто, бля?

– Купец. Я приходил чуть раньше, с броней…

– Он сказал, что ты можешь прийти.

– Кто?

– Твой друг. Он на корабле, с хозяином.

Я стою как дурак, не иду ни вперед, ни назад, пока тот же голос не кричит:

– Ты поднимаешься или как?

Я говорю, что да, и иду к лесенке. Она насквозь мокрая, и деревянные ступеньки как будто разбухли от дождя – кажется, рассыплются, если возьмусь. Но я все же лезу вверх и оказываюсь на палубе. Как и в прошлый раз, меня сразу окружает команда. От того, что лампы покачиваются, лица освещены неровно, но я различаю ножи, шрамы и глаза.

– Оружие есть?

– Нет, ничего нет.

Меня все равно обыскивают – грубо и тщательно, заразы. Но я сказал правду. У меня ничего нет, и мужик удовлетворенно кивает, идет к люку с железным кольцом, и открывает.

– Там, – говорит он. – Твой друг там, внизу. Я провожу.

Меня мутит, но я улыбаюсь и иду вслед за ним. Как только спускаюсь, сразу чую в воздухе пахучую тяжесть. Запах приторный, но с какой-то кислой примесью. Мужик идет вперед по коридору, минуя несколько дверей, и мне дико странно, потому что я такого корабля никогда не видел. В смысле, чтобы комнаты как в нормальном доме и можно забыть, что ты на воде, если бы не качка, не легкая шаткость мира под ногами, – и он останавливается у двери и стучит.

– Кто там? – спрашивает знакомый голос.

– Я второго привел, – говорит страж.

Он открывает дверь, и я заглядываю в комнату. Темно, хотя в углу потрескивает пара ламп. Глазам нужно привыкнуть, потому что в воздухе дым от горящего масла, но понемногу зрение проясняется, и я приглядываюсь: алые ковры, два дивана, такие, которые иногда можно увидеть в хатах у аристосов, если заглянуть в окно. На одном диване сидит Гелон с кубком в руке. С золотым кубком, мать его. Напротив него на другом диване возлежит тот самый тип, который пытался купить веревку у бездомного хрыча. Узнаю его по кольцам в ушах и по белым зубам. Так вот он, коллекционер. Я захожу и ступаю на ковер, такой пышный, что я тону в нем по щиколотку.

– Ты пришел, – говорит Гелон, нахмурившись, но по его глазам видно, что он доволен, даже что ему поспокойнее.

– Конечно.

Коллекционер переводит взгляд на меня и улыбается. Зубы у него до безобразия белые и прямые, как стрелы, но вид у них какой-то звериный. Будто им пристало быть в пасти существа побольше, в лесах, а не во рту у купца, который виноградом закусывает.

– Присаживайся, – говорит он.

Я присаживаюсь, и подушки такие мягкие, что даже как-то жутко. Будто я сел на плотное облако – так и кажется, что наебнусь. Он, похоже, чувствует, что мне неуютно, судя по тому, что улыбается.

– Вина?

– Благодарю.

Сзади открывается дверь, и в комнату ковыляет древний слуга, у которого в руках поднос с еще одним золотым кубком и кувшином. Старик тяжело дышит, пока наливает, и на вид такой немощный, что кажется, сейчас свалится с ног, но вот моя чаша полна, и он покидает комнату через ту же дверь.

– С ним все хорошо?

Снова белозубая улыбка:

– Агенор моложе, чем кажется.

– Ну, мне кажется, что ему лет сто.

– Вот именно, ему девяносто два.

Я не понимаю, шутит он или нет, и, отпив вина, оглядываюсь по сторонам. На стенах висят картины, но при свете ламп их толком не разглядишь. Только на самой большой я могу различить детали; по-моему, там нарисованы Геракл с гидрой, но такого быть не может, потому что на картине Геракла пожирают.

– Так вот, – говорю, – у нас есть прекрасные образцы аттической брони на прода…

– Всё уже, – перебивает Гелон. – Он все купил.

Я присматриваюсь к коллекционеру попристальнее. Трудно определить его возраст. Кожа на лице у него бледная, почти без морщин, а волосы длинные, темные и блестящие, но глаза и шея почему-то кажутся старыми.

– Прекрасный штрих со свежей кровью, – говорит он. – Такого у меня еще не было.

– А, так это с войны, – говорю.

Он ухмыляется:

– Ну конечно, с войны. Ты сражался?

Обычно, когда у меня такое спрашивают, я вру. Сочиняю сказку про то, как стрелял по афинским гоплитам из рогатки. Но по взгляду мужика видно, что он поймет – это все хрень. Враньем я его только насмешу.

– Не особо.

Он кивает и потягивает вино. Я замечаю, что кубок у него серебряный, не золотой, и говорю, что это очень щедро – угощать из золотых нас с Гелоном.

– В твоей похвале нет нужды. Я предпочитаю серебро.

– Брехня.

В ответ он смеется, хотя смех очень тихий, и я не уверен в его искренности.

– Там, откуда я, верят, что серебро – кровь ночи. Звезды – серебро. Луна – серебро. А что золото?

– Солнце, – говорит Гелон.

Коллекционер переводит на него взгляд и кивает в знак согласия. Вино сладкое, но густое и крепкое – чувствую, что бьет в голову. Обычно я только рад накидаться за счет богатой сволочи, но мне тут не нравится, и если Гелон правду сказал, что мы уже продали броню, то я не вижу смысла оставаться.

– Поздновато уже, – говорю я Гелону. – Рано встали, все дела.

Коллекционер, кажется, удивлен:

– Так быстро уходите? Вы хоть вино допьете?

– Конечно, – говорит Гелон.

Мужик улыбается и постукивает по стене у себя за спиной. Старик-слуга хромает обратно в комнату со свежим кувшином и наполняет чаши до краев.

– А откуда ты? – спрашиваю я, скорее чтобы разбавить тишину, чем из интереса.

Его взгляд бегает туда-сюда, как будто он обдумывает ответ.

– Ты не помнишь откуда?

Снова белоснежные зубы:

– А это не-так то просто, разве нет? Ответить на такой вопрос. Для разных людей это значит разное. Вот ты, например, что имеешь в виду: место, где я родился, или место, которое зову домом? Иногда это одно и то же, но часто – нет.

– Ты странно выражаешься.

Он смеется – тихо, как будто удерживает смех в груди, – и говорит, что мир этот странный и все разговоры, которые о нем заходят, склонны быть странными, а иногда и непонятными.

Я не знаю, что на это ответить; в голову приходит только спросить:

– Где ты родился?

– Менее интересный вопрос, но отвечу. Я родился на Оловянных островах.

– Никогда не слышал.

– Они на севере, – говорит Гелон. – Мы там добывали олово, чтобы делать бронзу. Рядом с Атлантидой.

– С Атлантидой? Ну да, ну да.

– Скептик? Уважаю. Не торопиться с выводами, конечно, полезно, но слова твоего друга верны – хотя бы отчасти. Про Атлантиду ничего не скажу, хотя слухи таковы. До Оловянных островов отсюда долгий, долгий путь. Нужно плыть далеко к северу, и мир там совершенно иной. Вот, думаешь, сильно льет снаружи?

– Как из ведра.

– Представь себе край, где всегда идет дождь. Каждый день буря, как сегодня. Вот так на Оловянных островах, только они еще зеленые, ты даже не представляешь насколько. Там, откуда я родом, уронишь камень на землю, а из него дерево вырастет.

– Почему ты уехал?

Он крепко зажмуривается, а потом дает векам развернуться, медленно и лениво, как лепесткам на утреннем солнце.

– О, это грустная история. Расскажу – только сердце тебе разобью.

Он делает долгий глоток, и снова повисает молчание. На Гелона, кажется, снова нашло, и он просто уперся взглядом в чашу. Кажется, коллекционер вполне довольствуется тем, чтобы за нами наблюдать.

– Что привело тебя в Сиракузы?

– Гераклит сказал, что война – отец всего, и мой приезд тоже ею порожден.

– Ты работорговец?

Он морщится от отвращения, и на миг мне кажется, что я его оскорбил, но затем его лицо расслабляется, а в темных глазах появляется игривый огонек:

– Нет, все не настолько примитивно. Да, я, конечно, кое-что покупаю и кое-что продаю, и иногда “кое-что” – это люди, но я ни за что не соглашусь ограничить себя таким редкостно неприятным занятием. Что меня на самом деле интересует – так это мир. Во всех его проявлениях, со всеми обитателями.

Я перехватываю взгляд Гелона и показываю жестом, что надо бы нам уйти, но он, кажется, не замечает.

– Ты был когда-нибудь в Индии? – спрашивает коллекционер.

– Не доводилось. Это где?

– Где Дионис, – говорит Гелон, не поднимая головы. – Дионис ходил в странствие туда, за Персию.

Коллекционер с жаром кивает:

– Снова верно. – Он поворачивается ко мне. – Твой друг, кажется, знает о мире куда больше, чем ты. – Снова к Гелону. – Знаешь, именно рассказы о Дионисе меня сюда привели. Я хочу воссоздать его путешествие.

Что-то в нем меняется, и он начинает быстро говорить. Вырывается поток слов, почти что как стихи. Он говорит, что мечтал пройти путем Диониса до самого сердца Инда. Из всех наших богов его по-настоящему интересовал только Дионис – бог трагедии, вина, музыки и безумия. Единственный бог, что умер и возродился. Что откроет человек, последовав путем такого бога? Ему нужно было узнать. Нужны были годы, и целое состояние, но он туда добрался. К самому сердцу Индии.

Он больше не сидит – вскочил на ноги и ходит по алому ковру, рассказывая шепотом о своем путешествии. Говорит, очевидно, почему Дионис туда отправился. Этим людям известны были истины, которые всегда будут от нас сокрыты. Может быть, у нас и получится их представить, во сне или вроде того, они мелькнут мимо, как серебряная рыбка в темном озере, и сразу, как увидишь, пропадут – но это видение нам ничего не даст, а вот индийцы эти, они понимают. Он говорит, в Индии есть змеи длиной с корабли, и у них нет клыков, они просто проглатывают добычу целиком, и однажды он видел, как такая съела мальчика. Прошло много времени, но у змеи получилось, и мальчика было слышно у нее внутри, хотя и недолго. Дикие были мгновения – смотришь в глаза змее и слушаешь голос умирающего мальчика; он все тише и тише, а потом ничего. Нам стоит посетить Индию, если будет возможность. Нам там очень понравится. Гелон не отвечает, только пьет себе, опустив голову. Я говорю, что звучит неплохо. Мужик вежливо кивает, но видно, что ему по хрену, что я думаю.

– Ты веришь в богов? – вдруг спрашивает он, глядя на Гелона.

Гелон, кажется, озадачен вопросом – или так пьян, что даже не понимает.

– Есть ли божественный промысел, который движет нашими жизнями? Или ничего нет, кроме этого? – Он щиплет себя за руку, оттянув кожу, потом берет какой-то плод и откусывает; сок течет по костяшкам пальцев. – Что скажешь?

– Я не знаю, – говорит Гелон.

– Нет, так не пойдет! Представь, что от этого зависит жизнь твоего друга. Представь, что он умрет, если ты не ответишь. И ответ должен быть тот, в который ты веришь по-настоящему. Что ты тогда скажешь?

– Так, всё.

– Тихо, – резко говорит он мне. В его голосе не осталось ни намека на шутку.

Гелон, кажется, размышляет. Его взгляд блуждает по комнате, пока не останавливается на маске, которую ему дала Алекто, – она лежит у него на коленях.

– На все есть причина, – говорит он тихо. – Даже если боги не знают, что делают. Что-то другое точно знают.

Коллекционер улыбается и обращается ко мне:

– Твой друг утверждает, что верует, но я не убежден. А ты что скажешь? Боги настоящие?

– Боги настоящие, – говорю я. – А ты – мудак.

Это ему, кажется, нравится, потому что он долго смеется, тем странным беззвучным смехом, будто у него в горле бьется птица.

– Удивительные вы ребята. Я еще никому в Сиракузах его не показывал, но, кажется, пора. – Он переходит на шепот, хотя в комнате только мы. – Хотите посмотреть на бога?

Никто из нас не отвечает, и он, кажется, изумлен. Будто ожидал радости или потрясения – чего угодно, но не молчания.

– Это не какая-то уловка. Вы можете подумать, что я спрашиваю из праздного интереса, как обыкновенный софист, но на самом деле это была проверка, и вы оба ее прошли. Говорю вам: на этом корабле бог, и, если вы хотите его увидеть, так и скажите. Многие утверждают, что веруют в богов, но мало кто видел кого-то из них вживую – а если видел, то сам того не знает, потому что, как гласят легенды, боги обожают прятаться под разными личинами, – но сейчас у вас есть редкая возможность. Редчайшая из всех. Увидеть настоящего бога в истинном обличье. Вы ей воспользуетесь?

Все во мне кричит “нет”, и я уже почти говорю “нет”, но голос Гелона меня перебивает:

– Да, – говорит он. – Я хочу его увидеть.

Коллекционер стучит в стену. Старик входит еще медленнее прежнего, и коллекционер велит ему сейчас же показать нам бога, и старик кивает, ковыляет к стене, на которой картина с гидрой, нажимает на голову, пожирающую Геракла, и та со щелчком открывается. Он манит нас за собой, и мы идем.

12

Комната, куда он нас приводит, длинная, темная и узкая как я не знаю что. Она, должно быть, рядом с носом, потому что с каждым шагом она сужается. По полу расставлены глиняные фонари, но большинство не испускает света – может, потому что пол мокрый, и от качки они потухли. Только несколько еще горят, и огоньки извиваются, как твари, которым больно. Старик идет впереди, тяжело дыша, и его медленная, дрожащая походка жутковато сочетается с корчами огней и покачиванием, от которого у наших ног плещется морская вода. Комната переполнена деревянными ящиками. Большинство запечатано, но один-два открыты, и я чуть отстаю от Гелона со стариком, чтобы заглянуть. Опять броня. Шлем с трещиной на макушке, из которой торчат каштановые пряди, разбитые щиты, запятнанные клинки.

Внезапно воздух наполняется дымом и сладким запахом, и старик закашливается, размахивая какими-то палочками, концы которых тлеют оранжевым.

– Какого хрена?

– Благовония, – говорит Гелон. – Это для бога?

Старик кивает и бросает палочки на пол; они с шипением гаснут.

– Это подношение, – с трудом выдыхает он.

В конце комнаты ящик, больше всех остальных. Гораздо больше – и он не квадратный, как остальные, а круглый, напоминающий купальню, только его накрывает крышка с металлическими засовами и ржавой цепью, спадающей на пол. Старик останавливается рядом с ящиком и тянет, тяжело дыша, за цепь; крышка скрипит и сдвигается, слегка, но не сильно, и Гелон предлагает помочь. Старика, кажется, охватывают сомнения, и сначала он отказывается, но, еще пару раз безуспешно дернув, передает цепь Гелону; тот тянет с легкостью, и крышка сдвигается, точно смазанная.

– Лампон, иди сюда.

Я подхожу и чувствую, как у меня в ушах кровь колотится. Ящик полон мутной воды, закрученных зеленых водорослей.

– Н-да, может, он нам обещал встречу не с богом, а с осьминогом? – говорю.

Старик, кажется, глубоко оскорблен, но ничего не говорит. Вместо этого он заходит за ящик, наклоняется, появляется снова с длинным металлическим шестом, у которого на конце притупленный крюк, все еще тяжело дыша, вонзает его в воду – и тогда в воздухе повисает какой-то непонятный запах. Не то чтобы неприятный, но дикий и странный. Теперь все как будто меняется. Будто открылся разлом, и сюда просачивается другой мир, и вода начинает сиять и пульсировать. Старик, по-прежнему тяжело дыша, снова вонзает крюк, и сияние усиливается, и я мельком вижу, как что-то движется под водой, будто кожа идет рябью. Запах становится сильнее, и кровь колотится в висках. Все во мне кричит, что надо убираться отсюда на хрен, и я поворачиваюсь к Гелону:

– Пойдем!

Он не отвечает, только смотрит на дрожащую воду, как зачарованный.

Я тяну его за плащ, но он – валун, с места не сдвинешь.

– Дружище, ты как хочешь, а я пошел!

Я разворачиваюсь и сваливаю. Коллекционера нигде не видно, и скоро я уже линяю вверх по лестнице обратно на палубу. Команда играет в кости, и, завидев меня, они поднимают головы. На миг мне кажется, что они на меня набросятся, но они просто кивают. Мужик со шрамом на горле даже спрашивает, не хочу ли я к ним. Я говорю “нет, спасибо”, и стою там как дурак, потому что здесь, на свежем воздухе, когда ветер касается лица, паника уходит, так что я просто стою и смотрю, как они бросают кости на доски и как поблескивают в лунном свете их выигрыши и проигрыши, пока меня не хватают за плечо, и это оказывается Гелон; его плащ местами темный, и с него капает.

– Все, пора идти, – говорит он.

Лицо у него жуть какое бледное, а голос, если не дрожит, то точно подрагивает.

– Угу, – говорю я.

Команда желает нам доброй ночи, и мы спускаемся по лестнице и спешим прочь от корабля, но не успеваем пройти и пары шагов, как голос коллекционера кричит нам вслед. Я не хочу останавливаться, но Гелон заставляет.

– Доброй ночи! – говорит коллекционер. – Чувствую, что мне понравится с вами работать.

Коллекционер машет нам рукой, и Гелон машет в ответ, а потом происходит что-то странное. Команда поднимается на ноги, и они машут нам, крича: “Доброй ночи!”, как послушные дети.

– Эй, что за херня?

– Маши, – говорит Гелон.

Мы долго машем, а потом оборачиваемся и быстро уходим от пристаней и обратно в сам город, не говоря ни слова. Только дойдя до перекрестка близ Ахрадины, Гелон говорит:

– Протяни руки.

– Зачем?

– Ну протяни.

Я протягиваю, и Гелон достает мешочек, перевязанный веревочкой. Не может развязать, рвет ее зубами. Золотые монеты сыплются мне в ладони, пока не собираются в блестящую груду.

– Охренеть, – говорю. – Это что значит?

– Продюсер, – отвечает Гелон, улыбаясь. – У нас есть продюсер.

– А…

Странно – прямо сейчас у меня в руках больше денег, чем за всю мою жизнь. У меня в ладонях лежит жалованье гончара за много лет, но все, о чем я могу думать, – то, что мы оставили на корабле. И я спрашиваю Гелона, правда ли это. Там был бог?

Улыбка сходит с его лица.

– Бог или нет, а?

Он поднимает взгляд на небеса, и глаза у него становятся серебряными от лунного света. Они сияют, будто он решил, на хрен, богом сделаться, и мне вспоминается старик со своей песней, потому что потом луна скрывается за тучей, и он такой же, как прежде.

– Да, – говорит он тихо. – Там, на корабле, был бог.

13

Раз – и мы при деньгах. Я вдруг осознаю, какие мы были дураки. Режиссеры без продюсера – все равно что корабль без паруса; для театралов деньги – как ветер для мореходов, а до этого момента у нас их ни хрена не было. Туренн – так странно зовут нашего продюсера – считает, что поставить пьесу с афинянами – блестящая идея. Театр его, видите ли, всегда завораживал, но все это лицедейство ему казалось очень уж поверхностным, очень уж безопасным, и вкладывать деньги не хотелось. А теперь, с нами, он наконец-то нашел зрелище по душе. Если честно, сомневаюсь я немного в Туренне, и говорит он страннейшие вещи, но он – богач и понимает в таланте, а нам пока большего и не надо.

Мы с Гелоном сразу беремся за практические вопросы. Такие, которые давно откладывали, потому что знали, что на ответы у нас денег не хватит. Взяв кувшин катанского красного, мы пробегаемся по этим вопросам и четко говорим, что нам нужно, если мы хотим все сделать как следует.

Маски и костюмы для хора и главных актеров – всего двадцать человек.

Декорации – учитывая, что мы будем в карьере, о крыше и сцене можно не волноваться, и о скамьях тоже, но точно есть место для задника-двух, можно их опереть на камни.

Музыка – не обязательно дифирамбы какие-то, но все равно. Трагедия без мелодии – как солнце, которое не греет: мертвая, такая, что после нее ничего не вырастет. Под музыку идут на войну. Под музыку отправляются в путь к лучшим берегам, ведут корабль по бескрайней синеве. Даже сердца у нас бьются, подчиняясь некоему ритму, и режиссер, который этим пренебрегает, пренебрегает и тем, что делает нас людьми.

Еда – в конце списка, но, пожалуй, самое важное; если спектаклю вообще суждено случиться, нам нужно кормить афинян. А это самое сложное – по многим причинам: разом все купить нельзя, нужно будет партиями, а главное, надо будет как-то протащить провизию в карьер под взорами стражников. Да, если так подумать, кормить афинян будет самой трудной задачей; и, конечно, когда мы решаем, кто за что возьмется, Гелон настаивает, что будет лучше, если все театральные вопросы он решит с Алекто сам, а я использую свои связи, чтобы организовать харчи.

– Какие связи?

– У тебя же двоюродный брат на рынке работает, нет?

– Так он меня терпеть не может.

– Все равно ведь родня.

Неудивительно, что Гелон хочет пойти к Алекто, но я думал, мы хоть вместе пойдем, со всем разберемся потихоньку, а не порубим наш список дел на куски, будто мы мясники какие-то. Я уже собираюсь так и сказать, но тут он швыряет мне увесистый кошель. Я заглядываю внутрь – да, вижу серебро, но и золота много.

– Тут хватит, чтобы кормить двадцать человек несколько недель, – говорит Гелон. – У нас актеры голодать не будут, и чтобы без дешевого ячменя. Нужна пшеница и пристойный сыр. Ясно?

– Не вопрос, – говорю я, чувствуя, как пояс приятно провисает, когда я привязываю кошель.

Мы договариваемся через пару часов встретиться у входа в карьер, и я отправляюсь в путь.

Есть что-то чудесное в том, как под весом кошеля тянет к земле, хотя ты знаешь, что на самом деле совсем наоборот. Ты взмываешь, поднимаешься над другими, даже если под этой ношей шагаешь медленнее. На рынке не протолкнуться. И тут не только простые покупатели – теперь к нам и туристы приезжают. У камня, где Никию отрубили голову, стоит группа карфагенян. На камне пятна, как фиолетовая смола, и один из карфагенян касается его и вдруг отдергивает руку, будто обжегся. С ними экскурсовод, и он распинается о том, как Никий молил о пощаде. Что брехня. Я там был. Чуть ли не все в Сиракузах были, потому что Никий был главным богачом в Афинах, величайшим генералом, а вот поди ж ты, в тот день он был у нас в руках. Ух, дико это было. Палач стал отрезать изогнутым ножом куски от пурпурных одежд Никия, будто обстригая цветок, пока не обнажилась бледная грудь и Никия не проняла дрожь. Но экскурсовод херню несет. Никий был не в лучшей форме, но он ни о чем не молил. Только попросил прощения у Афин. Сказал, что ему сюда вообще не хотелось, но он старался победить, как мог. А потом стал что-то шептать, все повторял одно и то же, только я не слышал. Палач – неплохой парень, я его потом в кабаке угостил, – сказал, что он говорил: “Мелисандра”. Просто звал какую-то бабу. Я уж собираюсь обругать экскурсовода за вранье, а потом меня вдруг осеняет: бедолага же просто на хлеб зарабатывает; и я слушаю, как он, запинаясь, что-то сочиняет, и чувствую какое-то подобие жалости. Мир жесток, и не каждый может быть режиссером.

Я достаю из кошеля самую маленькую серебряную монетку, обол вроде бы, и бросаю ему – он моргает, трогает себя за лицо, тут же падает на колени в грязь, чтобы поднять. Карфагеняне смотрят на меня, нахмурившись – недовольны, что я прерываю их экскурсию, – но я подмигиваю и иду себе дальше. Дела не ждут.

Я сразу направляюсь в мельничный ряд. Воздух меняется – запах здесь густой и отдает орехами, с ноткой печного дыма. Разные зерна лежат грудами в горшках, сверкают, как золото. Мой двоюродный брат, жилистый парень, стоит у самой большой лавки, обводит всех зорким и голодным взглядом, губы все в трещинах. Он – отпрыск моей тетки, и в последние годы она только и делает, что попрекает мамку его успехом.

– Как дела, брат? – спрашиваю я.

Он притворяется, что не слышит меня, продолжает пересыпать зерно из горшка в горшок, сузив глаза от напряжения, будто он статую ваяет.

– Я бы рад языком почесать, – говорю, – но я тут по делу. Понимаешь?

В ответ он кривит рот в улыбке:

– Ага, Лампон. В суд идешь, присяжным трудиться, да?

Суд прямо напротив рынка, и да, с тех пор как мастерская закрылась, я иногда хожу присяжным в народный суд, чтобы получить пару оболов из казны. Но все равно, напоминать об этом низко.

– Скирон, знаешь, кто ты?

Он не отвечает.

– Придурок конченый.

Он улыбается и облизывает губы:

– Правда придурок? – Он оглядывает свою лавку, полную покупателей, с горшками, полными зерна до краев, как бы спрашивает: это разве глупость?

– Да, но еще того хуже. Ты – такой редкий вид идиота, который уверен, что он гений, потому что чуть-чуть вперед пробился, а от этого лекарства нет. Ты обречен, Скирон. Царь над злаками, блядь. Тупой ты мудак.

Улыбка сходит с его лица, и некоторые покупатели прислушиваются. Кажется, один-два приглушенно посмеиваются. Скирон кивает и вздыхает:

– Еще что-то?

Обычно в такие моменты я прошу зерна в долг, и он облизывает губы, готовясь отказать. Я снимаю кошель с пояса и подкидываю в воздухе – давно я не слыхал такой мелодии, как звон, с которым он падает мне в ладонь.

– Вообще да. Мне нужны два мешка твоей лучшей пшеницы. И никакого на хер ячменя.

– Ага, очень смешно, Лампон. Я занят.

Я достаю золотую монетку. Они великолепны. Не похожи на греческие деньги, которыми мы обычно расплачиваемся. На вид, кажется, персидская. Царь с обратной стороны, конечно, какой-то хрен с рогами, но я бы такому палец в рот не клал.

– Теперь будешь занят еще сильнее, – говорю. – Лучше даже три мешка. Давай-давай. Я – человек занятой.

Он не отрывает взгляд от золотой монетки, которую я верчу на костяшке пальца. Я вижу, с каким недоумением он смотрит, и оно для меня – бальзам на душу. Он хочет послать меня на хер, сказать, что я ее украл, но Скирон ничего не любит так, как деньги, и сегодня они у меня есть. Наконец жадность побеждает гнев, и он переступает, щелкая каблуками.

– Ну, это большой заказ, Лампон. У меня трех мешков пшеницы нет. Ну, в смысле здесь, с собой нет.

– Жалко. Хотелось решить все по-семейному.

Я кладу монетку обратно в кошель и тянусь завязать веревку.

– Подожди! – говорит он. – Дай мне час, и я достану. Если совсем торопишься, может, часть дам ячменем?

Я морщусь:

– Каким ячменем, мужик? Я этим кого надо кормлю. Не ослов.

– Прости, Лампон, конечно. Пшеница так пшеница. Дай мне час, ладно? Приходи через час, и я все подготовлю, можно будет забирать.

Я всем своим видом показываю раздумье, снова достаю монетку, кручу на костяшке.

– Семья, – говорю я с неохотой. – Чего ради нее не сделаешь.

Затем я шагаю дальше и, чисто для удовольствия, направляюсь к самому дорогому кварталу рынка – туда, где закупаются аристосы. Тут совсем другой мир. Тут пахнет по-другому, люди даже потеют по-другому. Их пот здоровее и слаще, потому что не смешан с грязью и течет с сытых людей. Лица не такие морщинистые. Люди не так пихаются. Тут ты не в тесноте. Если кто-то в тебя врежется, то извинится. Но все равно я замечаю, что меня задевают чаще других и на меня пялятся. По мне сразу видно, что я не такой, как они. И одежда меня выдает, и, наверное, даже то, как я на все таращусь, будто оно мне в новинку. Тут рабы одеты лучше меня. Я оказываюсь у лавки с хитонами, броскими и разноцветными: цвета желтка, цвета леса, некоторые даже в крапинку тусклого пурпура, какой добывают из внутренностей багрянок, но мой любимый хитон – синий, как молния, рассекающая вечернее небо. Не успеваю его взять в руки, как кто-то подходит сзади.

– Не трогать.

Я оборачиваюсь и вижу толстого мужика в тесном плаще, заколотом серебряной булавкой. Он оглядывает меня с головы до ног, чтобы убедиться, что правильно оценил, и повторяет:

– Не трожь.

Я отвязываю кошель, высыпаю пару монет себе на ладонь.

– Только из Вавилона вернулся, – говорю. – Персидские берешь?

– Да, господин, – тараторит он, глаза как две луны. – Конечно.

Я выхожу из лавки в том самом хитоне цвета молнии, с пурпурным поясом из оленьей кожи, у которого в центре огромная бронзовая пряжка с выгравированными стихами – как сказал купец, из раннего Гомера. Кошель чуть полегче, но вес пряжки это искупает, так что ощущение примерно то же. Теперь люди смотрят на меня по-другому. Я еще не из их числа, но меня уже не так толкают, и, если до этого лавочники смотрели на меня с подозрением, теперь они кричат о своих товарах – но я непоколебим. Это я сглупил, поддался на минутку – деньги все-таки для другого предназначены. Но, если взглянуть с другой стороны, разве это не оправданные расходы? Я теперь режиссер. Все знают, что чем больше у тебя есть, тем больше ты получишь. Благодаря этим одеждам мы, наверное, сэкономим деньги, когда будем торговаться – и это поднимает мне дух, когда я иду к лавке Скирона, но потом я вдруг замираю. На земле что-то ужасное. Реально пугающее: мои башмаки. Кожа изношена в лохмотья, и я чувствую, как камешки врезаются в подошву. Раньше казалось, что все не так плохо, но с новым плащом они не сочетаются. Будто Зевс на осле едет – сразу видно, что-то не так. Я останавливаюсь у башмачника и прошу подобрать достойную пару.

Он не торопится с ответом, так что я снова достаю золото и начинаю распинаться о Висячих садах, и он сразу становится охренеть каким любезным, приносит мне целые партии башмаков на примерку. Я выбираю хорошую пару из приличной коричневой кожи, и башмачника, кажется, устраивает мой выбор, но затем он будто собирается что-то сказать и замолкает.

– Что? – спрашиваю.

Он мнется, говорит: неважно, дурацкая идея.

– Давай я сам решу, дурацкая она или нет.

– Ну, – говорит он, – есть у нас новая пара башмаков, только что из Египта. И они, я тебе сразу скажу, предназначены для взыскательных покупателей. Коровья кожа – это, конечно, хорошо, но для купца, который бывал в Вавилоне, для человека с твоим чувством стиля… ну, откровенно говоря, с крокодилом она не сравнится.

– С крокодилом?

Башмачник кивает:

– О да. Стойкий материал, но удивительно мягкий. Откровенно говоря, в этом сезоне без крокодила никуда.

Он достает пару башмаков, зеленее которых я никогда не видел. По всей длине у них покрытые патиной заклепки, в которых отражаются блики солнца, и касаться этих башмаков – как поглаживать нечто прекрасное и смертоносное.

– Сколько? – спрашиваю не дыша.

Он называет цену, и она умопомрачительная. Чуть ли не больше, чем я получал за год, когда работал гончаром. Конечно, я откажусь, скажу, что возьму те, другие, – но я удивляюсь не меньше него, когда с моих губ слетает: “Заворачивай”.

Он кивает, будто я принял единственное правильное решение, и начинает их убирать, но я его останавливаю, потому что хочется надеть сразу, и, выйдя из лавки, я сначала немного спотыкаюсь, потому что на крокодиловых ботинках – крокосах, можно сказать, – безумно высокий каблук, но потом я привыкаю, и мир начинает восприниматься иначе, будто сама земля изменилась от того, что я от нее отдалился.

Я у цирюльника. Цирюльника для аристосов, который делает самые модные прически – пять драхм за стрижку и бритье. Деньги неприличные. Столько платят за жилье на неделю в самом центре города, и я качаю головой и посмеиваюсь. Ни за что. Но непонятно почему я оказываюсь в обитом кресле, и прошу стрижку, как у Диокла, зализанную назад миндальным маслом и подбритую по бокам, и мне говорят: конечно, господин, конечно.

Теперь я плыву по рынку, и, хоть я уже не в части для богатеньких, дела идут удивительно. Никто меня не пихает. Будто вокруг меня вырос невидимый барьер, который нельзя сломать, и рынок, набитый людьми, одновременно просторен. У лавки моего двоюродного брата стоит тележка, и извозчик разгружает горшки с зерном. Кажется, мое пшено. Скирон замечает меня и машет рукой, но я разворачиваюсь. На хрен его. Подождет. Мне надо кое к кому заглянуть.

У Дисмаса пусто. Только обветренный рыбак сидит на табуретке и ест похлебку и, завидев, как я вхожу, он откашливается и сплевывает от отвращения. Желтая слизь на полу мне милей теплых объятий, потому что в ней видно презрение местного к аристосу. Я подхожу вразвалочку к стойке. Рабыня протирает ее грязной тряпкой. У нее темные круги под глазами, и все ее движения какие-то вялые, и на сером платье пятна пота, но все равно она выглядит потрясающе.

– Кувшин лучшего вина, моя фараонша.

Она смотрит на меня, и ее лицо озадаченно напрягается, будто я – вопрос, на который нужно найти ответ. Стойка отделана полированной бронзой, и в ней мелькает мое отражение. На голове у меня больше не растрепанное птичье гнездо, а лоснящееся произведение искусства, каждый завиток подстрижен и промаслен. Я выгляжу охуенно.

– Это ты! – восклицает она, смеясь, но не насмехаясь: я слышу только удивление и что-то еще другое.

– Я в последнее время занят был. Разбирался с предприятиями, которые требовали пристальнейшего внимания. Товар привозили, и все такое.

– Я думала, ты гончар.

Это выбивает меня из колеи, пока я не вспоминаю, что ни разу не говорил ей, кем работаю.

– Так ты про меня спрашивала?

Она слегка заливается краской. Почти не заметно, потому что она загорелая, но щеки точно чуть порозовели.

– Да не то чтобы. Кто-то говорил, твоя мастерская закрылась, и ты без работы.

Кажется, этот кто-то очень не хотел, чтобы мне дали. Она ставит на стойку кувшин катанского красного и наливает мне чашу. Я говорю ей налить себе тоже и свечу серебряной монетой. Она говорит, белое ей нравится больше, так что я говорю ей принести и такой кувшин.

– Ага. Врать не буду. Сначала тяжело было, но оказалось, все, что ни делается, – все к лучшему. – Я делаю большой глоток. – Надо было расширять поле деятельности, понимаешь? Как сказал Гераклит, война – отец всего, и ей будет порождено мое богатство.

Она отпивает вина, вся такая утонченная, даром что рабыня, и оно влажно блестит у нее на губах.

– А чем ты теперь занимаешься?

– Ух, много чем. Пряности привожу, ткани, ра… – Чуть не сказал “рабов”, но одумался. – Что ни назови, я, наверное, в это вложился. Главное – распределять капитал. Понадеешься на один корабль – так именно он и затонет.

Кажется, она не придала значения всему остальному, но в ответ на последнее горячо кивает:

– Это правда… На что-то одно надеяться нельзя.

– Выпьем за это.

Я поднимаю чашу и, чокнувшись, мы задеваем друг друга кончиками пальцев. Мимолетное соприкосновение, пустячное, но меня бьет дрожь.

– Ты чего?

– А, да все нормально, просто о прошлом задумался.

– Этим лучше не увлекаться, – говорит она, кажется, абсолютно серьезно.

– И то правда. Главное – то, что сейчас. Наш город за год изменился больше, чем раньше менялся за двадцать. Нам не обязательно быть теми же, кем мы были раньше, понимаешь?

Ее глаза ярко блестят, и она снова отпивает вина. Я спрашиваю, откуда она, и сначала она медлит с ответом, но потом говорит – вернее, шепчет:

– Из Сардов. В Лидии.

– Это же Крезов городок, да?

Она кивает, и ее глаза поблескивают, тоскливо и задумчиво.

– А Креза ты видела?

Смех, покачивание головой:

– Нет, конечно. Он же умер давно. Но видела его дворец. Почти все сожгли персы, но даже то, что осталось, больше, чем любое из здешних зданий.

С этими словами она стискивает зубы, так что видно, как напрягается мышца рядом с ухом, и в глазах у нее странное выражение. Кажется, она гордится, и почему-то эта гордость дворцом за тысячи миль отсюда, который она больше никогда не увидит, меня печалит – но мое чувство от этого только сильнее.

– Не сомневаюсь. Город у нас неказистый, это правда, но скоро все изменится. Сейчас ведь и двух шагов не пройдешь, сразу какой-то козел на лестнице орет: “Поберегись!” Думаю, мы вас нагоним.

Я собираюсь было заплатить, но она, качая головой, отказывается от денег, будто даже не видит, как я свечу золотом.

– Насчет… – Она задумывается. – Насчет тех мужчин. Не надо было так делать, но спасибо.

– Да ничего. Весело было.

Повисает неловкое молчание.

Я силюсь придумать, что спросить про Лидию, но ничего не приходит на ум. Вместо этого я говорю:

– Я не серьезно говорил в прошлый раз.

– А что ты говорил?

По глазам я вижу, что она прекрасно помнит.

– А, херня мерзкая, даже повторять не буду. Все, что я сказал, хотел сказать наоборот, понимаешь?

– Все-таки не место мне в полях?

– Тебе и здесь не место.

Я даю словам повиснуть в воздухе. Теперь она смотрит на меня пристально, чуть приоткрывает рот, готовясь ответить.

– Это Лампон? Скажи, что ему вход воспрещен!

За ее спиной открывается дверь, и к нам топает лысый мужик. Это Дисмас. Сто лет его не видел. Когда-то он делал в таверне все. Подавал напитки, драил столы, варил суп, пел песни. Но то время прошло. Он открыл в центре шикарную забегаловку, куда вышибала никого не пускает, кроме аристосов. Но все равно, выглядит Дисмас так себе. Когда-то он был живеньким таким толстяком, но на войне он отслужил гоплитом и слишком резко похудел от того, что месяцами пекся в броне. Теперь у него кожа на лице и шее свисает, будто плавится.

– Лампон? – спрашивает он так, будто мог ошибиться.

Он таращится на меня, оглядывая крокосы и хитон цвета молнии, и вид у него ошарашенный.

– Рад встрече, Дис. Давно не виделись.

– Э, тебе вход воспрещен, – говорит он, хотя в голосе у него все еще слышно сомнение.

– Правда? – говорю я с напускным зевком. – Мне воспрещен вход в заведение, которое я верно посещаю десять лет?

– Ты напал на посетителя.

Я видел, как у Дисмаса людей прямо вспарывали. Однажды так, что из мужика кишки торчали, как колбаски, и у лекаря не хватило ниток, пришлось зашивать портному – но того, кто его пырнул, на следующий день обслужили. Так я Дисмасу и говорю, но он трясет головой:

– Нас закрыть могли. Ты хоть знаешь, кто были эти пацаны?

– Не знаю, – вру я, – и знать не хочу.

У него загораются щеки. Заливаются румянцем, как часто бывало, когда он был упитанней, но сейчас это не от еды, а от ярости. Придется по-другому попробовать.

– Извини, – говорю. – Извини, пожалуйста. Больше не повторится.

– Знаю, что не повторится. Поэтому тебе вход и воспрещен. Значит, тебе здесь не рады. Сам уйдешь, или мне Хабрия позвать?

Я достаю золотую монетку и с силой брякаю ей о стойку – и взгляд Дисмаса, конечно, сразу прикован к ней. Даю монетке полежать, а потом перебрасываю ему. Он пытается поймать, но не успевает, и она отскакивает от его дряблой шеи и падает на пол. Он встает на колени, поднимает монетку, прикусывает.

– Опять за старое, – говорю. – Знатный аппетит был у этого парня. Однажды видел, как он теленка съел в одиночку.

Уголки ее губ приподнимаются, но она не дает улыбке разрастись.

Дисмас вынимает монетку из пасти:

– Лампон, это чистое золото. Ты где это взял?

Я пожимаю плечами и открываю кошель, чтобы он заглянул:

– Смотри, это ее домик, – говорю. – Но она с другими монетками не ладит. Ну, кроме своей близняшки. – Я достаю второй золотой диск. – Я подумал, может, переселю их тебе в карман. Что, неправильно подумал?

Первая монетка уже исчезла, и теперь он глядит на вторую.

– Мне все еще воспрещен вход?

Он качает головой и смеется:

– Конечно нет, Лампон. Ты же меня знаешь. Кровь разыгралась, нужно было выпустить. Отец того парня поднял хай, но все утрясется. Без вас с Гелоном никак.

Я бросаю ему вторую монетку, и он ловит.

– Приглядывай за ними, – говорю. – Хорошие девочки.

Золото быстро исчезает. За время нашей беседы девушка тоже куда-то делась.

– Как ее зовут? – спрашиваю я.

– Кого?

– Ту, с кем я разговаривал.

Он медлит, будто ему нужно вспомнить:

– Лира.

– Лира из Лидии. А что, звучит.

– Чего?

– Лидия. Она из Лидии. Сука, твоя же девочка, хоть это ты должен знать?

По виду Дисмаса кажется, что он раздумывает, не прогнать ли меня обратно, но потом он просто кивает:

– Конечно. Да, лидийцев много продавалось, когда я ее купил. Сейчас их уже поменьше. Это все волнами идет, кажется.

– Да, так и есть.

Я достаю серебро и заказываю еще катанского красного и чего-то для Дисмаса. От злобы не осталось ни следа, и он принимается болтать о том, как он мучается со строителями в своем новом заведении. Рабочие попались мутные, кладут липовые кирпичи, которые уже трескаются.

– Они меня не проведут, – говорит он, пригубливая вино. – Не для того я вкалывал. Думаешь, легко мне было?

– Ты свое богатство заслужил. Это сразу видно.

Он хмурится, но видно, что ему приятно.

– А вот насчет девочки, – говорю я как бы мимоходом. – Ты как, не будешь против, если я за ней зайду как-нибудь? Типа погулять? Заплачу с радостью.

Дисмас улыбается до ушей:

– А-а, так и знал. Если хочешь перепихнуться, могу ей прямо сейчас сказать. У нас на втором этаже комната.

Я мечтал об этой девушке каждую ночь. И сейчас можно просто сказать “давай”, бросить ему монет и пойти наверх. Все просто.

– Нет, – говорю. – Спасибо, но нет. Ну, может, на прогулке, но мне нравится с ней разговаривать, понимаешь? Она девушка интересная.

Дисмас посмеивается и зачерпывает пару оливок из кувшина, закидывает в рот блестящими от масла пальцами. Все вдруг кажется грязным, будто захватанным жирными руками, и мне хочется что-нибудь сломать, но я не ломаю. Просто опускаю взгляд на свои крокосы – из-за моего увечья левый сидит кривовато. Они для меня чересчур, на самом-то деле. Как костюм из лавки Алекто – и я закрываю глаза.

– Мужик, ты чего? Если ты на прогулку хочешь, не вопрос, хоть в поход ее возьми, мне похрен. Мне ее прямо сейчас позвать?

– Сейчас не могу. Я занят.

– А когда? Только не вечером. Она мне, знаешь ли, здесь нужна.

– Днем. Послезавтра. Я за ней зайду.

– Заходи-заходи, Лампон.

Он снова заливается смехом, и мне кажется, я его и в самом деле ударю.

– Чего? – спрашиваю я как ни в чем не бывало.

– Да просто смешно. Война все изменила, и я знаю, что уже удивляться нечему, но Лампон-богатей… Да, признаюсь, такого я не ожидал.

– Ага, – говорю я и вижу, что девушка в углу протирает столы. Понимаю, что она все это слышала.

Я снова на рынке. Не знаю, сколько я провел в кабаке, но несколько чаш пропустил, и в голове такая мутная боль, которая бывает, когда начинаешь пить посреди дня и вдруг останавливаешься. Воздух как будто кислый на вкус, но надо спешить, если я хочу со всем разобраться. В лавке Скирона тихо, дневной приток покупателей схлынул. При виде меня он сначала делает раздраженное лицо, но одергивает себя и машет рукой. Пшеница на месте, поднимается горками над горшками. Зерна того же цвета, что и клонящееся к закату солнце – золотые с красным отливом, и пахнут прекрасно.

– Лучше в Сиракузах не найдешь, – говорит он с гордостью. – Еле добыл, но говорил же, что достану. Ты чего так долго?

– Дела.

Он спрашивает меня, чем я теперь занимаюсь, и мои мысли блуждают, так что я даже не понимаю, что говорю, но, видимо, что-то связное, потому что он кивает и спрашивает, как я думаю доставить зерно на место.

– А есть у тебя тележка или что-то такое?

Есть, но за отдельную плату. Кто бы сомневался.

– За все сорок драхм, – говорит он.

Я тянусь к кошелю и сразу понимаю, что что-то не так. Он все еще на месте, плотно прикреплен к поясу из оленьей кожи, но вообще ни хрена не весит, едва звенит, когда я его поднимаю.

– Напомни, сколько оно там стоит?

– Сорок. Я видел, сколько у тебя было. Должно хватить без проблем.

В кошеле едва набирается восемь. Куда они все, на хрен, делись? Меня обокрали, что ли? Нет, я знаю, что не обокрали. Как же я проебался.

– Э, брат, цена высоковата, – говорю. – Я думал, ты мне поможешь.

– Не высоковата, Лампон. Столько товар стоит. Я тебе так и сказал. У тебя же есть деньги. Я видел.

– Меня ограбили, – говорю. – Город к чертям собачьим катится. Какой-то сопляк из Карфагена. Больше восьми не могу заплатить, брат. Клянусь.

У Скирона чуть ли не пена идет изо рта. Он начинает орать о том, что восемь даже себестоимость не покроет, что он будет в убытке, и что это не по справедливости.

– Хочешь – соглашайся, хочешь – нет.

Я потрясен, когда он выбирает “нет” – теперь моя очередь потеть, потому что Гелон мне голову оторвет на хрен, если я ничего не принесу. Я начинаю лопотать, что мы семья и надо, чтобы он меня выручил. Скирон поднимается духом. Он все еще в убытке, материально это для него не очень, но, с другой стороны, равновесие восстановлено. Я прошу об услуге, и он облизывает губы и кивает, будто мир, который на миг сошел с ума, снова стал разумным.

– За восемь я могу дать только мешок ячменя.

Я спорю, но, если честно, выдыхаю. Ячмень – это еда, а еда – это жизнь. Гелон будет бушевать, но хоть Пахес с друзьями поедят. Скирон теперь, конечно, хрен мне даст тележку, и мне ничего не достается, кроме одного мешка ячменя, и я принимаюсь тащить его по земле, и люди пялятся на меня, потому что я одет как аристос, а делаю то, что положено делать рабу.

– До встречи, брат! – кричит Скирон мне вслед.

Я все тащу свой мешок за пределы рынка и дальше по улицам, и от движения мне в лицо летит пыль, но похрен. Так и продолжаю идти, пока не выхожу на грунтовую дорогу, которая ведет в Лаврион, ползу как черепаха, убивая в хлам свои крокосы, а потом вижу его – Гелон ждет меня у поворота. Но он не один. С ним шестеро детей. Дареса я узнаю сразу.

– Зачем ты это сделал? – спрашивает Гелон, увидев одинокий мешок, мои башмаки и все остальное.

Я рассказываю, что меня ограбили на рынке, какой-то карманник спиздил деньги, и больше я не мог себе позволить. Я готовлюсь к удару, но его нет. Гелон просто покачивает головой, скорее в печали, чем в ярости, и это разочарование больнее, чем если бы он мне врезал. Он показывает на солнце – оно огромное, красное и катится по небу, как тогда, месяцы назад, голова Никия катилась по площади.

– Из-за тебя они сегодня не едят.

– А мы не можем спуститься сейчас?

– Поздно. Крысы уже выбрались, для них будет опасно.

Он показывает на детей. Дарес с друзьями возмущаются, но Гелон уже разворачивается и направляется обратно в город, и дети идут за ним.

Я не иду.

Вместо этого я сажусь на мешок, смотрю, как красное солнце тонет в ямах, и шепотом даю обещание, которое надеюсь сдержать.

14

Два мешка ячменного зерна

Восемь голов мягкого сыра

Десять мехов с вином

Двенадцать мехов с водой

Четыре горшка оливок

Миски и ложки

Дети ждут нас на рынке. Они радостно вертятся вокруг, пока мы закупаемся по списку, и в какой-то момент я замечаю, что они взялись таскать наши вещи. У одного мальчика миска, у другого – голова сыра, а у третьего – мех с вином, и они свистят и смеются. Я уже готовлюсь их обругать, но тут Гелон выдает новость: они будут постоянными участниками постановки. Он говорит, настоящему режиссеру нужны помощники, и ребята как раз подойдут. К тому же их школу только что закрыли на ремонт, и так мы не дадим им влипнуть в неприятности. Дарес кивает на каждое слово. Я молчу. Мне кажется, идея так себе, но, когда Гелону что-то придет в голову, его не переубедишь, и ребята теперь – помощники режиссеров, что бы я там ни думал. Прогулка этим утром получается жутковатая. В небе еще висит месяц – изящный клинок, больше и четче слабого солнца. Лето давно ушло. Листья не столько опадают с деревьев, сколько облетают. Все как один красные, и они летят вдоль дорог, как окровавленные звезды под ножом-месяцем. Дети полны задора, болтают, поют, но на подходе к карьеру на них находит тягостное настроение. Только Дареса это не касается. Он будто приклеился к Гелону, задает бесконечные вопросы про все, что связано с театром.

Внезапно тишину пронзает музыка. Прелестная музыка, которая разливается из-за холма, – мы ускоряем шаг. Мы с детьми чуть ли не несемся по холму, но, когда доходим до вершины, музыка прекращается, и ничего не остается, кроме карканья ворон и старика в большой соломенной шляпе, сидящего на камне. Рядом с ним тачка и палевая собака на привязи, виляющая хвостом.

– Это ты играл? – спрашиваю я.

Старик смотрит на меня так, будто не понял вопроса. Гелон достает кошель и дает старичку монет, маленький Страбон принимается гладить собаку, а остальные дети перекладывают еду в тачку, накрывают полотнищем, и мы уходим. Старик с Гелоном ни слова друг другу не сказали, и я начинаю задумываться, не послышалась ли мне музыка. Я спрашиваю Гелона, что это вообще было, но он только бормочет, мол, старик тачку продавал. Мы уже дошли до ямы. Стражник у ворот поднимает бровь, завидев детей с тачкой, но Гелон успокаивает его нервы, дав серебряную монету.

– Теперь мы будем спускаться почти каждый день.

– Ага, ладно, – говорит страж, убирая монету в карман.

– Иногда будет слышно музыку, но ты не беспокойся. Просто часть постановки.

– Ага, э-э… что?

Голос Гелона становится вкрадчивым и понижается до шепота. Он говорит стражнику, что волноваться не о чем. Мы занимаемся важным делом. Стражу, кажется, как-то стремно, но Гелон так и шепчет, говорит, это театр. Мужик, мы спасаем последнюю известную пьесу Еврипида, и ты можешь принять участие. Стражник, кажется, сомневается, но тон Гелона его убеждает, как и новые серебряные монеты и пузатый мех с вином, который вручаю я, – и, когда мы уходим, он желает нам удачи.

Были времена, когда стражники у карьеров неплохо так зарабатывали. Люди хотели спуститься и посмотреть на великих афинян в цепях; но прошли месяцы, и афиняне больше не главная достопримечательность. Посетителей все меньше и меньше, и работа стражника уже не та. По-моему, мы ему переплатили.

Судя по всему, с прошлого раза афинян порядком умерло. Пока мы везем еду, часто приходится объезжать на тачке груды камней. Такие самодельные могилы они ставят, когда кто-то умирает. Вообще-то прямо сейчас похороны идут. Несколько афинян носят камни, кряхтят под тяжестью, хотя те камни не больше кулака. Им приходится нести двумя руками, прижимать к груди, как матерям младенцев. Дети смотрят на них ошарашенно. Дарес, как обычно, говорит первым:

– Это афиняне? – спрашивает он недоверчиво.

Гелон кивает, и дети недоуменно переглядываются. Видно, что они совсем не такого ожидали. Могучие захватчики, губители их отцов, братьев, дядек. Не могут же они быть этими изможденными скелетами, которые обнимаются с камнями?

– Голод, – говорю. – Даже богам надо что-то есть.

Дарес кивает так, будто понимает, и, по-моему, это правда так, но остальные дети так и таращатся. Страбон, кроха, который молился за братика, озадачен больше всех. Он отходит было от нашей труппы, почти как лунатик, вытянув руки вперед, будто хочет проверить, настоящие ли они, но один из товарищей берет его за руку и тянет обратно.

– Здесь надо держаться вместе, – говорит Гелон. – Кто из вас не сможет – тому конец, ясно?

Дарес горячо кивает и поворачивается к друзьям:

– Поняли?

Остальные пятеро кричат, что поняли, и мы идем дальше. Я толкаю тачку, а детишки вышагивают рядом, так что нас того и гляди перепутают с погребальной процессией афинян. Что бы они сделали, если бы знали, что в этой тачке? На вид они слишком слабы, чтобы драться, но всякое может быть; поэтому мы еду и накрыли. Видят они только драное полотнище, и мне кажется странным, что, пока они качают на руках свои погребальные камни, мимо них катятся недели, а то и месяцы жизни, а они не знают. Наверное, некоторые вещи лучше не знать.

Мы находим Нуму в том же тоннеле, что и раньше. Скоро приходит и Пахес. В прошлый раз мы оставили им мешочек вареного овса, и оба уже выглядят лучше.

– Ну как, репетировали?

Молчание.

Они таращатся на детей. Дети таращатся на них.

– Мальчики, это Пахес и Нума. Эти двое – лучшие актеры на свете. Пахес, Нума, знакомьтесь, это мальчики.

– Они будут помощниками режиссеров, – говорит Гелон.

Помощники и актеры по-прежнему глядят друг на друга с опаской.

Затем Дарес снимает полотнище с тачки.

– Вы, наверное, очень голодные, – говорит он, и отрезает каждому по толстому куску сыра.

Какая странная штука – голод. Может, вся любовь рождается из недостатка? Может, именно так появляются чувства? Не из того, что есть, а из того, чего нет. Нужно ли опустеть, прежде чем тебя наполнят? Я не философ, конечно, но об этом я думаю, когда у Нумы и Пахеса широко раскрываются, загораются глаза, и они вцепляются в сыр. Даже Дареса несколько выбивает из колеи то, как они набрасываются на еду. Когда сыра больше нет, я даю каждому вина и по паре мисок ячменя – они прячут его под камнями в тоннеле.

– Умно, – говорю.

Скоро подтягивается хор. Мы кормим их перед выступлением. Дети раздают еду и питье, пока Гелон объясняет, что эти ребята – помощники режиссеров и теперь будут работать с нами. Некоторые из хористов, кажется, озадачены, но остальные просто кивают и уплетают за обе щеки. Я велю Даресу убедиться, чтобы каждому дали чуть сверху, чтобы оставить на потом. Каждый получает на руки сыр, вино и оливки. Еда действует на них, как амброзия или вера, и их ноги и лица кажутся почти что полными жизни, и, когда я спрашиваю, готовы ли они прогнать пару сцен, они, кажется, почти рады.

У нас за спиной кто-то откашливается.

Гелон, забравшийся на тачку, объявляет, что хочет сказать пару слов, прежде чем мы начнем. И вот что он говорит.

15

– Я впервые попал в театр лет в семь-восемь. Играли не Еврипида. Софокла. “Царя Эдипа”. Тогда-то все и началось. Я был мальчишкой, сидел у папки на коленях, смотрел, как обреченный царь пытается узнать, кто убил его папку, и жутко ему сочувствовал. Представил себе, каково это, сжал папкину ладонь и сказал, что никогда-никогда его не убью. Папка велел не шуметь. – Рассказ Гелона прерывается странным смехом.

– В тот вечер я себя ужасно чувствовал. Я плакал, меня лихорадило. Зачем боги позволили Эдипу убить своего папку, и жениться на мамке, и ослепить себя? Зачем с ним так поступили, ведь ясно, что он был хороший? Разве нельзя было это остановить? Может, боги слабые? Может, им все равно? Я плакал и ничего не понимал, но знаете что? Я вспомнил, что Эдип хороший. И пусть он творил ужасные вещи, и пережил ужасные вещи, и пусть богам все равно – он хороший. И я помню, как в детстве думал, что это все ужасно грустно и красиво. Что, даже если случится с тобой такое, хуже чего на свете не бывает, все равно можно сохранить достоинство. И я не чувствовал себя таким одиноким. А мне было ужасно одиноко, когда я был маленьким. – Он делает глоток вина, откашливается.

– Я люблю Афины. Наверное, я всегда буду любить город, породивший эту пьесу. Теперь Еврипид мне нравится больше, но я рассказал вам про “Эдипа”, потому что это первая пьеса, которой я проникся. Я вас не ненавижу. Просто не могу. Хоть вы и пришли поработить нас – все равно не могу. Я верю, что в городе, где создаются такие пьесы, есть что спасать. Поэтому я здесь. – Гелон обводит всех взглядом. – Наверное.

Афиняне смотрят на него не отрываясь. С тех пор как его мальчонка умер, я не слышал, чтобы Гелон говорил столько за один раз. Он никогда раньше мне этого не рассказывал. У афинян странный вид. По-моему, они не все поняли, но суть уловили. Этот мужик, забравшийся на тачку, любит их театр. Безнадежно в него влюблен – и можно сказать, благодаря театру он немножко любит их тоже, и поэтому мы здесь.

Зная, как они сломлены и голодны, можно подумать, им будет плевать, что какой-то сиракузянин любит их театр, но это не так. Только взглянешь на их лица – и сразу видно. В последний раз такие лица у них были два года назад на поле битвы, когда я таращился издалека на их сверкающую броню. Теперь у них в глазах то же чувство, пусть и во много, много раз слабее – гордость. Эти ребята гордятся тем, что они афиняне. Момент быстро проходит, но тут не ошибешься: это гордость, прекрасная и нелепая.

Гелон спрыгивает с тачки, и они ковыляют к нему. Спины у них чуть распрямились. Один афинянин, мужик постарше с длинными серебристыми волосами и бородой, спрашивает, с какой сцены начать. Гелон говорит, что решать им – сначала я нахожу это странным, но потом до меня доходит: он старается придать им уверенности. Решают начать с одного из агонов. Сцены, где Медея впервые говорит хору, что хочет убить своих детей, а хор говорит ей, какая она ужасная мать. И я вспоминаю вечер, когда Гелон сказал, что хочет поставить спектакль. Тогда он спел песню хора из “Медеи”. Она идет чуть позже, когда дети уже мертвы, и от этого у меня странное чувство, будто разные времена сливаются, и на миг мне кажется, что будущее и прошлое – не две противоположности, просто обрывки одной и той же песни, которая не замолкает, не оставляет равнодушным. Я отпиваю вина и передаю Пахесу, но он едва пригубляет. Я спрашиваю, что не так, и он говорит, что хочет играть на трезвую голову. Да, странные дела. У Нумы не получается надеть парик, который запутался ко всем херам, и Гелону приходится его разодрать.

– Скоро будут нормальные парики и костюмы, – говорит Гелон. – Я заказал у Алекто. У нее лучшая мастерская в Сиракузах – все, что нужно для театра.

Нума кивает и кое-как надевает парик. Как и в прошлый раз, он начинает меняться, сначала почти незаметно – наклон головы, блеск глаз, – но под конец он даже дышит по-другому, так, что он еще и слова не сказал, а кто-то из детишек уже вскрикивает от страха. Я поворачиваю голову и вижу, что это Страбон. Один из друзей зажимает ему рот рукой и притягивает к себе. Нумы больше нет, осталась только Медея. Она говорит хору, что детям не жить. Иначе у Ясона что-то останется. А если у человека что-то осталось, он сможет все выстроить заново. Как крестьянин, у которого не выдался урожай, – он всегда может посеять новые семена, но, если забрать у него все, отравить почву, чтобы ничего больше не выросло… что ж, тогда ему конец. Но все же, когда звучат эти слова, тебя пронизывает чувство, что Медея это говорит и о себе тоже: пусть все знают, что сделали с ней, а не только что сделает она.

Настает черед хора. И мы все смотрим на них в ожидании ответа. Они без париков. Без костюмов. Предполагается, что они – знатные коринфянки, но между тем, что предполагается, и, тем, что есть, лежит пропасть – через такую рискнет прыгать только тот, кто ищет кровавой смерти. Они переступают на месте – кажется, танцевать пытаются, – а на ногах у них позвякивают цепи. Мне их жаль. У них нет музыки, а хору без музыки никак не ожить.

– Мы над этим работаем, мальчики, – говорю я, – не бойтесь. Скоро будет нормальная музыка. Такая бодрая, что вам дифирамбы колыбельной покажутся. Пока просто репетируем.

Хористы кивают и продолжают переступать с ноги на ногу в подобии пляски. Гелон начинает напевать – кажется, это музыка из сцены, потому что на миг Нума выходит из образа и радостно улыбается, а потом он снова исчезает, и возвращается Медея, вызывающе глядит на хор. Гелон гудит громче. Это, конечно, не настоящие музыканты с инструментами, но хоть что-то, и рождается ритм. Я его чувствую. Мужик с серебристыми волосами лучше всех. Он прямо втягивается, хлопает себя по колену, подбадривает остальных. Его живость, кажется, заразительна, потому что хористы начинают шевелиться быстрее, и цепи извиваются у их ног, как серые змеи, и, может, это я сам себе придумал, но кажется, что они позвякивают в такт мелодии, которую гудит Гелон.

– Как ты можешь? – поет хор. – Они – твои дети. Ты нарушишь закон богов.

– Закон богов? – визжит Медея, указывая в небо. – Что, я – не внучка бога солнца, чей свет вас озаряет? Не вам говорить о законе богов! Взгляните на солнце. Оно равно проливает свет на все деяния.

Медея разворачивается в воздухе и кланяется.

Хор завывает, что это против природы. Что даже волки в лесах защищают потомство.

– Но так нельзя. Да, может, солнце и проливает свет на все, но для того, чтоб наши деяния яснее видел взор богов, когда они вершат свой суд.

Гелон гудит громче, и я вдруг понимаю, что он поет не один. Дарес тоже присоединился – сначала робко, но с нарастающей уверенностью, и остальные дети тоже начинают петь, следуя его примеру. Не все они так же хорошо чувствуют ритм и быстро вникают в мелодию, как он, так что во многом музыка становится хуже, но голоса мальчиков создают странный эффект – уверен, все его чувствуют, хотя никто об этом не говорит. Будто это голоса детей Медеи, их музыка, будто они вместе с хором умоляют мать пощадить их. Это жутко, даже волосы встают дыбом, а прения продолжаются: хор против Медеи. Но, хотя они в большинстве – пятнадцать против одной, – ее воля одерживает верх, и доводы хора будто съеживаются, а гул детских голосов звучит все громче и громче, и под конец появляется любопытная нота. Присмотревшись, я вижу, что это Страбон – хоть он и самый крошечный из всех, его резкий сип будто поднимается выше остальных, и я думаю: в этом, кажется, правда что-то есть. Мы нормальным театром занимаемся. Мы реально режиссеры. Но вдруг пение обрывается и хор в ужасе разбегается во все стороны.

– Какого хера? – рычит кто-то из-за наших спин.

К нам идет здоровый мужик. Дубинка на плече, безумные глаза. Битон.

– Здравствуй, Битон, – говорю я, натянуто улыбаясь. – Как поживаешь?

Он не отвечает, просто смотрит по сторонам. Оглядывает все, будто сквозь красную пелену: Нума в парике, хор присел на корточки от страха, тачка с едой. Но ярость слегка разбавляется и смешивается с недоумением, когда он видит детей.

– Что происходит? – спрашивает Битон.

Я открываю рот, но Гелон прерывает меня и выступает вперед:

– Не твое дело, Битон. Не заводись.

Битон глядит на Гелона. Было время, когда они неплохо ладили. Сын Битона работал с нами в мастерской, и иногда мы с ним ходили рыбачить.

– Ты что, кормишь этих подонков?

Гелон рассказывает Битону, что они, возможно, все, что осталось от афинского театра. Что мы ставим пьесу, чтобы память о Еврипиде жила, потому что, если дело дойдет до осады, спартанцы, наверное, сожгут Афины.

При упоминании о сожженных Афинах в глазах Битона загорается зверский огонек, но немедленно гаснет, сменившись чем-то другим.

– Ты приносишь этим подонкам еду. Вот это – сын Анхиса. – Он показывает на белокурого мальчика с сыром в руках. – Афиняне убили его отца. А вот тот кроха, Страбон – его брата закололи копьем со спины, когда он уже сдался. Я сам видел. Ты, блядь, приводишь сюда детей, чтобы они кормили тех, кто убил их семьи? Ты что творишь, а?

У Битона всегда была слабость к лозе, и я достаю мех с вином.

– Битон, ты небось от жажды помираешь, – говорю. – Попей, полегчает.

Он выбивает мех у меня из рук и наступает на него, давит башмаками, пока тот не лопается, забрызгивая наши ноги алым. Потом он хватает меня за горло и отрывает от земли.

– Лампон, еще раз предложишь вино – я тебе череп к херам проломлю.

Гелон делает шаг вперед, и Битон меня отпускает. Я падаю в пыль, хватая ртом воздух.

Теперь они приближаются друг к другу, принимают боевые стойки. Гелон высокий, жилистый и сильный, но Битон – огромный хрен, сложенный, как бык. Я знаю мало людей, которые выиграли бы драку с Гелоном, но Битон точно в их числе.

– Хватит! – кричит Дарес.

Он бросается между ними, храбрый сучонок.

Битон опускает взгляд на мальчика. У него на губах брызги слюны, и я не уверен, что он вообще видит Дареса.

– Мой папа и твой сын служили вместе, – говорит Дарес, трогая Битона за руку. – Они дружили.

У Битона трясутся щеки и сжат кулак, и я думаю: сука, он же сейчас ударит пацана, – но он не бьет. Просто медленно отступает.

– Гелон, я так дело не оставлю, понял? В следующий раз тебя даже дети не спасут.

– Как скажешь, Битон. Приходи, как соберешься.

Битон кивает.

– Я тебя найду. Ты думаешь, ты жесткий, но я, блядь, сомневаюсь. Я знаю, ты притворяешься. Я тебя еще ребенком помню – знаешь, какой ты был рохля? Все время ревел и пел себе песенки, как девчонка. Ты – слабак, Гелон, и все узнают, какой ты на самом деле.

Битон дергается, и у него в глазах пустота – черное море во время затмения. Он ни перед чем не остановится. Почва прогнила насквозь, ни одному семени больше не прорасти – он и сам как Медея.

– Увидимся, Гелон.

Он снова закидывает дубинку на плечо и уходит. Не завидую пленнику, который сегодня попадется ему на глаза. Даже Гелону, кажется, не по себе, а кое у кого из ребят глаза на мокром месте. Страбон вцепился в свою лошадку от испуга. Актеры долго не возвращаются, но наконец решаются подойти. Сначала Пахес, потом Нума, и афинянин с серебристыми волосами тоже. Наконец, мало-помалу, к нам подтягивается остаток хора. Правда, их трясет что пиздец – чуть не сбегают в тоннель, когда ворона каркает.

– Вы насчет Битона не переживайте, – говорю. – Ему просто Софокл больше нравится.

Никто не смеется, но Гелон смотрит на меня так, будто рад, что я это сказал. Он кивает и начинает напевать музыку из сцены. Сначала он один, потом присоединяется Дарес. Хористы начинают переступать под ритм, и ему подыгрывает звон цепей, добавляя живости. Нума расхаживает перед ними. Он еще не Медея, но уже и не он. Наконец Страбон тоже начинает напевать, прижав деревянную лошадку к губам, будто музыкальный инструмент. Они начинают сцену сначала, и, кажется, явление Битона добавило сцене нужных красок и ужаса, потому что теперь она лучше, чем была, в ней больше безумия, грусти, отчаяния, и я думаю: это все правда.

Мы – режиссеры.

16

Я прямо говорю Гелону, зачем мне нужны деньги. Звучит так себе: мол, дай мне золота, чтобы Дисмас разрешил мне часок погулять со своей рабыней по пляжу. Он меня сразу пошлет. Не сомневаюсь, но спросить надо.

– Ладно.

– Что?

Гелон достает кошель и отсыпает горсть монет.

– Есть одно место, – говорит он тихо. – Маленькая бухта, где-то в миле от Ахрадинских врат.

– Да?

– Мы с Десмой туда ходили, когда только начали встречаться. Море совсем неподвижное, и вечером можно смотреть на городские огни, но никого, кроме вас, нет. И дельфинов видно. Лампон, там так красиво.

Я хочу его обнять, сказать, что никогда не забуду, – но не говорю. Просто кладу монеты в карман и говорю, что потом приду на репетицию и что пусть он возьмет оружие, потому что Битон свое слово сдержит.

– Я тоже.

– Конечно, дружище. Ты и победишь, но лучше перестраховаться.

Гелон хмурится – кажется, понимает, что я это не серьезно, – но ничего не говорит, и мы прощаемся.

Я не иду к Дисмасу сразу. Сначала я захожу домой и переодеваюсь в хитон цвета молнии и крокосы. Я капаю себе на ладони оливкового масла из амфоры на столе и втираю в волосы и бороду, накручивая завитки на пальцы изо всех сил. Зеркала нет, чтобы посмотреться, но ладно, и так сойдет. Мамка держит небольшой участок за домом. Не настоящий сад – его хватает только вырастить овощей на рагу да цветов для подоконника. В этом году почти нет цветов, потому что засуха была, и я не хочу их срывать, потому что она этих гаденышей месяцами растила, целые мили ходила к городскому колодцу за водой, но похрен. Она же хочет внуков. Я срываю под корень все то немногое, что расцвело, и захожу обратно, чтобы втереть еще масла в кудри и в бороду.

Теперь я готов.

Вечерние посетители еще не нагрянули, и у Дисмаса в таверне сонно. Он возится за стойкой сам, протирает чаши тряпкой.

– Отлично выглядишь, Лампон, – говорит он. – Она наверху, собирается. Выпьешь?

– Не, спасибо, – говорю.

– Лира! – кричит он. – Давай живее. Он пришел.

Дисмас оборачивается ко мне, улыбаясь:

– Три драхмы. Ты, главное, не забудь, чтобы к вечеру она вернулась. Тут после заката яблоку негде упасть, а я уже уйду.

Я отдаю ему деньги.

– Благодарю.

Сегодня даже не жарко, но по моему лицу струится пот. Я утираюсь, и рука у меня жирная от масла, да еще и трясется.

– Слушай, а налей мне по-быстрому.

– Катанское красное?

– А есть что покрепче?

Дисмас достает темную бутыль с оранжевой крошкой в глине, похожей на искры, и наливает из нее в чашу совсем чуть-чуть.

– И все?

– Попробуешь – поймешь.

Я выпиваю залпом и меня чуть не рвет.

– Ебать, – едва выговариваю я, – это что такое?

– Скифское. Я этим вообще обычно столы протираю, но тебе, похоже, было надо.

Та еще мерзость. У меня жжется в глотке и в груди, но вместе с болью я чувствую, что расслабляюсь. Нервы все еще шалят, но мне уже не кажется, что в животе у меня извиваются змеи – так, черви, – и я напоминаю себе, что она – просто рабыня. Делов-то, Лампон. Просто рабыня.

– Вот она.

За стойкой открывается дверь, и выходит Лира: нерешительно, даже застенчиво. На ней зеленое платье из тонкой, почти прозрачной ткани. Обычно за работой она убирает волосы, но сейчас они распущены, спадают на плечи густыми, темными, лоснящимися локонами, и я дергаюсь, будто меня кто-то ударил. Она пиздец как хороша.

– Это тебе, – говорю я, отдавая ей цветы.

– Что скажешь? – спрашивает Дисмас.

– Спасибо, они чудесные.

Она прижимает их к носу.

– Чтобы к закату вернулась.

Дисмас провожает нас до двери таверны, как будто он ее отец. И я представляю, что так и есть. Она – сиракузянка, и я ухаживаю за ней, как положено, и отец все одобряет. Вроде помогает, и я уже воспрянул было духом, но тут Дисмас наклоняется к ней и шепчет на ухо:

– Ты о нем позаботься. Пока смена не начнется, делай все, что он захочет.

Она кивает и снова нюхает цветы, будто хочет прикрыть лицо, и мы выходим вместе.

В последние пару дней небо какое-то красноватое, и от строительной пыли на улицах висит дымка, за пару шагов уже плохо видно, и иногда мне страшно потерять ее в толпе, но она держится рядом. Ее пальцы задевают мои, и я не раздумывая хватаю ее за руку, и она сжимает мою ладонь в ответ, и я сияю от радости, но потом будто снова слышу слова Дисмаса – “все, что он захочет”, – и отпускаю. Она спрашивает, куда мы идем, и я говорю, что это ей решать. “Куда хочешь”, – говорит она, и дальше разговор ходит кругами, и мы тоже; целых два раза обходим вокруг рынка, пока я не вспоминаю бухту, о которой говорил Гелон, и не думаю: ладно, по хрену.

– К морю, – говорю я. – Давай пойдем к морю, только сначала я закуплюсь.

Скирон там же, где обычно, облизывает губы и выкрикивает цены на зерно. Я раздумываю, не подойти ли к его лавке с Лирой под руку, чтобы испортить ему настроение, но решаю, что не надо. Этим я добьюсь только того, что мамка об этом узнает, и еще с какими-нибудь жуткими подробностями. Да и вообще, нам же не нужна пшеница или ячмень, только выпивка. Я хочу катанского, но помню, что Лира не любит красное, так что беру еще италийского белого – виноторговец говорит, что оно на рынке “навело шороху”. В моих карманах оно шороху точно навело, вон сколько монет из них на прилавок прыгает. На закуску я беру буханку свежеиспеченного ржаного хлеба, все еще теплую, с кусочками маслин. Лира выбирает пару кусков мягкого сыра, и мы направляемся к бухте.

Идти неблизко. Пляж здесь в основном из острой гальки, и пару раз она останавливается, чтобы достать камешек из башмака. Я прошу дать мне один, и хотя просьба, кажется, ее удивляет, она передает камешек мне. Он круглый и темно-желтый, обкатанный морем, и я говорю, что он стоит целое состояние.

– Правда? – спрашивает она с некоторым интересом.

– Ага, – отвечаю я. – Говорят, давным-давно он застрял в башмаке богини Лиры.

Отстой какой-то, но ничего больше в голову не приходит. Она качает головой и смотрит в сторону моря. Над ним висят тучи, и поверхность моря напоминает расплавленное железо, без обычной синевы. Но в море все равно кто-то да плавает – над металлическими волнами болтаются головы, и иногда поднимается бледная рука или нога.

– Ты умеешь плавать?

Она смотрит на меня так, будто я заставил ее подумать.

– Не знаешь, умеешь ли?

– Когда была маленькая, умела. Но я давно не плавала.

– А, такое не забываешь.

Фраза повисает в воздухе, и мы идем дальше. Чуть впереди – святилище Протея. Во время войны здесь было много народу – все, кому выпало служить на корабле, приходили и делали подношения, – но с тех пор здесь поутихло. Жрец, присматривающий за святилищем, сидит на ступенях и играет с кошкой. Он выпустил нить из своего плаща и болтает ей в воздухе, так, что каждый раз кошке совсем чуть-чуть не хватает, чтобы дотянуться, и, когда она прыгает и промахивается, он улыбается так, будто облапошил самого Гермеса.

– Вот долбоеб, – говорю. – Неудивительно, что люди теряют веру.

– Долго еще?

Идти еще милю или около того, но я так не говорю. Я спрашиваю:

– Устала?

– Нет. Нет, гулять приятно. Вот только эти башмаки… просто ужасные. У меня еще священный камешек есть, хочешь?

– Давай.

Этот не такой гладкий, как прошлый, и серый, как небо над нашими головами, но я все равно убираю его в карман. Следующую версту мы почти не говорим, идем в тишине. Но молчание у нас не уютное, совсем нет – такое напряженное молчание, когда чувствуешь, как пульсируют мысли второго человека, как мертворожденные предложения исчезают, не успев слететь с губ. Я хочу поговорить, но ничего хорошего не приходит в голову, и я просто спрашиваю, нет ли у нее опять в башмаке камешка.

– Вроде нет, – говорит она. – Будет – скажу.

Мы уже почти у бухты Гелона. Когда море чуть отступает, в утесах становится видно пещеры. Некоторые говорят, здесь циклоп взял в плен Одиссея. Наверное, поэтому Гелон сюда Десму и привел. Здесь красиво, спору нет, но Гелону всегда нужно что-то еще. Обычно мы верим в мифы, потому что связываем их с местами, которые существуют на самом деле, и это добавляет мифу красок, но с Гелоном все наоборот. Благодаря историям он верит в то, что видит прямо перед собой.

– Говорят, вон в той пещере Одиссей ослепил циклопа.

– А-а.

– Сейчас ее не видно. Прилив.

Она вежливо кивает, но видно, что мысли ее блуждают. Рабыне становится скучно.

– Как ты думаешь, ты когда-нибудь увидишь Лидию снова?

Она вздрагивает и смотрит на меня, будто внезапно проснувшись.

– Не знаю, – говорит она.

– Шансов, наверное, ма… – Я замолкаю. – Давай тут присядем.

Знакомый румянец заливает ее щеки от уха к подбородку. Я забыл взять покрывало, поэтому приходится сесть прямо на влажные камни, и я раскладываю съестное. Зажим на одном из мехов ослаб, и верх буханки размяк от вина. Я отрываю его и бросаю в сторону, и почти мгновенно поднимается вихрь перьев – чайки налетают. Может, захмелеют.

– Наверное, я никогда не вернусь.

Она смотрит прямо перед собой, на винно-темное море. Чувствую укол совести, но что-то во мне шепчет: давай, продолжай в том же духе.

– Реалистично, – говорю. – Пожалуй, ты права.

– Когда-то я была уверена, что вернусь. Что что-то случится. Отец за мной приедет. Дисмас влюбится и освободит. Война… – Она смеется. – Не представляешь, как я хотела, чтобы Афины победили. Помнишь, они бросали листовки в город?

– Ты умеешь читать? – удивляюсь я.

Она кивает и отхлебывает вина:

– В Лидии женщин учат читать. Я раньше много читала, но лучшее, что мне попадалось на глаза, – это те листовки. “Афины пришли тебя освободить”. Врали, наверное, но мечтами не разбрасываются.

– Но здорово же. Что ты умеешь читать. Молодец.

Она качает головой:

– По-гречески легко. А вот по-персидски…

У меня уже кружится голова.

– Вот ты умная сучка.

Она улыбается – впервые за нашу прогулку искренне, – делает большой глоток белого вина и передает мне. В вине чувствуется прохлада, вкус плодов и что-то еще, чего я не могу описать. Я представляю, что “что-то еще” – это она и есть.

– Отец меня научил, – говорит она. – Он работал на правительство.

– Так ты была из аристосов?

Вопрос, кажется, сбивает ее с толку, так что я повторяю другими словами:

– Ты была богатой?

Она презрительно морщится, будто богатство – это ерунда. И начинает рассказывать про папку. Он не был богатым – мог бы, если бы хотел денег, но это слишком просто, слишком грязно. Он хотел знать – обо всем на свете. О приливах, о размахе крыльев мухи, почему листья зеленые, как движутся звезды. Не было предмета, который не интересовал бы ее папку – он даже затмения предсказывал. Прямо подарок, а не папка – я улыбаюсь изо всех сил, аж зубы болят.

Она оживляется – в таверне я ее такой никогда не видел – и начинает объяснять, как устроено лунное затмение. Она берет белый камешек – говорит, это луна, – и пускается в рассказ об осях, и вращениях, и что не обязательно существовать богам, чтобы все это объяснить. Ее руки так и мелькают в воздухе, глаза совсем живые. Я тянусь к руке, которой она держит камень, и шлепаю по тому месту, где кожа сморщена от клейма.

– Извини, – говорю я. – Осу увидел.

Она каменеет и молчит, будто не уверенная, стоит ли продолжать.

– Давай дальше.

Она начинает говорить дальше – сначала неуверенно, но скоро ее речь снова становится быстрой и горячей. От ветра темные волосы лезут ей в глаза, и она отводит их ото лба, оставляя на бровях песчинки.

– То есть затмение он предсказать мог, – говорю я, – а что его дочка станет рабыней – нет. Так себе из него был прорицатель.

Я будто ее ударил – кожа на скуле заливается злой краской.

– Я не говорила, что он прорицатель. Все было вообще не так.

– Не заводись. Я просто шучу! Вот оливка.

Я протягиваю оливку, но она не берет. Только пристально смотрит в небо. Темные легкие тучи ползают по нему, как насекомые.

– Договори про затмения.

Она трясет головой:

– Не хочу.

– Но ты же помнишь, что Дисмас сказал? Тебе нужно делать все, что я хочу. А я хочу послушать про затмения.

Букет лежит у нее на коленях; я беру цветок и сую ей в волосы.

– Давай.

– Нет, – говорит она. – Ты можешь меня иметь, если хочешь, но об этом я больше ни слова не скажу.

Я не знаю, как ответить. Мы просто сидим в мрачной тишине. Саженях в трех от нас из моря поднимается бледная скала. Стройная, почти как рука. Рука нереиды. Я поднимаю камешек, и меня осеняет. Если я попаду в руку, с Лирой все сложится. Если нет, я в жопе. Я примеряюсь как могу и бросаю. Камень летит по широкой дуге, и внутри у меня все сжимается, но потом то ли ветер дует, то ли еще что случается, но камешек разворачивается в воздухе и с мягким шлепком бьется о бледную скалу – звук такой, будто он по коже попал, не по камню. Сердце колотится в груди: она – та самая.

– Ты прекрасна.

Как-то обреченно вздохнув, она поворачивается ко мне, закрывает глаза, будто ожидает, что я ее поцелую.

– Погоди, – говорю. – Кажется, я создал не то впечатление.

– Да нет. Я тебя прекрасно понимаю.

– Ты не понимаешь. Совсем не понимаешь. Мне же нравится с тобой разговаривать. Вот ты говоришь про затмения, про гармонию чисел, и мне нравится слушать, но есть во мне какой-то такой ядовитый, сука, голосок, и, пока ты говоришь, он мне шепчет на ухо. Лампон, она думает, она лучше тебя. Она думает, ты – безработный мудозвон с кривой ногой, но, так уж и быть, она погуляет с тобой по пляжу. Со скоростью улитки, потому что ты хромой. Походит за тобой, потому что ты заплатил ее хозяину, но на самом-то деле она, может, и рабыня, но знает, что она – девушка что надо, а ты ей не ровня, и вот я все это слышу в голове и хочу орать, но не ору. Только говорю такое и надеюсь, что тебе будет так же больно, как мне. Какой же я подонок.

Мое душеизлияние ее ошарашивает, но к концу она кивает. Не уверен, в знак понимания или в знак согласия с тем, что я подонок. Я отрываю кусок хлеба. Скорее чтобы занять руки и рот, чем от голода, поэтому я только притворяюсь, что жую.

– Я хотела сюда прийти, – говорит она, не глядя на меня.

– Что?

– Я хотела сходить с тобой на прогулку. Даже ждала.

– У тебя не было выбора.

– Неправда, – говорит она. – Не прийти выбора не было, но я могу этого хотеть, а могу не хотеть. Дисмас за это не отвечает.

Полоска румянца, лежащая у нее вдоль скулы, становится ярче, и она поднимает на меня взгляд, затем отводит.

– Я не умею читать, – говорю.

– Что?

– Читать не умею. Мой папка съебался, когда мне было два. Мамка старалась, как могла, но в итоге ей пришлось забрать меня из школы раньше времени, чтобы я пошел работать. Мой друг сам научился читать и пару раз пытался со мной заниматься, но дело не пошло. Но, может, с тобой пойдет.

Она, кажется, обдумывает вариант.

– Дисмас мне не разрешит.

– Ну он же разрешил прийти сюда.

– Это ему понятно. А вот зачем мне учить тебя читать, он, наверное, не поймет.

– Деньги он точно поймет.

Она берет вино и грациозно делает глоток, потом наклоняется и подбирает камешек. Тот же, белый, который у нее был луной. Она осматривает землю и поднимается на ноги.

– Иди сюда.

Я следую за ней, и мы подходим к морю, останавливаемся у полосы влажного песка. Она начинает чертить на нем линии, медленно и методично.

– Видишь?

Я смотрю на символы и понимаю, что это что-то по-гречески, но на этом все.

– Что здесь написано?

– “Лампон”. Видишь, сначала “Л”, потом “А”. Ты разве не знаешь?

Я смотрю вниз – зрелище странное, дикое. Я никогда не видел свое имя написанным. Имена бывают на статуях, на остраках, на входах в храм, но они принадлежат богатым и знаменитым. Они вырезаны в камне. Но мое имя написано на песке, и, наверное, так и надо, и, прежде чем она успевает объяснить последние буквы, на берег обрушивается волна, мочит нам ноги, и, когда она отступает, букв больше нет.

– Я люблю тебя, – говорю я и сам пугаюсь собственных слов.

– Что?

Она, кажется, в ужасе.

– Я сказал, что люблю тебя. Что ты на это скажешь?

– Бред какой-то. Мы же друг друга не знаем.

Я смотрю на море, и у него нет ответа, и у неба тоже. Кругом пусто, вдруг очень пусто. Даже птицы не летают. И вдруг грохочет гром.

– Это знак. Зевс считает, нам надо быть вместе.

Легчайшее подобие улыбки, голова покачивается.

– Это просто влага в облаках накапливается. Встретившись, они сталкиваются. Представь себе гонку на колесницах – они врезаются друг в друга, и раздается звук. Отец написал об этом трактат.

– Но это ведь может быть знак тоже. Разве гром не может быть и тем, и другим?

Пара капель холодного дождя приземляется мне на лицо. Новый раскат грома, теперь ближе. Надо, наверное, уходить, но не сейчас.

– А если я тебя куплю?

Она собирается было что-то сказать, но слова умирают у нее на губах.

– Сейчас у меня денег не хватит, но, серьезно, этот город так быстро меняется. Если у меня будет повод, я заработаю денег. Я знаю, что заработаю. Что, если я тебя куплю и отпущу? Как тебе такое?

Ей такое по нраву. По глазам видно – они вот только что были как две темные луны, полные надежды, но не успел я моргнуть, как они превратились в щелочки, полные подозрения. Будто она боится, что это просто шутка.

– Я не могу тебе доверять.

Ну и что мне на это ответить? Она права. Она не может мне доверять. Я сам себе не доверяю. Я слишком много раз подвел и себя, и других – но, если я хоть раз во что-то верил, хоть раз мне что-то было нужно так, как бывает нужно Гелону, так сильно, что иначе никак… Если хоть раз такое было, то прямо сейчас, и нужна мне она.

– Ты не можешь мне доверять. Это правда.

Такого она не ожидала.

– Ну да, – говорит она, как будто вопрос исчерпан; но в голосе у нее нотка разочарования.

– Но доверяешь ты мне, не доверяешь… что, если это случится?

– Я не понимаю.

– У тебя нет причин мне доверять. Но, допустим, я как-то достану денег, и Дисмас согласится тебя продать. Ты будешь со мной?

Ветер начал завывать. Море вгрызается в берег, как бесконечная стая серых волков, и нам приходится отойти, чтобы не промокнуть насквозь. Я вижу, как ее губы шевелятся, но не могу расслышать слова, прошу повторить. Наклоняюсь к ней близко-близко, и чувствую ее запах поверх запаха соли.

– У меня не будет выбора. Если ты меня купишь, я буду принадлежать тебе.

Твою же мать. Так и хочется ее потрясти. Можно хотя бы мне не врать?

– А если я дам тебе выбор? Что тогда? Уедешь обратно в Лидию, или что-то у нас да получится?

Я вижу, как она думает. За темными глазами мелькают мысли, и мышцы шеи движутся, когда она собирается что-то сказать, но проглатывает слова и продолжает раздумывать. Только теперь до меня доходит очевидное. Неважно, что на самом деле, она скажет мне “да”, потому что… а что еще ей делать? Пока красота при ней – еще несколько лет позволять себя лапать у Дисмаса в таверне. А там кто знает? Дисмас, кажется, не из сентиментальных. Продаст ее, а дальше то, что я сказал в тот вечер, окажется правдой. Будет в полях молотить пшеницу. Кажется, что-то из этих мыслей она видит у меня на лице, потому что хмурится и качает головой.

– Ты чего?

– Моя жизнь не такая плохая, как ты думаешь. Тебе, наверное, так не кажется, но эта жизнь моя, и все могло бы быть хуже. Откуда я знаю, что хуже не будет с тобой?

– Да твою же мать, я что, такой ужасный?

– Я говорю честно. Не знаю, как ты, но я – да. Я честная. Такая уж я.

Да, я иначе все себе представлял. Но где-то во мне шепчет голосок: сомнение – это хорошо. Бояться надо улыбок и готовности на все – так что я не ругаю ее, как мне хотелось бы. Я беру ее за руку, и она легонько вздрагивает, но не отстраняется. Тепло ее кожи не сочетается с холодным дождем. Я сжимаю пальцами ее запястье и чувствую, как пульсирует кровь.

– Да, ты такая, – говорю. – Я это вижу, и надеюсь, ты видишь, какой я. А я так себе, это правда, и, если бы ты была свободна, то отказала бы, не раздумывая, но давай посмотрим на все как есть. Сейчас у меня нет денег, но я буду работать как проклятый, чтобы накопить на твою свободу. А там все зависит от тебя. Хочешь валить – вали. А если останешься со мной… ты понимаешь, кто я. Гончар с кривой ногой. Но мне кажется, что, если мы будем вместе, я смогу быть кем-то большим. Мне кажется, у меня раньше не было для чего стараться, во что верить, а нам, мужчинам, это нужно больше всего на свете. Мы объединим усилия, и вот за нас, не только за себя, я буду работать, пока кожа с пальцев не слезет.

Я пытаюсь выпрямить ногу, чтобы не заваливалась, но бесполезно.

– По херу. Я все сказал.

Я не могу на нее смотреть. Но она рядом, и, несмотря на ветер, я слышу ее дыхание, быстрое и неровное.

– Ладно, – говорит она чуть ли не себе под нос.

– Что? – Я наклоняюсь поближе. – Что “ладно”?

– Если ты сдержишь слово и я буду свободна, я останусь здесь, с тобой. Буду стараться, как могу.

– Ты серьезно?

Она кивает, и у нее в глазах слезы, но я не могу понять, от радости или от горя. Они катятся у нее по щекам и сливаются с дождем, падающим с неба, и, по-моему, ближе к небесам нам уже не бывать.

– Теперь я с тобой. Ты больше никогда не будешь одна.

Она отводит взгляд, и мы идем обратно к Дисмасу вместе.

17

Петух еще не пропел, а я уже проснулся и встал с кровати, хожу босиком по холодному каменному полу, находя путь ощупью – делаю все, чтобы не шуметь и не разбудить мамку. Я беру коробочку под мышку и выскальзываю за дверь, на посеребренную улицу. Серебрит ее свет месяца: маленького, укутанного в облака, но странно яркого. Я прохожу мимо цепного пса, ссущего на стену, и он рычит на меня, но жуткая неподвижность мира как-то раскрепощает. Будто мне все можно. Я разворачиваюсь – путь мне указывает лунный свет, отражающийся от цепи и от капель слюны на собачьих клыках. У пса глаза навыкате от страха и ярости, но я медленно протягиваю руку и похлопываю его по голове, и, хотя он не прекращает рычать, рык становится тише и тише, пока не переходит в мягкое гудение.

– Молодец, дружок, – говорю.

Теперь пес радостно виляет хвостом, бьет им воздух, и я чешу его за ушами, а он лижет мне ладонь. Круто было; я иду дальше, вполне довольный миром и местом, которое в нем занимаю. Ух, как же рано. Все спят, кроме меня, того пса и пары птиц, поющих в темноте. Холодно. Не на шутку холодно, я весь дрожу, когда иду, и принюхиваюсь к воздуху, пока не чую слабый запах соли и не слышу волны. Здесь светлее, потому что звездный и лунный свет отражаются от морской чешуи, и я подхожу к берегу, набираю в горсть звезд и обрызгиваю себе лицо – на счастье. Вода теплей, чем воздух, но все равно бодрит. Вдалеке раскинулся силуэт таверны Дисмаса, четкий в свете луны. Конечно, она давно закрыта, но я не выпить пришел. Цепной пес лежит на крыльце и, кажется, спит.

Заслышав хруст моих шагов, он ворочается, приподнимает шею, поводит правым ухом. Только сейчас я понимаю, что того пса я гладил, чтобы подготовиться. Пес огромный и злой – когда таверна открыта, Дисмас держит его взаперти, но ночью выпускает. Раз в пару недель какого-нибудь бедолагу кусают, но в основном все знают, что есть час, после которого сюда лучше не соваться, и сейчас уже сильно позже. Косточки у меня с собой нет, только немного черствого хлеба в кармане, но я все равно бросаю его псу. Тот обнюхивает хлеб пару раз, но на этом все. Глаз он с меня не спускает.

– Тихо, дружок.

Он начинает рычать, и я думаю, не вернуться ли обратно. Мне же не нужно было позарез прийти именно сейчас. Но потом я открываю коробочку, заглядываю внутрь, и думаю: нет. Не буду же я рушить свои надежды из-за небольшого затруднения. Странно, но страх уходит, и настроение дворняги меняется. Не сильно. Он не начинает прыгать и вилять хвостом, но больше не рычит. Лампон, укротитель зверей. Да я просто Геракл. Я подхожу к нему, даже не замедляю шаг, потому что все у меня получится, и похлопываю его по голове.

– Молодец, дружок, – говорю. – Как дела?

Он кусает меня. По-настоящему впивается зубами, сволочь, и я ору сквозь зубы от боли и неожиданности:

– Твою мать!

Он отпускает меня, и кажется, что готовится прыгнуть, прямо к глотке примеривается – но почему-то не прыгает. Не знаю почему, и стоять обдумывать этот вопрос не собираюсь. Просто быстренько пробегаю мимо, ощущая в сгибе локтя мокрый жар крови. Это все гордыня, наверное. Боги меня унизили, прямо как Геракла. Почему-то, думая так, я немного приободряюсь и, хотя мне жуть как больно, посмотрев на боль с другой стороны, я будто беру над ней власть. Комнаты прислуги в задней части таверны, на первом этаже. Раньше на втором спал Дисмас, но Лира рассказала, что сейчас он чаще всего ночует в центре города, в новом заведении.

Она сказала, ее комната – слева, с зелеными ставнями. Я вижу слева окно со ставнями, но в темноте понятия не имею, зеленые они или нет. Подойдя, я провожу по ставне рукой. Краска пошла трещинами, и я отдираю ногтем пару хлопьев и пробую. На вкус зеленая. У цвета бывает вкус? Бывает, если тебе так нужно, решаю я, и эта краска на вкус зеленая. Я стучу в ставню, так, чтобы услышала она, но другие не проснулись. Ничего. Я стучу снова, и единственный звук издают мои костяшки и кровь, медленно стекающая по моей руке.

– Бля, – говорю.

Пес теперь у меня за спиной. Не рычит, только смотрит, но что-то мне не хочется, чтобы меня опять укусили; я заношу руку, решив, что стучу в последний раз, и тут ставни открываются, и я вижу ее.

– Кто там? – спрашивает она испуганно.

– Я, Лампон.

Ответа нет, и я стою, вдруг ни в чем не уверенный, чувствую себя дураком.

– Что ты здесь делаешь?

– Хотел тебя увидеть.

Но сейчас темно, и увидеть ее не получается. Видно только ее зубы, когда она говорит, и какие-то общие очертания. Но я ее чую: ночной пот, запах от волос. Может, я пришел почуять ее запах. Так вообще делают? По-моему, бред какой-то. Я тянусь ее потрогать. Чувствую рукой ее платье и тепло тела под ним.

– А, ты этого хотел?

Да, но не так. Что, если меня собака за жопу укусит? Или я проберусь в окно, и кто-то из слуг настучит, и ее изобьют. Я не хочу брать ее, как вор в ночи.

– Вот. – Я отдаю ей коробочку. – Это тебе.

– Подарок? – спрашивает она с любопытством.

– В Сиракузах так ухаживают. Девушке надо приносить подарки. В Лидии не так?

– Так, – говорит она тихо-тихо.

– Ну и хорошо. Я просто ухаживаю, вот и все.

Я разворачиваюсь и начинаю уходить, но медленно – слышу, как она открывает коробочку, как она смеется от радости, увидев, что внутри, и только тогда прибавляю шагу. Пес гонится за мной, и, может, это мне только чудится, но в какой-то момент, когда он пытается цапнуть меня за пятки, по-моему, я даже не хромаю. Мне кажется, она меня исцелила, и даже когда я уже далеко и от нее, и ото пса, и моя нога снова заваливается, описывая полукружья на песке, я не могу перестать улыбаться.

Через пару часов мне надо встретиться с Гелоном и детьми в карьере. Но, прежде чем идти, я заглядываю на рынок. Сейчас темно, но некоторые торговцы уже на месте, готовятся к открытию. Я предлагаю свои услуги. За пару оболов перетащу их ящики, разгружу товар. Собачья работа, но нужная, потому что по всему городу дела идут полным ходом, и несколько торговцев соглашаются. Пару часов я таскаю туда-сюда ящики и амфоры, обливаясь потом, пока мышцы не начинают болеть, а кожа на пальцах не морщится, как свернувшееся молоко. Больно не на шутку, но серебро, которое я получаю взамен, еще серьезней. Платят немного. Едва хватит на пару кувшинов у Дисмаса – но и тратиться я буду не на выпивку.

Позже, когда я иду к карьеру, один по пустой дороге, я слушаю, как побрякивают монеты у меня в кармане – куда тише, чем звенело в кошеле, который мне дал Гелон, но эта музыка мне милее, потому что она моя, и ее тоже, и я знаю, что со временем мы сложим из нее песню.

Гелон и Дарес стоят у перекрестка с тачкой, и оба смеются. Я так давно не слышал, чтобы Гелон смеялся, что резко возвращаюсь с небес на землю.

– Доброе утро, Лампон! – говорит он с улыбкой.

– Доброе утро, Лампон! – вторит Дарес, и с интересом добавляет: – Что с рукой? У тебя кровь.

– Волк, – говорю. – Такой, что Цербер рядом с ним – щеночек. Но не бойся, я его поборол.

Дарес смотрит скептически, и я перевожу тему, спрашиваю, где остальные. От этого Дарес хмурится и чуть выпрямляет спину:

– Простите, пожалуйста. Знаю, это не очень хорошо, просто они у нас юные, незрелые еще, за временем плохо следят. Но вы не волнуйтесь. Я им сделаю выговор.

Теперь моя очередь улыбаться:

– Строгий ты начальник, Дарес, – говорю. – Хороший солдат из тебя выйдет.

– Генерал, – серьезно поправляет он. – Стратегия меня чрезвычайно интересует.

Я киваю, зачерпываю орехов из мешка, который лежит в тачке, кладу парочку в рот. Какое-то время мы стоим, и говорит в основном Дарес. О том, какие у него идеи насчет постановок. Он хочет знать: а на мечах драться будут? Гелон отвечает, что в “Медее” на мечах никто не дерется, и в новой пьесе Еврипида, насколько он знает, тоже, но Дарес не сдается. Он говорит, что Медея всегда может сбежать из Коринфа с боем, и разве место действия новой пьесы – не Троя? Гелон треплет его по волосам и говорит, что обдумает вопрос.

Вдалеке раздается смех и шарканье маленьких ножек. Подтягиваются остальные ребята – я так и чувствую, как все вокруг меняется, даже воздух. Будто от их восторженной болтовни даже пустая дорога становится радостней, и кажется, что солнце тоже греет чуть сильнее, как бы из солидарности.

– Вы опоздали! – говорит Дарес.

Дети замедляют шаг и опасливо переглядываются. Кроха Страбон от них здорово поотстал, ему приходится бежать, чтобы нагнать, и он ужасно рад, что они притормозили; он не останавливается, чтобы узнать почему, – просто с хохотом обгоняет своих дружков и с разбегу врезается в Дареса.

– Страбон, ты опоздал, – разъяренно повторяет Дарес.

– Все хорошо, – говорит Гелон. – Он пришел сейчас, значит, так было надо.

Гелон роется в тачке и начинает раздавать детям фиги, и хотя Дарес, кажется, недоволен, что опоздание поощряется, он ничего не говорит.

Сегодня у входа в Лаврион другой страж. Коренастый мужик с разбитой губой. Судя по виду, он с похмелья и спит на ходу; Гелон суется было в кошель за серебром, но я останавливаю его и даю стражу бухла – он берет и машет рукой, пропуская нас без вопросов.

– Чего на него деньги тратить, – говорю.

Гелон кивает, накрывает полотнищем еду, и мы катим тачку вниз, в яму. Должно быть, ночью ветер срывал листья с деревьев, потому что карьер весь ими устлан, будто богиня Карпо[3] сбросила с себя красно-золотую кожу. У некоторых пленников, которые таращатся на нас, пока мы катимся мимо, даже поблескивает в волосах листва, будто на них венцы, и они кажутся царями в оковах.

Могил снова стало больше, камни свалены грудами высотой примерно со Страбона, и про себя я молюсь, чтобы не оказалось, что под этими камнями лежит кто-то из наших актеров. Запах тоже стал получше. Может, это благодаря погоде, прохлада чуть умерила гниль – но, в любом случае, запах карьера изменился. Пахес замечает нас раньше, чем мы его, и радостно видеть, что ему получше. Выглядит он все еще ужасно, но черные волосы стали погуще, и кожа не так висит. Он хватает меня за руку и улыбается, говорит, все репетировали. Он ведет нас к стенам карьера, навстречу остальным хористам. Сначала я их не вижу. Пахес объясняет, что они прячутся в тоннелях, и тогда я замечаю, как из темноты глядят их влажно блестящие глаза.

– Слышу, Пахес вас хвалит, – говорю. – Горжусь вами, ребята.

Глаза моргают, и постепенно афиняне начинают выползать на животах – от извести лица у них белые, будто у божков из слоновой кости. Гелон подходит к одному из них и протягивает руку, помогая подняться; увидев это, Дарес бросается делать то же самое. Вскоре его примеру следуют все дети, вприпрыжку несутся к стене и помогают бледным созданиям подняться с земли. Страбон такой крошечный, что пошатывается, когда пленник берет его за руку, но не сдается – и вскоре пленник уже на ногах, и Страбон, горделиво улыбаясь, подводит его к тачке, и, если посмотреть под определенным углом, неудивительно, если кто-то подумает, что это просто отец и сын, и что-то в том, как афиняне берут мальчиков за руки, и в том, как у мальчиков меняются лица, наталкивает меня на мысль, что, может, эти бедолаги, сами того не зная, разыгрывают друг для друга роли отцов и детей – наверняка же у многих из пленников дома дети, которых они больше никогда не увидят, – и мне хочется отвести взгляд, будто я увидел что-то слишком личное, так что я отворачиваюсь и пересчитываю куски сыра в тачке.

Этим утром до репетиции дело долго не доходит. Афиняне прямо-таки набросились на еду, и настрой у них не самый бодрый, но это, кажется, у них всегда так. Они всегда, как поедят, в первый час все делают с какой-то вялостью, но иначе никак, без еды совсем херово. Проблема не в этом. Проблема в том, как бы нам объединить “Медею” с этой новой пьесой, с “Троянками”. Не уверен, что мне нравится идея их слепить вместе. По-моему, нужно ставить либо одну, либо другую, но Гелон не согласен. Говорит, мы уже слишком много времени убили на “Медею”, чтобы ее бросать, и, по его мнению, это лучшая пьеса Еврипида. Нет, “Медею” надо оставить, но и “Троянок” тоже. Это новый Еврипид, самый свежий, и, кто знает, может, последнее, что он напишет. Надо ее поставить, не дать ей умереть – а еще надо сделать так, чтобы как можно больше людей ее посмотрели.

– Надо?

– Да.

Я потрясен. Мне все это время казалось, что пьеса только для нас и, наверное, для Туренна с командой, а теперь еще, может, для детей. Но чтобы прямо привести в карьер зрителей, поставить настоящий спектакль… Странно это. Нас, наверное, арестуют.

Я так и говорю, и Гелон заливается краской, и я жду, что он меня обматерит; но в конце концов, он просто вздыхает и спокойно спрашивает:

– Мы играем в режиссеров или у нас все по-настоящему?

– По-настоящему.

– Тогда и говорить не о чем. Спектаклю нужны зрители, иначе это просто репетиция.

Он поворачивается к афинянам. Многие держатся за животы, потому что переели.

– Что вы думаете? Со зрителями или без?

Может, мне только чудится, но, когда по их осунувшимся лицам пробегает дрожь, мне кажется, что я четко вижу их мысли. Им не больше моего хочется, чтобы на них пришли смотреть сиракузяне, но они знают, что главный здесь – Гелон. Я здесь, конечно, но все держится не на мне. Еду приносит Гелон, все остальное тоже. Я вижу это по глазам и знаю, что именно они ответят, прежде чем кто-то успевает шевельнуть губами.

– Со зрителями, – говорит один из них.

Это Антикл, тот афинянин с серебристой бородой. Сейчас он ее поглаживает, даже чуть ли не подергивает от волнения, и поворачивается к остальным:

– Разве не так? Чего мы хотим?

– Зрителей! – нараспев говорят они, пятнадцать голосов как один дрожащий хор.

Только Пахес молчит.

– Прекрасно, – говорю, – вы только не ждите аплодисментов.

– Погнали.

Афиняне медленно поднимаются на ноги. После короткого обсуждения решается, что сегодняшний день мы посвятим “Троянкам”. Я мало что знаю об этой пьесе, только то, что действие происходит в Трое, и снова неприятно удивляюсь, когда Нума начинает описывать сюжет. В общем-то дело в том, что его нет. Просто с Гекубой, Кассандрой и хором троянок происходит какой-то пиздец. Дело сразу после войны, и Троя разрушена до основания, и греки делят добычу. Здесь не так, как в обычной трагедии, где начинается все нормально, а потом идет под откос. Все начинается уже на дне – вернее, кажется, что на дне, а потом Мойры подмигивают, земля начинает трястись и трескаться, и Гекуба с командой понимают: то, что им казалось дном, даже рядом с ним не стояло. Теперь их жизни станут в тысячу раз хуже. Страннее и чернее я никогда ничего не слышал, и я вижу, что даже Гелон огорошен, услышав подробности. Похоже, до этого они только разжигали его интерес кое-какими намеками, а сейчас он в первый раз слышит сюжет целиком.

– Слушай, как-то это все мрачновато, – говорю я, когда Нума замолкает.

– Это потрясающая пьеса, – отвечает Нума, не смущаясь.

Я обращаюсь к Пахесу. Потому что всем остальным веры нет.

– Что думаешь, Пахес? Скажи как есть.

Пахес оглядывает своих товарищей, потом стены карьера. Он задумчиво почесывает в затылке, и пара волосков остается у него на пальцах, но не так много, как обычно.

– Никогда раньше не видел ничего подобного, – говорит он наконец.

– Тебе понравилось?

Пахес качает головой:

– Нет, не понравилось, но я никогда не забуду этот спектакль. Говорят, Еврипид считает, что это его лучшее творение.

– Правда? – спрашивает Гелон, и тут я понимаю, что нам кранты. Ну что ж, значит, мы ставим “Троянок”.

Главная героиня в “Троянках” – Гекуба, и мы даже не обсуждаем, кому достанется эта роль. Нума – лучший из всех, и он хочет играть, а значит, роль его. Следующая по важности – Кассандра, потом Елена. Мужики в этой пьесе ничего особо не делают, только ведут себя как козлы. Менелай мелькает в конце, но мало что говорит. То есть вопрос стоит так: кто играет Кассандру и кто – Елену? Кассандра на этот момент уже выжила из ума, но все еще прекрасна, и Агамемнон по ней с ума сходит, хочет увезти с собой в Аргос. Этот долбоеб думает, жена примет с распростертыми объятиями и его, и любовницу, но Кассандра-то знает, что отправиться в Грецию означает умереть. Но все равно отправляется. Это хорошая роль, и я хотел бы, чтобы она досталась Пахесу, но Гелон не так уверен. Он хочет, чтобы хористы тоже попробовали, и, наверное, он прав, но бля. Хочу, чтобы был Пахес.

– В этом есть симметрия.

– Лампон, я занят.

Херня. Я тоже постановщик. Так я и говорю.

Гелон вздыхает и смотрит на меня:

– Ну, говори, что думаешь.

– Мужик, ты подумай. Мы же объединяем две пьесы. Зрители заметят, что актеры одни и те же – и это часто слабость, но мы можем сделать из нее силу. Играть на ожиданиях, понимаешь?

– Так. – Гелон еще не вполне заинтересован, но и не просто слушает, чтобы я отстал.

– Ну, Медея – женщина, которая убила своих детей, а Гекуба – женщина, чья жизнь кончена, потому что ее детей убили. Есть же связь, правда? Одна все уничтожает, другая все терпит. Здесь есть ритм, и ты прямо в точку попал, когда выбрал Нуму. А вот возьмем Ясона и Кассандру. Какая у них связь? – Я приобнимаю Пахеса. – Ясон – бабник, каких поискать. Так? Все беды от его неверности. Если бы он просто сдержал обещание, которое дал Медее, все бы было замечательно, но нет же. Ему позарез надо было вцепиться в молоденькую и красивую, и из-за этого все идет наперекосяк. А вот насчет Кассандры… – Я обнимаю Пахеса покрепче. – Агамемнон собирается домой, и он победил, как и Ясон. Только его награда – не руно какое-то там, а сама Троя. Мог бы сидеть себе на жопе ровно в Аргосе, пить лучшие вина, и чтоб жена ему на ушко ворковала, но ему нужна молоденькая и красивая, а жена это так не оставит. Она режет его на кусочки, и от этого начинается кровная вражда. Потому что после его смерти дети убивают мать, чтобы отомстить. Понимаешь, они же друг для друга – как разбитые зеркала. Идеально!

Я расхаживаю туда-сюда и весь запыхался. Все слушают меня, не отрывая глаз. Даже детям, кажется, интересно, и они переводят взгляды на Гелона в ожидании ответа.

– В этом что-то есть, но все не так просто. Клитемнестра и так ненавидит Агамемнона. Он принес их дочь в жертву, только чтобы ветер был попутный. – Он замирает, словно его осенило. – А ведь это – аргумент против. Если бы Агамемнон был в пьесе, то, пожалуй, роль бы Пахесу подошла, но его нет. – Он поворачивается к Нуме. – Так?

– Так, – говорит Нума. – Агамемнон только упоминается.

Это – удар, но я еще не готов сдаться. Актеры на главных ролях первыми разбирают еду, и я не допущу, чтобы мы держали Пахеса на пайке для хористов.

– Справедливо. Но ты упускаешь суть. Нам нужно зеркало с трещиной, а не просто то же самое. Надо, чтобы было по-другому, но узнаваемо. И вообще, посмотри на него. Он был рожден, чтобы играть Кассандру. Правда, Пахес?

– Угу, – отвечает Пахес с меньшей уверенностью, чем я надеялся.

Гелон спрашивает детей – те, кажется, не уверены, на чьей они стороне. Потом спрашивает хор, что тупо, потому что, разумеется, они хотят провести пробы, потому что это шанс получить хорошую роль и все, что к ней прилагается.

Мы находим более-менее плоский камень, напоминающий трибуну оратора, и Гелон решает, что это будет площадка для проб. Он велит всем, кто хочет попробовать, выстроиться в очередь, и он примет от каждого монолог Кассандры. К моему удивлению, несколько человек даже не хотят пробовать. Я спрашиваю у одного почему, и он бормочет, что стесняется. Но такие робкие в меньшинстве, и остальные решают попытать удачи. Один за другим они залезают на камень и показывают Кассандру. Получается шероховато. Что бы мы делали без Нумы? Память у него нереальная: он, кажется, помнит реплики Кассандры ничуть не хуже реплик Медеи и подсказывает шепотом тем, кому надо – то есть примерно всем.

Сцену мы выбрали ту, где Кассандру вот-вот увезут на корабль Агамемнона, а там – в Грецию, любовницей. Это – последние слова, которые она произнесет в Трое, и изрекает она пророчество о будущем. Да, умеет Кассандра испортить настроение. Говорит, мол, льются реки крови, и в лодке пробоина, и не уплыть. Мрачно это все, но сильно, конечно, если правильно сыграть. А правильно сыграть никто не может – сразу вспоминаются первые дни, когда мы приходили в карьер. Площадка для проб будто темнеет с каждой попыткой, отбирает у каждого немного боевого духа, и у каждого афинянина меньше уверенности в себе, чем у прошлого. Следующим идти Пахесу, и я жуть как волнуюсь, но улыбаюсь:

– Давай, Пахес, покажи им всем.

Пахес чуть не спотыкается, всходя на камень, но быстро выравнивается и обретает равновесие. Он оглядывается, глубоко вдыхает, кивает самому себе и выкладывается по полной. Не шучу: по полной. Получается куда лучше, чем когда он играет Ясона, и, когда он заканчивает, я гляжу на Гелона и вижу, что он впечатлен. Нума встает и берет Пахеса за руку:

– Прекрасно.

– Гелон, знакомься, это Кассандра. Кассандра, это Гелон.

За нашими спинами кто-то покашливает. Я оглядываюсь, и на камень забирается еще один афинянин. Он стройный, без волос на лице, лет девятнадцати-двадцати, не больше. Кожа у него такая же сухая и бледная, как у остальных, но на ней едва найдешь хоть морщинку, а глаза у него каре-зеленые, с длинными темными ресницами, странно выразительные. Он похож на лань или какое-то другое лесное создание, и впечатление усиливает то, как он стоит на камне – пошатывается на длинных тонких ногах, смотрит пугливо, как олень, кажется, что дрожит всем телом от подавляемого чувства, – и мне становится как-то нехорошо.

– Я хочу попробовать, – говорит он высоким резким голосом.

– Не судьба, – говорю. – Пробы окончены. Да, Гелон?

Гелон качает головой, не отрывая глаз от паренька:

– Как тебя зовут?

– Лин, – отвечает он.

– Давай, Лин. Мы слушаем.

Лин кивает, озирается по сторонам, поднимает длинные руки и принимается делать такие жесты, будто пытается выцарапать солнце из небосвода.

– Любовницей! – говорит он женственным голосом, но явно своим. – Он, кто разрушил все, что я люблю, разделит со мной ложе. Любовницей, – прямо шипит он, – мне, Аполлоновой слуге, быть ему любовницей. Или мой бог меня оставил? Или все было лишь сном?

Так он и продолжает, и он охуенен. Не знаю, лучше ли он, чем Нума, но точно не хуже, просто другой. Когда Нума играет, видно, как он превращается в персонажа, но с этим пареньком наоборот. Он не превращается, а погружается. Погружается во что-то, что в нем уже было, глубоко внутри, в какую-то пустоту в форме Кассандры. Стоя над нами, он прямо орет слова пророчества, так, что весь свет из нас выходит, и я чувствую, как у меня встают дыбом волосы на шее. Глаз не отвести, хотя хочется. Я кошусь на Страбона, и он всхлипывает; даже Даресу не по себе. Лин все продолжает, трясется на трибуне, будто безумный, руки извиваются, как причудливые цветы под ураганным ветром. Когда он заканчивает, у него изнуренный вид, и он прямо-таки валится с камня, одному хористу приходится его ловить. Никто не хлопает, не восклицает. Все просто смотрят в одну точку, остолбенев. Гелон смотрит на меня, и взгляд у него виноватый, но сомнений нет. Это Кассандра.

– Прости, Пахес, – говорю. – Ты молодчина.

Он кивает, но явно сокрушен. Он выложился, как мог, но все равно даже рядом не стоит с Лином.

После этого мы все какие-то притихшие и ходим, не понимая, что делать дальше. Обсуждают кое-какие сцены, но с которой начать? Да, путь, кажется, туманный. Гелон объявляет небольшой перерыв. Все и так объелись, так что никакой еды, но вина полно, так что всем дают по чаше. Помогает – с каждым глотком все как будто оживляются. Настолько, что работать дальше предлагает Антикл – он уже на ногах, ко всему готов, поглаживает свою серебристую бороду и рассказывает остальным, что главное – практика.

Снова покашливание.

И снова Лин. Он выглядит жутко. Сероватое лицо поблескивает от пота, и он сжимает чашу дрожащими пальцами.

– А Елена? – спрашивает он, неровно дыша. – Кто ее будет играть?

Хористы, которые повеселели, выпив вина, совсем оживляются, услышав, что будут еще одни пробы. И правда, говорят они, а как же Елена? Это же важная роль. Даже детям интересно. Потому что Елену Троянскую знают и ненавидят все. Кассандра – странная, туманная особа, а вот что спартанка – злодейка, всем вполне понятно.

– Да, – говорит Дарес. – Бесспорно, нужно найти актера на эту роль, прежде чем мы продолжим.

Я наклоняюсь к Пахесу и шепчу:

– Хочешь сыграть Елену?

Он кивает, но видно, что запал иссяк, и, если он сейчас опять будет пробоваться, на успех рассчитывать не приходится. По херу, разберемся.

– Не надо проб, – говорю. – Пахес – Елена.

Они все обращают взоры на меня. Я не могу и этот спор проиграть, а то быть мне посмешищем.

– Может быть, – говорит Гелон. – Если он на пробах покажет себя лучше остальных.

– Никаких проб.

– Что?

По-моему, в хоре кто-то посмеивается.

– Дружище, ты подумай. Это же Елена Троянская. Самая прекрасная женщина в мире. С хера ли ей пробоваться на роль? Она просто такая. Ты хочешь, чтобы они тут танцевали и читали слова, чтобы ты решил, кто будет Еленой, на коленях умоляли, можно сказать, а Елена-то ни о чем не умоляет. Она просто такая.

Это хороший аргумент, и я им горжусь. Елена просто такая. Я смотрю на Пахеса, и он улыбается; уже чуть выпрямился.

– Но она же в пьесе умоляет, – говорит кто-то из хористов.

– Да, – говорит другой. – Там же весь смысл сцены в том, что она пытается убедить Менелая ее не убивать, разве нет?

Я слышу, как другие бормочут, соглашаясь, и удивляюсь, как мы до этого докатились. Почему я спорю с этими мудаками в кандалах?

– Ребята, вы уж извините, но вы не на афинском собрании. Вам права голоса не давали.

– Эй, – раздраженно говорит Гелон. – Не надо с ними так разговаривать.

Снова одобрительное бормотание, и, кажется, проб на роль Елены не избежать. А собственно, чем меня это не устраивает? Пахес уже играет Ясона, и, если дело в еде, я сам могу ему давать побольше. Что же мне не дает покоя? Мне нужно выиграть. Либо я режиссер, как и Гелон, либо я здесь для моральной поддержки. Я не против быть вторым режиссером, но главное, чтобы все-таки режиссером. Либо так, либо никак.

– Тогда я уйду.

– Что? – Гелон, кажется, поражен.

– Что слышал. Мне кажется, я немногого прошу. Я думал, мы с тобой вместе этим занимаемся. Может, ошибался, и если так, то ничего страшного. Дорогу в город я знаю.

Повисает тишина, и теперь представление – это мы с Гелоном.

Афиняне, хоть и голодные, и сломленные, хотят знать, что будет дальше. Кто выиграет? Высокий красавчик или хромоногий говнюк, который ходит за ним хвостом? По взглядам я вижу, на кого они ставят, но им все равно интересно, и нужно произнести реплики, сыграть роли. Они стоят и смотрят.

– Тебе это так важно?

– Да.

– Почему?

– Он рожден играть эту роль.

Гелон долго не отводит взгляда, а потом качает головой и бормочет:

– Ну хоть глаза у него нужного цвета.

– Нужного цвета?

– Ага. Разве там не сказано, что у Елены глаза зеленые, как изумруды?

Мне кажется, или Гелон мне подмигивает? Афиняне перешептываются и скоро они с детьми передают друг другу, что, наверное, я прав. Один афинянин припоминает слова о чудесных зеленых глазах Елены. Другие следуют его примеру, и вдруг это становится правдой. Все согласны, что Пахес должен сыграть эту роль. Но я-то знаю, что это чушь собачья. Глаза у Елены не зеленей, чем у Ясона. Гелон это придумал, потому что не хочет меня терять; я пожимаю ему руку, но мне неловко, и я отхожу и иду к тачке, достать горшок оливок для Пахеса.

– Тебе надо отъедаться. Елена – особа фигуристая.

– Спасибо, – говорит он дрожащим голосом. – Но почему?

– Мы друзья, – отвечаю я, и, к моему удивлению, это правда.

Пахес утирает слезы.

Я иду за новым куском хлеба.

18

Через пару часов мы сидим у Дисмаса. Это я так решил. Гелон хотел сразу домой пойти, но мне надо было с ней поговорить или хоть увидеть. Сегодня она не за стойкой и не прислуживает за столиками. Она на сцене. Точнее, рядом со сценой, хотя от сцены там одно название, просто ящики, перевязанные веревкой. Дисмас стоит рядом с ней и ухмыляется; волосы у него зализаны назад и блестят от масла. Он откашливается и просит минуточку внимания, и, хотя на это и уходит время, выпивохи наконец замолкают, и он говорит, что с приходом Карпо, когда деревья увядают, а тучи так и ссут на головы, не помешает музыка для поднятия настроения, и нам повезло. Он только что узнал, что девочка, которую он купил, – не просто красотка. Да-да, у нее и голос что надо. Сегодня утром он впервые услышал, как она поет. Просто себе под нос, вся такая радостная, и он подумал: с чего бы ему одному наслаждаться, если посетители наверняка будут рады послушать ее песенки, попивая красное после трудового дня? Лира, кажется, умирает со стыда. Будто хочет быть где угодно, только не здесь. Но Дисмас велит ей залезть на ящик, и она залезает. Остановив взгляд на мне, она будто выдыхает – все равно, кажется, нервничает, но хоть не паникует.

– Эту песню поют у меня на родине, – говорит она. – Я перевела слова на греческий, чтобы…

– Хватит время тянуть! – орет мужик у меня за спиной.

Я оборачиваюсь:

– Ебало завали.

Мужик встает, но Гелон тоже, так что он садится обратно как миленький.

Лира продолжает. Говорит, это простая песенка, которую ей пела нянька, когда она была маленькой. Все присутствующие знают, что она – рабыня, и чувствуется, как им неуютно слышать, как она говорит о другой жизни, другом мире, и кто-то другой бормочет себе под нос, что мы пришли песню послушать, а не историю из жизни, и она начинает петь.

Ее голос не красив, и поначалу я разочарован, но, слушая, как слова срываются с губ, я чувствую, как по коже бегут мурашки, потому что есть в нем что-то дикое – какая-то необычайная жажда жизни и чего-то еще, – и понимаю, что я совсем не знаю эту женщину, только хочу знать. Песня явно нездешняя. В переводе она кажется только страннее. Она про юного пастушка, который влюбляется в девушку, когда видит, как она купается в озере, но боится что-то ей сказать, потому что он беден и лицом не вышел – что ему предложить? Тогда он решает добиться ее любви хитростью. Он залезает на дерево близ озера, высокое и с пышной кроной, а в ту ночь в небе висит полная луна, огромная и желтая, и пастушок решает, что, если он будет говорить от имени луны, убедит девушку, что вовсе он не пастушок, может, она сочтет его достойным – и он забирается на дерево и, изображая, как может, лунный голос, говорит, что он – луна и он на нее запал. Как и следовало ожидать, девушка настроена скептически, но, слушая, как светило хвалится своими подвигами – что оно правит морями, что волки, и волны, и все твари ночные ему подвластны, и что живет оно на небесах, в шике-блеске, и ему прислуживают тысячи подданных, или, по-вашему, звезд, тысячи и тысячи серебристых огоньков, которые затем только и существуют, чтобы подчиняться его приказам, – и девушка верит, очаровывается. Она-то надеялась найти мужа-красавца. С надежной работой, с землей, может, даже с парочкой коров, но выйти замуж за луну, и чтобы ей прислуживали звезды… Мамка с папкой обрадуются. Подружки обзавидуются. Так она и говорит – и пастушок смеется, говорит, что она этого достойна, но чем больше он рассказывает о царстве ночном и о небесных слугах, тем больше сомневается. Он приглядывается к девушке поближе, пока она смотрит вверх взглядом, затуманенным от любви, и она уже не кажется такой красивой. Зубы кривоваты. Левое ухо оттопырено. Не говоря ни слова, он решает, что, может, поторопил события, а потому слезает с дерева и тихонько уходит. Девушка стоит в одиночестве, умоляет луну что-то сказать, хоть что-нибудь. Пастушок бродит по холмам, и он уже не совсем юноша, теперь он – луна, и, завидев кого-то, кто ему приглянется, он прячется и говорит своим новым голосом, и все, кто слышит, влюбляются, и так разбилось множество сердец, поэтому и говорят, что в полнолуние от любви сходят с ума. Но не луна за этим стоит, а безумный пастушок, забывший, кто он такой.

Посетители хлопают, но так, будто потирают руки, чтобы согреться, и все сидят. Хотя нет, не все. Один мужик аплодирует стоя и даже кричит что-то подбадривающее. Один-единственный голос, с каким-то странным призвуком; обернувшись, я вижу Туренна, нашего продюсера. Он за несколько столиков от нас стоит, рот до ушей.

– Смотри, кто нарисовался, – шепчу я Гелону.

Гелон кивает, покрепче сжимая руку, в которой держит чашу.

– Пойдем, – говорит он.

Мне тоже не улыбается с ним болтать, но я еще даже не успел поговорить с Лирой, так что качаю головой:

– Ну не, давай посидим еще. Вечер только начался.

– Как там мои режиссеры?

Туренн присаживается за наш столик и спрашивает, что мы пьем. Услышав ответ, он качает головой, как будто наш выбор его не устраивает, и требует вина, о котором я никогда не слышал. Его приносят с церемонией, в запечатанном, покрытом пылью кувшине. Он наливает вино, темное и вязкое, почти как смола.

– Это Дисмас такое подает?

Туренн качает головой и улыбается:

– Нет, конечно. Я попросил заказать. Таких кувшинов штук десять на всю Сицилию.

Я ничего не говорю, только с сомнением разглядываю черную жидкость и делаю глоток. Она такая густая, что ее можно жевать, кисло-соленая на вкус. Сначала мне хочется выплюнуть вино, но тут оно раскрывается – в груди разливается нежное тепло, как от прикосновения женских рук, – и я делаю еще глоток и смотрю на чашу в недоумении.

– Да, первый глоток вавилонского черного никогда не забудешь.

– Это из Вавилона?

– Если быть точным, с виноградника поблизости.

– Ого. Ты был в Вавилоне?

– Разумеется. – Он оглядывается по сторонам. – Где эта певица? Следует ее одарить. Она чудесна, спору нет. Честно говоря, удивительно слышать такие песни в Сицилии. Не думал, что вы на это способны.

Я чуть не отвечаю, что она из Лидии, но что-то меня останавливает, и вместо этого я говорю:

– Спектакль почти готов.

– Правда?

Он смотрит не на меня, а на Гелона.

– Почти, – говорит Гелон. – Еще неделя-другая, и можно будет начинать.

– А что новая пьеса? Ты все-таки решил ее ставить?

Гелон начинает описывать “Троянок” и что мы собираемся с ними делать. Туренн зачарованно внимает, будто никогда не слышал истории лучше, и я решаю, что лучше времени, чтобы улизнуть и найти ее, не будет.

– Пойду кое-что проверю.

Ни один из них не поднимает головы, и я ускользаю. Таверна набита битком. От потных тел в воздухе будто висит дымка, так что стен не видно и помещение кажется больше. По пути к стойке приходится протискиваться и пихаться, и парочка посетителей меня материт, и я ругаю их в ответ, но они меня знают, так что ничего мне не будет. Наконец-то я рядом с ней. Она носится туда-сюда, раскрасневшись, и столько держит кувшинов, чаш, мисок с жарким, что кажется, с ними позвякивает само ее тело. Платье грязное, волосы распрямились от пота, но одна вещь новая и в целом чистая: пара желтых башмаков. Первый подарок, который я для нее купил; я по-дурацки радуюсь, видя их у нее на ногах.

– Я – луна, – говорю. – Можно потискать?

Она отрывается от дела и улыбается:

– Даже не мечтай.

– Разве можно так говорить с его небесным величеством?

Она смеется так, что чуть не роняет миску жаркого.

– Дай я закончу, ладно?

– Конечно.

Ждать приходится долго, но наконец все миски и тарелки на местах, и она уводит меня в уголок поговорить.

– Ты здорово пела, – говорю я и беру ее за руку.

Она качает головой, но видно, что рада слышать.

– Я вообще не хотела, меня Дисмас заставил.

– Ничего, ему недолго осталось так делать, моя фараонша.

Она улыбается, но видно, что настроена скептически, поэтому я сжимаю ее руку покрепче, будто хочу, чтобы мы срослись костями, намертво срослись, и спрашиваю, можем ли мы выйти на улицу, потому что нельзя же ухаживать за такой красоткой, когда кругом воняет потом и рыбьими кишками. Лира, кажется, не хочет, но я не отстаю, и наконец она говорит, что готова на пару минут, и мы ускользаем через черный ход. После тумана, висящего в таверне, у меня сбивается дыхание от свежего морского воздуха, и я приобнимаю ее, чувствую под платьем влажное тепло кожи. Лира чуть напрягается, но не отталкивает меня.

– А другие песни у тебя есть?

Она кивает.

– Ты мне споешь? Я хочу послушать все твои песни. Все, какие знаешь, хочу услышать.

От ветра волосы попадают ей в глаза и в рот, приглушая слова, но кажется, она говорит, что да, она меня научит. Кто-то кладет мне на плечо грубую руку. Моя первая мысль – что это кто-то из тех аристосов и сейчас мне зададут трепку, но, обернувшись, я вижу только невысокую тощую фигуру – это Дисмас на меня пялится.

– Вали обратно и наливай, а то они взбесятся, – бросает он Лире, едва глядя в ее сторону.

Она извиняется и бежит внутрь, и мне кажется, я сейчас врежу Дисмасу. Кажется, он понимает это по глазам, потому что отступает на пару шагов и говорить со мной начинает примирительным тоном:

– Лампон, ну ты же сам видел, вся таверна забита. Хочешь с ней говорить – говори. Ты меня знаешь, я человек справедливый. Но делу моему не мешай.

Странно. Разумеется, мой план – выкупить у Дисмаса свободу Лиры и жениться на ней. С Лирой я это обсудил. Даже рассказал по секрету Пахесу сегодня вечером, когда у нас был перерыв на ужин. Но не сказал тому, кому точно нужно знать про этот план, чтобы он претворился в жизнь, – Дисмасу. А почему не сказал? Я в игрушки играю или все по-настоящему? Я улыбаюсь и раскрываю объятия:

– Дисмас, золотой ты человек! Давай обнимемся.

Он пятится еще дальше, опасаясь моего внезапного приступа дружелюбия:

– Ты чего?

Я достаю мешочек с серебром. Все, что я скопил с утренних смен, когда таскал ящики. Немного, но в лунном свете монетки поблескивают ярче, и я потряхиваю кошель, чтобы звенели громче.

– Я хочу купить Лиру.

Его губы растягиваются в ухмылке, но я не уверен, от предвкушения или в насмешку. Он молчит.

– Эй, ты меня слышал? Я хочу ее купить.

– Слышать-то я слышал, но вот хочу ли я ее продавать? В этом весь вопрос.

Мне не приходило в голову, что он может не захотеть ее продавать.

– Конечно, хочешь. Ты же делец. Ты за деньгами следуешь, не за сердцем, поэтому и выигрываешь.

Дисмас кивает, по-видимому, польщенно, но затем печально качает головой:

– Но девочка мне очень дорога. Почти как дочь.

В глазах у него пляшет огонек, о котором лучше не задумываться. Я глубоко вдыхаю и улыбаюсь пошире:

– Слушай, сколько ты хочешь? Давай договоримся.

– Три сотни драхм.

Это как мои самые мрачные опасения, только помноженные на два. Вот что такое три сотни драхм: невменяемые деньги.

Дисмас это знает, вот и говорит:

– Это вместе с моральным ущербом, конечно. Его не выразить деньгами.

– А сейчас ты что, блядь, сделал? За три сотни ты можешь купить двух рабынь.

– Но не таких, как она, – почти шепчет он. – Она же такая одна, правда, Лампон?

Я в полной жопе. Он просит не просто больше, чем у меня есть. Он просит больше, чем у меня будет даже в мечтах. Я закрываю лицо руками, и мои пальцы до сих пор пахнут ее кожей. А может, я слишком быстро теряю веру? Все-таки в последнее время со мной случилась целая куча, казалось бы, безумных вещей. Я – режиссер, и скоро у нас премьера. Я видел бога – ну ладно, не то чтобы видел, я смылся прежде, чем он поднялся на поверхность, но я же чувствовал, что он рядом. Я подружился с афинянином. Про все это я раньше сказал бы, что быть такого не может, но это правда – а еще сам мир за последний год вывернулся наизнанку и встал с ног на голову. Афины на грани разрушения. Сиракузы – мощная сила, Лампон – режиссер, а в ящике на корабле живет бог. Нет ничего невозможного. Ничего. Ибо весь мир однажды был лишь сном у бога в глазу, и от того, кто теряет веру в себя, этот бог отводит взгляд.

– Я достану деньги, – говорю. – Сейчас у меня их нет, но я достану.

У Дисмаса нет слов. Он ожидал, что я буду торговаться. Ожидал, что я пошлю его на хуй или буду умолять. Но такого поворота он точно не ожидал – и я смотрю ему в глаза, пожимаю ему руку и повторяю:

– Я обязательно достану эти деньги. Я обещаю. А ты обещаешь, что, когда я принесу деньги, она будет моей?

Дисмас пялится на меня так, будто видит в первый раз:

– Обещаю. Дашь три сотни драхм – девочка твоя.

– Значит, она моя, – говорю я, разворачиваюсь и захожу обратно в таверну.

Гелон за столом один. Его губы почернели от бухла, которое заказал Туренн, и я беспокоюсь, что у меня тоже, поэтому с силой вытираюсь плащом.

– Что он сказал? – спрашиваю я.

Гелон открывает рот, потом закрывает, пытается налить себе еще вина, но кувшин пуст.

– Ты чего?

– Как ты думаешь, мы правильно сделали?

– Конечно. Э-э… а ты о чем?

– Что взяли у него деньги. Типа, если задуматься, Лампон, а почему он нам помогает? Он такое говорит… Не знаю, нужно ли было соглашаться.

– В смысле “почему”? Очевидно же. Он ценит талант. Он знает, что в нас что-то есть. Так?

Гелон ничего не отвечает. Это удар. Гелон раньше не высказывал опасений. У меня все это время были сомнения, но его уверенность не давала мне сдаться; в нем что-то изменилось. Теперь в нем меньше меланхолии и больше страха, и он заказывает еще кувшин, и мы сидим и пьем в тишине. Нам обоим страшно. Видно по тому, как мы держим чаши. По тому, как мы оглядываемся по сторонам, разглядываем, прищурившись, туманные углы таверны, чтобы проверить, не прячется ли там чего. От того, что мы на нервах, наша попойка становится совсем другой. Сегодня мы пьем не чтобы забыть, а чтобы помнить и мечтать. Мы боимся потому, что надеемся, и я напоминаю себе, что стоит быть благодарным своим страхам: они значат, что тебе есть что потерять и есть что обрести.

19

Если честно, в эти дни все как в тумане. Почти каждую ночь я сплю от силы пару часов, а в некоторые не сплю вовсе. Такие – самые странные. По-моему, разуму нужно видеть сны, потому что после ночей, когда я совсем не смыкаю глаз, происходит такое, во что верится с трудом. Небо часто обретает тот безумный киноварный оттенок, в который окрасилась вода Большой бухты в часы последней битвы. По ночам луна как будто все время полная, и вокруг вьются летучие мыши размером с воронов – но я-то знаю, что у нас в Сиракузах мышки крохотные. Даже кажется, что, может, это у меня в голове от усталости мир по швам расползается, вот они и летают. Но, думаю, я счастлив. Нет, уверен. Иногда мне хочется плакать, но, по-моему, это от того, что вокруг наконец-то что-то происходит, и мне не все равно, как дело обернется.

Каждое утро я просыпаюсь затемно и выхожу из дома с косточкой для пса Дисмаса и с подарком для Лиры. Иногда ее окно уже открыто, и она меня ждет. Такие утра – лучшие. А в иные она еще спит, и я стучу, и она открывает окно, сонно зевая, и такие утра тоже очень даже ничего. Мы можем побыть наедине только час или около того, пока солнце не взойдет. Я спрашиваю ее о Сардах и о жизни до того, как ее взяли в рабство. Даже в темноте видно, как она оживляется, услышав о доме; она бросается рассказывать, не жалея дыхания, о городе и его улицах, о пекарнях и храмах, о руках своего отца и об оранжевом холме за домом, который по утрам пылал, как факел. Мы говорим по очереди: я – о том, что сделаю, она – о том, что делала и видела. Так пылко, что я готов поверить в великий город Сарды и готов поверить в роскошь нашего будущего, но что невероятно – так это то, что здесь и сейчас мы стоим лишь в паре шагов друг от друга, и часто я не уверен, что она настоящая, пока не протяну руку и не дотронусь до нее, не ощупаю ее теплое тело.

После этих встреч у меня слегка кружится голова, и я иду, спотыкаясь, на рынок, работать утреннюю смену. Теперь старшие грузчики меня знают, и я таскаю ящики на постоянной основе. Они кажутся легче. Груз, от которого я пару недель назад пыхтел, кряхтел и извивался, теперь поддается без проблем. Я чувствую, как жилы у меня в руках выступают, как веревки, и хотя до Гелона мне далеко, я силен как никогда. После работы я забегаю домой, занести завтрак для мамки и припрятать деньги в башмаке под кроватью, и направляюсь в карьер.

К тому времени, как я дохожу до перекрестка, солнце только начинает вылезать из-за Эпипол, но мой рабочий день уже закончен. Иногда я прихожу первым. Иногда – последним, и слышу смех прежде, чем кого-то вижу: это дети вокруг тачки носятся. Дарес болтает с Гелоном, тот слушает, довольно улыбаясь, а я думаю: мы точно Еврипида спасаем? И все-таки представление идет на лад. Каждое утро мы раздаем еду и сразу приступаем к сцене – чем сочнее, тем лучше. С музыкой мы пока так и не разобрались, что очень странно, учитывая, сколько денег мы потратили на все остальное. Вместо этого у нас мелодии напевает Гелон, а с ним – дети, будто второй хор, но, как ни странно, получается подходяще. Дарес, наверное, заставляет их репетировать, потому что хор звучит куда гармоничнее, чем раньше – не хуже хора из детей аристосов, какие иногда выступают на фестивалях, – и лучше становятся не только дети, все актеры не отстают.

Мы продолжаем их подкармливать, и по ним заметно. Даже незнакомец сразу поймет, какие афиняне – актеры: по полноте щек, по ровным спинам. Пока наша труппа отъедается, остальные пленники хиреют только сильнее. По виду они высохли и потрескались не меньше, чем листья, прилетающие в карьер с растущих над ним деревьев. Мы везем тачку мимо, накрыв еду плащами, но они, конечно, знают, что происходит. Дико подумать, что мы правда верили, что можем держать все в тайне, – наверное, просто притворялись, что верили. Но все-таки, что они могут сделать, кроме как держаться подальше? Мы с Гелоном носим дубинки, но эти пленники так ослабели, что с ними и дети справятся. Но сильнее, чем их тела, сломлен их дух. У них ничего не осталось; они теперь даже особо не боятся. Как будто их уже не трогают ни страхи, ни желания. Ну да, если дать им еды, они поедят, но я даже не уверен, что им хочется. Все, что от них осталось – гаснущий уголек, и раздуть из него пламя нужно постараться, а мы не стараемся.

Битон больше не показывается, и единственное, что теперь мешает репетициям, – резко испортившаяся погода. То и дело льет как из ведра, а Гелон не хочет, чтобы дети мокли. Его-то мальчонка, Гелиос, все время болел и кашлял, и я хочу ему сказать, что эти дети – не он, они здоровые, сильные, выдержат; но что-то меня останавливает. И все же, несмотря на постоянные перерывы, спектакль приходит в форму. Медленно, как муравьи, таскающие камни вдвое тяжелей себя, мы движемся вперед, сшиваем вместе обрывки сцен, и, хоть мы и режиссеры, но и афинянам даем слово, и детям, и трудно сказать, все ли так, как нам кажется, потому что все похоже на сон, и я мало сплю, но зачастую я плачу, слушая их речи, особенно из “Троянок”, постоянно прикрываю лицо краем плаща или краюхой хлеба, чтобы дети не видели. Всегда есть над чем поработать: какая-то деталь, которую мы упустили, сцена-связка, о которой мы совсем забыли, или кусок диалога, который даже Нума не помнит, поэтому надо сочинять самим, обсуждать и спорить, какие будут слова. Дело есть всегда.

Но однажды его не находится. Однажды солнце садится, обливая хор болезненно ярким светом, дети гудят музыкальный аккомпанемент, первые карьерные крысы выбегают, почуяв, что вечеру недолго осталось, а Гекуба поднимает взгляд к небу и ревет свои последние слова.

А мы с Гелоном переглядываемся и улыбаемся, потому что спектакль готов.

Теперь дело за зрителями.

20

Алекто приглашает нас войти, и ливийцы выкладывают свою работу на деревянные верстаки, чтобы мы оценили. Я хмурюсь и приглядываюсь к каждому предмету, задумчиво потирая подбородок, но, если честно, все охуенно. По костюму и по маске для каждого актера, даже для хора. Самый потрясающий наряд – для Елены. Блестящее одеяние, струящееся, пурпурное, с бабочками и розами, вышитыми золотой нитью – страшно представить, сколько оно стоит, если краска настоящая.

– Это что, тирский пурпур?

Алекто смеется и качает головой:

– А ведь не отличить, да? – Она показывает влажно блестящий фиолетовый комок, напоминающий сердце. – Это свекла и один секретный ингредиент.

Маска Елены – тоже что-то с чем-то: алые губы, скулы слоновой кости. Я попросил Алекто сделать прорези для глаз пошире, потому что у актера глаза зеленые, прямо как у Елены, и, хоть она и посмотрела на меня как на идиота, но получились не прорези, а целые пропасти. Зеленые, как ящерица, глаза Пахеса можно будет разглядеть без проблем, и, по-моему, эффект будет хороший.

Разнообразие большое. Тряпки троянок лежат рядом с вычурными одеяниями знатных коринфянок из “Медеи”. Золотая корона царя Коринфа на груде сверкающей брони и деревянное оружие – странно видеть, как предметы, созданные, чтобы обозначать персонажей, лежат пустые, бесхозные, а завтра они на миг соединятся с афинянами и заискрятся жизнью. Пока они не живые, но пульсируют ожиданием – и одеяния, и короны будто вздрагивают, как весенние цветы, ждущие, когда объявятся пчелы.

– Это же просто дерево, – говорит Гелон, поднимая меч.

– Тебе сколько лет? Ты думаешь, актеры настоящими мечами дерутся? Мы их красим, знаешь ли.

Она показывает на ведро мерцающей жидкости.

– Да, конечно. Я просто впечатлен.

– Соображаешь, – говорит Алекто, лучась улыбкой.

Она ведет нас в соседнюю комнату, посмотреть на задники. Гелон захотел для каждой пьесы расписной задник. Для “Медеи” сделали роскошную спальню, всю в коврах и подушках, и мне нравится, что на стенах нарисованной комнаты висят картины. Я присматриваюсь поближе и замечаю, что на одной из них ребенок, и говорю это Гелону, а он кивает, пристально глядя на нее.

– Это он придумал. – Алекто показывает на одного из ливийцев. На того мужика, который мне рассказывал, как потерял мамку, когда их везли через пустыню. Вид у него беспокойный. Как будто он боится, что будет, если ему припишут какую-то заслугу.

Гелон подходит, достает из кошеля монетку, отдает ливийцу и многословно его благодарит, а тот кланяется. Что-то мне подсказывает, что комплимент его трогает больше денег. Лицо ребенка на картине, висящей над кроватью, – виртуозный штрих. Его можно не заметить. Можно посмотреть весь спектакль и не заметить, что оно там есть, но мне кажется, каким-то образом ты почувствуешь, что оно есть, и, если случится увидеть его краем глаза, то уж вряд ли забудешь.

Задник для “Троянок” знакомый – сверкающие стены какой-то крепости с потеками крови на башне, – но для нашего спектакля Алекто кое-что подрисовала. Теперь в стене пробоины, по бойницам расползаются трещины, и пламя ползет вверх, будто красный плющ. Я и представить себе не мог, что здания могут быть такими живыми, но от того, как покорежены эти стены, кажется, что они – чудище, которое корчится в предсмертных муках. Троя горит, истекает кровью, встречает свой конец. От одного взгляда дрожь берет; покосившись на Гелона, я вижу, как он снова роется в кошеле. Алекто посмеивается себе под нос, довольная видом наших охваченных печалью лиц, потому что мы и мечтать не могли, что так здорово получится, но мне нехорошо. Нет, мне прямо-таки жутко, и я отвожу глаза и прошу ливийца, чтобы заворачивал. Пора убираться отсюда. Потому что теперь, когда реквизит готов, надо зазывать людей на пьесу.

Гелон рассчитывается с Алекто. Она говорит, что ливиец возьмет телегу и отвезет и нас, и костюмы с задниками. Разумно, да и неудивительно – места наши вещи занимают много, уверен, она хочет от них поскорее избавиться.

– Подождите! – говорит она.

Мы уже во дворе, и я почти запрыгнул в телегу с реквизитом. Ливиец надевает на мула упряжь, а Гелон достает из кармана что-то зеленое – яблоко, наверное, или овощ какой, – угощает мула и чешет его за ушами.

– Вы серьезно собрались ставить этот спектакль?

– Конечно.

– Со зрителями?

– Ну да.

– В этом сраном карьере?

– Мы же это уже обсуждали, – говорю. – Чтобы у Алекто был склероз? Ни в жизнь не поверю.

– Вы с ума сошли. Вы же понимаете, да?

– Пока, Алекто!

Но вожжи-то у ливийца, так что с места мы не сдвигаемся.

– Лампон, заткнись, – говорит Гелон.

Я смотрю на Алекто и понимаю, что он прав. Она не просто пытается нас отговорить. Тут что-то посерьезней.

– То, что вы купили, – в числе моих лучших работ, – говорит она. – Не хуже, чем в Афинах. Не сомневайтесь.

– Мы знаем. Спасибо.

Она трясет головой, будто начинает злиться – то ли на себя, то ли на нас:

– В карьере! Никто не придет, вы же понимаете?

– Придут, – говорит Гелон со странной уверенностью, и Алекто пристально смотрит сначала на него, потом на телегу, груженную своими творениями.

– Когда все начинается?

Мы отвечаем, и она кивает, разворачивается и уходит.

– Наглая сука, – говорю.

Раб-ливиец сверлит меня взглядом, тянет за вожжи, и мы трогаемся, отправляясь в путь по Сиракузам.

– Ну и как мы найдем зрителей?

– Расскажем всем про спектакль.

– Чудненько.

И так нам приходится работать зазывалами. По пути к дому Гелона мы кричим про спектакль прохожим. Орем, что в город приехало потрясающее представление, последняя пьеса Еврипида, и она будет только один раз, в карьере Лаврион. Люди таращатся на нас в недоумении. Полагаю, впечатление мы производим не лучшее: два голяка на телеге, запряженной мулом, едут и орут. Ливиец, кажется, не в духе. Ни слова не сказал с тех пор, как мы тронулись. Не стоило мне называть Алекто сукой, но быть режиссером – та еще нервотрепка, ну бывает, вспылишь иногда. Так я и говорю ливийцу, и еще что не надо обижаться на пустяки, иначе в этом деле никак. Он только моргает и сжимает вожжи покрепче. Но, когда мы оставляем задники и костюмы у Гелона, ливиец говорит, что завтра за нами заедет и подбросит до карьера.

– Молодчина, – говорю. – Далеко пойдешь.

Ливиец уже направляется обратно к Алекто, и мы продолжаем зазывать уже пешком. Сначала идем на рынок, но там уже столько купцов орет, что подробности о нашем представлении теряются за ценами на сыр, соленую рыбу и все остальное, что народу впаривают.

– Нас не слушают, – говорю.

Гелон кивает, но не останавливается. Он застенчивый, что пиздец, даже как-то весело смотреть, как он подходит к людям со своим обычным тоскливым выражением лица и спрашивает, любят ли они трагедию. У него ни красноречия, ни хитрости, но я, как бы ни улыбался во весь рот и ни прыгал, справляюсь не лучше. Но все же мы продолжаем. Я вижу парочку туристов у камня-плахи. Того, пурпурного, где Никия казнили. Тот же экскурсовод стоит и треплется, и история стала еще странней. Теперь Никий не просто умолял о пощаде, он еще и обоссался. В следующий раз, наверное, обосрется, а там кто знает. Может, это я расстроен от того, как сложно быть зазывалой, может, еще что, но я к нему подхожу.

– Брехня это все.

Туристы отступают.

– Прошу прощения, – говорит экскурсовод, – но это частная экскурсия.

– Лампон! – Это Гелон меня зовет. Что я творю? Что мне до Никия? Он же просто богатый мудак, который поставил на самого себя и проиграл.

– Вам надо вернуть деньги, – говорю. – Не было такого.

Туристы переглядываются между собой, потом смотрят на экскурсовода. Смотрят все еще опасливо, но, кажется, есть и подозрения. Будто они хотят, чтобы экскурсовод защищался.

Тот, кажется, понимает, потому что говорит, запинаясь:

– Было.

– Не-а.

Он смотрит на туристов:

– Говорю вам, он обмочился. Не сильно, но все же.

– Зачем ты врешь?

Это Гелон. Он на добрую голову выше экскурсовода, которому приходится задрать шею.

– Что ты сказал?

– Мы все видели, как Никий умер. Он умер с достоинством. Зачем осквернять его память?

– Но это правда!

– Что с тобой не так? Ты насмехаешься над чужими страданиями, и все ради денег. Ты разве не видишь, что от этого мы все в убытке?

И тут происходит что-то странное. Кожа над глазом экскурсовода начинает подергиваться, и голос трескается, и хотя он явно нас боится, особенно Гелона, по-моему, это не только страх. Стыд тоже.

– Да, – говорит экскурсовод, и его плечи обвисают. – Он не мочился. Это я придумал.

Путешественники приходят в ярость и требуют, чтобы он объяснился, а он скулит что-то про то, что ему семью кормить, и так ему дают больше денег. Туристы ругают его и благодарят нас. Они приехали всего на пару дней, может, мы подскажем, куда сходить?

– На спектакль, – говорю.

– Правда? Мы вроде не слышали о новых постановках.

По виду деньги у них есть – папаши среднего возраста в отпуске, дома жены и дети.

– Новое творение Еврипида, – говорит Гелон. – Впервые на Сицилии.

Они горячо кивают и спрашивают, где будет представление.

– В карьерах.

– Э-э… где?

– Да, – говорю я. – Решение нестандартное, но… добро пожаловать в Сиракузы! Мы тут рисков не боимся, понимаете? В постановке участвуют пленные из Афин. Они единственные на всей Сицилии знают эту новую пьесу. Все, как один, актеры со стажем – клянусь, парни. Эта постановка – хит сезона. На хер Никиев камень. Сюда все ходят. Это как потащиться в Египет и ни на что не посмотреть, кроме пирамид. Но увидеть, как афиняне ставят нового Еврипида… Мужики, такое только раз в жизни бывает. Больше не повторится.

Экскурсовод куда-то смылся, теперь мы с ними наедине.

– Сколько стоит?

Я смотрю на Гелона и вижу, как его губы готовятся сказать “бесплатно”. Но он и звука не успевает произнести, как я его прерываю.

– За вас всех – две драхмы.

Их шестеро, и цена очень высокая. Я вижу на лицах удивление, но у мужиков денег куры не клюют. По одним ботинкам понятно – они из кожи козленка.

Деньги у нас в руках, и я рассказываю им, как пройти в карьер. Они даже не торгуются, и, уходя, они довольны собой и шепчутся о том, как им повезло.

– Не надо было брать с них деньги, – говорит Гелон. – Мы же не за этим все делаем.

– А вот тут ты неправ. Предложишь бесплатно – такие богачи не клюнут. Чтобы они поверили, нужно было их обобрать.

Тогда он улыбается – прелестнейшей улыбкой:

– Почему ты себя всегда ведешь как дурак? Ты же не дурак.

– Дурак я. Просто знаю, что дурак. По-моему, это значит, что я поумней многих.

– Кто-то ведь так сказал. Кто так сказал?

Он хмурится, будто пытаясь вспомнить.

– Если верить легендам, так сказал великий Лампон какому-то придурку на рынке в Сиракузах.

Мы направляемся к Дисмасу, потому что очень уж от зазывания пить хочется.

Хабрий сидит на табурете у двери, и мы кладем ему на колени мех с вином и рассказываем про нашу пьесу.

– Никого не впускай, не рассказав, что мы делаем. Хор, полная постановка. Хабрий, порази их. Ты сможешь, как ты думаешь?

Хабрий поглядывает на вино, потирает щеку красноватым обрубком руки, кивает.

– И музыка у нас будет что надо. Так им и скажи.

Он делает большой глоток бухла и вздыхает.

– А там, дома… – говорит он, и его обвисшая спина начинает выпрямляться. – Музыка аргосская. Тут все совсем не так.

Еще чуть-чуть, и его опять понесет говорить про Аргос, и я проскальзываю мимо и иду внутрь. Все воодушевление от того, что мы продали спектакль туристам, быстро разбивается об отпор, которым нас встречают рыбаки у Дисмаса. Даже то, что Лира смотрит на меня из-за стойки, не сглаживает обиду от того, как все, кому я рассказываю про спектакль, шлют меня куда подальше. Большинство вообще не понимают, что мы им предлагаем, а кто понимает – называет нас предателями. Говорят, что афинянам на кольях место, не на сцене, и не пошел бы я ко всем херам. Но я все равно брожу от столика к столику, говорю свое. С Гелоном обращаются получше, рыбаки не идиоты, но никто не в восторге.

– Бля, – говорит он, когда мы встречаемся у стойки. – Что-то не могу до них достучаться.

– Варвары, – говорю. – Только и понимают, что бухать.

Гелон чуть не подпрыгивает:

– Гениально.

– Спасибо, дружище… э-э, что?

Гелон направляется к стулу Гомера. Там уже сидит рыбак, но, завидев Гелона, он, как повелось, убирается куда подальше, и Гелон запрыгивает на стул, и тот сначала скрипит, прогнувшись, и я думаю: бля, он же сейчас стул Гомера сломает. Гелон покашливает и поднимает руки. Выпивохи поднимают головы от чаш, и некоторые, кто посмелей, ругаются себе под нос.

– Завтра мы ставим “Медею” и новую пьесу Еврипида в карьере Лаврион.

– Ну да, ну да, – говорит кто-то.

Гелон смотрит на него волком, и мужику вдруг становится очень интересно, что там на полу.

– Это правда. Если не верите, проверить легко. Приходите завтра днем в карьер, и сами все увидите. Постановка настоящая.

– Ага. У нас хор и маски есть.

– И музыка.

– У нас есть музыка?

– Лампон, тихо.

Некоторые выпивохи посмеиваются, и я стыдливо потупляю взгляд; хорошо, что Лира в подсобке.

– Музыка у нас есть, но, опять же, завтра вы сами все увидите. – Он замолкает и возится с кошелем. – Кувшин катанского красного любому, кто пообещает, что завтра придет на представление.

В таверне становится тихо, и люди переглядываются. Теперь нас слушают все.

– Брешешь.

– Нет, не брешу, – говорит Гелон.

С несвойственной ему развязностью он подкидывает и ловит монетку.

– Пообещаете прийти на спектакль – будет вам кувшин.

– Приду! – говорит заплетающимся языком кто-то в углу.

– И я!

И вот уже вся таверна, кроме парочки мудаков-аристосов в углу, пообещала прийти на наш спектакль, и мы расплачиваемся деньгами, которые я получил от тех путешественников. Обидно, потому что я бы ими здорово пополнил накопления для Лиры, но Гелон об этих накоплениях не знает и, когда я пытаюсь оставить деньги себе, думает, что я просто жмот.

– За Еврипида, – говорит Гелон, поднимая кувшин. – За трагедию.

– За трагедию! – ревут выпивохи и чокаются с такой силой, что у некоторых разбиваются кувшины, но Гелон покупает им новые, так что они орут только громче.

Я хочу остаться поговорить с Лирой, но Гелон заявляет, что вечер только начался. Таверна Дисмаса в городе не одна, а нам надо заполнить карьер. Он же понимает, что эти обещания ничего не значат? Они их забудут утром с похмелья. Повезет, если парочка придет.

И все равно мы идем по городу, орем, какое у нас чудесное новое представление. Что это – новейшая пьеса Еврипида, и актеры – настоящие афиняне, которые в Греции играли в больших спектаклях. Все, чем нас встречают, – то же недоумение, что и раньше. На улице торгует соломенными шляпами-петасами темноволосая красавица, похожая на Десму как две капли воды; я уже готовлюсь к тому, что Гелон, как обычно, будет стоять в прострации, но он просто объясняет, что мы ставим спектакль и ей стоит прийти. А потом идет дальше. Я впечатлен и хочу ему так и сказать, но он уже далеко ушел, приходится пошевеливаться, чтобы нагнать. У меня болят ноги, от ходьбы я хромаю так, что смотреть смешно, и ночью я не спал – в общем, город снова кажется не совсем настоящим, как в лихорадке. Наверное, поэтому я так поздно замечаю.

По улице катится колесница, запряженная четверкой лошадей, и из нее несется исступленная музыка дифирамба. Вожжи держит человек в маске и переливающемся одеянии. Сбоку от него другой играет на лире, а тот, кто сидит позади, лупит по струнам кифары. Они тоже в масках. Тот, кто с лирой, начинает петь. Голос женский и к тому же знакомый. Она поет о новом, с пылу с жару, спектакле по Еврипиду, который будет завтра днем в большом карьере. Только одна ночь. Пропускайте на свой страх и риск. Люди на улице смотрят, разинув рот. Все молчат, но никто не отводит взгляд. Колесница громыхает мимо с цокотом копыт, с вихрями пыли, с музыкой, и после того, как она исчезает, в воздухе еще долго висит дымка, и тихие отзвуки лиры и кифары уплывают, как дым, в фиолетовое небо над темным рядом домов.

– Охренеть. Это Алекто?

Гелон улыбается:

– Нет, – говорит он. – Это театр.

21

Свет еще не совсем ушел, и мы направляемся не по домам, а к карьеру. Странно приходить сюда без детей. Здесь слишком тихо, слишком одиноко. Чем ближе мы подходим к яме, тем больше меня заполняет ползучее чувство ужаса, и, может, это происки моего утомленного разума, но кажется, я слышу, как внизу исступленно копошатся крысы. Не будь со мной Гелона, я бы развернулся и ушел, но он здесь, так что мы идем, пока не доходим до холмика, нависающего над карьером. Здесь мы с Гелоном и решили стать режиссерами. Сейчас не так черно, как в ту ночь, и все еще можно разглядеть афинян: как они жмутся друг к другу или медленно расхаживают, чтобы согреться. В сумраке не разберешь, какие из них наши, но, по-моему, те, которые движутся. Те, которые перебирают ногами, будто их жизнь – огонек, и они хотят, чтобы он продолжал гореть.

– И что теперь?

Гелон достает кувшин вина. По дороге он купил его у винодела, выбрал самый дорогой в лавке.

– Дай-ка глотнуть.

Но глотнуть он мне не дает. Вместо этого он льет вино в карьер, пока кувшин не пустеет, и просит взять его за руку. Я не шучу и не ругаю его, что зря потратил вино. Сейчас здесь так жутко, что мне хочется чувствовать тепло дружеской руки, и я отвечаю на просьбу.

– А теперь что?

– Помолимся, – говорит Гелон.

Этим мы и занимаемся следующие несколько часов.

22

Утро, еще темно, но, выйдя за дверь, я вижу, что Гелон уже меня ждет. В одной руке у него, кажется, маска, в другой – тряпка, и он протирает маску, полирует так, что от каждого движения глянцевитое дерево переливается, сияет холодным светом, будто одинокая звезда подмигивает нам сквозь темно-синие тучи.

– Чем раньше начнем, тем лучше, – говорит Гелон, не поднимая глаз. – Надо выдвигаться.

Я хотел сначала зайти к Лире, и у меня с собой подарки: стило и восковая табличка. И косточка для пса. Стило лежит в коробочке у меня под мышкой, а кость я держу в руках, и замечаю, что Гелон задерживает на ней взгляд, но ни о чем не спрашивает. Мы идем, и земля хрустит под ногами. Если грязь на дороге не замерзла, то точно к этому близка, и я чувствую, как гравий слегка холодит ноги сквозь подошвы крокосов. Да-да, я в крокосах и в хитоне цвета молнии, потому что режиссеру надо выглядеть как следует – по крайней мере в ночь премьеры. В конце улицы стоит повозка – дыхание лошади висит в воздухе у потрескавшейся стены. Ливиец, раб Алекто, держит вожжи. Он укутан в шерсть, но все равно стучит зубами.

– Доброе утро!

Он кивает, и я залезаю в кузов. Сначала мне кажется, что мы поедем с детьми, потому что кругом множество лиц, но это просто маски – глаза круглые, рты разинуты. Начинается поездка так себе: повозка набита реквизитом, и деревянные мечи колют меня в задницу; но я сворачиваю одно одеяние как подушку, а в другое заворачиваюсь, чтобы согреться, так что поездка к карьеру проходит даже уютно. Птицы еще молчат, кроме парочки самых ранних – их слабенькую песенку заглушает ветер и фырканье лошади. Из кузова плохо видно, и любопытно получается – я не столько вижу рассвет, сколько слышу. Поначалу птицы робки, будто певцы, которые нервничают перед недружелюбной аудиторией. Пока мы едем, они прибавляют в уверенности, и скоро они уже выкладываются по полной, и к ним присоединяются птицы с других деревьев, и, выглянув из-за холста, я вижу желтизну на краю мира, которая через час-другой превратится в солнце.

– Ну что, день пришел, – говорю.

Гелон передает мне мех с вином, и мы пьем по очереди, молча, пока не доезжаем до перекрестка. Нас ждет старик в большой соломенной шляпе. Тот самый, который продал Гелону тачку – теперь при нем новая.

– Здесь? – спрашивает ливиец.

– Да, но подожди.

– Кого?

– Детей.

Долго ждать не приходится. Их смех уже слышен вдалеке, и скоро мы уже видим, как они маршируют по-военному, Дарес – впереди всех. Дети сразу принимаются за дело, заполняют тачку до краев, и Гелон везет ее вниз, ко входу в карьер. Страж нас едва замечает, смотрит только на кошель, который ему протягивает Гелон, и лениво отступает в сторону, чтобы посчитать, что внутри.

Я шепчу:

– А не надо ему сказать про представление? Что зрители придут?

– Уже сказал.

– Чудненько.

Мы толкаем тачку, лавируем между спящими афинянами и грудами камней, пока не доходим до нужного места. Гелон выбрал его еще давно, потому что здесь есть большой валун, чтобы опереть задники, а за ним афиняне могут переодеться. К тому же здесь мы прямо в середине карьера, в его нутре, в окружении известняковых стен. Будто мы хотим поделиться секретом, и сама земная твердь подползает поближе, чтобы послушать. Почти все афиняне еще спят, хотя некоторые уже начинают ворочаться, и иногда раздается крик или всхлип, будто они пробуждаются от дурного сна – или внутри него.

– Доброе утро!

– Тихо, Лампон.

Нужно несколько заходов, чтобы все перенести, потому что сегодня у нас с собой не только еда, еще и костюмы с декорациями, но наконец повозка пустеет.

– Я вернусь вечером.

– Спасибо.

– Удачи.

Ливиец кланяется, потом резко дергает за поводья, и лошадь трогается с места, а колеса ужасающе грохочут по грубому гравию. Мы идем обратно к карьеру, и я замечаю, что старик в соломенной шляпе идет рядом со мной и в руках у него что-то длинное и тонкое.

– Лампон, знакомься, это Алкей.

Старик снимает шляпу и кивает. Его лицо все в трещинах, будто кто-то постучал по высохшей земле, а глаза – узкие голубые щелочки, но в них есть какая-то игривость, и кажется, что он улыбается, хотя на самом деле нет.

– Алкей займется музыкой.

Он поднимает руку, и я вижу, что в руке у него авлос. Краска на дудочке облупилась и стерлась, а дерево под ней в сучках, бурых, как выделанная кожа, того же цвета, что и ладонь старика, будто инструмент – ее часть, вроде как очень длинный палец.

– Красиво.

К этому времени солнце уже поднялось, и почти все актеры уже рядом. Дети в полной готовности. У каждого есть по заданьицу, и они берутся за дело. Секрет режиссуры в том, чтобы по большей части давать всем заниматься своим делом. Говорить точно и понятно – а там уже все от них зависит. По крайней мере со своими подчиненными я веду себя так. Некоторые дети отвечают за реквизит и костюмы к “Медее”, некоторые – за “Троянок”, а есть еще те, чья задача – просто раздавать еду. Пленники, не занятые в спектакле, следят за нами; кое-кто даже подкрадывается поближе. Конечно, они знали, чем мы занимаемся, но мы всегда старались, насколько возможно, держать репетиции в тайне, проводить их за валунами или в закоулках в стенах карьера. Сегодня мы на самом видном месте, ни от кого не скроемся. Гелон принес пару лишних мешков с зерном, и мы оставим их здесь, когда представление закончится, но сейчас нам надо поработать спокойно, без перерывов – и я поднимаю дубинку и делаю шаг вперед.

– Доброе утро, мальчики. Уверен, вы все знаете, чем мы тут занимались. Так вот, день настал. Через пару часов здесь будет самый цвет сиракузского общества. Они придут отдать дань единственному хорошему, что породили Афины, – Еврипиду. – Я подмигиваю. – Будете вести себя хорошо – может, получите бухла да перекусить, как все закончится. Но если что-то сделаете, чтобы помешать, – то, как говорил великий Гомер, я вам череп проломлю.

Я пару раз замахиваюсь дубинкой – широко, ни в кого особо не целясь, – и те, кто крался поближе, разбегаются.

– Умницы. Вижу, поэзию вы знаете.

Я оборачиваюсь, широко улыбаясь, и вижу, что малютка Страбон смотрит на меня в потрясении.

– Надо было, Страбон. Нельзя же, чтобы эти бедолаги все продовольствие украли.

Он кивает, но, по-моему, не понимает, потому что чуть позже он пытается дать одному афинянину морковку, и только Дарес его останавливает.

Задники не получилось перевезти целиком – слишком большие, – так что пришлось попросить распилить их на три части, теперь приходится собирать. Прислоняем их к валуну друг за другом, в том порядке, в каком они появятся; первыми идут декорации к “Медее”. Так мы сможем просто отодвинуть этот задник, когда “Медея” закончится, обнажить стены Трои – и можно играть. Но все равно, хорошо, что мы заранее приехали, потому что на генеральной репетиции всплывает множество мелких проблем. Афиняне долгие месяцы не носили новые одежды и, получив костюмы, просто ошарашенно держат их в руках, медленно поглаживают, как слепые, а потом расправляют, улыбаясь наивно-радостно, и я понимаю, что они вернулись в детство. Страдания содрали с них годы – так плотник омолаживает дерево, проведя скобелем по старой коре. Да, кажется, в разрухе они нашли невинность.

– Помоги, – говорит Пахес, глядя в мою сторону; в руках у него струятся пурпурные одежды Елены. Он спрашивает первым, и я подхожу к нему сразу.

– Что такое?

– Как?.. Э-э… как это надевать?

На самом деле, костюм Елены – пожалуй, самый хитрый реквизит из всего, что сделала Алекто. Приходится повозиться, чтобы найти в коме блестящей ткани дырки, куда Пахесу нужно продеть голову и руки, но вместе мы справляемся.

– А маска где?

Один из ребят подает мне маску; сначала приходится протереть ее от известковой карьерной пыли и распутать золотистые колтуны парика, но наконец все получается. Пахес надевает ее и исчезает. От него остается единственный след – зеленые глаза, глядящие сквозь прорези, но даже они изменились, будто стали женственней.

– Как тебе?

– Шикарно, – говорю я, и это правда. – Гелон, глянь на Пахеса.

Гелон с Даресом помогают одному из афинян надеть бутафорскую броню, но Гелон немедленно отрывается и подходит к нам.

– Что скажешь?

– Великолепно, – говорит Гелон, и видно, что он это искренне.

– Елена, давай, покрутись.

Пахес пускается в один из Елениных танцев, и золотистый парик слегка развевается на воздухе.

– Двигай бедрами больше, – говорит Гелон. – Помни, что ты танцуешь, чтобы выжить. Не соблазнишь Менелая – он тебя убьет.

– Да, Елена, поживей!

Пахес принимается плясать как надо, и, хотя один раз он спотыкается о длинные одежды, и без музыки танец выглядит странно, он на правильном пути – теряет себя, находит Елену. Я шлепаю его по заднице.

– Хороша, шельма. Менелаю не устоять.

Зеленые глаза моргают, и до меня доносится запыхавшееся “спасибо”.

Главное – это повторение. Где-то час, а то и больше, актеры только и делают, что снимают и надевают костюмы и становятся по местам. Я предлагаю сделать полный прогон, повторить все слова, но Гелон ни в какую не соглашается. На одном заучивании далеко не уедешь, он хочет, чтобы на сцене они немножко терялись. Он говорит, самый лучший театр – не тот, где актеры что-то показывают, а тот, где находят. Точность – для трусов и дураков, а Еврипид – ни то, ни другое. На этих словах его голос дрожит; видно, что он нервничает. Давно я не видел, чтобы Гелон реально нервничал, и поначалу мне кажется, что это из-за чего-то еще. Просто холодно, или карьерная пыль застит мне глаза. Но нет, Гелон жуть какой напряженный, и только теперь я замечаю, что остальные тоже. Даже дети ведут себя тихо, а если кто из них смеется, то как-то наигранно, будто он тоже актер. Афиняне ходят туда-сюда, хватаются за костюмы, чтобы успокоиться. Кажется, что они перешептываются, но, подойдя поближе, я слышу, что это просто слова из пьесы, что они шепчут реплики себе под нос, как молитву, и каждый повторяет разные части: кто-то – начало “Медеи”, кто-то – конец, а кто-то – середину “Троянок”, и ко мне снова подкрадывается чувство, что время растворяется в бесконечной песне. Только старик стоит себе непринужденно у тачки, пьет и напевает себе под нос – мне хочется напитаться этим спокойствием, так что я подхожу к нему. Пахес идет со мной.

– Так ты у нас музыкой занимаешься?

Старик кивает и отпивает вина.

– И как, прилично играешь?

Он сдвигает соломенную шляпу на затылок, так что я вижу, как он весело прищуривает бледно-голубые глаза и тихо посмеивается.

– Что смешного? – Я говорю раздраженно, но он, кажется, не замечает.

– Поздновато спрашивать, – говорит он. – Но я тут. Это факт.

Он предлагает мне вина, и я отказываюсь. Тогда он предлагает Пахесу, и я решаю, что не так уж старый хрыч и плох.

Мы стоим втроем у тачки, ничего не говорим, только смотрим по сторонам, а иногда друг на друга, и улыбаемся, будто сегодня просто день как день, а потом Пахес говорит:

– Как вы думаете, кто-то придет?

– Придут, – говорю. – Сиракузяне от театра без ума.

Старик будто собирается ответить, но передумывает. Он достает авлос и начинает играть на нем пальцами – не дует, просто перебирает, закрывая и открывая дырочки с поразительной скоростью. Наверное, играет он прилично.

– Нет человека счастливей того, кто помер у матери в утробе.

– Чего?

– Пословица афинская, – говорит старик; пальцы так и пляшут. – Смурные они люди. Жуть какие смурные.

– Я бы так не сказал.

Это Пахес – он долго тянет вино из меха.

– Чего ты за них вступаешься, Пахес? Я-то знаю, что ты не такой.

Комплимент, кажется, совсем не утешает Пахеса, поскольку он хмурится и пьет еще.

– Притормози. Мы же не хотим, чтобы ты набухался. Капелька, нервы успокоить – пожалуйста, только не так, чтобы ты слова не выговаривал.

– Вам не найти народа, который столько смеется, сколько мы, афиняне, – говорит Пахес. – Был у меня друг – так насмешит, что того и гляди ребра треснут. – Он улыбается так широко, будто нет ничего лучше, чем когда ребра трескаются. – Самый веселый человек на свете был. И славный музыкант.

– На чем он играл? – заинтересованно спрашивает Алкей.

– На лире. Мы с ним вместе играли.

Кажется, он замечает мое удивление, потому что поспешно добавляет:

– Я ужасно играл, но ему со мной нравилось. Говорил, что я его успокаиваю. – Снова та улыбка. – Афины – это не только трагедия, – с чувством говорит Пахес. – Мы пьем, пока с ног не свалимся, а потом встаем ни свет ни заря, плетем интриги, и любим, и строим, и так по кругу. Это город веры, а не отчаяния. Твоя пословица не имеет ничего общего с Афинами, которые я знал.

Старик смотрит на него – на смену искоркам в глазах пришло что-то посерьезней, можно сказать, уважение, – и он протягивает руку и похлопывает Пахеса по плечу:

– Я не хотел тебя обидеть.

Пахес кивает, и мы еще долго стоим у тачки, передаем друг другу мех. Просто трое мужиков пьют вино в славное утро. Я приобнимаю Пахеса, потираю его голову и с радостью отмечаю, что у меня на пальцах не остается волос.

– Эх, в этом-то вся радость в жизни, да?

– Ага, – говорит он, но видно, что думает о другом.

– Кто был твой друг, Пахес? – спрашиваю я. – Он в Афинах остался или как? Где ты его прячешь?

Пахес прикладывает руки к вискам и, кажется, сжимает, плотно зажмуриваясь – от цвета ящерицы не остается и следа. То, как он сдавливает руками череп, напоминает мне, что бывает, когда разобьешь горшок в мастерской – не думая, пытаешься удержать осколки, хотя знаешь, что дело дрянь.

– Он здесь, – говорит он безжизненным голосом, – в карьере. Я похоронил его в тот день, когда мы познакомились.

Мне вдруг становится паршиво, потому что меня осеняет: я же это знал, просто хотел из него вытянуть. Зачем я это сделал?

Я даже радуюсь, заслышав, как недалеко от нас говорят на повышенных тонах. Рядом с декорациями идет бурное обсуждение, и я направляюсь туда – Пахес идет со мной, и мысленно я вздыхаю с облегчением. Гелон с Нумой спорят, что странно, потому что до этого у них была тишь да гладь. Мандраж, наверное. Я предлагаю обоим вина.

– Чтоб нервы успокоить, – снова говорю я. – Только не так, чтобы слова не выговаривать.

– Лампон, скажи ему, что он с ума сошел, – говорит Нума.

– Да ты подумай, – говорит Гелон. – Никто такого раньше не делал.

– Ничего не понимаю.

Гелон пускается в объяснения. Он хочет, чтобы в “Троянках” сыграл ребенок. Под конец пьесы маленького сына Гектора, Астианакса, убивают – сбрасывают с башни, потому что Агамемнон боится, что тот будет искать мести, когда вырастет. Это все описывает хор, зрители ничего не видят, но Гелон хочет, чтобы мы это прямо сыграли. Реплик нет, так что все, что нужно, – чтобы афинянин, играющий стража, столкнул кого-то из детей с камня, а мы поставим что-нибудь мягкое, чтобы ребенок не пострадал. Гелон считает, что от неожиданности все будут в ужасе и восторге, но я скорее согласен с Нумой.

– Слишком большой риск, – говорю. – Уже поздно вводить новые идеи. Зрители скоро придут, а мы не репетировали. Вдруг что-то пойдет не так?

Гелон едва заметно моргает, и у меня закрадывается мысль: идея совершенно не новая.

– Все просто. Тачка набита зерном, а мы еще положим сверху плащи, и падать точно будет мягко. Лететь ведь все равно недалеко.

– Но дело же не только в этом, – говорит Нума. – В театре и женщин-то нет, не то что детей. Бред какой-то.

– А должны быть, – отвечает Гелон. – В театре должны быть мужчины, женщины и дети. По-моему, так.

Нума качает головой – кажется, он искренне расстроен, он же в Афинах был профи. Театр – вся его жизнь. Конечно, последнее слово за мной и Гелоном, но до этого момента Гелон стремился сделать так, чтобы все работали вместе. Каждый вопрос он обсуждал и обдумывал вместе с актерами, так что я не думаю, что разумно в последний момент навязывать им странную придумку.

Вдруг раздается высокий резкий голос:

– Он прав!

Это Лин. Он уже надел драный плащ Кассандры, стоит, прижав маску к груди. Он выглядит еще взволнованнее обычного, хотя, казалось бы, куда уж дальше, и стреляет глазами по сторонам – они широко открыты, белки видно издалека.

Нума улыбается:

– Спасибо, Лин.

– Я про Гелона. Нума, ты что, не понимаешь? Это же гениально! Зрители не будут знать, чего ожидать. Они услышат, что собираются казнить ребенка, а когда он и правда появится… – Он склоняется поближе. – Мальчик же будет без маски, я правильно понимаю?

– Правильно, – говорит Гелон.

– О, это будет потрясающе. По-моему, надо так сделать. Ни у кого такого нет, а кто знает, может, эту пьесу никогда больше не поставят.

– Не говори так! – восклицает Нума. – Конечно, поставят.

Афиняне перешептываются. Кажется, исход может быть и тот и другой, и я без понятия, какой вероятнее. Гелон поворачивается к актерам:

– Что скажете?

Сначала ничего. Выражения их лиц не разберешь – почти все скрыты за масками, – и жутковато получается, когда они отвечают одновременно, как и положено хору:

– Давайте с ребенком.

Гелон поворачивается к детям:

– А вы что думаете?

Кажется, будто это просто формальность, будто они это уже обсуждали; дети отвечают мгновенно:

– Возьми кого-то из нас!

– А кого?

– Астианакс – младенец, – с готовностью говорит Лин. – Нужно взять самого младшего.

Страбон, который на целую голову ниже своих дружков, выходит вперед, широко улыбаясь – кажется, что его кривые зубы в еще большем беспорядке, чем обычно.

– Я буду в спектакле?

– Да, – говорит Дарес.

– А что я буду делать?

– Падать. Тебе нужно просто упасть, но это очень важно. Сможешь, Страбон?

Он кивает, и дело сделано. Страбону досталась роль Астианакса. Я спрашиваю Гелона, почему он не хочет, чтобы детей Медеи тоже сыграл кто-то из ребят, но он отвечает, что Медея убивает их ножом, а это сложновато сделать убедительно. Нужна кровь или какая-то замена. И к тому же “Троянки” – кульминация представления. Финальный спектакль. Поэтому эффект хочется использовать в последний момент.

День ползет дальше, и весь следующий час мы репетируем падение Страбона: сталкиваем его с валуна, чтобы после недолгого полета он приземлился в тачку, на мешки с зерном и ткань. Поначалу он каждый раз визжит от восторга, приземляясь, и приходится начинать заново. Нам надо, чтобы сначала был вопль ужаса, когда его толкают, а потом ничего. Страбон не понимает, но Дарес терпеливо все объясняет, и наконец до него доходит. После десятого безупречного падения Гелон берет его на руки и обнимает, а потом ставит и ведет его за руку к середине сцены.

– Поприветствуйте Страбона, – говорит Гелон. – Самого юного в мире актера.

Все вопят от восторга, громче всего – дети. Гелон треплет Страбона по голове, и он семенит к своим дружкам, широко улыбаясь.

– Сегодня мы делаем нечто новое, – говорит Гелон. – Нечто, не похожее на обычные трагедии. Я хочу вас всех поблагодарить. Каждый из вас должен гордиться собой и своим трудом. Я вами точно горжусь, и Лампон тоже.

– Жуть как горжусь, – говорю.

– Это Алкей. Он будет подыгрывать вам на авлосе. А дети будут подпевать.

Алкей снимает шляпу и кланяется.

– Думаю, теперь мы готовы – по крайней мере, мы постарались. Совсем скоро сюда придут люди, смотреть представление. Сколько людей? Не знаю, но скоро мы выясним вместе. Я уверен, вы покажете им нечто незабываемое. Уходя отсюда, некоторые, а может, и многие из них, навсегда изменятся, и, что бы ни случилось в будущем, память об Афинах будет жить, и в этой памяти вы оставите след. Я верю.

Хор помалкивает, но слова Гелона действуют. Вроде по логике сукины дети должны нам просто подыгрывать от страха и голода. Может, так и было поначалу, только сейчас, глядя на афинян, одетых в костюмы и вцепившихся в реквизит, я вижу: да, им страшно, смертельно страшно, что кто-то и вправду придет, но еще больше они боятся, что никто не увидит спектакль. Им нужны зрители.

Но пока никто не пришел. Актеры стоят по местам: костюмы надеты, потные пальцы сжимают маски. Декорации стоят, реквизит наготове. Свет, как синяк, разливается по небу из-под солнечного кулака, и в карьере мрачно, как раз идеально для начала “Медеи”. Гелон ходит взад-вперед, повернув голову к дороге в яму, ищет взглядом кого-то, хоть кого-нибудь.

– А что, другие пленники – тоже зрители.

– Заткнись. Они придут.

Но никто не приходит. Афиняне стоят на местах – от волнения их бьет мелкая дрожь. Дети не могут усидеть на месте и бегают вокруг, шепча: “Ну где они?” Дарес велит им не шуметь.

– Надо начинать, – говорю. – Еще подождем, и свет уйдет.

– Нет, – отвечает Гелон, не отрывая взгляда от тропы. – Они придут. Они должны.

Время все идет, и уже даже актеры шепчут: давайте просто начнем.

– Потерпите, – говорит Гелон. – Спектакль без зрителей – просто репетиция. Надо делать по-настоящему.

Голос у него вполне уверенный, и афиняне успокаиваются, но я-то его хорошо знаю и слышу, как потихоньку закрадывается сомнение. День клонится к вечеру, и все равно мы стоим и ждем, уставившись на темную, извилистую тропу, ведущую в яму, ловим движения, будто ястреб, ведущий охоту на мышь.

– Вот, – шепчет Гелон, вытянув руку.

По тропе спускается силуэт, а за ним – другой.

– Двое. Ну, это лучше, чем ничего.

– Смотри.

За ними идут еще человек семь-восемь. Я, если честно, думал, нам повезет, если придет десяток – думаю, даже Гелон будет доволен. Главное – чтобы спектакль увидели незнакомцы. Те, для кого он будет новым и загадочным.

– Ребята, по местам!

Никто не шевелится. Они смотрят вверх – разинув рты и широко раскрыв глаза, так, что кажется, что они в масках, хотя никто еще не успел их надеть.

– По местам, мать вашу!

Даже дети не сдвигаются с места. Я снова смотрю вверх, и кажется, что вся тропа подрагивает, будто в карьер ползет великолепный змей, пестрящий бесчисленными цветами, и я понимаю, отчего весь переполох.

Там сотни людей, и все идут к нам.

23

С самой войны столько сиракузян и афинян не собиралось в одном месте. Сиракузяне рассаживаются по дуге, почти как в настоящем театре. Они садятся на камни, а некоторые из них – на те самые импровизированные могилы. Толпа безмолвна. Пугающе безмолвна. Они смотрят так пристально, что мне как-то не по себе. Многие из лиц мне знакомы: гончары из бывшей мастерской, рыбаки из таверны Дисмаса, женщины с рынка, бесчисленное множество людей, кого я видел в городе, но ни разу не заводил разговор. Даже аристосы есть. Немного, но кто-то пришел. Их выдают яркие плащи и намасленные волосы, блестящие на солнце.

У меня трясутся руки. Пальцы красные, как порезы, в запястьях бьется кровь, а во рту сухо, будто я наелся пыли под ногами.

– Добрый день. – Голос у меня жуть как дрожит, но я продолжаю. – У нас для вас такое представление – закачаетесь. Правду говорю, вам повезло. Я…

– Лампон, тихо.

Некоторые смеются – и хорошо, хотя жалко, что за мой счет.

– Сегодня, – говорит Гелон, – вы увидите две постановки. Первую вы знаете. Это будет “Медея” Еврипида. А вторую на Сицилии еще не видели. Это “Троянки”, новейшая пьеса Еврипида. Пьеса, которую он считает своим лучшим творением.

Услышав последнее, зрители начинают переговариваться. Гелон поднимает руку, и я вижу в ней кувшин – он опорожняет его на землю, так, что у нас на ногах остаются брызги вина, похожие на кровь.

– Пусть боги взглянут с благосклонностью на то, что мы сегодня увидим и сделаем.

Некоторые зрители повторяют за ним, но далеко не все.

Гелон отвешивает поклон, как режиссеры на спектаклях, которые мы видели раньше, и я следую его примеру. В толпе кричит женщина. Ее голос становится все громче, и, подняв взгляд, я вижу, что она движется, решительно шагает к нам, и ее темные волосы развеваются, как сумасшедшие, и от этого мне кажется, что к нам пришла настоящая Кассандра.

– Куда катится мир?! – Она прямо-таки визжит. – Вы будете сидеть смотреть, как эти твари пляшут и поют?! Мой муж мертв, и твой тоже! – Она тычет пальцем в какую-то женщину. – И твой сын, блядь, мертв!

Она бросается на другую женщину, но крупный мужик со шрамом на горле хватает ее и уносит, а она бьется и орет. Никто его не останавливает, но по всей толпе прокатываются шепотки, и я думаю: ну все. Чуть ветер подует не так – нам крышка.

– И что теперь?

Гелон молчит. В первый раз с начала нашей затеи он так же растерян, как и я.

– Женщины, – говорю я, натянув улыбку.

Никто не смеется. Некоторые даже начинают свистеть. Все во мне говорит: надо смываться. Валить, пока не поздно. Но я не ухожу. Просто закрываю глаза, будто темнота мне поможет. И тогда раздается музыка. Если Алкей играет хреново, все взбунтуются. Если неплохо, то в нас все равно пара камней да прилетит. Но его игра – ни то ни другое. Я даже представить себе не мог, что на авлосе можно играть так, как Алкей. Дальше может быть что угодно, но с музыкой мы справились. Свист замолкает, и, пользуясь случаем, Гелон запрыгивает на груду камней и обращается к зрителям громким, твердым голосом:

– Каждый в этом карьере что-то потерял на войне. Вы хоть по сторонам посмотрите!

Некоторые и вправду смотрят по сторонам и видят изможденных созданий, которые лежат в цепях под камнями, как звери на пороге смерти.

– А теперь смотрите на сцену и не смейте отворачиваться. Это не сцена, и мы не в карьере, а в коринфском дворце. Смотрите! Больше ничего нет!

Все звуки заглушает музыка, и появляются пятнадцать знатных коринфянок. Вообще, по тексту пьесы сейчас должна появиться кормилица, а хор – чуть позже, но слова кормилицы даже Нума не помнил, так что мы решили перейти сразу к делу. Вцепиться в глотку и не отпускать. И, конечно, я слышу, как зрители резко вдыхают, потому что Алекто постаралась на славу, и хор как настоящий.

– Ах, как мне страшно! – говорят они нараспев. – Медея потеряла разум. Ах, страшно представить, что она может сделать!

Они начинают танцевать, робко и неловко. Мы вроде много репетировали, чтобы убедиться, что двигаться им будет легко, несмотря на цепи, но почти все это время – без масок и костюмов. У меня екает сердце. Да, костюмы хорошие, даже прекрасные, и декорации тоже, но ведь от одних костюмов, декораций и музыки спектакль не оживет. Как бы в доказательство один из хористов спотыкается и наворачивается, так, что с него слетает маска; другой хорист, у которого из-под маски совсем некстати выглядывает серебристая борода, помогает ему подняться. Пока актер на земле возится с маской, все видят его тощее, перепуганное лицо, и толпа начинает смеяться. Алкей дует в авлос посильней, но смех делается только громче – зрители чуть не лопаются. Напряжение, совсем недавно бывшее невыносимым, ушло, и толпа расслабилась. Они поворачиваются друг к другу, ухмыляются, пихаются локтями, тычут пальцами. Что-то мне подсказывает, что этого они и хотели. Даже если сами не осознавали, они хотели провала.

Я боюсь даже смотреть на Гелона, и мой взгляд мечется между сценой и зрителями, так что я слежу не столько за спектаклем, сколько за тем, как он на них действует. Хор пошел вразнос. Вместо унисона получается совершенная неразбериха, и они наезжают на реплики друг друга, так что иногда их не разобрать. Только Алкей держит себя в руках, и музыка, когда ее слышно за сумбуром хора и хохотом толпы, идеальная, темная и мрачная – только слышно ее не всегда.

Один хорист снова спотыкается; с него хотя бы не слетела маска, и на ноги он встает быстро, но, совершенно сбившись с ритма, он орет в одиночку:

– Смотрите, вот Медея!

И сразу четырнадцать голосов:

– Смотрите, вот Медея!

Но Медеи не видать и не слыхать, и над этим тоже смеются.

– Смотрите, вот афиняне, они говно! – орет кто-то из толпы.

Рев смеха. Я бросаю взгляд на Гелона, и он разбит. Лицо у него бледней известняка, на котором он сидит, кулаки сжаты, но взгляд его так и прикован к сцене, будто он никогда не сможет его отвести. Наконец является Медея. Она в алом одеянии с узелками темной ткани по краям, блестящим, как ягоды. Даже не слышно, что Нума говорит, – так орет толпа. Выход Медеи должен начинаться с затейливого танца, но вместо этого он стоит как вкопанный. А потом он очень медленно оглядывается по сторонам, и его слов почти не слышно, но в крошечных движениях видна какая-то угроза, и от одного взгляда на него у меня чуть привстают волосы, и хочется отойти подальше. Помню, как-то раз я работал у дяди на ферме, посмотрел вниз – а по моей ноге змея ползет. Так вот, когда я смотрю на Нуму, я чувствую примерно то же самое, только чуть послабей. Многие зрители еще смеются, но уже натянуто – больше работы мышц, чем веселья. Наконец-то можно разобрать, что говорит Нума:

– Среди созданий, наделенных жизнью, мы, женщины, страдаем больше всех.

Зрители затыкаются. Нума начинает танцевать – сначала медленно, но он наращивает темп, следуя за ритмом авлоса, и, когда кружится, алые одежды рассекают воздух, будто кровь, хлещущая из раны.

– Мужчины толкуют об опасностях войны. Глупцы, полнейшие глупцы! Я лучше вечность проведу на поле боя, чем вновь рожу ребенка!

Нума прямо-таки рычит эти слова в лицо хористам, и они приседают от страха, но зато с небывалой живостью. Отвечают они вместе – пятнадцать голосов как один.

– Живем, – шепчу я Гелону, но он глух ко всему, кроме спектакля.

Нет, вы не подумайте, хор не становится безупречным с полпинка. Есть ляпы и ошибки, и танец все равно оставляет желать лучшего, но никто не смеется, и видно, что зрители погружаются в спектакль, забывают, где они, – на большее и рассчитывать нельзя. Один человек не забывает, где он, – Лампон. Я нереально напряжен, потому что Пахес еще не вышел. Он следующий, и я не знаю, чего ожидать. К последним репетициям он знал свои слова и был неплохим Ясоном. Но не больше. Диалоги держались на Нуме. Поэтому, когда он ступает на сцену, мои глаза зажмурены до щелочек, и я не столько вижу, сколько слышу, как он честит Медею.

Я открываю глаза – все как надо. Сначала смотрится странновато, потому что Нума заметно выше, но Алекто снова поработала на славу, и костюм идеален. Нет сомнений, Пахес – самоуверенный Ясон, и зеленые глаза выглядывают из прорезей и окидывают Медею презрительным взглядом. Пахес рассказал, что в Афинах он был из аристосов. Его папка – богатей, оплатил сыну корабль до Сиракуз. Так себе покупка, конечно, но я это к тому, что когда-то Пахес раздавал приказы, и сейчас он, должно быть, опирается на этот опыт, потому что он расхаживает по сцене с властным видом, совершенно для меня новым.

Вышагивая, он рассказывает Медее, что да, он бросает ее ради женщины вполовину моложе, но она должна быть благодарна. Он ведь это все ради нее и детей делает. Медея, мягко говоря, не согласна. Она порывается было на него наброситься, но в последний момент останавливается и разворачивается, задев его алой волной одеяния, и они просто рычат друг на друга, то один, то вторая. Авлос затихает до тихого гудения, чтобы зрителям было слышно каждое слово, и они беспощадны. Крутой агон, может быть, лучший из всех, что я видел, и я не знаю, что и думать. Сначала я за Ясона, а через мгновение – за Медею, и все качается то в одну сторону, то в другую, как было в битве на Большой бухте, но Медея больше хочет победить. Она готова пойти на все, и в конце концов со сцены уходит Ясон, бормоча, что все бабы – суки, или что-то в том же духе, а Медея остается петь песнь отмщения, пока хор трясется от страха.

А потом идут трупы. Сначала новая жена Ясона, потом ее отец, царь Креон. Все происходит не на сцене, но афинянин, играющий гонца, шикарно описывает их мучительную гибель, и Нума, конечно, тоже прекрасен, аж взвизгивает от восторга на каждой чудовищной подробности. Наконец приходит черед детям откидывать копыта, и я не знаю, как Нуме это удается, но, когда Медея выходит на дело, ее жалко не меньше, чем детей.

Дальше все быстро. Ясон рыдает, обнаружив тела своих детей. У нас нет крана, чтобы поднять колесницу с крылатыми драконами, в которой сбегает Медея, поэтому все описывает хор. Они пляшут вокруг льющего слезы Ясона, показывают на солнце и воют, что Медея уходит, возносится к своему деду, богу солнца, и может, боги могут простить и это, хотя как такое может быть? Как по заказу, именно в этот момент парочка грачей пролетает через карьер и поднимается вверх, темные силуэты скользят прямо к солнцу – и все. Музыка замолкает. Спектакль окончен. Зрители безмолвны. В глазах тех, кто сидит ближе всего ко мне, я не вижу ничего, кроме ужаса. Это лучше, чем я рассчитывал, и я чувствую, как мышцы расслабляются. Даже не осознавал, как я напряжен. Как напуган. Гелона нет рядом, и я слышу, как по сцене кто-то ходит, но я так оцепенел, что мне все равно. И вдруг он появляется снова, запрыгнув на камень еще побольше прежнего. У него на лице выражение странной невинности; будто ему в глазницы вставили глаза ребенка, и он все видит в первый раз.

– Вы больше не в Коринфе! – кричит он. – Вы у стен разграбленной Трои. Гектор мертв. Мертв Ахиллес. Греки победили. Не смейте отворачиваться!

Декорации утопающего в зелени коринфского дворца исчезают; на смену им приходят белые стены с потеками крови и бойницы в трещинах. Даже я весь выдохся. Не представляю, как Нума и все остальные смогут сразу начать второй спектакль. Но они начинают.

24

Они выжаты. Это видно по тому, как они выходят на сцену, едва передвигая ноги, будто ступают по грязи, а не сухому карьерному камню. Струящиеся одеяния коринфянок сменились драными хитонами, изрезанными так, чтобы было видно костлявые ноги афинян, кандалы на щиколотках и бледные дуги ребер. Идеально, серьезно. Все, что в их облике поломано и покорежено, подходит этой пьесе. Нет сомнений, они – троянки, у которых ничего не осталось, и теперь они бродят по развалинам родного города, ожидая, когда корабль заберет их в Грецию.

Сюжета нет. А если есть, я его не объясню. Спектакль больше похож на сон, который смотришь глазами незнакомца. Все в какой-то мутной дымке, еще и из-за того, что в карьере поднялся ветер и наполнил его пылью, так что иногда актеров даже не видно, только слышно пение, звон цепей и жуткую музыку Алкея. Если бы я не знал, что Гекуба – это Нума, я бы не поверил. От горделивой царевны не осталось ни следа – только согбенная фигура, которая, не отрывая взгляда от аудитории, тихо, нараспев говорит о том, что все, что она любила, умерло или вскоре будет отнято. А тогда, когда любовь утечет, когда все, к чему она привязана, сгорит и рассеется, как дым по ветру, останется ли хоть что-то от нее самой?

Мы поздно начали. Вечер стремительно приближается. Повезло, что спектакль короткий, а то пришлось бы им скоро петь в темноте. А пока сцена мерцает, как тлеющие угли. Сейчас перед нами только хор и Гекуба, они поют друг другу, пошатываясь на трясущихся ногах, и видно, как все устали, – но вдруг настрой меняется, и из-за сцены раздается пронзительный вопль.

– Прекрасная Кассандра! – поет хор.

– О бедная моя дочь, умная моя дочь. Разум ее растерзали страдания, и она стала ребенком.

Лин выбегает на сцену, спотыкается и падает. Кое-кто из зрителей смеется. Он не встает; так и лежит на животе, уткнувшись лицом в землю, и скребется, будто зверь, роющий укрытие. Оказавшись на ногах, он поднимает руки – из-под треснувших ногтей течет кровь, уж не знаю, настоящая или нет, – и начинает танцевать. После медлительных движений хора и Гекубы пляска Лина поражает живостью, и вскоре я уже смотрю на Кассандру. Конечно, ее пророчество мрачное, но в нем есть проблески надежды, которых я не замечал на репетициях. Ее мать думает, она свихнулась. И хор так думает, и оно, наверное, правда так, но за этим помешательством стоит мысль – даже если они в полной жопе, это не значит, что у них ничего не осталось. У того, кто помнит, всегда что-то остается. И они с Гекубой спорят, и кажется, это агон безумия и разума, но все не так просто. Друг с другом борются отчаяние и смысл, и вопрос такой: если смысл может существовать отдельно от разума, может, и в фанатичном сумасшествии есть мудрость? Прежде чем мы получаем ответ, приходят греческие стражи и забирают ее на корабль, идущий в Аргос. На ложе Агамемнона. Кассандру утаскивают со сцены, и позвякивание ее цепей отражается эхом, отзвуки вторят ему со всех сторон. На этом спектакле зрителей стало вдвое больше, но не за счет сиракузян. Их столько же. За счет афинян: пленников, которых мы не взяли в постановку. Их стайка выдвигается вперед, стараясь держаться подальше от сиракузян и поближе к сцене. Я думал, этим мужикам уже на все плевать. Что они достигли точки, в которой больше нет желаний. Но они неотрывно глядят на сцену, и по их изможденным лицам видно, что спектакль их заворожил.

Следующая сцена. На сцену выходит Андромаха, жена Гектора, мать Астианакса. Ее играет афинянин по имени Каллий. Он неплох, но иногда забывает слова, и Нуме приходится подсказывать, судя по тому, как он наклоняется поближе. Пока я слушал Лина, действие меня поглощало, но теперь я снова в реальности, грызу ногти от нервов. Это сцена, где убивают Астианакса, – то есть главное новшество нашей постановки. Я вижу, что за сценой кто-то мельтешит, пару раз появляются головы детей. Астианаксу уже пора бы появиться, и я волнуюсь – может, он капризничает или передумал. Но вот он выходит, шаркая ножками. Зрители ахают. Такого они никогда не видели. Они ожидали, что ребенка, как обычно, играет коротышка с писклявым голосом, но не тут-то было. У нас все по-настоящему. Кажется, от вида Страбона у Каллия прибавляется вдохновения, и он погружается в роль, так что, когда он, рыдая, прижимает к себе Страбона, на мгновение я вижу мать и ребенка. Мужик, играющий стража, берет Страбона за руку и начинает шикарно импровизировать. Встает на колени и спрашивает, не хочет ли Страбон подняться на башню и посмотреть с высоты на город, которым однажды будет править, и Страбон смеется от восторга, и этот невинный смех пронзает каждого зрителей. Видно, как они отшатываются от сцены, а потом расслабляются, когда мальчик с мужчиной уходят. Расслабляются, потому что знают, что, по крайней мере, им не придется смотреть, как его убьют.

В спектаклях такого не показывают.

Но тут мальчик с мужчиной появляются на валуне над сценой, так и держась за руки, и страж показывает пальцем на горизонт и говорит:

– Хочешь полетать над городом?

Страбон что-то говорит, но голосок у него, как всегда, слабенький, и я не разбираю слов.

– Так лети!

Он толкает Страбона; раздается вопль ужаса; дитя исчезает. Я знаю, что лететь ему недолго и на подстилку из зерна и тряпок, но на миг я об этом забываю и вскрикиваю вместе с остальными.

– Ребенок! – кричит кто-то. – Ребенок был настоящий!

Остальные шикают. За ребенка страшно, но жажда увидеть, что будет дальше, сильнее. Зрители то и дело сдавленно всхлипывают. Представление продолжается. Дальше выходит Пахес в роли Елены. Хорошо получается – не так хорошо, как прошлая сцена, но она-то была лучшая за вечер. Но все равно, слова Пахес знает, а костюм Елены изумителен. В сцене Елена умоляет Менелая пощадить ее, а Гекуба требует ее казнить. Пахес пускается в соблазнительную пляску, покачивая бедрами в блестящем обтягивающем платье, и в том, что это происходит сразу после гибели ребенка, есть что-то настолько ужасное, что словами не описать. Все свистят и клянут Елену, и я вместе с ними, так что речь Пахеса даже толком не слышно, только видно, как он покачивает бедрами и торжествующе смеется, когда стражники его уводят, и все понимают, что Елена победила. Что дорога ей не к палачу, а к Менелаю на ложе.

Скоро конец, и хорошо, потому что свет уже почти ушел, едва хватит, чтобы договорить слова. Но Нума – профессионал, он не торопится. Более того, он замедляется, выжимая горе из своих слов до последней капли, как ценнейший из нектаров. На деревянном щите выносят тело Астианакса. На нем красные потеки, и от него несет бухлом. Дети выдавили на него мех катанского красного, чтобы выглядело, как кровь. Я так близко, что вижу, как у Страбона подергивается нога и что на губах у него легчайшая улыбка. Тут гаснущий свет нам на руку, потому что зрители не видят подробностей, только мертвого мальчика на щите. Теперь они рыдают в голос. Шмыгают носом рыбаки с лицами, грубыми, как камни в карьере. И аристосы. И даже пленники. С ума сойти. На кратчайший миг афиняне и сиракузяне слились в один хор, оплакивающий понарошечную смерть. Нума склоняется над Страбоном и касается его лица.

– О сын моего сына. О мягкие щеки, утешение моей старости.

Хор завывает:

– В старости! Утешенье в старости!

– Прелестный смех, милее любой музыки.

– Музыка! Смех мальчика – как музыка!

– Как я рассказывала о твоем отце. О твой оте…

Нума не успевает договорить. Его прерывает вопль хора. Какое-то время назад я стал больше смотреть на зрителей, чем на сцену, и понимал, что происходит, по их реакциям, но сейчас я поворачиваюсь и вижу: Нума на земле. Маска Гекубы разбилась, так что у него на лице осталась только нижняя часть, на которой губы, и из-под нее льется кровь. Он пытается отползти, а за ним идет Битон. Он заносит дубину; Нума поднимает руку и что-то говорит, но я не разбираю слов. Его лицо исчезает за темной древесиной дубины, обрушившейся на него со всей дури; когда оно снова появляется, у него проломлен череп. Еще удар – и я вижу спутавшиеся волосы, желтые осколки черепа, лоскут кожи с одним карим глазом. Битон стоит над тем, что осталось, и пинает носком ботинка. Слезы катятся у него по щекам. Он не один. С ним еще несколько мужиков – некоторые из числа зрителей. У каждого какое-то оружие, и они набрасываются на хор.

Это как битва – только такая битва, где одна сторона сдалась. Хор бы, может, и сбежал, если бы не кандалы или если бы костюмы были полегче, но все вместе означает, что им кранты, и они спотыкаются друг об друга, пытаясь сбежать.

Гелон уже среди них, пытается разнять побоище, но их десять на одного, это самоубийство. Зрители смотрят: большинство в ужасе, но никто не двигается с места.

– Помогите! – ору я. – Помогите, мать вашу!

От них помощи не дождешься. Свою дубинку я оставил в тачке, приходится бросаться в бой с голыми руками.

– Мужики, хватит! Хватит, мать вашу!

Гелон на земле, истекает кровью. Битон его пинает, и я слышу детский плач. Кажется, это Дарес, он бросается на Битона, царапая. Кто-то хватает меня сзади. Обернувшись, я вижу красивого молодого аристоса со знакомыми глазами: серыми, с длинными ресницами.

– Что, эти афиняне тебе важнее родного народа, а, гражданин?

Он плюет мне в лицо, а потом бьет в нос, и кость трескается, а потом мне дают по затылку, и колени подкашиваются. В карьере становится мокро и солоно, и мне кажется, я тону в каменном море.

25

Ночь. Кто-то касается моей щеки, кто-то говорит во тьме, слов не разобрать. Я вдыхаю. Хватаю ртом воздух, но он густой, как патока, полный крови и каких-то обломков. Снова говорят, и надо мной нависает что-то в виде человека. Мир шаткий, неустойчивый. Наверное, я плыву через Стикс на пароме, а эта тень – перевозчик. Сама смерть. И дорога мне к Аиду. Но бля, все так болит, особенно голова, а мертвые боли не чувствуют – во всяком случае, жрецы так говорят. Эта мысль меня успокаивает, и я открываю рот. Слова получатся приглушенные и мокрые, но я выдавливаю:

– Где я?

– С нами, – отвечает знакомый голос.

– Кто вы?

– Афиняне.

Становится легче, и я снова уплываю. Болтаюсь между тем миром и этим. Если это сон, то херовый. Мне снятся крысы, невероятно много крыс, у меня в ушах звуки их возни, и кто-то отшвыривает их пинками. Потом я у стен Трои, и вдалеке сияющая башня, с которой бесконечно летит вниз ребенок. Под башней – красное солнце, огромное, в полнеба. Перед ним катится колесница, вожжи держит женщина, и ее черные волосы стелются по ветру, как воронья стая, – а другие сны я не помню, но все они лихорадочные. Теперь поярче, но все еще темно. Надо мной склоняется человек и протирает мне лоб – кажется, мокрой тряпкой. Глаза у него странного зеленого цвета, прямо как ящерица.

– Пахес?

Он улыбается:

– Узнаешь меня? Хорошо. Выпей.

Он что-то сдавливает, и мне в рот что-то брызжет. У меня на языке и деснах порезы, и во рту щиплет, но я проглатываю жидкость и с ней что-то, похожее на зуб. Я снова пробую говорить – на этот раз мои слова звучат четче:

– А Гелон? Он в порядке?

Пахес медлит с ответом, и я пытаюсь встать, но он не дает.

– Отдыхай.

– Отвечай, мать твою. Гелон в порядке?

– Не очень, но он жив. Ему повезло. И тебе тоже.

Теперь я приподнимаюсь и сижу, оглядываясь по сторонам. Крыша низкая, и с нее свисают тонкие белые иглы, похожие на клыки. Такое ощущение, что мы в пасти у огромного зверя, и я, мягко говоря, в недоумении.

– Где мы?

– В стене, в пещере. Снаружи было небезопасно.

– А Гелон-то, сука, где?

– Близко. Я тебя скоро отведу. Но сначала выпей, у тебя жар.

Меня бьет дрожь, но за болью я этого даже не замечал; он снова брызгает мне в рот вино, и, проглотив, я чувствую, как по телу разливается тепло, и в голове уже не так сильно пульсирует боль.

– Тогда хоть расскажи мне. Что дальше-то было?

Пахес закрывает лицо руками и царапает себе щеки, тихо стонет сквозь пальцы, но, когда он отводит руки, я не вижу слез, и голос звучит твердо. Битон и его приспешники убили почти всех актеров. Пахес выжил только потому, что притворился мертвым. Гелона бы убили, если бы не дети, которые сбились вокруг него в кучу; можно сказать, они нас всех спасли, потому что только когда Битон ударил Дареса – не дубиной, а рукой, – кто-то из зрителей вмешался. Ладно афинян бить, но сиракузские дети – это другое.

– Ребята в порядке?

– Пара синяков есть, но так да.

– Ну слава всем богам. Надо будет им сластей купить.

– А тебя спасли Алкей и Лин.

– Алкей? Тогда выпивки. Я ему должен винца. А Лину – тройной паек.

Пахес качает головой и смотрит в землю:

– Э-э… когда Лин их от тебя оттащил, они набросились на него. И Алкей попытался спасти вас обоих, и… мне очень жаль, но они забили его до смерти. И Лина тоже.

– А…

Пахес заставляет меня поесть. Он откладывал часть хлеба от каждого пайка, который мы давали на репетициях, и теперь достает кусок из своей заначки под камнем. Хлеб черствый, а зубы у меня шатаются, поэтому приходится размачивать в вине, прежде чем жевать. Я не знаю, что сказать об этих новостях, не знаю, что и думать. Алкея я совсем не знал. А про Лина думал, что он чудик. Они спасли мне жизнь ценой своих. А я бы так сделал? Нет, конечно. Я ввязался в драку из-за Гелона. Может, Пахесу бы попробовал помочь – но в любом другом случае смылся бы. Ума не приложу, зачем они рискнули жизнью ради кого-то вроде меня, и я говорю себе, что Алкей хотя бы не понимал, во что ввязывается. Думал, то, что он сиракузянин, его защитит. Но почему-то я понимаю, что дело не в этом. Почему, не скажу, но я так чувствую, и мысль о том, что кто-то может так поступить, тревожит меня больше, чем утешает.

Пахес помогает мне подняться, и мы направляемся к выходу в карьер. Ночь начинает отступать – небо уже не черное, а цвета синяка, – и земля кишит крысами. Кожа крокосов толстая, защищает прилично, но их столько, что все равно чувствую, как их хвосты задевают мои щиколотки, подобно перьям. Пахес видит лучше меня или просто знает карьер так хорошо, что ориентируется по наитию, и часто говорит мне: “Осторожно”, когда я вижу только другой оттенок тьмы. Теперь меня по-настоящему трясет, и Пахес говорит остановиться. Он снимает с себя что-то и отдает мне. Это наряд Елены и что-то еще струящееся; я кутаюсь в складки ткани, и дрожь отступает. Мы идем дальше, и утро шепотом намекает на скорое прибытие. Темно-синие облака начинают тлеть оранжевым; за писком крыс тут и там раздается пение птиц. Света будто больше с каждым шагом, и Пахесу уже не надо держать меня под руку, но он все равно держит. Впереди тачка, а в ней кто-то или что-то лежит.

– Гелон?

То, что лежит в тачке, шевелится, но ответа нет. Я принимаюсь было бежать, но это для меня пока перебор, и меня пошатывает, и ноги подкашиваются, и я наступаю на крыс. Они жутко визжат, и я чувствую, как в крокосы впиваются их зубки, и, если я упаду, будет беда, но Пахес снова меня спасает: не дает упасть и одновременно пинками отшвыривает крыс. Да, в тачке Гелон. Выглядит он совсем херово. Кожа как небо над нами: фиолетово-синяя, с огненно-красными вспышками ран, еще не успевших покрыться коркой. У него разбита губа, и он морщится, когда дышит, – наверное, пара ребер сломана.

– Мужик, ты живой?

На меня смотрит только один глаз. Правый так опух, что не открывается, а левый – пронзительно-синий шар.

– Дарес?

– Он в порядке. Все дети в порядке.

Глаз быстро моргает – из него стекает вода, попадая в открытые раны, – и Гелон что-то шепчет, кажется, благодарственную молитву.

– А остальные?

Я повторяю то, что сказал Пахес, и его лицо морщится, стягивается. От напряжения те раны, что успели зарубцеваться, открываются, как алые глаза, и сочатся кровью, которая смешивается со слезами. Он просит дать ему руку, и я протягиваю, но он не отвечает на жест – его правая рука безжизненно свисает вдоль тела.

– Мужик, она, кажись, сломана.

Гелон кивает и подает мне левую руку, и я помогаю ему встать на ноги и спуститься на землю. Мы с Пахесом поддерживаем его с обеих сторон. Я хочу отсюда уйти, но Гелон требует, чтобы мы вернулись на место спектакля. Он хочет убедиться, что мы никого не пропустили, так что мы ковыляем от края к сердцу карьера. Троянский задник так и стоит. Тела хористов разбросаны по земле. Многие в масках, а у тех, кто без масок, разбиты головы. Вообще без понятия кто из них кто, но Пахес показывает и на трупы в масках, и на тех, у кого от черепа остались осколки, и, плача, говорит: “Это Лахес”, или “А вот Менон”. Гелон тоже плачет. А я – нет. Я просто пустой, разбитый, хочу домой.

Гелон проверяет пульс у каждого, не соглашается уходить, пока не убеждается, что в живых никого не осталось.

– Лин, – говорит Пахес, вставая на колени у искореженного тела, которое мы заметили не сразу.

Из темных кудрей торчит кость, как бледный рог, и маска Кассандры осталась на нем, хотя дерево и треснуло. Она, видимо, и защитила лицо, потому что, сняв ее, я вижу, что оно почти не пострадало, и его оленьи глаза, широко раскрытые, все еще прекрасны. Алкей лежит неподалеку. Седые волосы слиплись от крови, лицо – влажно блестящее месиво. Как будто ему больше досталось за то, что он сиракузянин.

– У Алкея есть родня?

– Нет, – говорит Гелон. – Он жил один. Но у него есть собака.

– А-а…

Гелон наклоняется что-то подобрать. Это авлос Алкея, покоцанный, но целый.

– Можно мне?

Не знаю, зачем он мне сдался. Я музыке не учился, играть не умею, но сейчас почему-то очень важно, чтобы он был при мне. Гелон отдает авлос и, окончательно удостоверившись, что все мертвы, мы идем к выходу из карьера. Стражник не знает, что про нас и думать – оба искалечены, а я еще и в костюме Елены, – и долго не верит, что мы из Сиракуз. В конце концов он нас выпускает. Пахес машет рукой и что-то кричит – прощается, наверное. Не знаю, как я в таком состоянии дойду до города. А Гелону и того хуже – мы с ним ковыляем вверх, сипя, как старики, харкая кровью и цепляясь друг за друга, пока не вываливаемся наконец на пустую дорогу. Только она не пуста. Там стоит повозка, и на козлах сидит ливиец, раб Алекто.

– Залезайте, – говорит он.

Мы залезаем в кузов.

– Мне велели отвезти вас домой или к Алекто, если хотите. Куда едем?

Ни туда, ни туда. Сначала мы просим отвезти нас к хижине у пляжа, всего в паре верст отсюда. Ничего нет – только постель из соломы, цветы в кувшине да палевая собачонка на веревке. Она скулит, когда я беру ее на руки, а потом виляет хвостом, когда я достаю авлос и даю понюхать. Я отвязываю собаку и заворачиваю в плащ, и теперь, забравшись в повозку, мы все-таки едем в город.

26

Главная новость в городе – новый указ. В конце месяца в карьерах снова начнут добывать камень, и к тому сроку афинян надо куда-то девать. А куда? Их еще сотни, и, хотя им недолго осталось, они все равно там, спят себе на хорошем известняке, который можно пустить на расширение и облагораживание славного города Сиракузы, ведь дерева у нас многовато, а каменных построек не хватает. На дебатах я не был, только слышал от мамки, а она слышала от мужика, у которого покупает хлеб, но конец им положил до жути простой указ. Перестать кормить афинян. Сократить пайки до нуля, и через пару недель они все перемрут, и тогда карьеры откроются заново, и мы начнем строить. Строить такое, что по всему миру разойдутся слухи. Такой город, что вся Греция взвоет от зависти, а Карфаген вообще заплачет. Пора двигаться дальше. Афинам конец. А мы ведь никуда не денемся, а что еще никуда не денется, даже когда кругом все завянет? Камень: каменные палаты, каменные суды, каменные дома и, конечно, венец всему – каменный театр. Не такой, как нынешняя деревянная хреновина, которая от солнца рассыхается, а от дождя гниет. Театр, который будет стоять тысячу лет. А первый шаг, первый камень в фундаменте вечности, простой: перестать кормить афинян.

Я, оказывается, знаменит. Все о нас говорят. Двое безработных гончаров поставили в карьере “Медею” и еще какую-то новую пьесу Еврипида, которую раньше никто не видел. Удивительно хорошо, говорят, странно, конечно, но неплохо, учитывая обстоятельства. А видели, что в конце было? Битон, конечно, далеко зашел, взял и сиракузянина убил. Поймают его – казнят, а жалко, все же знают, он мужик хороший, просто от горя сам не свой, и он же это от любви сделал. От любви к сыну, любви к Сиракузам. Я это все слышу обрывками, от мамки, а она слышит на рынке. Она рассказывает мне в недолгие промежутки между сном и бредом – после постановки я почти неделю лежу в постели, встаю, только чтобы поссать и покормить собаку Алкея.

Но одним утром что-то меняется. Дрожь уходит и жар тоже. Собака наблюдает за мной из угла. Я даже не знаю, как ее зовут, поэтому зову просто собакой. Когда я говорю: “Алкей”, она дергает ухом и слегка поводит хвостом. Я встаю с постели – ходить больно, но хоть ноги двигаются, – и хромаю на кухню, смываю вином мерзкий привкус во рту, а потом иду в комнату мамки. Она, кажется, на работе, постель пустая, так что я смотрюсь в ее бронзовое зеркало, оцениваю масштаб бедствия. На щеках зеленоватые синяки, но раны зажили хорошо. А вот с носом беда. Нос у меня всегда был маленький, прямой, изящный, а теперь он плоский и круглый, как галька. Я похож на боксера – хренового боксера, но все-таки, – и от этой мысли я улыбаюсь, отметив, что в нижнем ряду недостает зуба. Зато лицо с характером. Надеюсь.

На улице люди пялятся на меня и перешептываются. Не из-за лица – в Сиракузах полно людей, у которых шрамы похуже этих. Нет, из-за того, что я сделал. Что мы с Гелоном сделали. Двое полоумных поставили спектакль в карьере, да еще, бля, с афинянами. Слышали, что было потом?

Я всегда хотел быть знаменитым. Хотел, чтобы за мной наблюдали, меня обсуждали. А теперь это случилось, и я хочу все вернуть как было. Снова стать Лампоном, который сливался с городом и которого никто не замечал. Из носа течет кровь, падает на землю с каждым шагом, смачивая пыль. Рядом со мной скулит собака, тянется слизать, но я не останавливаюсь, пока не прихожу к Гелону.

Он все еще в постели, и его комната так же пропахла хворью, как моя, а то и хуже. Я спрашиваю, как он, а он отвечает, что жить будет.

Потом я спрашиваю:

– Ты слышал про указ?

Он не слышал, и я рассказываю.

– Что будем делать?

Собака тявкает и лижет ему запястье, но он не отвечает.

– Ну, Гелон. Что нам делать?

– Ничего, – говорит он. – Ничего мы с этим не сделаем.

Не знаю, чего я ожидал, но не этого – так я ему и говорю. Он смотрит на меня; солнце, проникая сквозь окно, освещает его лицо, и зрелище жуткое. Правый глаз так и не открывается, щеки в кричаще-ярких синяках, губы потрескались, и челюсть как будто чуть набекрень, словно сустав ослаб. Надо иметь хорошее воображение, чтобы узнать во всем этом его прежнее прекрасное лицо. Но это ничто по сравнению с тем, как опустошенно глядит его открытый голубой глаз. Он быстро моргает. Весельчаком Гелон никогда не был, но такого выражения на его лице я не видел со смерти Гелиоса. В его глазу ничего, кроме цвета, – и я беру его за руку.

– Ну, Гелон. Мы все решим. Мы ведь режиссеры. Помнишь?

Он морщится.

– Неважно, чем все закончилось. Спектакли были шикарные. У нас не должно было получиться, но получилось же. Мы сможем.

– Что сможем? – В его голосе нет любопытства, только усталость.

– Спасти их, – говорю. – Спасти Пахеса. Надо хоть постараться.

Теперь смех. Горький это смех, пустой внутри, неприятный, как запах мяса, которое начинает тухнуть, и ему явно больно – он держится за ребра.

– Пахеса, ага! Лампон, все уже. Думаешь, стражники дадут тебе его вывести? За это казнят. Всем было плевать, что мы с ними делаем, пока они в карьере, но ты же знаешь, чем все кончится, если ты попробуешь кого-то вывести. На этот раз тебя убьют.

– Ты мне не поможешь?

Его глаз начинает влажно блестеть, и я думаю, теперь все. Конечно, он поможет: Гелон и Лампон, освободители афинян, герои песен и сказов.

– Нет. Прости, Лампон. Но я не могу.

– Чудненько.

Я собираюсь уходить, но останавливаюсь у двери. Гелон смотрит. Он хочет, чтобы я сказал: все в порядке, я понимаю. Так, наверное, и надо. Я открываю рот. Вся кислота, которая во мне скопилась, лопается как волдырь и вырывается наружу, и слова жгутся, как порезы у меня на деснах. Я говорю, что это из-за него убили Нуму, Лина, Алкея, всех остальных. Если подумать, из-за него и афинян не будут кормить, и карьер откроют. Без спектакля никто бы про них и не вспомнил. Что за идиотская была идея, чем она еще могла кончиться? Нам просто повезло, что дети выжили. Он – мудак, эгоист, всегда таким был, и даже хорошо, что он не поможет, потому что все умирает, к чему он ни притронется, так что пошел он на хуй, пусть тоже умрет.

Гелон ничего не говорит. Влажный голубой глаз моргает и закрывается, и он поворачивается на бок.

27

Он все еще у пристани. Стоит в самом конце торговой гавани, таран мерцает, будто зеленоватая звезда, а подозрительного вида команда сидит на палубе, ерундой страдает. Я взбираюсь по лестнице, и они сразу вскакивают на ноги, напряглись, как сжатые кулаки – ни одного каната в руках, только клинки блестят, – и кажется, что я совершил огромную ошибку, но тут один из них смеется и с силой хлопает меня по спине:

– А, так это режиссер! Не волнуйтесь, мальчики, он безобидный.

Это говорит высокий мужик, тот, у которого шрам на глотке, точно алый рот.

– Слушай, мне надо с ним поговорить.

Высокий достает мех с вином и протягивает мне. Я едва отхлебываю, потому что терять голову мне нельзя. За его спиной виден открытый люк, ведущий в трюм.

– По важному делу, – говорю. – Пожалуйста.

Он качает головой с печальным, но непреклонным видом:

– Дан строгий приказ его не беспокоить. Спущусь туда – злиться будет.

– Я заплачу.

При виде серебряной монеты в моей протянутой руке он хмурится и смотрит на остальных:

– Думаешь, я беру взятки? Вали отсюда.

Я разворачиваюсь, будто собираюсь уходить, но не ухожу. Вместо этого я со всей дури бегу мимо него и спрыгиваю в дыру, ведущую в самое нутро корабля, кубарем лечу в темноту, ударяюсь плечом о дерево. Боль ослепляет, и я, матерясь, ползу к первой двери и открываю. За ней пусто. Вторая дверь. Пусто. Я бросаюсь к третьей, но кто-то хватает меня и прижимает к стене. Это мужик со шрамом, и он орет на каком-то непонятном наречии, так, что мне в лицо брызжет слюна, но суть я понимаю и закрываю глаза: мне слишком хреново, чтобы драться, и я обреченно жду, что будет дальше. Но тут раздается знакомый голос:

– Оставь его.

Туренн стоит у третьей двери – той, за которой Гелон видел бога. Он осторожно закрывает дверь и делает к нам шаг. Я говорю ему, что надо поговорить. Что вопрос очень важный. Он прикладывает палец к губам, говорит: “Т-ш-ш”. Распущенные волосы падают ему на плечи. Черный цвет уже не такой блестящий, смешался с проседью цвета железа, и в глазах усталость, которой я раньше не видел. Он открывает вторую дверь и манит меня в темную комнату с мягкими коврами на полу.

– Я ничего не вижу.

– А, сейчас…

Костяшки стучат в стену, и я слышу щелчок, а потом – тяжелое дыхание и возню в углу. Оживая, вспыхивает лампа; оранжевое пламя с шипением разбрасывает по комнате дым и прожилки света, и я снова вижу все, что видел в прошлый раз: бархатные диваны, алые ковры, картины на стенах. И вижу древнего слугу: он стоит и держит поднос, и руки у него так дрожат, что чаши подпрыгивают.

– Вина, господин?

– Нет, спасибо.

– Оставьте нас.

Старый слуга и мужик с перерезанной глоткой выметаются, и мы остаемся наедине, что кажется мне плохой идеей.

– Спектакль был невероятный.

Я вздрагиваю. Он не откинулся на спинку, как в прошлый раз. Теперь он наклоняется ко мне: глаза горят, пальцы сцеплены.

– Ты видел?

– Ну конечно. Иначе какой из меня продюсер?

– Тогда ты видел, как все закончилось.

– Ужасно, прими мои соболезнования. – Его голос становится тише. – А вторая пьеса – как она называлась?

– “Троянки”.

– “Троянки”? Лучшая пьеса из всех, что я видел. – Он задумывается. – Была однажды очень похожая история.

– Война-то? Да, таких историй полно.

Он печально улыбается и кивает:

– Да, полно. Это правда. Но эта история случилась совсем в другом мире. Не на пыльных полях под Илионом и не в Сиракузах. Нет, то было в земле дождя и леса, в мире, поросшем зеленью, но все было почти так же. Сердца людей похожи, куда ни загляни. А остальное – декорации. – Он встает, но тут же садится. – Как звали мальчика? Того, которого сбросили с башни?

– Астианакс.

– Жуткая сцена. Я знал однажды мальчика, такого, как Астианакс. Только он не умер. Умер его отец. И братья его, и сестры. Все, кого он любил, умерли, кроме его матери. Ее забрали – наверное, затем, чтобы ее насиловали те же подонки, что убили ее детей. Но мальчик выжил. Иногда он об этом жалел, но почему-то жизнь в нем не увядала, как те сорняки, что растут в самой неплодородной почве. Мальчик разбогател, и говорят, он видел и делал такое, что поверить сложно. Говорят, он еще жив.

– Правду, наверное, говорят.

Туренн улыбается:

– Так о чем ты хотел поговорить?

Я все рассказываю. И про указ, и что карьеры откроют к концу месяца, а у меня есть друг, друг из Афин, и я его спасу. Его – и, если смогу, других.

– А что думает Гелон?

Сначала меня тянет соврать, но я вижу в его темных глазах ум и, конечно, понимаю, что ничего хорошего не выйдет. С этим парнем только так можно: выложить все как есть, а дальше будь что будет.

– Он думает, я с ума сошел. Не хочет помогать.

Туренн кивает, и у меня снова предчувствие, что для него все это не новости. Но у него такое искреннее лицо. От обычного иронического выражения ни следа. Может он притворяется, может, нет, но кажется, ему не плевать, и я думаю: есть шанс, что он тебе поможет. Только тогда я говорю прямо:

– Помоги мне, умоляю.

– Как? Как именно я должен помочь?

Слова начинают слетать с губ. Услышав, что говорю, я понимаю, что озвучиваю не столько план, сколько отчаянную надежду, какой-то бред, который я придумал в горячке после спектакля. Туренн не смеется, просто слушает, и я за это благодарен. Когда я заканчиваю, он стучит в стену, и из пасти гидры выходит, вцепившись в трясущийся поднос, старик.

– Пей.

– Я не хочу.

– Пожалуйста, выпей со мной.

Старик наполняет два кубка темной жижей. Той, которую мы пили тогда, в таверне у Дисмаса. Туренн предлагает сказать тост, а потом что-то шепчет на неизвестном мне языке.

– Знаешь, я был уверен, что если кто-то из моих режиссеров придет с такой просьбой, то это будет Гелон. Ты меня удивил. Напомни, как тебя зовут?

– Лампон.

– Лампон, я хочу тебе помочь. Ты веришь?

– Ага.

– Хорошо, потому что это правда. Я тебя недооценил. Теперь я это понимаю. Так что поверь, я хочу помочь, но то, что ты предлагаешь, невозможно.

Я медленно отпиваю черную жидкость, и от жара у меня слезятся глаза, а ссадины во рту пощипывает от соли и жжет. Он не сводит с меня взгляда.

– На этом корабле есть… как бы это сказать… кое-что есть. Кое-что, из-за чего обыск доставит мне большие неудобства. Я не могу так рисковать. Ты свой город знаешь. На этой пристани всегда полно народу. Допустим, ты вытащишь своих друзей. Люди ведь увидят, как вы с дружками в кандалах идете, как ни в чем не бывало, по пристани и заходите на корабль – как тебе кажется, что они подумают?

– Ну пожалуйста. Иначе они умрут.

– Если я соглашусь, они тоже умрут. Просто чуть позже.

Он встает на ноги и проводит рукой по волосам; на пальцах остается что-то черное. Он замечает, что я замечаю, и снова улыбается:

– Да, это я из самолюбия. У меня ведь даже не черные волосы были, а рыжие. Но сложно сделать так, чтобы рыжая краска смотрелась естественно. А теперь я вынужден попросить тебя уйти. Время, понимаешь ли, неудобное. Завтра мы отплываем. Свои дела я закончил.

– Какие дела?

Он подмигивает, прикладывает палец к губам, говорит: “Т-ш-ш”. Ирония снова при нем, и теперь я понимаю, что он опять надо мной смеется. А может, смеялся все это время.

– Иди на хер.

Я осушаю кубок и бросаю на пол, встаю, порываясь выйти, но он, сволочь, быстрее, уже на ногах, проскользнул к двери, перегородив мне путь.

– Гиккары.

– Чего?

– Гиккары, – повторяет он шепотом. – Через две ночи наш корабль будет там. Потом мы покинем Сицилию, отправимся в Карфаген. А там – в Грецию, на полуостров. Я не могу взять их на борт в Сиракузах, но, если ты доставишь их в Гиккары, обязательно возьму, обещаю.

Гиккары – это охренеть как далеко. Туда пешком идти целую неделю – так я ему и говорю. Он пожимает плечами и садится обратно, привалившись спиной к стене, и я вижу, к ней прибито гвоздем что-то длинное и тонкое. Оно болтается рядом с его ухом, как змеиный хвост, но это не змея. Это веревка, и я ее узнаю.

– Старик ее все-таки продал?

Туренн не отвечает. Только отпивает вина и поднимает взгляд, будто удивляясь, что я еще здесь.

– Удачи, – говорит он. – Мне кажется, в Гиккарах я тебя не увижу, но надеюсь, что все-таки да. Веришь?

– Не знаю.

Он выпроваживает меня жестом, и я ухожу. Только я оказываюсь за дверью, он начинает петь. Я узнаю слова. Это песня из “Троянок”, та, что Андромаха поет Астианаксу перед тем, как его сбрасывают с башни. Он знает все слова – во всяком случае, впечатление такое, – и поет хорошо, только плачет. Я замираю, по наитию выхожу из круга света, который отбрасывает лампа, и слушаю, притаившись в тени.

Вскоре скрипят дверные петли, и Туренн выходит. Он снял хитон; увидев его бледную грудь и руки, никак не ожидаешь, что спина окажется безумно-пестрой. Едва ли найдешь такое место, где не цветут шрамы. Кое-где видны морщинки, явно от множества клеймений, будто его не раз продавали и покупали. Но больше всего на нем отметин от плетей. Никогда не видел ничего подобного. Туренн все поет песню Астианакса и возится с замком на последней двери. Наконец она открывается, мягко пульсирует свет, почти зеленоватый, как колодезная вода на солнце, и Туренн исчезает внутри.

28

Давно я не слыхал, чтобы кто-то говорил о Гиккарах. Это город-крепость на другом конце острова, афиняне разграбили его и сровняли с землей. Это было в самом начале вторжения, когда казалось, что они несокрушимы, и города покорялись один за другим, и вся Сицилия говорила, что надо идти на сделку, пока не поздно. Собрание понимало, что другого выхода нет: нужно спасать город. А потом кто знает, может, боги захотели перемен, может, просто настал наш черед, но только афиняне начали проигрывать. Сначала в небольших стычках, без особых последствий, но с каждым поражением, с каждой тяжело доставшейся победой их вера убывала, нить души разматывалась с веретена, так что, когда дело дошло до настоящих, решающих битв, они больше не верили в себя, и мы чуяли их сомнение, будто капли зловонного дождя на ветру, и нас больше не интересовали сделки – разве что с торговцами, которым мы сплавим все, что отберем у поверженных афинян.

То, чего мы ждем, редко случается на самом деле. То, что кажется невозможным, сбывается. Так было всегда. У богов места в первом ряду, а мы – их любимый спектакль. От такого взгляда на вещи тошно становится, если ты доволен тем, что у тебя есть, – но я не доволен. Здравый смысл говорит, что мне никогда не вытащить Пахеса или хоть кого-то из афинян из карьера так, чтобы меня не поймали, а если вдруг каким-то чудом выгорит, Гиккары на другом конце острова, неделю идти по хреновым дорогам под ветром и дождем. Они умрут в пути, а даже если не умрут, будет слишком поздно, потому что Туренн долго ждать не станет, пара дней – и он отправится в Карфаген. Но здравый смысл говорил, что нам надо было сдаться два года назад. Здравый смысл – он, конечно, здравый, но незамысловатый, без воображения и основан только на прошлом опыте. Тот, кто ему следует, беднеет – не кошельком, так сердцем. В жопу здравый смысл.

Я у Алекто, рыскаю по двору в поисках лошадей и повозки. Кругом темные кучи конского дерьма, вокруг которых вьются мухи, но ни следа самих животных. Так себе начало. Чтобы все получилось, сначала нужно позаботиться о перевозке. Как я и говорил, идти в Гиккары пешком – верная смерть. Тогда либо морем, либо на лошадях. Сойдя с корабля Туренна, я поспрашивал у рыбаков, сколько стоит доплыть в Гиккары, но их ялики маленькие, для дальних путешествий не предназначены, да и вообще, на хера мне сдались эти Гиккары? Там же развалины. Все это знают. “Да ты на небо посмотри, – сказал один рыбак, показывая пальцем на темные взбаламученные тучи. – Ничего не выйдет”.

Погода плохая, карманы у меня пустые, маршрут странный – а значит, желающих нет. Что, наверное, и к лучшему, потому что рыбаки – люди простые, и вполне вероятно, что, если я все проверну и припрусь к ним с афинянами, они перепугаются и сдадут меня, и окажусь я не в Гиккарах, а в тюрьме. Значит, нужны лошади – и вот я хожу кругами по саду Алекто, пытаюсь их найти по навозным кучам.

– Лампон?

Это раб-ливиец высунулся из окна прямо надо мной.

– Привет, приятель, как дела?

– Да ничего, – отвечает он. – А что ты делаешь?

Я улыбаюсь:

– Да, знаешь, ничего такого.

– Понятно, сейчас позову Алекто.

– Не, не надо ее беспокоить. Просто передай привет.

Он хмурится и отходит от окна. Да ну на хер. Я собираюсь было уходить, но вдруг входная дверь открывается, и Алекто, которая, видимо, откуда-то подсматривала, выходит наружу и спрашивает, чем меня так заинтересовал лошадиный навоз.

Я начинаю что-то плести о том, что он нужен моей мамке для сада, а то дождь такой, что не растет ничего, но, перехватив взгляд Алекто, я понимаю: если что меня и спасет, так это сказать правду. Слишком уж она умная, так что надо выкладывать как есть, но тогда я и ее поставлю в сложную ситуацию. Узнав мой план, по закону она будет обязана на меня донести. В молодости мамка с Алекто были очень дружны, но теперь-то они не молоды. Может, ее возраст сыграет на руку. Может, Алекто решит, что ей недолго осталось и лучше поступить по совести. Но это так, мысли вслух. Некоторые люди не верят, что они умрут, не осознают до конца, и никакие годы и морщины их не убедят. Мне кажется, Алекто из таких, и с ней на прихоть или порыв рассчитывать не приходится. Я начинаю рассказывать свой план.

– Заткнись.

– А?

Алекто оглядывает двор.

– Заходи.

Я захожу. Всё вокруг в перьях, воздух так и пульсирует от дурманящей вони клея, а на столе лежит огромное крыло, будто срезанное с Пегаса, и работники Алекто вставляют в него перья из лежащей рядом кучи.

– Новый заказ, – говорит Алекто. – “Птицы” Аристофана. Кажется, всех, кто хотел трагедии, ваш спектакль насытил. Всю зиму будет идти фестиваль комедии. Теперь всех потянуло на смех.

Я не знаю, как на это ответить, и бормочу сам не понимаю что. Алекто усаживает меня, достает кувшин, наливает две чаши холодного белого.

– Никогда не обсуждай дела на людях. Очень глупо с твоей стороны.

– Справедливо.

– А теперь говори, что тебе надо. И не ври. Будешь врать – сразу пойму.

И правда поймет. Я выкладываю план, если его можно так назвать, а она слушает, и не только ушами; с Алекто кажется, что она слушает всем своим существом, отмечает движение глаз, положение рук, крохотные паузы, смену тона, будто под кожу влезает, серьезно, но я продолжаю, пока не выкладываю все подчистую, и Алекто качает головой с какой-то жалостью.

– Не получится.

– Должно.

Вздох.

– Думаешь, они смогут вскарабкаться на стену по веревке?

– Нет, их лошади вытянут. Пусть обвяжут себя веревкой, а другой конец привяжем к повозке и…

– Повозка моя? Ну да, что я спрашиваю… И лошади мои?

– Ага.

– Ну, допустим, ты их вытянешь. Как по-твоему, в каком они будут состоянии после того, как ты протащишь их вверх по острым камням? Веревка не лопнет – так они себе все кости переломают.

– Значит, они умрут.

Она смотрит на меня с изумлением:

– И тебя это устраивает?

Да – так я и говорю. Просто если не получится, то смерть будет быстрая, а это лучше, чем медленно умирать от голода. Но если нам как-то удастся все провернуть, они будут жить. Может, еще многие годы – так что риск, по-моему, небольшой.

Алекто улыбается.

– В повозку много не влезет.

– Немного – и то хорошо. Немного – уже, считай, всё.

Она встает, подходит к столу, выдергивает перо из крыла, отпускает, и оно летит на пол.

– Клей плохой вышел. Все нужно переделывать… – Потом, уже мне: – Приходи вечером. Повозка будет ждать.

– Правда? Почему?

Дурацкий вопрос, но я не ожидал, что она в самом деле согласится.

– Потому что уж очень ты хорошо умеешь убеждать. – Она отпивает вина. – Потому что я уже старая и мне скучно. Потому что карьер – скверное место, и, может быть, если несколько человек спасутся – это и правда будет все. – Еще глоток. – Но в основном потому, что ты все равно это сделаешь, а без лошадей ты помрешь и матушку свою расстроишь.

Я тянусь было ее обнять, но она меня отпихивает и говорит, чтобы я проваливал, – им еще крыло доклеивать.

Канат я добываю в порту, и за него дерут втридорога, и он такой тяжелый, что я едва не надрываю спину, и со всеми передышками уходит битый час, чтобы притащить его к Алекто и забросить во двор. Потом я ухожу по-тихому и направляюсь прямо к карьеру. Дорога дается тяжело, и от каждого шага у меня болят рубцы и синяки на ногах, так что теперь я хромаю на обе ноги. Если так и дальше пойдет, придется мне ходить с палочкой, и буду я настоящий старик; пару раз я сажусь прямо на дорогу, пыхчу, жалею себя.

На перекрестке я останавливаюсь, и, плеснув на землю вина, произношу молитву за Алкея. А потом иду к самому карьеру, но не спускаюсь. Пока. Я хожу по краю обрыва, ищу хорошее место, где сбросить канат. Такое, где стена относительно гладкая, чтобы Пахеса – ну, и тех, кто сбежит с ним, – не разодрало на кусочки по пути наверх. Вскоре становится предельно ясно, что хорошего места нет. Известняк такой пористый, что его весь разъело, и он неровный – то дыры, то острые обломки. И здесь же не только известняк. Из белого камня, как гнилые зубы, торчат вкрапления черновато-желтого, а я как-то летом работал в карьере и помню, какие они твердые – кирке хана, не то что коже. Я обхожу карьер кругом, то и дело ложусь на живот и свешиваюсь вниз, чтобы осмотреть стену – раз, другой, но бесполезно. Просто не представляю, как они выживут. Я верил в то, что сказал Алекто: да, афиняне, может, умрут, но с учетом того, что их ждет, если все останется как есть, риск невелик. Но дело в том, что между “может” и “наверняка” большая разница. Хорош я буду, если приеду сюда посреди ночи, замучаю своего друга насмерть и уеду обратно.

Еще раз обхожу карьер, по-прежнему ничего. А потом я понимаю, что не заметил главного – то, что под самым носом, легко упустить из виду. Забор. Понимаете, мы же афинян в карьер посадили не просто чтоб похвастаться, а потому что их было до хера. Во всей Сицилии, не то что в Сиракузах, не было такой тюрьмы, чтобы они все туда поместились, да и на постройку здания ушло бы целое состояние. А глубокие ямы карьеров – уже готовые тюрьмы со стенами из чистого камня. Стражников нужно всего ничего, и новых сооружений не понадобится. Почти. Ямы все глубокие, как пещеры, кроме маленького участка, не больше пары стадий, на западной стороне этого карьера. Там не прямо обрыв, а склон – не пологий, но отважному пленнику влезть труда не составит. Чтобы такого не было, власти построили забор саженей пять в высоту, темную стену из стволов, с которых сняли кору, обтесали, чтобы получились колья, и вбили в землю. Да, с забором они даже перестарались, он свою работу даже перевыполняет, и в прошлые обходы я смотрел на него только мельком. А теперь, обнаружив, что взбираться на отвесную скалу смерти подобно, я приглядываюсь как следует – не жалею времени, осматриваю каждый кол. Если я все-таки убью Пахеса, то буду знать, что сделал все, чтобы этого не случилось.

Я встаю на колени и приступаю к осмотру, и все, как я боялся. Каждый кол, похоже, врыт в землю на глубину человеческого роста, вообще не шевельнешь. Они стоят плотно, на расстоянии в пару пальцев друг от друга. Афиняне, конечно, похудели от всего, что с ними стряслось, но, сука, не настолько же. И все же я продолжаю осмотр, скорее для очистки совести, чем из оптимизма. Я подхожу к каждому колу по очереди, пихаю плечом, тыкаю, ищу, не дадут ли слабину, – осматриваю, будто плотник товар. Но только время зря трачу, а тут дождь начинается, и еще какой. Мой синий хитон чернеет от дождя, прилипает к коже так, что соски просвечивают. Голова начинает немного кружиться, приходится снова взять перерыв, выпить для поднятия духа пару глотков красного, которое я принес Пахесу. Башмаки насквозь мокрые, потому что твердая почва раскисла, и я увязаю в грязи, как в ковре, а потом еще и поскальзываюсь, приходится вцепиться в забор, чтоб не упасть. Продолжаю осмотр, стуча зубами так, что того и гляди сломаю, и у края забора вдруг случается чудо. Один кол чуть поддается, когда я пихаю его плечом. Дождь размочил землю, твердая почва превратилась в мягкую глину, и дерево чуть сдвигается. Я толкаю его изо всех сил, пока вены не начинают шевелиться под кожей, как голубые черви, и он сдвигается еще – теперь между ним и следующим колом ладонь. Маловато. Снова толкаю, и кажется, черви под кожей вот-вот лопнут. Бесполезно. Дальше ни в какую, больше ладони не получается. Тут лошадь нужна. Лошади. Пара сильных лошадок – и вполне можно раздвинуть колья настолько, чтоб оголодавший человек протиснулся. Шансов так мало, что их почти нет, но все лучше, чем по стене карабкаться. Не получится – так, по крайней мере, я его не убью.

Я достаю горшок с оливками – его я тоже принес Пахесу, – закидываю в рот столько, сколько влезает, а потом разбиваю горшок об кол. Остается груда осколков цвета ржавчины – по ней я потом узнаю это место.

У входа новый стражник – его не интересует вино, только серебро, и он меня прямо-таки обирает до нитки. Но все же я прохожу и спускаюсь в карьер, впервые с ночи спектакля. Пару раз во время репетиций шел дождь, но не такой. Сейчас настоящий ливень, и в середине карьера, ничем не защищенной, почти никого нет – афиняне отошли к стенам, туда, где можно спрятаться под выпирающим камнем. Но кое-где стены карьера превращаются в водопады – с такой силой по ним бежит дождевая вода, – но и там собираются группки афинян; они такие мокрые, так похожи на трупы, что на ум приходит Стикс и те бедолаги, которых несет по течению под лодкой перевозчика. От голода у них пропала возможность импровизировать, реагировать на реальность. Стены должны защищать, вот они к ним и жмутся, даже когда реальность поет другую песню. От вида афинян, чуть ли не тонущих, но неподвижных, мне становится так жутко, что я сам удивляюсь. Меня берет дрожь, и я долго хожу по карьеру, оглядываю все вокруг, наклоняюсь и касаюсь каменных груд, под которыми покоятся мертвые. Если все получится, сегодня я здесь в последний раз. Если ничего не получится, сегодня я здесь в последний раз. Я проглатываю эту мысль. Я брожу и таращусь по сторонам, дрожащий, охваченный чувствами, хочу запомнить этот миг. Вдруг меня трогают за щиколотку – я опускаю взгляд и вижу умирающего афинянина: живот как у беременной, глаза влажные, нечеловечески яркие.

– Мама? – шепчет он.

– Не-а, – говорю.

Он меня не слышит. Он совсем не в себе.

– Мама, – повторяет он. – Прости меня. Прости меня, пожалуйста.

Теперь я не отнекиваюсь, просто молчу и жду, и он начинает говорить со мной, будто я – его мамка. Что-то про хозяйство, про то, что он не хотел быть земледельцем. Не его это совсем. Ничего у него не вышло, но он за мной приедет и заберет. Он же разбогател, и у него дом в Пирее с видом на море, и мне там понравится. Он не хотел уезжать так надолго – я же его прощу, я же приеду в Пирей?

– Да, приеду.

Но этого ему не хватает. Он хочет большего, спрашивает: он плохой? Я его все равно люблю?

– Конечно, я тебя люблю, – говорю я сквозь всхлипы. – И всегда буду любить. Ты мой сыночек.

Услышав это, он улыбается, сжимает мою руку – удивительно крепко, точно в тисках из кости, – и я держу его за руку, пока хватка не ослабевает и он не уходит – уж не знаю, куда мы все уходим. Я наклоняюсь и целую его в лоб, и к губам прилипает волосок-другой. Потом я встаю и иду дальше.

Задник для “Троянок” так и стоит там, где мы его оставили, прислоненный к валуну, и от того, как по нарисованным башням и небесам скатывается вода, картина похожа на сон. Оставшиеся пленники, должно быть, похоронили мертвых, потому что тел нигде нет. Единственное, что осталось, – разбросанные маски, почти все сломанные, и свет так играет на мокром крашеном дереве, что на земле как будто блестят глаза и губы, и мне не по себе, и я зову Пахеса, но никто не отзывается.

Ему всегда больше нравились стены карьера, где можно укрыться в тоннелях, – туда я и направляюсь. Я заглядываю в тоннель и зову его по имени, и афиняне, сидящие внутри на корточках, смотрят на меня влажными яркими глазами, но они не зеленые. Голубых до хрена, и карих, даже серых, но не зеленых. Пока одна пара не приоткрывается. Зеленые щелочки, как травинки, блестящие под дождем.

– Пахес!

Он вздрагивает, стонет.

– Дружище, это я. Ты что, не узнаешь? Я же Лампон.

– А, Лампон?

Я забираюсь внутрь, и сначала так темно, что я едва различаю его лицо, но глаза быстро привыкают, и зрелище жуткое. После спектакля прошла неделя, и без дополнительных пайков он быстро сдал. Щеки опять осунулись, глаза ввалились, в черных волосах поблескивает серебро – правда, при ближайшем рассмотрении оказывается, что это паутинка, и я снимаю ее и сдуваю с пальцев. Я думал сразу взяться за план, но ему для этого слишком хреново, и я просто передаю ему остатки красного. Хлеб у меня в мешке размок от дождя, но он сразу на него набрасывается, останавливается только чтобы присосаться к меху и перевести дух; потом его рвет, и я придерживаю его и похлопываю по спине.

– Потише. Времени еще много.

Он полощет рот бухлом и снова принимается за хлеб – на этот раз он удерживает его в желудке, и теперь, когда он смотрит на меня, глаза у него не такие остекленевшие.

– Лампон? – повторяет Пахес. – Ты вернулся.

– Ну конечно. Мы же “Царя Эдипа” ставим. Завтра первая репетиция. Рассматриваем тебя на роль Иокасты. Большая роль, с потенциалом. Что скажешь?

Плохая шутка, сам не знаю, зачем я так сказал. По лицу Пахеса кажется, что он сейчас разревется, и я говорю, чтоб не волновался, я просто пошутил, пусть он тоже меня поймет, я и сам не в лучшей форме.

– Пожалуйста, только не спектакли, – бормочет он себе под нос.

– Ну я же говорю. Просто дурака валяю. Понимаешь?

Он кивает и снова наклоняется, но его не рвет. Снаружи камни как тлеющие угли – странное дело. Весь день солнце пряталось, закутанное в облака, а теперь, когда оно уже садится, все поблескивает в лучах. Надо объяснить план. Чтобы он узнал, пока не стало совсем темно. Я выкладываю все. Про забор, про кол, про повозку Алекто, про корабль в Гиккарах. Корабль, который поплывет в Афины.

– Хватит шутить, – говорит он.

– Я серьезно. Все правда.

– Хватит! – В его голосе слышна злость, и, если бы ему не было так хреново, я бы опасался, как бы он мне не врезал.

– Ничего не хватит, дружище. Все правда. Мамкой клянусь. Мы придем за тобой ночью, так что заткнись и слушай, времени мало.

Я вытаскиваю его из тоннеля, и он пошатывается. Мы идем; он шагает так медленно, что я по сравнению с ним – бегун-олимпиец. Показываю пальцем на забор – колы как оранжевые языки пламени.

– Смотри. Вот тебе бог из машины. Ты просто возьмешь и исчезнешь.

Он заваливается, приходится его ловить.

– Пахес, ты в порядке?

Он кашляет и кивает. Я поворачиваю его голову к холму, к забору на вершине. Теперь холм кажется чуть ли не горой Олимп, слишком уж он высок.

– Думаешь, залезешь?

– Не знаю.

– Залезешь. Конечно, залезешь. Херня вопрос. Взбежишь и все. Да?

– Ага.

С отчаяния я начинаю на него орать. Он поднимется на холм, иначе никак. Но надо ночью, чтобы стражники не заметили. Я ему помочь не смогу. Мне надо уйти, чтобы подогнать повозку, так что, когда солнце сядет, я буду на другой стороне забора, ждать его, потому что он выберется, и уедет в Афины, и все что нужно – забраться, мать его, на холм. Расшибись, но сделай. Скажи паре друзей – тем, у кого есть силы помочь. Заберем всех, кто в повозку поместится, но без тебя не уедем. Так им и скажи. Он слушает. Кажется, теперь он хотя бы мне верит.

– А как я пойму, где ты?

– Что?

– Забор длинный. Как я буду знать, где ты стоишь на другой стороне? Я же не могу тебя звать по имени.

Разумно рассуждает. Хороший знак. Ответа у меня нет, и я лезу в карман, чтобы дать хотя бы еды. Ее не находится, но в моей руке вдруг оказывается авлос Алкея.

– Вот! – говорю я от отчаяния.

– Я не понимаю.

– Так я могу дать сигнал. Жди, пока не услышишь вот это.

Я дую в дудочку и перебираю пальцами, и раздается визгливый свист. Херня, а не музыка, но такой звук стражник может принять за птицу, и это уж точно лучше, чем орать: “Я здесь!”

– Ждешь, пока не услышишь вот это. Ясно?

Он кивает.

– Запомни: если надо, попроси о помощи. Не поднимайся до темноты, жди и слушай. Все получится, ясно?

– Ладно.

Я приобнимаю его, ерошу волосы.

– Если у меня не получится, – говорит он, – я хочу, чтобы ты знал, что я…

– Никакого пессимизма! Все у тебя получится. Мы тебя вытащим. А теперь мне пора. Просто поднимись на холм!

Он пытается что-то сказать, но я уже ухожу. Тороплюсь, так быстро, как могу, хромая на обе ноги, обратно к выходу и к стражнику, который выжимает дождевую воду из насквозь мокрого плаща. Увидев меня, он широко улыбается и говорит, чтоб я заходил в любое время.

– Хрена с два, – говорю. – Ноги моей здесь больше не будет.

Я не иду к Алекто сразу. Должен бы, потому что солнце село и фонари зажглись, покачиваются, выписывая в воздухе пылающие дуги, и на небе голубоватые звезды. Я стою у входа в кабак Дисмаса. Я не видел ее уже тысячу лет; причина простая и, наверное, дурацкая, но что уж там, расскажу. Просто мало шансов, что все получится, и было бы неплохо, если бы мне помог хоть какой-нибудь бог. Я лил вино на землю и молился, пока рот не пересох. Даже подумывал, не украсть ли теленка и не зарезать ли у жреца во имя Зевса или хоть кого, но не стал. Меня осенило, что самая большая жертва, которую я могу принести, – не деньги, а ее не видеть. Держаться подальше, пока дело не будет сделано. Я подхожу к двери поближе. Ставни открыты, за окнами теплый желтый свет, и с ним на улицу проникают музыка и болтовня. Кто-то поет. Я решаю, что можно взглянуть одним глазком. Под “не видеть” я все-таки имел в виду не говорить, не трогать, не стоять так близко, что чувствуется тепло и пряный запах от кожи. Я не имел в виду буквально не видеть. Боги же не мудаки. Они же разрешили Одиссею разок увидеть Пенелопу, прежде чем он отправился в Трою.

Я захожу. Народу полно, и воздух горячий и густой, как суп. Приходится потереть глаза, чтобы привыкнуть к тусклому, влажному свету фонарей у стойки; лица блестят от пота и выпивки. Все таращатся на одно. На сцену. Там стоит Лира; ее платье приспущено, и видно смуглое покатое плечо. Она поет о девочке, у которой пропал папка, и как она отправляется на поиски. Девочка обшаривает весь город, каждую таверну, гостиницу, переулок, но о нем ни слуху ни духу. И тут бы любая другая девочка сдалась, но она не как все, и она выходит из главных ворот и попадает в темные трущобы за городскими стенами, все ищет папку, врывается в хижины, затянутые чадом, и спрашивает, не видел ли кто его, описывает всего от густых бровей до оранжевых башмаков с загнутыми носами, но никто не видел. И она продолжает идти, уходит все дальше от города, уже устала, не уверена, как пойдет обратно. Она натыкается на пляж и спускается к воде, смотрит, как солнце садится, опускается за фиолетовое море, и у берега стоит корабль, и старик с добрым серым лицом учтиво объясняет: да, ее отец на корабле, не желает ли она подняться и поздороваться? Она поднимается. А когда спускается, у нее на шее цепь, и все изменилось – запахи другие, одежда на людях, изо рта у всех вылетает какая-то неразбериха, – и человек шепчет ей в ухо, проводя по нему языком: это твой новый дом. Дома у тебя нет.

Лира замолкает, и все ошеломленно молчат, кроме одного мужика у сцены, который топает ногами и бьет в ладоши изо всех сил. Она смотрит по сторонам, будто выходя из оцепенения, говорит “спасибо”, а потом мы встречаемся взглядами, и она прижимает руку ко рту от удивления, а когда опускает, у нее на лице огромная улыбка, и глаза блестят, и я думаю: да, охуеть, все по-настоящему, она не притворяется. Я шепчу: “Я люблю тебя”. Не знаю, разбирает она или нет, только она спускается со сцены и направляется ко мне чуть ли не бегом, протискивается между людьми, и требуется вся моя сила воли, чтобы оторваться, потому что я поклялся богам. Пока не закончу – ничего. Вот моя жертва. Я морщусь, как от боли, отступая от нее и выходя из таверны.

– Лампон!

Это Лира. Взяла и вышла за мной. Я иду дальше, но с каждым шагом меня будто ножом режут, и я уже наполовину развернулся, но останавливаюсь. Я знаю: увижу ее сейчас – нарушу обещание. И прямо-таки пускаюсь бежать, взбивая песок, сотрясая грунтовую дорогу, которая ведет обратно к стенам города – и к Алекто.

Дом черный, ставни закрыты – фонари не горят, другого света тоже нет. Но воздух все же насыщен запахом свежего лошадиного дерьма, а когда я прохожу сквозь калитку, в глубине двора стоит повозка – клячи запряжены, готовы выдвигаться, их дыхание висит паром в темноте. Раб-ливиец сидит на козлах, потирает и дышит на руки.

– Прохладно сегодня, – говорю.

– Если нас остановят, – отвечает он, – ты взял меня в заложники и украл повозку. Ясно?

– Конечно. Я так и собирался сделать.

Я подмигиваю и забираюсь в кузов. Лошади пускаются в галоп, повозка трогается, вихляя. Тут темно, как в жопе, и я закрываю глаза и снова обдумываю план, пытаюсь представить себе каждый шаг, но кровь просто-таки лупит в череп, как в барабан, и кишки извиваются, как змеи. Мне позарез надо выпить.

– Эй, а у тебя вино есть? – кричу я.

Мне немедленно кладут в руки какой-то предмет – на ощупь, кажется, бурдюк, – и я оглядываюсь. Со мной сидит другой человек, и я вскрикиваю от страха.

– Алекто?

– Выпей, – говорит Гелон. – Тебя трясет.

Темнота не дает мне его разглядеть, только различить смутные очертания; я протягиваю руку, ее сжимает с неожиданной силой другая рука, и я морщусь.

– Прости, – говорю. – Я же на самом деле всю эту херню не думаю. Ты же понимаешь?

– Пей, – говорит он.

Я пью, и мы передаем друг другу бурдюк, не говоря ни слова. Понемногу мои глаза привыкают к темноте, и я различаю его лицо – выглядит оно все еще хреново, и усыпано синяками и ссадинами, как пурпурными самоцветами, но глаза – его, спору нет, и только теперь я понимаю, как мне было ужасно одиноко, как я отчаялся, я так и говорю, но он не отвечает – только слушает, отпивает из бурдюка и передает обратно.

Повозка останавливается.

– Приехали.

Мы вылезаем и ступаем в грязь. Дождь ослабел, теперь просто моросит. Небо мрачное. Тучи вгрызаются в месяц, будто в желтую кость, и он истекает водянистым светом, да и звезды не лучше.

– Сейчас опять гроза начнется. Фонарь нужен.

– Слишком рискованно, – говорит Гелон, и он прав, но я едва различаю, что вокруг.

Забор кажется просто полосой темноты почернее всего остального, и я подхожу поближе, мысленно смеясь над тем, что я додумался отметить подвижный кол разбитым горшком. Я-то думал, я очень умный, только теперь не видно ни хрена – я просто падаю на колени, хватаюсь за какой-то кол и трясу, надеясь, что он подвинется. Грязь тут потверже, чем я ожидал, и первые кольев десять не поддаются. Когда наконец попадается подходящий, я прикусываю язык, чтобы не закричать. Он не такой подвижный, как тот, который я отметил, и между ним и соседним колом всего пара пальцев, но выбирать не приходится. Я шепчу и машу рукой, и Гелон приходит на помощь. Мы сразу беремся за дело – начинаем рыть землю рядом с колом, зачерпывая маленькими совочками, которыми в саду землю роют, делаем яму пошире, чтобы колу было куда сдвинуться. Потом Гелон начинает толкать. Даже весь побитый он куда сильней меня, и ствол реально пошатывается; зазор делается шире, но этого мало.

– Лошади.

– Ага.

Я беру канат, который купил на пристани. Мы обматываем один конец вокруг кола, а другой привязываем к железке на задней стороне повозки, ливиец дергает за вожжи, лошади трогаются, кол пошатывается в яме, но и этого мало, и я подхожу и охаживаю лошадей. Ливиец материт меня и требует, чтоб я их не трогал; потом он принимается говорить с ними нежнейшим голосом, сжимает вожжи, постепенно наращивая силу, не прекращая говорить, и они тянут. Они тянут, пока их мышцы не выступают, подрагивая под блестящей от пота кожей, будто слизни.

– Еще чуть-чуть, – говорит Гелон.

Они начинают фыркать, и у одной на деснах я замечаю белую пену. Плохой знак.

– Еще.

Веревка вот-вот лопнет, и лошади фыркают, как ненормальные, и мне кажется, план был тупой, и Гелон говорит: “Хватит”.

Я подхожу к забору, и теперь между кольями расстояние ладони в четыре. Здоровый мужик не пролезет, а вот изголодавшийся протиснется.

– Спасибо.

Ливиец молчит. Он проверяет, как там лошади, утирает им с морд слюну, предлагает попить из собственного меха, воркует, как мать с детьми.

Я заглядываю в щель, засунув в нее голову. Слишком темно – ничего не различаю, только очертания карьера-полумесяца, потому что белый камень притягивает скудный свет лучше, чем живые существа. Там, наверное, спят сотни афинян, но я их не вижу и не слышу, только крысы шебуршатся ничуть не тише обычного. Я дую в авлос Алкея – раздается тихий свист, похожий на пение больной птицы, и Гелон выхватывает его у меня из рук.

– Ты что, совсем сдурел?

Я объясняю, что делаю, и он трясет головой, будто ничего глупее никогда не слышал, но все равно дует в авлос. Если моя птица была больная, то у него такая, что ей вообще дорога к Аиду – из авлоса выходит хиленький писк.

– У меня ребра сломаны, – говорит он и отдает авлос обратно.

Я глотаю воздух, как тонущий человек, и дую в несчастную хреновину со всей дури. Авлос оглашает весь карьер, теперь уже громко, громче, чем пела бы настоящая птица, но за дождем и ветром сойдет. Я играю – правда, то, что я делаю, вряд ли можно назвать игрой, – но звук сталкивается с копошением крыс, с их ужасным визгом, и в моем воображении эти крысы – не просто крысы, они – все, что в этом мире не так. Все, что разрушается, и та часть тебя, которая хочет, чтобы разрушалось. Они – афиняне, сжигающие Гиккары, и сиракузяне, швыряющие афинян в карьер. Они – невидимая хворь, которая сожрала малютку Гелиоса изнутри, так, что он не мог ходить, а в конце и говорить не мог, только плакал от боли. Эти крысы – худшее, что есть под безразличными небесами; но звук, который льется из авлоса, может, хрупкий по сравнению с ними, и все же это мы, говорю я себе, это мы, когда стараемся, мы, когда строим всякое, и поем песни, и готовим, это поцелуи и байки у костра зимой, это когда мы поступаем по совести, это все, что у нас есть, говорю я себе, и у меня горят легкие и слезятся глаза, потому что во мне почти ничего не осталось, но я продолжаю дуть в авлос, играть свою песню, но крысы не тише обычного, и это же все бред, я поливаю пустыню, надеясь, что цветы вырастут, какая вообще разница, даже если вырастет парочка, все равно нам кранты, и музыка прекращается. Гелон забирает авлос, а я даже и не спорю. Меня будто опустошили. Он показывает на щель в заборе – точнее, на то, как из этой щели высовывается бледная рука, а затем голова.

– Пахес?

Голова не отвечает, только кряхтит, и бледные руки хватают землю, пытаются подтянуть тело. Я подхожу помочь.

– У тебя получилось.

– Спасибо! – говорит незнакомый голос.

– А ты-то кто?

– Кефал, – отвечает он. – Спасибо огромное.

– А где Пахес?

Он качает головой и кашляет.

– Он свалился… – Снова кашель. – На полпути.

Я вцепляюсь ему в глотку, и он хватает ртом воздух.

– Слушай сюда, сволочь. Я за Пахесом пришел. Хочешь с нами – тащи его сюда. Вали обратно.

Я пихаю его голову обратно в щель, и он стонет и начинает умолять, чтобы мы его выпустили. Он говорит, они с Пахесом друзья, и Пахес хотел, чтобы я его взял. Он никак не поднимет Пахеса на холм. Они тогда оба умрут, и какой тогда смысл?

– Он прав, – говорит Гелон. – Пусти его.

Я много чего ожидал, но не этого. Если нас поймают патрульные, нам кранты, и не буду же я рисковать своей свободой ради какой-то афинской сволочи. Не буду же?

Я даю ему руку и вытаскиваю. Он стоит на коленях, благодарит сначала меня, потом Гелона. Это правильно. Конечно. Я жизни спасаю. Но я не чувствую, что все сделал правильно. Я чувствую, что мне херово. Я отталкиваю его и иду к забору.

– Лампон?

– Отвали.

Я пытаюсь пролезть в дыру. Я парень тощий, и я сжимаюсь и протискиваюсь, пока древесина не обдирает кожу с моих ребер и живота, будто снимая кожуру с фрукта, и я чувствую тепло и влажность собственной крови, но я не пролезу. Никак. Ребенок едва пролезет. Эти афиняне худее детей.

– Да твою ж мать. Мы же не можем уехать без него.

– Придется, – говорит Гелон. – Что, если стражники придут?

Высовывается другая бледная рука, и я за нее хватаюсь.

– Пахес?

– Э-э… Нет, но Пахес хотел, чтобы вы меня взяли.

Это уж слишком. Я пихаю его обратно в дыру, слышу, как он силится не потерять равновесие.

– Нет, пусть эти сволочи хотя бы попытаются. Я не хочу спасти не пойми кого и бросить его умирать. Не хочу, усек?

– Да как? Они же полумертвые. Они человека не поднимут.

Я развязываю канат, обмотанный вокруг кола. Прошу ливийца отвязать его и от повозки, чтобы был подлиннее. Из щели снова тянется рука; как и в прошлый раз, владелец умоляет его выпустить. Рассказывает про свою семью в Афинах и как они с Пахесом дружили.

– Я отправлю тебя в Афины, – говорю.

Он рассыпается в благодарностях и снова пытается выползти, но я толкаю его обратно и бросаю следом веревку.

– Да, ты его не донесешь, понимаю. Но, если он на полпути, так обвяжи его канатом и возвращайся, а вытянем мы сами.

Теперь афинянин плачет, называет поименно всех богов и каждым клянется, что он человек набожный и что он отец.

– Рад слышать. А теперь возвращайся и ищи Пахеса.

Он исчезает. Пока мы ждем, в щель просовываются еще головы, и все нас умоляют. Всем я говорю одно и то же. Они уйдут с Пахесом или не уйдут вообще. Гелон не рад. Я не вижу его лица, но понимаю по дыханию – он вдыхает коротко, резко, недовольно. Следующий мужик утверждает, что он был в хоре: Антикл, вы же помните, правда? В темноте я различаю только серебристый блеск бороды. Гелон его вылавливает, а я быстренько подхожу, чтобы не дать пройти другим. Мы ждем уже целую вечность. Я дую в авлос на случай, если они заблудились, но все равно ничего. А потом что-то все-таки происходит. Канат, уходящий в зазор, подергивается, и запыхавшийся афинянин говорит, что постарался как мог и вроде узел надежный. Я помогаю ему выбраться, и он падает на землю и начинает ее целовать.

Я тяну, и на конце каната точно что-то есть, и что-то тяжелое.

– Подсоби, а?

Гелон тоже берется за канат, и вместе мы начинаем тащить. Казалось бы, задача несложная, учитывая, как Пахес изголодался, но Гелон весь разбит, да и я не лучше, и нам охренеть как сложно, и времени уходит много, но наконец канат кончается и что-то глухо ударяется о забор. Я подбегаю, сую в щель руки, хватаю кого-то за голову. В темноте лица не разглядеть, и оно все равно в грязи.

– Пахес?

Нет ответа.

– Пахес, это я, Лампон. Это ты?

Так никто и не отвечает. Тело прохладное, но ночь холодная и мокрая, так что все может быть. Я вытаскиваю его наружу со всей осторожностью.

– Это он?

– Без понятия.

Гелон поднимает его и несет к повозке, кладет в кузов. Это просто какой-то мужик. Я уверен. Афинянин, наверное, схватил первый попавшийся труп на холме. Меня мутит. Сквозь забор пролезают еще люди, вываливаются наружу, царапают землю, будто проверяют, настоящая ли она, а потом ползут к повозке. Я им не помогаю, но и не останавливаю. Повозка уже забита, места не осталось, пора уезжать. Я хожу как в тумане, и вижу, что афиняне все пытаются протиснуться в щель – бледные руки вырываются из пустоты.

– Надо ехать, – говорит Гелон. – Сейчас же, ясно?

– Ладно, ладно.

Я подхожу к дыре в заборе. Руки хватают меня за одежду, головы молят.

– Ты Пахес? – спрашиваю я каждого из них.

Они говорят нет. Нет, не он. Один клянется, что да, но он не Пахес, и я пихаю его обратно, а остальным говорю: простите, но повозка полная, надеюсь, вы доберетесь до дома, и они бросаются на меня, но учитывая, какие они слабые, я с легкостью всех отпихиваю и бегу к повозке. Тот, кто должен быть Пахесом, так и не шевелится. Я держу его голову в руках и жду, когда услышу дыхание. Повозка трогается, и афиняне у забора умоляют нас остановиться, воют про жен и детей, но мы не останавливаемся.

Теперь до самых Гиккар не остановимся.

29

Мы выезжаем из врат Победы. По-прежнему темно, так темно, что я не различаю черт лица, которого касаюсь. Нос на ощупь маленький, прямой и изящный, как у Пахеса, и волосы примерно такой же длины, и на пальцах остаются прядки – но последнее можно сказать про любого афинянина. Они все в хреновой форме. Их тонкие кости так и впиваются мне в спину, а их дыхание, влажное и зловонное, как сама смерть, оседает у меня на коже. Я пытаюсь всех отодвинуть, чтобы тому, кого я держу, было чем дышать. Он жив. Вроде бы. Я щупаю там, где у него, по идее, должно быть сердце, и под ребрами чувствуется какое-то трепетание, пусть и неровное, будто птица со сломанными крыльями летит в грозу.

– Пахес?

Ничего. Я лью ему вино на лоб и щеки, и оно просто стекает на пол, а он даже не вздрагивает. Судя по звукам, кто-то из афинян слизывает пролившееся вино, лакает, как собака на жаре. Мы уже за городскими стенами, в настоящей деревне. Слышно блеянье овец, мычанье коров, но не человеческий шум. Слава всем богам. Формально это еще Сиракузы, но уже самые окраины – еще чуть-чуть, и мы покинем город. Безопасней всего сейчас было бы съехать на какую-нибудь боковую дорогу и держаться подальше от людей, но времени нет. У нас два дня, чтобы добраться до Гиккар, пока Туренн не уплыл. В мозгу проносится мысль, что это все брехня. Что он со мной просто шутил, и мы ничего там не найдем, кроме развалин и пустого моря. Я прогоняю мысль прочь и улыбаюсь в темноте:

– Готовы плыть в Афины, ребята?

– Ага, – хрипит афинянин рядом со мной.

– Еще неделька-две – и вы будете попивать прохладное белое вино на агоре, слушать речи на Пниксе. Может, на спектакль сходите. А?

– Доченька, – говорит кто-то сквозь слезы. – Надеюсь, она в порядке. Я так за нее волнуюсь.

– Сопли подбери! – Не знаю почему, но от того, что он сказал “надеюсь”, я взбесился. – Конечно, она в порядке. У нее все зашибись. Твоя дочка – красотка, все парни без ума. Так и ждет, когда ты домой вернешься, чтобы выбрать, за кого замуж идти.

– Но ей девять.

– Так это почти что двадцать.

– Лампон, тихо.

– Не, так не пойдет. Мы тут их шкуры спасаем, а настроение как на похоронах. Где веселье? Мы…

Гелон зажимает мне рот рукой и шипит в ухо:

– Слышишь?

Ничего, кроме его вопроса, я не слышу, и так бы ему и сказал, если б он убрал руку.

– Слушай.

Теперь я слышу. Звук копыт впереди, мужской голос кричит.

– Патруль, – говорит ливиец с козел. – Что мне делать?

– Стоять! – снова раздается мужской голос, теперь уже ближе.

Во второй раз ливиец не спрашивает. Он дергает за вожжи, и повозка со скрипом замирает; лошади лягаются и ржут. Патрульный, должно быть, с фонарем, потому что парусиновый полог начинает сиять желтым светом, который сдвигается к хвосту повозки вместе с хлюпаньем ботинок патрульного, и я вижу ранее скрытых от меня афинян – осунувшихся и измученных, ослепших от ужаса, – а потом смотрю на лицо, которое держу в руках, и это Пахес. Я оттягиваю веки, чтобы убедиться, и глаза зеленые, как ящерица. Слава всем богам. Но облегчение недолгое. Ткань в хвосте повозки сдвигается, и перед нами появляется патрульный. Я привык к темноте, и открытый огонь фонаря кажется таким невыносимо ярким, что я тру глаза. Патрульный делает шаг назад. Теперь его лучше видно: он – мужик средних лет с усталым лицом и с полуседой бородой, посверкивающей от дождевых капель. Фонарь он держит в кулаке, украшенном шрамами, а другой рукой стискивает меч. Он окидывает нас взглядом: афиняне в кандалах, мы с Гелоном – в нормальной одежде, но явно избиты.

– Мы – работорговцы, – говорит Гелон.

– Ага, – говорю, – везем этих подонков в Катану.

Патрульный ничего не говорит, только таращится. Он стискивает меч покрепче, и я понимаю, что нам конец. Он прекрасно понимает, что происходит.

– Я тебя знаю, – говорит он Гелону.

– Вряд ли.

Патрульный поднимает фонарь, и его свет обрушивается Гелону на лицо со всей силы, как молот на наковальню.

– Это ты был на спектакле. На спектакле в карьере. Ты говорил речь.

Гелон молчит. Патрульный оглядывается по сторонам, наклоняет фонарь то к афинянам, жмущимся от страха, то ко мне с Пахесом на руках.

– Это они в нем играли? Это те, кто выжил?

– Какой спектакль? – говорю. – Мы работорговцы, и…

– Да, это они, – говорит Гелон.

Патрульный качает головой, и мне кажется, он и сам не знает, что сейчас сделает и скажет; и тут он вздыхает и поднимает взгляд на небо.

– В такую ночь дорога тяжелая. Пора бы вам выдвигаться.

И, сказав это, он закрывает завесу и уходит. Мы слушаем влажный хруст его ботинок, а потом музыкальный цокот, с которым его лошадь взбегает на холм, и я поворачиваюсь к Гелону. Может, это утро уже надвигается, а может, я привык к темноте, но мне хорошо видно синяки у него на щеках, и я спрашиваю:

– Это что такое было?

Гелон хмурится, но кажется, что фонарь патрульного одолжил его глазам немного света; его щеки, может, и темные от синяков, но кажутся ярче, чем были. Повозка едет дальше – с такой головокружительной скоростью, что спицы трясутся и лошади тяжело дышат, – но все не зря: скоро мы окончательно оставляем Сиракузы и выезжаем на пустошь, на дорогу, которая, надеюсь, приведет нас в Гиккары.

Но прямой дороги нет – вообще нет хоть сколько-то четкого, ясного пути. Да и с чего бы? Гиккары были крепостью на севере острова, только и всего. О них никто особо не говорил, пока они не исчезли – да и тогда мы говорили не столько о Гиккарах, сколько об афинянах: о том, на что они способны, о том, чем грозит поражение. Гиккары были предупреждением, и только. Когда я говорю ребятам в повозке, куда мы едем, все пугаются, недоумевают. Может, это какая-то злая шутка? Я пытаюсь добиться подробностей о том, что случилось в Гиккарах, но они не хотят говорить.

Мы останавливаемся в тавернах, чтобы закупиться и спросить дорогу. Закупиться нам дают, но куда ехать, никто особо не уверен; больше всего мы добиваемся от одного башмачника, который говорит ехать в Катану, а там спросить дорогу дальше – так мы и делаем. Потом все как в бредовом сне, и, хотя путь занимает только добрую часть двух дней, кажется, что мы проводим в повозке недели. Время расплывается, терпеть душную темноту и вонь становится невозможно, и под конец я делаю в холсте прорезь, чтобы впустить свежий воздух. Это, конечно, риск, да и погода херовая – сквозь дыру проникают морось и ледяной ветер, – но в голове проясняется, и, оказывается, очень важно смотреть наружу и видеть, как меняется пейзаж. Я раньше не бывал дальше пары тысяч шагов от Сиракуз, а теперь еду на другой конец острова, и удивительно, какая в середине острова пышная растительность. Тут и леса, и золотая рябь пшеничных полей, и сверкающие храмы на утесах, так близко к обрывам, что они почти нависают над морем, и еще горы с голубым снегом на вершинах. Удивительно разнообразен наш остров, и я впитываю глазами все вокруг и даю себе обещание показать это Лире, потому что здесь нереально красиво.

Пахес просыпается у Кенторипы. Сначала он в бреду, и без конца повторяет одно и то же имя: “Филон”.

– Есть тут Филон?

Все говорят, что нет. Затем что-то бормочет мужик с серебряной бородой. Это не Антикл из хора, теперь я вижу: лицо другое, поугловатее, и в бороде еще есть соломенные пряди. Он соврал, потому что хотел спасти свою шкуру. Похоже, Битон с товарищами все-таки убили всех.

– Что ты сказал? – спрашиваю я.

– Да ты не обращай внимания, – хрипит мужик. – Филон уж давно помер. Они с Пахесом на войне были в одной палатке. Даже в карьере нашли тоннель, никого туда не пускали. Хохотали там себе, будто в ямах есть над чем смеяться.

Я чувствую, как Пахес шевелится подо мной, и, опустив взгляд, я вижу, что у него подрагивают веки. Я даю ему воды. Он такой ослабевший, пьет крохотными глоточками – ощущение, что я кормлю младенца, – и я понимаю: если я хочу, чтобы он выжил, ему нужна еда; но он едва способен жевать, поэтому я размачиваю хлеб в вине, пока он не превращается в кашу, и кормлю его мокрыми фиолетовыми крошками. Я так поглощен заботой о Пахесе, что в поиске пути толку от меня никакого, и всем занимаются Гелон и ливиец. Если мы доедем до Гиккар и афиняне спасутся, это будет их заслуга. На второе утро я вылезаю размять ноги и поссать. Мы непонятно где, на грунтовой дороге, окруженной лесами. Нет ни хижины, ни овец – ничего, что натолкнуло бы на мысль, что человечество оставило здесь отметину, кроме дороги, которая серебрится от заиндевелой травы, прорастающей сквозь землю, и, наверное, скоро мало будет отличаться от остального леса, просто деревьев будет поменьше. Лошади в ужасном состоянии. У одной треснуло и сочится кровью копыто, у обеих воспалены глаза, а на губах пузырьки пены – ливиец утирает их рукавом, очищает глаза от гноя, целует каждую в лоб.

– Долго еще? – спрашиваю я.

Он не знает.

– А мы успеем? Сегодня последний день.

Этого он тоже не знает. Мы даем афинянам паек, выпускаем, чтобы сделали дела, но сходить получается только у одного. Их тела как будто всасывают и удерживают все, что мы даем, а то вдруг больше не дадим, и кожа у них странно опухшая, а вид одновременно истощенный и такой, будто они вот-вот лопнут.

Грунтовая дорога ведет вверх, на холм, а далеко за ним виднеется черно-золотая гора, вершина которой укутана дымкой.

Гелон указывает на нее куском хлеба и говорит:

– Мы близко. За той горой море и Гиккары тоже.

– Что ж, тогда поехали.

Мы запрыгиваем обратно и дальше едем с неистовой скоростью. Все покоряются ей, даже афиняне подгоняют ливийца, говорят поднажать, и он слушается, потому что мы уже почти у цели. Лошади ржут, как безумные. В их ржании слышен ужас, и кто-то бормочет про волков, но что-то подсказывает мне, что их пугает не это. Их пугает то, что внутри. Они умирают и сами это понимают. Их шаг замедляется, и повозку слегка заносит. Ясно, что бедолаги едва на ногах держатся, кажется, они вот-вот свалятся и оставят нас на безлюдной дороге, но этого не случается. Лошади продолжают бежать, затаскивают нас на холм невероятной крутизны, и ливиец кричит от радости.

Повозка замирает. Гелон вылезает, и я выхожу следом, поддерживая Пахеса. Одна из лошадей подгибает ноги и качает головой, будто отгоняет мух, но никаких мух нет. Ливиец больше не кричит. Он заботится о больной лошади, гладит ей уши, предлагает ей попить. Внизу море, и под тонущим солнцем оно блестит, как кровь. Прибрежный туман кажется паром, который идет от раны зимой, и воздух ледяной, и я топаю ногами, чтобы пальцы перестали неметь.

– Вот!

За туманом видно плохо, но я прищуриваюсь и понемногу различаю то, что кажется мне городом, обнесенным стеной с башнями и бойницами, стоящим на самом краю берега, чуть ли не на воде. Город черный. Даже под веселым вечерним светом в нем нет других цветов, он – будто дыра в мире, и у себя за спиной я слышу позвякивание цепей, потому что афиняне вылезают из повозки, и, хотя я знаю ответ, я спрашиваю у Пахеса, Гиккары ли это, и он говорит “да” и отворачивается.

30

Лошади рухнули без сил, так что дальше мы идем пешком – недолго, на самом деле, да еще и под горку, так что, хотя пару раз нам с Гелоном приходится притормозить, чтобы поймать падающего афинянина или подождать, пока все переведут дыхание, спускаемся мы нормально. Ливиец остался у повозки с лошадьми, но отдал нам фонарь, и огонь радует не только светом, но и теплом. Мы уже у самых стен, у городских ворот, но еще не внутри. Стены каменные, не очень высокие. Слишком низкие, учитывая, зачем их строили, и обгоревшие до черноты. Ворота – точнее, то, что от них осталось, – черные, и улицы, которые видно сквозь развалины, тоже черные. От этого то, что стоит перед нами, поражает только сильнее. Постамент почти в два человеческих роста высотой, на нем груды сверкающих щитов, мечей, наконечников от копий, а сверху бронзовое блюдо с головой богини – Афины, наверное. На постаменте надпись.

– Что там написано?

– Не могу разобрать, – говорит Пахес.

Я понимаю, что он врет, так что спрашиваю снова.

– Там написано… – Он оглядывается по сторонам. – Там написано: “В память о великой победе афинян над дикарями из Гиккар. Первый шаг к освобождению Сицилии”.

– Ты помнишь, как оно было?

Пахес кивает.

Я хочу спросить еще, но ночь уже пришла – над нами набирает свет луна, – и времени предаваться воспоминаниям нет, так что мы прибавляем шагу и проходим мимо памятника, сквозь брешь в воротах, в Гиккары.

– Да, ребят, вы времени даром не теряли.

Афиняне не отвечают.

Все обуглено до черной корочки, но, как ни странно, все равно можно различить общие контуры предметов, домов и улиц; они никуда не делись. Если заглянуть в обгоревшие окна, чего только не видно среди груд золы: кровати, стулья, даже детские куклы. Если кто-то захочет, сможет выстроить город заново, твердо зная, что делать. Улицы узкие, и с каждым шагом одежда и башмаки все больше замарываются золой. В воздухе необычный запах. До сих пор пахнет дымом. Гиккары разграбили больше двух лет назад, но вонь не уходит, забивает соленый запах моря; оно, наверное, близко, потому что я его слышу, волны плещутся о берег совсем недалеко, но все, что я чую, – резкий запах давно потухшего пожара. У меня мурашки по коже, и я хочу скорее уйти. Да и афиняне тоже, они чуть ли не бегут трусцой в кандалах – не думал, что они способны на такую скорость, – и странно, но, кажется, они знают дорогу. Я собираюсь было повернуть, но тут один из них хватает меня за руку и говорит: “Нет, бухта там”. Охренеть, он помнит. Мы направляемся туда, и он прав, потому что, протиснувшись через испепеленный переулок, мы высыпаемся на пустырь, и я снова могу дышать, мой нос заполняется морским воздухом, и сейчас ночь, и вода тоже черная, но этот цвет блестит, как темные локоны, струящиеся по ветру. Ступеньки ведут нас к крошечной бухте, в десять раз меньше той, которая осталась дома, и у причала стоит один-единственный корабль.

Афиняне радостно кричат и бьют себя в грудь, и даже я ненадолго к ним присоединяюсь, потому что только сейчас, увидев, что корабль безусловно здесь, в порту, я понимаю, что не ожидал его увидеть. Я в это не верил. Мне просто надо было верить, а это не одно и то же. Я беру Пахеса за руку и помогаю спуститься по ступенькам – от водорослей они предательски скользкие, – и мы подходим к кораблю. Палуба сияет неровным светом фонарей, и с корабля доносится музыка. В ней я, кажется, различаю женский голос, а потом ветер принимается выть, и один фонарь слетает с крюка и трескается, и музыка замолкает. На палубе люди; они не прохлаждаются, как обычно, а погружены в работу: бросают канаты, драят палубу. Так заняты, что даже не замечают нас, пока мы не подходим к кораблю вплотную и я не начинаю орать, что мы пришли и нам нужно поговорить с хозяином.

Один матрос сразу же бросает все дела и соскальзывает вниз по лестнице. Тот, со шрамом на шее. Сегодня он улыбается во весь рот, хлопает меня по спине, будто мы друзья не разлей вода, и неверяще качает головой, посмотрев на афинян.

– Бедолаги, – говорит он искореженным голосом. – Как они на ногах держатся?

– Им еда нужна, – говорю. – Отдых.

– За пайки и распорядок не отвечаю. – Он кричит кому-то наверху: – Позовите хозяина! Скажите, что они пришли.

Мы ждем. Доски причала в толстой корке льда, и я знаю, что кругом охренеть как холодно, но почему-то этого не чувствую. Я чувствую только, как во мне кипит кровь и что момент настал – не знаю уж какой. Туренн, плотно закутанный в меха, уже вышел и смотрит сверху вниз на нас и афинян. Он точно удивлен, но не так сильно, как команда, и велит мне загружать их на корабль, потому что пора отчаливать.

Загрузить афинян на корабль не так легко, как кажется, – времени уходит много, потому что они все падают с лестницы, и нам с Гелоном приходится подходить сзади и подталкивать их под задницы, а команде – тянуть сверху. У Пахеса вообще ничего не получается, его приходится поднимать на канатах. Когда мы все добираемся до палубы, афиняне просто валятся с ног. Среди команды я вижу однорукого мужика, который безуспешно пытается завязать узел. Когда он поднимает голову, я вижу у него на лбу клеймо в виде лошади.

– Ты купил Хабрия?

Туренн, кажется, меня не слышит – слишком занят тем, что раздает приказы.

– Сварите похлебку, – бросает он. – И каждому по плащу.

Он поворачивается к Гелону:

– Ты пришел? Какой приятный сюрприз.

Гелон что-то бормочет и держится подальше.

– И ты тоже! – Он поворачивается ко мне. – Должен признаться, не ожидал тебя здесь увидеть.

– Решил, что пора сменить обстановку.

При этих словах его глаза широко раскрываются, и он наклоняется ко мне и берет за руку.

– Правда? Ты так решил?

– Ну…

– Ты же знаешь, на корабле тебе всегда рады. Я буду щедро платить. Ты хотел бы повидать мир?

Я потрясен – мне казалось, я не слишком нравлюсь Туренну, – но отвечаю, не раздумывая:

– Нет, спасибо.

Казалось бы, на этом разговор окончен, но он сжимает мою руку крепче и спрашивает снова, теперь со странным нажимом:

– Точно? Мне кажется, с нами тебе было бы хорошо. Правда. Подумай, весь мир: Карфаген, пирамиды в Египте, Вавилон, Лидия, Афины.

На слове “Лидия” я вздрагиваю, но мой ответ остается прежним, и я благодарю его, говорю, что он человек достойный, но Сиракузы – мой дом, и мне нужно браться за работу, строить новую жизнь.

Туренн, кажется, искренне разочарован, но пожимает плечами, будто больше ничего не поделаешь.

– Что ж, запомни, что я спросил. А теперь нам и вправду пора отчаливать. – Он разворачивается и идет к люку, ведущему в трюм, но замирает. – Мне кажется, мы больше никогда не увидимся. Странно, но я совершенно уверен. Ты отказался от моего предложения работы – что ж, решение твое, – но, если я чем-то могу помочь, скажи сейчас.

Слова вылетают сами:

– Деньги, – говорю я. – Мне нужны деньги.

– Сколько? – И снова мне кажется, что он разочарован.

– Три сотни драхм, – отвечаю я, не медля, как и он.

Туренн вздыхает, снимает с богато увешанного пояса несколько мешочков, и бросает мне.

– Попрощайся со всеми. Желаю тебе всего наилучшего, но я за тебя беспокоюсь. Будь здоров.

Он кланяется и исчезает в трюме.

Все происходит очень быстро. Команда снует туда-сюда, отвязывая швартовы, готовясь поставить паруса. Я встаю на колени рядом с Пахесом. Когда я затащил его на палубу, он чуть ли не в обморок упал от изнеможения, и теперь дремлет, укутавшись в плотный шерстяной плащ, который ему дал кто-то из команды. Приходится потрясти, но, когда он понимает, что уже все, то вскакивает на ноги.

– Береги себя.

Он целует меня в обе щеки:

– В Афинах так расстаются друзья.

Я не знаю, почему это меня так трогает, но чувствую, что в горле встает ком, и, широко улыбаясь, тоже целую его в щеки. Пахес собирается было сказать что-то еще, но его заглушает команда: орет, что либо мы проваливаем, либо уже плывем с ними в Карфаген.

Гелон дергает меня за плащ, и вот я снова на твердой земле, стою на заиндевелом причале, а корабль плавно отходит от берега. Один афинянин машет нам рукой, позвякивая цепями, и мне кажется, я слышу, что кто-то зовет меня по имени, и я начинаю плакать. Гелон спрашивает: что такое, у нас же все получилось? И я говорю… я говорю, что я просто счастлив, охренеть как счастлив, а потом долго сижу на льду и наблюдаю, как за горизонтом исчезает корабль.

31

Мы идем обратно по обугленным развалинам, и я ловлю себя на том, что беззвучно шевелю губами, готовясь задать вопрос, который занимал меня уже давно. Пару раз я пытался спросить Гелона, но он не отвечал. Но, может, хоть теперь, думаю я и утираю глаза изодранным рукавом, чувствую, что размазываю по щекам оставшийся от города пепел.

– А все-таки, что ты увидел на корабле Туренна? Это правда был бог или ты прикалывался?

Гелон замирает. Его грудь тяжело вздымается, хотя мы шли медленно, и от его дыхания пар образует в воздухе странные формы, будто у его губ распускаются серые цветы и вянут на ветру.

– Десму, – наконец говорит он. – Я видел Десму, и Гелиоса тоже. Они были в воде.

Меня берет дрожь, хотя это, конечно, невозможно – так я ему и говорю. Я же был на похоронах, видел, как тело Гелиоса сожгли на костре; а Десма, если верить слухам, в Италии.

– Она мертва, Лампон. На корабле я это понял. Может, я этого не видел, может, только почуял. Казалось, что под водой звучит песня. Не знаю. Но мы встретимся снова. Бог так сказал. Мы с ней и Гелиосом снова будем вместе. – В его шепоте слышна уверенность. – Там было не только это. Надо было тебе заглянуть.

Может, это мне только кажется, но вдруг я будто слышу, как дрожит его голос, и думаю, может, он вообще ничего не видел, и, наверное, он замечает, что я смотрю с сомнением, потому что его взгляд становится лукавым.

– Знаешь, в чем твоя проблема, Лампон?

– Я слишком красивый.

Гелон улыбается и качает головой:

– Ну, кроме этого. Воображения у тебя нет.

Он приобнимает меня и пускается рассказывать первую песнь “Одиссеи”, и, хотя память на стихи у меня никакая, я вспоминаю какие-то отрывки и вставляю слово, когда могу, и так мы выходим из Гиккар.

Сюда мы добрались за два дня – путь обратно же занимает недели. Лошади совсем разбиты, наверное, помрут, но ливиец – добряк, и платит какой-то престарелой парочке, которая держит конюшню, чтобы позаботились о клячах, а мы дальше идем пешком. Ночуем в лесах и полях, пьем из колодцев, когда можем, но они попадаются нечасто, и в основном обходимся реками, ручьями, иногда даже лужами. Мы срываем ягоды, пока на пальцах не выступает кровь и сладость не смешивается с солью на языке. Под Инессой мы видим, как черная гора ревет, как небо в грозу, и с нее стекает дымящаяся красная река – никогда не видел таких рек, – и Гелон говорит, это Этна, от нее лучше держаться подальше; ну, мы и держимся. Мы видим до хрена всего, и я, кажется, счастлив, но мне важнее не где мы идем, а куда. На самом-то деле, я просто ужасно хочу домой.

В день, когда мы заходим в Сиракузы, сияет солнце, и мои крокосы все износились, только на коже остался зеленоватый оттенок, а так я шел босиком, и подошвы загрубели, как вареная кожа. Люди таращатся на нас и перешептываются, и я сжимаю в руке мешочки с деньгами и поднимаю подбородок повыше. Мы с Гелоном решаем, что встретимся попозже, выпить за успех. Несколько раз мы так по дороге уже выпили, но этот раз настоящий, потому что сегодня вечером я куплю свободу Лиры. Иногда, когда я ночевал в лесу на постели из заиндевевших листьев, меня лихорадило, и мне чудились безумные вещи, и часто я просыпался в панике, и череп гудел от полуночных видений, и я был уверен, что три сотни драхм тоже видение, что Туренн мне их не давал. Что я все еще голяк, и до того, как я сдержу обещание, остаются годы; но потом я прикасался к монетам, прижимал их к вискам, унимая жар успокоительной прохладой, прикусывал золото и чувствовал на языке желтизну богатства, и знал, что оно настоящее, и знал, что оно означает.

Я отправляюсь к морю искупаться, и, хотя вода ледяная, грязь в основном удается смыть, от соли синяки и царапины ноют меньше, так что, когда я вылезаю, усталость как рукой снимает, и кровь бьется под кожей. Я совсем живой. Потом я захожу домой, переодеться и заглянуть в зеркало. Я чуть похудел – щеки раньше были не такие впалые, – а в бороде и у висков появилась проседь, которой я раньше не видел. Это лицо не красиво, но против обыкновения я могу смотреть на него не морщась, и я втираю в волосы чуть-чуть масла, укладываю в прическу, про которую Лира говорила, что мне идет, кормлю собаку и снова направляюсь в путь – теперь к Гелону. Я вижу, что он в чистой одежде, прихорошился, как и я.

– Хорошо выглядишь, – говорю. – Готов?

Он виновато смотрит на меня и говорит:

– Прости, Лампон. Не могу пойти в таверну. Понимаешь, я…

За его спиной раздается радостный смех, и из дома выходит мальчик с удочкой. Это Дарес.

– А-а, – говорю.

Дарес улыбается и хлопает меня по спине:

– На рыбалку идем, – говорит он. – А потом, как поймаем хорошую рыбу, Гелон придет ко мне в гости, и мама ее приготовит. Она готовит лучше всех в Сиракузах, если ты не знал.

Он говорит это таким убежденным тоном, что я не могу удержаться от смеха, и Дарес хмурится:

– Я не хвалюсь. Я о таком никогда не вру. Хочешь, приходи, если не веришь?

– Да, было бы весело, – говорит Гелон.

– Может, как-нибудь потом.

Они оба кивают, как будто с некоторым облегчением, и мы выходим. Часть пути мы проходим вместе, а потом у пляжа они сворачивают к заводям, оставшимся от прилива, а я по песчаной полосе спускаюсь к таверне Дисмаса. После того как мы расходимся, я еще долго слышу их болтовню и смех. Я встряхиваю мешочки с деньгами и натягиваю улыбку. День приятный. Приятней давно не бывало, и море такое по-летнему голубое, что так и хочется его выпить, и скоро я уже стою на пороге таверны. Ее не узнать. Здание перекрасили в цвет сливочного масла, так что в солнечном свете оно нежно сияет, как фонарь, и теперь оно больше, чем было, с обеих сторон пристройки. И вышибала новый – высокий мужик, одетый лучше меня, и поначалу он не хочет меня пускать, но, увидев золото, отвешивает поклон, и дверь отворяется. Внутри тоже есть от чего раскрыть рот – я ступаю по коврам. Они мокрые от пролитого бухла, но все равно ведь ковры, и вместо обычного рыбного душка в воздухе сладковатая мешанина разных благовоний, и ко мне поворачиваются лица, гладкие, как галька. Они все аристосы – ну, почти все, – и я чувствую, как они неодобрительно сверлят меня взглядами, но похер; я подхожу к стойке, пытаясь не подавать вида, что хромаю, и прошу кувшин катанского.

Прислуживает какой-то юноша, бледный и красивый, как девчонка, и он говорит, катанское они больше не подают. Это же пойло.

– Тогда кувшин вашего лучшего, – говорю я, подмигивая.

Он кивает и возвращается с приторным красным вином, в котором чувствуется вкус меда.

– А где Лира?

Он пожимает плечами так, будто не понимает, о чем я говорю.

– Лира? Она тут работает.

Зевок, и паренек отходит было, чтобы принять другой заказ, но, когда он проходит мимо, я хватаю его за плащ.

– Где Лира, мать твою?

– Не знаю. Я тут недавно.

Меня прошибает пот, но голос остается вполне спокойным.

Я говорю:

– Приведи Дисмаса. Мне надо поговорить с Дисмасом.

Я хватаю его за руку, сую в ладонь серебра и грубо отталкиваю.

– Ладно, ладно.

Он шустро взбегает по лестнице. Теперь на меня смотрят, что-то бормочут, качают головами, и я улыбаюсь и пью вино, но кувшин то и дело пытается выскользнуть из вспотевшей руки, и половину я проливаю на стойку. Парнишка возвращается:

– Дисмаса нет. Приходи завтра.

– Херня.

– Н-нет, – лепечет он. – Клянусь. Его нет.

Я перепрыгиваю через стойку, отпихиваю парнишку плечом – он врезается в полку с кувшинами; судя по звуку, они разбиваются, но я уже на полпути наверх, иду, громко топая, к комнате Дисмаса. Я открываю дверь пинком – не знаю зачем, просто чтобы что-нибудь пнуть, – и, конечно же, Дисмас сидит себе читает. Увидев меня, он прямо-таки взвизгивает, а потом улыбается и поднимает руки:

– Как дела, Лампон?

– Шикарно, – говорю я, швыряя в него мешочками; первые два он ловит, но последний врезается ему в висок, оставляя красную отметину размером с яйцо.

– Три сотни драхм. Ровно столько, можешь посчитать. Я пришел за Лирой.

Он снова улыбается кривой улыбкой и не смотрит мне в глаза.

– Мне жаль, Лампон. Правда.

– За что жаль? С ней все хорошо?

– Все хорошо. Да, все хорошо, но… – Он замолкает. – Дело в том, что я ее продал.

Я вздергиваю его на ноги. Он на меня не смотрит. Ему страшно, и мне тоже.

– Ты что несешь, сволочь? Никому ты ее не продавал.

– Лампон, предложение было дикое. Я не мог отказаться. Никто бы не смог. Прости, мне правда жаль, но семь сотен драхм! Это же сумасшедшие деньги – я понимаю, со стороны кажется, у меня дела хорошо, но у меня долги, Лампон, я в долгах по горло.

Внутри черепа что-то болит, будто мне в ухо медленно пихают иголку.

– Тогда кому ты ее продал? Как зовут этого человека? Я с ним поговорю.

– Он уже давно уехал, Лампон. Это был иностранец, имя какое-то чудно́е, сейчас не вспомню, но говорил, что с Оловянных островов. Понимаешь, Лампон, он по ней с ума сходил, каждый вечер приходил послушать, как она поет. Сказал, она будет сенсацией. Предложение было дикое.

Я стою на месте, трясусь, пытаюсь втянуть в себя воздух, будто тону, и чем больше вдыхаю, тем мне хуже, и я оседаю на пол, и чувствую во рту пыль с половиц, и слышу, как Дисмас лопочет, что ему ужасно жаль, но ему скоро завезут новых девочек, куда симпатичнее, и он с радостью отдаст мне одну, какую захочу – за три сотни, как мы договорились, да хоть за двести пятьдесят. У Лиры вообще шрамы были некрасивые, да и зубы кривые. Он все устроит. И я закрываю глаза, и изо рта у меня вырывается звук, как у какого-то зверя, и Дисмас затыкается и уходит из комнаты.

32

Вечер, и дождь нежный и удивительно теплый, а я сижу на вершине холма – там, где раньше было ограждение карьера; земля вся перекопана, потому что колья вытащили. Больше забор не нужен. Я отпиваю из кувшина, смотрю вниз и вижу… ничего не вижу. То есть не вижу афинян. За те недели, что нас не было, они исчезли. Не знаю, сколько сбежало через дыру в частоколе, а сколько просто зачахло, только карьер пуст. Даже крысы ушли, отправились на поиски пищи, мяса; и здесь жуть как тихо. Даже ветра нет, даже намека на дуновение. Не слышно моря, не слышно города. Единственный звук – плеск вина у меня во рту и мое дыхание. Кроме меня – ничего. Я достаю мешочки с деньгами. Я не потратил ни монеты, так что сумма прежняя: три сотни драхм.

Я беру монету и бросаю в карьер, и она ударяется о камень с тихим звоном. Может, завтра ее найдет рабочий и будет дивиться, как она там оказалась. Это будет загадка, и она, может быть, изменит его жизнь, но он никогда не узнает. Я бросаю другую, и это приятный звук – отдельный от меня и моего неровного дыхания. Пыхчу, будто марафон пробежал, но незаслуженно – я же просто сидел на жопе ровно и бухал. Продолжаю бросать и пить вино. Интересно, что опустеет быстрее – кувшин или мешочки. Оказывается, кувшин. Монет еще остается много, и я их высыпаю, разбрасываю, как капли золотого дождя с божественного неба, пока не пустеет последний кошель. Я представляю себе три сотни разных человек, которые когда-нибудь найдут эти монеты, три сотни разных загадок; и я встаю на ноги, запинаюсь – скорее из-за хромоты, чем от выпивки, – обещаю себе, что никогда сюда больше не приду, а потом, сходив отлить, иду обратно в город и напеваю себе под нос песенку.

Я думаю, не выпить ли еще. Таверны набиты людьми, окна сияют, как горнила, на улицу заманчиво проливаются смех и музыка, но я иду прямиком домой. Мамка еще не спит. Ее дверь приоткрыта, и я вижу красноватый отсвет от лампы, чую запах горящего масла и, остановившись на пороге, заглядываю внутрь. Она сидит, сложив руки на коленях, а над ней стоит женщина. Алекто. Седые волосы мамки отросли ниже плеч, и Алекто ее стрижет – кудри летят на пол, как серебристые птички. Они обе улыбаются, хотя и не говорят ни слова, и я ухожу, иду к себе в комнату, стараясь не шуметь. В этой комнате я родился, и, если не считать путешествия в Гиккары и того раза в карьере, каждую ночь в своей жизни я провел здесь. Солома вылезает из постели, и я запихиваю несколько клочков обратно и оглядываюсь по сторонам – оглядываю свои вещи. Их немного. Солдатик, с которым я играл в детстве, рогатка и кинжал с войны, пара хитонов, старые гончарные инструменты. В углу собака, и она лает, как бы говоря: я тоже твоя. Я глажу ей уши; хвост виляет, она лижет мне пальцы. Я продолжаю считать, что у меня есть, занеся в список собаку и авлос Алкея, и только я было думаю, что учел все и набор получился жалкий, как нахожу стило и восковую табличку. Я спрятал их в башмаке вместе с деньгами, которые откладывал с работы на рынке. Теперь я их достаю. Последний подарок, который я купил Лире – да только не отдал. Корыстный был подарок, на самом-то деле, потому что я ведь надеялся, что она меня научит писать. Все, что она успела – в тот раз, когда мы были на пляже, показать мое имя, начертив буквы камешком на влажном песке. С того дня я иногда тоже пробовал его писать – обычно тоже камешком, в грязи. Я беру стило и начинаю чертить – рука дрожит, так что слово выходит кривое и хлипкое, но вот оно:

Лампон

Я касаюсь этих букв и проклинаю себя за то, что не узнал, как писать ее имя. Как здорово было бы его написать – я мог бы начертить наши имена рядом, даже слепить вместе, чтобы получилось одно слово. Для начала было бы неплохо. Я задумываюсь – может, стоит научиться. Еще не поздно. Я мог бы найти в городе кого-то, кто показал бы, как написать “Лира”. Но потом я думаю, что этого недостаточно. Я хочу узнать все. Хочу выучить все значки, из которых создается целое слово – как дети-аристосы, которых в школе учат всем буквам и всем словам. А выучив, я выпишу их на воске, на глине, на чем смогу, неважно. Я все запишу, чтобы никогда не забыть, что мы сделали, – но, что уж там, я дошел до конца, можно и признаться. Все это случилось много-много лет назад, и я уже старый хрен. Я так и не научился читать и писать. Пытался, конечно, но что-то не склеилось, так что придется верить, что все записал умница Страбон – он теперь мужчина, взрослый совсем, и часто заходит меня навестить. Я рассказываю ему всю историю понемножку, а он говорит, что записывает на огромных папирусных свитках. Точно сказать не могу, потому что зрения у меня уже никакого – Страбон шутит, что я слепой певец, ну просто второй Гомер.

Не хочу заканчивать на грустной ноте, но, говорят, Сиракузы обречены. Нас осаждают, карфагеняне вот-вот разграбят город. Обратят нас в рабство. Люди убегают, и Страбон хочет, чтоб я тоже уехал, но я остаюсь. Странно; я всегда хотел уехать из Сиракуз, бросить этот дом, а теперь, когда повод подходящий, – не знаю, не могу. Упрямлюсь, наверное. Да и могила Гелона здесь, надо же за ней ухаживать. Она за Эпиполами, и почти каждую неделю я наведываюсь туда и рассказываю, чем занимаюсь – обычно мало чем. Иногда играю что-нибудь на авлосе – призов я не возьму, но играю уже давно и, наверное, неплохо. А иногда я вижу, как приходят поклониться бывшие ученики. Гелон основал небольшую школу – учил детей “Илиаде” и всякому такому. Планировалось, что я буду преподавать вместе с ним, но дети, конечно, знали больше меня.

Говорят, в Большой бухте шесть сотен кораблей. Даже больше, чем когда явились афиняне, – но для меня они не настоящие, потому что я их не вижу. Мир снаружи теперь мутный, будто я смотрю сквозь дымку.

Только закрывая глаза, я вижу все четко. С закрытыми глазами я вижу его: театр в карьере. Гелона, афинян, детей, и даже Битона, всех нас, как мы были тогда, и, хотя она никогда там не была, я вижу Лиру тоже – и мы ходим, крошечные, под пристальным взором неба, трясемся от жажды, горим от уверенности, что важнее этого ничего нет, под нами – холодная земля, сверху нам подмигивает вечность, и мы произносим шепотом наши слова, и все такое нежное и хрупкое.

Афины. 408 г. до н. э

В последний вечер стояла такая буря, от каких собаки воют, дети плачут, а черепицы слетают с крыш, теряясь среди опавших листьев, и все сказали, что это хороший знак. Какая была бы безвкусица – провожать человека, написавшего такие слова, хорошей погодой. Все, что у него было, разложили по ящикам, и дом, в котором не осталось личных вещей, был пугающе пуст. Чтобы все перевезти, нужны были целых четыре повозки, и две из них – для одних только книг. Каждый свиток длиной с ковер. Столько слов не прочитать ни одному человеку – и все же, когда гости приходили попрощаться, сжимая в нервных пальцах подарки, что приносил почти каждый из них? Нет, не полезные вещицы, вроде меховых одежд, чтобы согреваться суровой северной зимой, не драгоценности, не золото. Они приносили книги и знали, что ничего другого он не хотел.

Ящики повыше служили столами. Те, что поменьше, сгодились на стулья, и зрелище было странное, потому что на ящиках восседали, ожидая ужина, самые богатые и уважаемые из горожан, люди, привыкшие возлежать на диване, пока рабы бесшумно скользят вокруг, предвосхищая любой каприз. Сегодня прислуживал лишь один человек. Старик с густыми волосами цвета железа и внимательными темными глазами. Слугу звали Амфитрион, и он был в ярости.

Долгие годы он изо всех сил старался содержать достойный дом. Это он первым предложил своему господину устраивать симпосии. Из осторожной попытки придать своему господину уважения в глазах общества родились самые престижные пиршества в городе. Знатные люди подходили к нему на улице и умоляли замолвить словечко: прошу, не осталось ли у вас свободного места? Всю свою жизнь Амфитрион посвятил этим вечерам. То, что его господин вкладывал в пьесы, он вкладывал в званые ужины. Он мучился, выбирая, какой подать пирог, так, как, должно быть, бьются философы над вопросом о первопричинах. Он не спал ночами, обдумывая, какое вино подать к какому блюду. Конечно, он нанимал лучших музыкантов, певцов, чей голос и мастерство были таковы, что сам Орфей, услышав их, зарделся бы и объявил себя дилетантом, – но важнее всего была беседа. То пламя, которое разгоралось, когда соединялись хорошее вино, музыка и умы. Но сейчас, в их последний вечер в Афинах, все было иначе: мужи сидели на ящиках, в животах у них урчало, а господин все не собирался почтить их присутствием.

Кто-то дотронулся до его руки, и, опустив взгляд, он увидел юношу – пугающе красивого, со светлыми волосами, небрежно уложенными по последней моде, и с голыми щеками; только на подбородке рос пушок. Он был сыном какого-то политика, о котором шло много разговоров. Были времена, когда Амфитрион не просто знал бы, как его зовут, но смог бы начертить по памяти его семейное древо. Он отстал от жизни. Юноша улыбался так, как это делают очень красивые люди – словно он уверен в том, что его улыбка будет принята с теплотой, – но в голосе слышалось тревожное придыхание, которое паренек изо всех сил старался скрыть.

– Прости, ты не знаешь, он скоро спустится?

– Да, господин. Он заканчивает важное письмо, но вскоре к нам присоединится.

Ложь – но нельзя ведь было сказать правду. Что прощальный ужин был его идеей, а господин хотел ускользнуть из города ночью, не сказав никому ни слова. Что он, наверное, читает и не спустится до самого последнего момента. Нет, много лучше было придумать важное письмо.

– О, представляю, сколько писем ему приходится писать, – с жаром сказал юноша. – Наверное, даже царям с царицами.

– И такое случалось. – Это была правда; приятно было больше не лгать.

– А что, Македония считается?

Это сказал Критий. Тоже политик, но настолько влиятельный, что даже Амфитрион не мог о нем не знать. В юности он был славным атлетом, но в среднем возрасте сделался тучным, и черты его лица сгладились так, что глаз за них не цеплялся. С самого своего прихода он отпускал ядовитые реплики – то ли от голода, то ли от злого умысла.

– Я о том, – сказал Критий, – что, по-моему, мы принижаем царственных особ, потакая тому, как себя называют всякие низкопробные вожди. Возьмем Керамик – там сейчас объявился один карманник, так он себя величает царем нищих. Что же он, в самом деле царь?

Кое-кто из гостей посмеялся. Амфитрион предложил Критию еще вина.

– Не вполне понимаю, о чем ты, – сказал юноша.

– Сразу видно – сын своего отца. Надо все объяснять помедленнее, да?

Снова смех, и юноша залился краской; особенно сильно покраснели уши.

– Поскольку мы в гостях, я притворюсь, что этого не слышал.

– Притворяйся на здоровье. Радостно видеть юношу с воображением.

– Но я вынужден не согласиться с тем, что ты сказал о Македонии. Это могущественный край, и с каждым днем он становится сильнее. – Он оглянулся по сторонам, часто моргая. – И мне кажется, что если тот, в чьем доме нас принимают, один из славнейших умов, какие произвел на свет наш город… мне кажется, что если он выбрал покинуть нас и отправиться творить в Македонию, то одно это делает ее великим царством.

Прежде чем Критий успел ответить, Амфитрион извинился и поднялся наверх, в покои своего господина – ибо, в самом деле, это было уж слишком. Как и ожидалось, он застал его за чтением, с книгой на коленях.

– Тебе нужно спуститься. Они теряют терпение.

Господин поднял взгляд:

– Так он не пришел?

– Боюсь, что нет. Он очень болен, с постели не встает. Лекари говорят, не доживет до весны.

Кивок, как будто это он и ожидал услышать.

– А я думаю, он выкарабкается. Хотя бы затем, чтобы пережить меня. Во всем-то он должен победить.

Он улыбнулся, но в его улыбке была какая-то горечь, какая-то меланхолия.

Амфитрион подал ему трость. Оба они ходили с тростью, только у трости его господина набалдашник был посеребренный. Он поднялся на ноги. Мужчина он был высокий, когда-то почти на голову выше Амфитриона, но спина у господина была больная, и он так сгорбился, что они стали равны. Только в ногах и руках была видна разница. У Амфитриона они были короткие и толстые; у господина – длинные и изящные, пальцы тонкие, как тростинки, с пятнами от постоянного письма. Они медленно спустились по скрипучей лестнице.

Увидев его, гости с ликованием встали.

– Прошу прощения за облик моего жилища, – сказал его господин, ни к кому в особенности не обращаясь. – Видите ли, мы завтра утром уезжаем. Единственное, что я не убрал, – свою кровать. Нужна кому-нибудь кровать?

Кажется, нуждающихся не нашлось.

– Хорошая кровать. Дубовая.

Юноша поднял руку.

– Я пишу стихи, – сказал он, запинаясь. – Ну, то есть пытаюсь писать. Может, она принесет мне удачу.

Критий сдавленно фыркнул, и Амфитрион приготовился к худшему. Язык у господина был злой, и такое неразумие вполне могло вывести его из себя.

– Тогда она твоя, только учти, поэтом меня назвать сложно.

Амфитрион, улыбаясь, накрыл на стол. Суп был весьма прохладный – огонь в очаге догорел, оставив тлеющие угольки, – и он дополнил ужин различными сырами. Гости ели с жадностью и рассыпались в похвалах. Господин говорил мало; казалось, ему неуютно. Разговор, разумеется, перешел на войну. Гости принадлежали к разным лагерям и друг другу не доверяли. Они не столько обсуждали вопросы, сколько обходили их стороной, и стук в дверь ознаменовал приятную передышку.

Критий хлопнул себя по колену и улыбнулся:

– Ого, танцовщицы? Мы не заслуживаем такого подарка.

– Нет, господин, – сказал ледяным тоном Амфитрион. – У нас не такой дом.

Стук становился все громче, и, поклонившись, Амфитрион отправился открыть дверь. Он поймал себя на том, что сердце заколотилось быстрее от нетерпения, прямо как раньше, когда стук в дверь означал приход желанного гостя. Он отворил засов и обнаружил на пороге промокшего до нитки человека. Незнакомца – ибо, случись им встретиться раньше, Амфитрион точно бы его запомнил. Он был среднего роста, и волосы у него были спутанные и черные, цвета грачиного пера. Морщины врезались в кожу так глубоко, что казались рубцами, а глаза ярко-зеленые, словно чешуя змеи. Лицо бродяги, но одежда роскошная, темно-пурпурная с золотым, модного покроя.

– Это дом драматурга Еврипида? – спросил молодой голос.

Амфитрион ответил не сразу – так его поразило несоответствие голоса облику:

– Да, это так.

– О, слава всем богам. Прошу, можно мне войти? Мне очень нужно с ним поговорить.

– Боюсь, это невозможно. Видишь ли…

Незнакомец умоляюще поднял руки:

– Я знаю, завтра он уезжает. Поэтому я пришел. Нужно было раньше, но не получилось. Наверное, я боялся.

Первым порывом Амфитриона было закрыть дверь ему в лицо, но он его подавил. Почему – сам не смог бы сказать. Может, из-за бури. С незнакомца лило, как из тучи. Нет, ему случалось отказывать людям и в грозу. Дело было в чем-то еще. Может, в голосе. Такой юный звук из такого изуродованного тела. Неизвестно, что, но он вздохнул и задумался, что подумают гости.

– Входи, но прошу поспешить. Он принимает гостей.

Незнакомец сжал его руку:

– Ты добр. Ты так добр!

– Хватит, хватит. Заходи, пока не утонул.

Незнакомец шел позади, и капли с шумом приземлялись на покрытый плиткой пол. Мужи, сидящие на ящиках, вытянули шеи, чтобы лучше разглядеть новоприбывшего, – разглядев, они, мягко говоря, разочаровались.

– Извиняюсь, но этот человек… Э-э… Он говорит, что он…

Амфитрион умолк. Оказавшись перед своим господином и самыми знатными мужами Афин, он понял, что ему нечего сказать. Что нет объяснения, которое покажется разумным.

– Прошу прощения, – сказал незнакомец, – но не могли бы вы сказать, кто из вас Еврипид?

Смех, неловкий и вымученный. На самом-то деле, присутствующие скорее напряглись, чем развеселились.

– Это я, – сказал господин. – Добро пожаловать в мое жилище. Извини за его прискорбный облик.

Незнакомец подошел поближе и упал перед ним на колени.

– Да у тебя поклонник, – сказал Критий.

Амфитриону вдруг стало страшно. Что, если он впустил в дом опасного безумца? Не поднимаясь, незнакомец прижал руку господина к губам, и на костяшках пальцев что-то заблестело. Он разрыдался.

– Прости меня, прости. Я приготовил речь, но теперь и не помню.

– Встань, – ласково сказал господин. – Не все так плохо. Смотри, вот свободный ящик.

Незнакомец сел.

– Может быть, выпьешь вина? Ты, наверное, продрог.

– Да, спасибо. И правда продрог.

Прибыло вино, и незнакомец его пригубил; от слез морщины блестели в свете ламп, и он утирал глаза краем плаща, бормотал что-то себе под нос.

– Как тебя зовут, друг мой? Мы раньше встречались?

– Пахес, сын Кротона, – сказал он, запинаясь. – Да, мельком, когда я был маленьким. Ты дал мне сластей, но вряд ли ты помнишь.

Господин наморщил лоб и покачал головой:

– Боюсь, что нет, но это неважно. Главное – что мы друг другу не чужие. Чем я могу тебе помочь, Пахес?

Незнакомец сунул руку за пазуху и извлек свиток:

– Это тебе. – Он развернул его. – Труд Гераклита, его собственной руки. Я слышал, это редкость.

Господин улыбнулся:

– Благодарю, но, право, это чересчур. Я подарил тебе сластей, а взамен получил такую ценность.

Незнакомец в запальчивости помотал головой и снова схватил господина за руки:

– Я обязан тебе жизнью. И тысяча книг не искупит мой долг!

Критий шепнул что-то, от чего другие рассмеялись.

– Сиракузы, – сказал незнакомец. – Я был там в плену.

Смех мгновенно смолк.

Прошло более четырех лет, но и теперь при слове “Сиракузы” любая комната начинала казаться холодной и недружелюбной. Да, были солдаты, которым удалось вернуться после несчастья, но только те, кому удалось сбежать после финальной битвы. Из тех, кого взяли в плен, не вернулся никто. Во всяком случае, никому из присутствующих они не встречались. Даже Критий сделался серьезным и, стискивая в руке чашу, ждал, что случится дальше.

Незнакомец заговорил, и тон его был совсем другим. В нем слышалась уверенность человека, смирившегося со своей долей. Слова текли свободно. История была любопытная. Верилось с трудом. Про театр в карьере, где всем заправляли гончары и дети, и про то, как в обмен на слова господина ему и многим другим пленникам давали еду. Реплики из пьес дарили им жизнь, поэтому он сюда и пришел, и ему очень жаль, что он прервал ужин, и жаль, что им пришлось видеть его лицо, но оно не всегда было таким, и он не мог не прийти. Во время его речи господин заплакал – беззвучно, как и всегда, – и взял лицо незнакомца в ладони и прижался своим лбом к его, будто хотел, чтобы мысли их сплелись. До конца вечера он не обращал внимания на других гостей и говорил лишь с этим человеком.

Амфитрион не понимал, как так произошло. Как так вышло, что он решил провести их последний вечер, слушая выдумки этого несчастного. И все же, подумалось ему, на самом-то деле удивляться было нечему – ибо господин его всегда был влюблен в несчастья и считал, что мир ранен и только вымысел может его исцелить.

Благодарности

Эту книгу я писал долго – от первой строчки до последней прошло лет семь. Много раз я терял в нее веру. Я думал, что, наверное, лучше будет взяться за что-то другое, и я брался, но все же каждый раз возвращался к этому роману. Так или иначе я чувствовал, что мне нужно его закончить. Но чувствовать я мог сколько угодно, вот только вряд ли дошел бы до конца, не помоги мне по пути столько замечательных людей.

В первую очередь, спасибо моей семье: моим братьям, Энтони и Дэвиду – за неизменную поддержку, за подбадривание, за веселье. Спасибо моей маме, Энн. Нечасто бывает, чтобы родитель звонил своему сыну, который пока не выпустил ни одной книги, и говорил, что работа ни в коем случае не должна отвлекать его от письма. Наш дом всегда был полон книг, и ты открыла мне, что есть вещи, которые важнее денег, и часто эти вещи одеты в обложки.

Спасибо двум Ребеккам. Спасибо, Ребекка Стотт; если бы в самом начале ты меня не поддержала, был бы у меня не роман, а виньетка. Спасибо моему чудесному агенту, Ребекке Картер – за то, что увидела в моей книге потенциал, что не отказалась от меня, за редакторское чутье. Спасибо, Крис Клеманс, мой прекрасный агент в США. Мне очень повезло, что вы с Ребеккой – мои представители. Спасибо невероятной команде Janklow & Nesbit.

Мне повезло иметь даже не одного, а двух прекрасных редакторов: Хелен Гарнонс-Уильямс и Кэролин Зэнкан. Спасибо вам обеим за неравнодушие к роману и за то, что ваши находки, вопросы и правки сделали его лучше. Спасибо, что процесс был удивительно веселый и приятный. Огромное спасибо Элле Харольд, Элли Смит, Шарлотте Фейбер, Шэн Морли Джонс и всем сотрудникам Fig Tree и Penguin за то, как замечательно вы поработали над книгой. Также благодарю всю команду Henry Holt.

Спасибо, Шейн Мак-ан-Вард. Уже многие годы ты в числе моих первых читателей, потому что я доверяю твоему мнению, и ты никогда не подводишь. И в этот раз было так же.

Спасибо моим друзьям по писательской группе DWG Paris. Спасибо Альберту Алле, Питеру Брауну, Хелен Кьюсак О’Киф, Аманде Деннис, Нине Мари Гарднер, Рейчел Капелке-Дейл, Рафаэлю Эрреро, Мэтту Джонсу, Коринн ЛаБалм, Сэмюэлу Лидеру, Рейн Аркаче Мелвин, Дине Найери, Крису Ньюэнсу, Таше Онг, Альберто Ригеттини, Джонатану Шиффману и Нафкоте Тамират. Спасибо Николасу Падамси, Джону Патрику Макхью и Рори Глисону – за дружбу, беседы о книгах и поддержку.

Спасибо преподавателям Университета Восточной Англии и множеству превосходных писателей, с которыми я там познакомился. Спасибо Элизабет Рипи за то, что публиковала мои первые рассказы, увидев в них потенциал.

Отдельное спасибо Саре Бэннан и всей команде Ирландского совета по искусствам. Во время написания романа мне часто отчаянно не хватало денег, и благодаря двум стипендиям, поступившим в самые нужные моменты, я мог и продолжать писать, и платить за жилье.

Спасибо Службе поддержки искусств графства Килдэр за то, что проспонсировали мою резиденцию в Аннагмакерриге. Спасибо сотрудникам резиденции за заботу и за то, что создали редчайшее из мест: такое, где ничего не нужно делать, только писать.

Спасибо Кэрол Макгвайр, превосходной преподавательнице, впервые познакомившей меня с Фукидидом и “Историей Пелопоннесской войны”. За это я вечно благодарен. Спасибо кафедре античности в Университетском колледже Дублина, где я получил степень бакалавра.

Спасибо моему сыну Аарону, который, поскольку во время последних правок ему было четыре месяца, замечаний особо не озвучивал – но, по-моему, все равно мне помог и продолжает помогать.

А больше всего я благодарен своей первой читательнице и жене, Эмме Дюррент-Леннон. Эта книга посвящена тебе – а как иначе? Ты верила в мое творчество и в эту историю, и поэтому я продолжал идти. С того самого вечера, как ты пришла в паб “Оленья голова”, моя жизнь стала лучше. Люблю тебя сильнее, чем Гелон – Еврипида.

Сноски

1

Поскольку переводы на английский, использованные автором для эпиграфов, не совпадают по смыслу с существующими переводами трагедий Еврипида на русский язык, эти цитаты даны в переводе с английского с указанием автора перевода. – Здесь и далее прим. перев.

2

Катана – древнегреческое название сицилийского города Катания.

3

Одна из Ор (Гор), богинь времен года. Карпо ассоциируется со зрелыми плодами и сбором урожая – то есть с современной осенью.

Content

Леннон Фердиа Славные подвиги

Сиракузы. 412 г. до н. э

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Афины. 408 г. до н. э

Благодарности

Сноски