Валерий Валерьевич Фёдоров

Война, мир и книги

* * *

Исключительные права на публикацию книги принадлежат АО «ВЦИОМ».

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Фёдоров В. В., 2024

© АО «ВЦИОМ», 2024

Предисловие

Мне не нравятся книжные рецензии Валерия Фёдорова. Они умные, системные и точные. Порой даже более системные и точные, чем книги, которым посвящены.

Не нравятся же они мне потому, что уж очень адекватно и цепко выхватывают главные мысли из колоссального объема информации, зачастую делая ненужными остальные части выдающихся произведений социальных мыслителей. В то время как многие заслуживают более пристального внимания!

Надо признать: это прекрасный результат работы рецензента и критика в наше время ограниченного внимания и «информационных пузырей». Но при этом он создает у читателя ощущение, что дело сделано, идеи автора освоены и саму рецензируемую книгу можно не читать. А зря.

Я тоже регулярно пишу рецензии, но очень короткие. Скорее, провоцирующие интерес к прочтению книги, чем объясняющие ее содержание, стимулирующие читателя к собственной работе. Правда, я не уверен, что мой читатель действительно возьмется за рекомендуемый труд.

С этой точки зрения рецензии Фёдорова полезнее, потому что даже поверхностное знакомство с ними оставляет у читателя важную часть знаний и нужной информации, которые в противном случае он бы не получил.

Вышедший некоторое время назад сборник рецензий Фёдорова «Ума палата» мне показался очень удачным. Продуктивное разделение на три крупных блока (мир, общество, культура и хозяйство) и группировка произведений по темам (государство, нация, мнение и т. д.), во-первых, создавали представление об актуальной повестке, методах и способах анализа по определенным темам. Во-вторых, позволяли сравнивать работы несравнимых при других обстоятельствах авторов. В-третьих, давали возможность работать с текстами в связке, усиливая их преимущества.

В следующем издании, которое вы держите в руках, эти сильные стороны сохранились. Добавились новые темы и новые разделы. Это лишний раз показывает, насколько широк круг интересов Валерия Фёдорова и насколько эффективны его методы работы с текстами и смыслами. Фёдоров не архивирует оригинальные авторские тексты, не останавливается на оценках и достижениях прошлых лет. Он пробрасывает идеи авторов в будущее, тестирует их, создает новое, оригинальное пространство для творческой работы.

Все это позволяет резонно предположить, что мы имеем дело не с набором отдельных текстов, а с целостным самостоятельным произведением, которое создает представление о ключевых трендах в интеллектуальной жизни и о том, какие проблемы нам предстоит решать в ближайшем будущем.

Алексей Чеснаков, директор Центра политической конъюнктуры

Россия

История России

Сергей Нефёдов

История России. Факторный анализ.

Том I. С древнейших времен до Великой Смуты

М.: Территория будущего, 2010[1]

Крупный русский историк, наш современник Сергей Нефёдов задался целью понять, возможно ли объяснить основные моменты в историческом развитии России, опираясь на современные научные знания. «Реальный механизм действия прослежен лишь для немногих движущих сил истории», – напоминает он, так что придется довольствоваться четырьмя факторами: демографическим, технологическим (включая экономику), географическим и фактором внешних влияний (включая войны). Теория факторов описывает их совместное действие: «численность населения и технология являются переменными, динамическими величинами, в то время как природные условия остаются относительно постоянными… Географический фактор является формообразующим». Демографическая динамика в земледельческом обществе (у кочевников свои особенности) реализуется в виде циклов освоения вмещающей экологической ниши – быстрого роста численности населения – аграрного перенаселения – демографической катастрофы. Технологический фактор описывается тремя взаимодополняющими теориями: диффузионизма (распространения изобретений), военной революции и модернизации. Диффузионизм объясняет историю через фундаментальные открытия. Совершив такое открытие (часто это создание нового оружия), народ-первооткрыватель обычно запускает волну завоеваний. Те, кто ее счастливо избежал, под угрозой завоевания перенимают оружие и обычаи агрессора. Так формируется «культурный круг» – область распространения фундаментальной инновации и связанной с ней культуры народа-завоевателя. В его рамках происходит культурный и социальный синтез привнесенных инноваций и местных традиций, который периодически прерывается традиционалистской реакцией (отторжением инноваций).

Итак, для каждого фактора просчитана своя элементарная последовательность событий. Задача факторного анализа в том, чтобы «представить исторический процесс в виде суммы, суперпозиции» этих последовательностей. Первым на эту тропу ступил знаменитый английский историк Уильям Мак-Нил, его находки развили Питер Турчин и Джек Голдстоун. Современная версия факторной концепции описывает развитие общества с помощью демографически-структурной теории. Последняя оперирует тремя главными категориями: народ, государство и элита. «Демографический рост элиты в условиях ограниченных ресурсов влечет за собой дробление поместий и капиталов, то есть оскудение… Элита начинает проявлять недовольство и усиливает давление на народ и на государство с целью перераспределения ресурсов в свою пользу. Кроме того, в рядах элиты усиливаются дифференциация и фрагментация, отдельные недовольные группировки… обращаются за помощью к народу и пытаются инициировать народные восстания». Для государства аграрное перенаселение означает падение собираемости налогов и финансовый кризис – на фоне голода, народных восстаний и элитных заговоров. Впереди – революция и крах государства. На демографические циклы иногда накладываются «волны завоеваний, порожденных… фундаментальными открытиями. За этими завоеваниями следуют демографические катастрофы, социальный синтез и трансформация структуры, в ходе которой рождается новое общество и новое государство».

Нефёдов применяет трехфакторную модель к истории развития государств, существовавших с древности до начала XVII века на Русской равнине. Многое в судьбе России объясняет уже географический фактор: Русская равнина была огромным лесным массивом, зажатым в клещи между южными степями и «северной Пустыней» (Скандинавией). Южные кочевники неизменно преобладали в военном отношении над лесными земледельцами. Время от времени «инновации в применении кавалерии давали кочевникам новые военные преимущества, и с востока, из Великой Степи, в Причерноморье приходила очередная волна нашествия непобедимых и жестоких завоевателей». Всего таких волн автор насчитывает семь, от скифской до монгольской. Скудная природная ниша «северной Пустыни» время от времени создавала свой аналог кочевых армий – с тем отличием, что норманны двигались с севера на юг по рекам, а не с востока или юга на север или запад по степям. Завоеваний с севера было два: готское и варяжское. Во всех случаях нашествий – с севера или с юга-лесные народы (славяне и угро-финны) неизменно терпели сокрушительные поражения. Выжившие интегрировались в состав возникавших государств в качестве податного (непривилегированного) сословия. После окончания завоеваний начинался период социального синтеза и культурного взаимообмена между победителями и побежденными. Создавалось государство «ксенократического» типа (наподобие того, что возникло в Англии после прихода Вильгельма Завоевателя): пришельцы присваивали богатства и устанавливали свою власть, местные жители обращались в рабов и зависимых данников.

После частичной стабилизации государство начинало испытывать мощное политическое, культурное и религиозное влияние более развитых и богатых цивилизаций, которые обычно располагались южнее. Таким заимствованиям способствовали как внутренние причины (необходимость соединить в одном государстве без излишнего насилия завоевателей и их жертв), так и внешние, прежде всего включение в международную торговлю со странами Юга в качестве поставщиков мехов и рабов и покупателей предметов роскоши. Заимствования запускали частичную трансформацию по образцу южных соседей (скифы заимствовали культурные образцы у греков, готы – у римлян, хазары – на Ближнем Востоке, варяги – у Византии, московиты – у Османской империи). Это всегда вело к укреплению и централизации государства, этатизации общественного устройства. По мнению Нефёдова, «на Русской равнине самодержавие всегда было пришлым, оно было результатом диффузионного влияния с Юга». Самодержавные тенденции периодически вызывали традиционалистскую реакцию со стороны военного сословия, требовавшего сохранения своих привилегий. Со временем это приводило к квазифеодальной раздробленности, которая ослабляла государство, делая его легкой добычей для очередной волны завоевателей. Те же, покорив народы равнины, со временем консолидировали их новым самодержавием, опять позаимствованным у кого-то из богатых и культурных южан.

Итак, примерно до XV века демографический фактор в развитии России не был определяющим (исключение составляли неплодородные земли Новгородчины). Главную роль играли процессы диффузии фундаментальных (чаще всего военных) открытий. Все происходило по схеме, напоминающей цикл, описанный знаменитым арабским ученым Ибн Халдуном: завоевание – социальный синтез – трансформация государства по ближневосточному образцу – господство этатизма – традиционалистская реакция – распад – новое завоевание. Московское царство отступило от этой последовательности, ведь оно первым на Русской равнине возникло не в результате завоевания, а сложилось в недрах деградировавшей Золотой Орды. Поэтому первые два этапа – завоевание и синтез – были пропущены, и сразу стартовал этап централизации и строительства самодержавия по ближневосточному образцу. Царям удалось построить мощную армию османского типа (стрельцы, поместная конница, артиллерия), которая начала большие завоевания. «Это был первый случай, когда завоевательная волна исходила из славянских земель и славяне принуждали другие народы перенимать их порядки». Московский цикл, однако, завершился к середине XVII века почти полным распадом государства. Течение Смуты было осложнено аграрным перенаселением: демографические закономерности впервые заработали в полную силу. Перенаселение достигло пика уже к 1550 г., полномасштабный социально-экономический кризис разразился в 1570-х годах. Таким образом, наших знаний, утверждает Нефёдов, уже сегодня вполне достаточно для объяснения основных моментов русской истории, – включая даже такие загадочные, как опричнина Ивана Грозного.

Новая имперская история Северной Евразии

Под ред. Ильи Герасимова

Казань: АB Imperio, 2017

Илья Герасимов сотоварищи – группа историков из Казанского федерального университета, уже два десятилетия издающих известный в профессиональной среде журнал Ab Imperio. Он посвящен прежде всего проблемам Российской империи, но не только. Постоянные авторы журнала разработали курс истории нашей страны и окрестностей, основы которого изложили в двухтомной монографии. Они рассматривают территорию Северной Евразии, сегодня занимаемую преимущественно Российской Федерацией, как пространство конкуренции различных государственных проектов. Специфику государственного строительства на этой громадной территории авторы видят прежде всего в том, что она «воплощает саму идею управления различиями через стихийную самоорганизацию». Совершенно не предопределен никакими объективными обстоятельствами тот факт, что столь разнообразный, географически разбросанный регион в какой-то момент сложился в единой целое – и в этом качестве стал частью мировой истории. «В отличие от древних исторических центров Китая или Месопотамии, не было здесь никаких предшествовавших традиций организованной политической жизни с развитыми письменными культурами, которые способствовали бы обоснованию и воспроизводству политических границ или притязаний на господство». Напротив, здесь протекали процессы самоорганизации различных молодых обществ, вступавших со временем в интенсивный контакт, что требовало «нахождения некоего общего языка для понимания Другого».

Это была одна из древних форм глобализации, спонтанно охватившей пространство между Атлантическим и Тихим океанами. Именно так – через разнообразие, конкуренцию, конфликт и поиски форм сотрудничества – и рассматривается в книге история нашего региона мира. «Новая имперская история» понимается как история складывания сложного, гетерогенного общества, а отнюдь не история одного конкретного народа или одного конкретного государства (в Северной Евразии их насчитывается даже не десятки, а чуть ли не сотни). «Имперская ситуация» есть ситуация сложности, соседства и взаимодействия. Здесь нет места той мифологизированной единой и вневременной имперской силе, которая пронизывает большинство популярных вариантов российской историографии. Империя – это только «способ упорядочения человеческого разнообразия и управления им», причем таких способов много. Они вырабатываются и меняются в ходе исторического творчества людей, заимствуются, адаптируются и перепридумываются. История страны не может быть одой великой династии, единственно верной идеологии, величайшей культуре, лучшему народу на Земле и т. п. Она возможна только как «история людей, самостоятельно ищущих ответы на универсальные проблемы в уникальных обстоятельствах».

Первый том монографии охватывает тысячелетие с VII по XVII века, начинаясь Хазарским каганатом и завершаясь Московским царством первых Романовых. Именно в хазарские времена на рассматриваемых территориях впервые «появляются политические образования, осваивающие пространства, а не приспосабливающиеся к ним». Запускается оригинальный процесс государственного строительства, вовлекающий эти полуизолированные территории в общемировой исторический процесс. Стержнем его стало взаимодействие земледельческих и кочевых народов в разных формах – от разорительных набегов до тесного сотрудничества. Хазары, в отличие от многочисленных предыдущих кочевнических конфедераций, столкнулись с проблемой в виде Арабского халифата. Решить ее привычными для Степи способами – интеграцией арабов в свой каганат или собственной интеграцией в их халифат, то и другое без особых внутренних изменений, – они не смогли. Пришлось меняться, и всерьез! Вектор изменений – «развитие государства как механизма поддержания социального порядка путем перераспределения внутренних ресурсов» (а не просто грабежа и набегов). Это потребовало установления налоговой системы (вещь для кочевников почти невозможная), огромных преференций для транзитной торговли, строительства городов в Степи и даже принятия иудаизма как государственной религии.

Полуцентрализованный Хазарский каганат интересен тем, что его правители «создавали новые формы государственности, не имея возможности использовать опыт предшественников, покоренных или добровольно принявших новую власть». В качестве моделей для заимствования использовался опыт соперников и соседей – Византии и Арабского халифата. Но прямое копирование было невозможным ввиду огромных различий культурного и хозяйственного плана, а также острых военно-политических противоречий с великими соседями (отсюда экзотический выбор религии). В результате такого исторического творчества возникло «совершенно самобытное политическое образование Северной Евразии». Это был огромный прорыв, ведь прежде на этих землях никто и никогда «не собирал налоги с целью финансирования общественно значимых работ, не пытался править четко ограниченной территорией и не описывал общество иначе как в категориях родственных связей или племенного единства». Хазарская модель была переходной, гибридной, новаторской и по разным причинам долго не просуществовала, но начало было положено. Дальше стали возникать другие ранние государства. Одно из них по мере развития приняло в качестве государственной религии ислам (Волжская Булгария), другое – христианство (Русь). Последнюю авторы называют «Роуськой землей», стремясь подчеркнуть такую особенность ее формирования, как широко известное «призвание варягов», или «роуси».

Кто их призвал и зачем? Боевитые скандинавские дружинники, как полагают историки, понадобились местным племенам разных языковых групп (прежде всего славянской и карело-финской). Цель – поддержать безопасность на прибыльном торговом пути из Балтики на арабский Восток (а вовсе не «из варяг в греки»). По нему передвигались: с юга – серебро, с севера – меха и рабы. Призвали варягов на четких условиях, заключив с ними «ряд» (договор). Такие впоследствии Новгород регулярно заключал с приглашаемыми князьями. «Ряд» обеспечивал князю и дружине прокорм, племенам – защиту, обеим сторонам – высокую прибыль от международного товарообмена. Князь и дружина стали первыми институтами раннего государства, основанного уже не только на грабеже, но и на договоре, а в перспективе – и на законе. Так возникла «Роуськая» земля – «объединение в общее социальное и (впоследствии) культурное пространство территорий и сообществ, которые никогда прежде не составляли единое целое». Решающий поворот в сторону закона и институциализации государства сделала княгиня Ольга. Ее как истинно государственного деятеля авторы противопоставляют князю Святославу, который вел себя скорее как вождь скандинавской разбойной дружины. Со временем славяне, финны, скандинавы и даже тюрки слились в противоречивое, но цельное сообщество. Распадаясь и вновь соединяясь, воюя между собой и защищаясь от внешних захватчиков, они постепенно сформировали самобытную форму развитой государственности. Ту, наследником которой является в том числе и Российская Федерация.

Борис Кагарлицкий*[2], Всеволод Сергеев

История России. Миросистемный анализ

M.: URSS: Ленанд, 2014

Больше десяти лет назад Борис Кагарлицкий*, крупный современный обществовед неомарксистского направления, опубликовал книгу «Периферийная империя. Циклы русской истории». С тех пор она неоднократно переиздавалась под разными названиями, но содержание на 99 % оставалось неизменным. Вариант «История России. Миросистемный анализ», на мой взгляд, наиболее удачно описывает ее тематику. Речь действительно идет об истории нашей страны – с IX века примерно до 2009 г. Собственно новых исторических фактов приводится немного, ценность же книги в том, что история проинтерпретирована в духе теории мир-систем Иммануила Валлерстайна и благодаря этому выглядит совершенно иначе, чем нас учили в школе и университете.

В основе подхода Кагарлицкого* и Сергеева лежат три главных источника: работы русского историка-марксиста начала XX века Михаила Покровского, известная экономическая теория «больших циклов» Николая Кондратьева и уже упомянутый мир-системный анализ Валлерстайна. Взятые вместе, они позволяют рассматривать Россию не как уникальную цивилизацию с собственным путем развития, а как часть глобальной капиталистической мир-системы, глубоко интегрированную в международное разделение труда. Истории России, пишут авторы, «просто не существует вне европейской и мировой истории… Российская специфика и даже „уникальность“ есть лишь своеобразное проявление общемировых процессов. Зачастую – проявление экстремальное».

Эта интеграция осуществляется всегда на зависимой основе – как периферийной зоны, в то время как управляющий и эксплуатирующий центр находится на Западе. Периферийное положение в мир-системе – тот ключ к пониманию нашей истории, которым Кагарлицкий и Сергеев открывают многие, казалась бы, прочно закрытые замки. Россия на протяжении всей истории, даже будучи независимым и влиятельным европейским государством, демонстрирует черты периферийного, то есть отсталого, бедного и неразвитого (по сравнению с центром) общества. «Именно логика накопления и концентрации капитала ведет к тому, что он систематически перераспределяется в пользу мировых „лидеров“. Даже резкий рост экономики на периферии не меняет положение дел радикальным образом… Чем лучше страна работает, тем больше там возникает „свободный“ или „избыточный“ капитал, перераспределяющийся в пользу основных центров накопления» (это к вопросу о постоянной утечке капитала на Запад – вчера и сегодня). Вырваться из этой ловушки дано немногим, примеры можно пересчитать по пальцам. Россия в этот список, увы, не входит. СССР – входил (здесь ученые возражают Валлерстайну, отрицавшему независимый от Запада характер развития СССР).

Какова же интерпретация авторами ключевых эпизодов отечественной истории? Возникновение государственности они связывают прежде всего с экономическим бумом IX–X веков в Византии и Западной Европе и вызванной этим подъемом международной торговлей. На перекрестках водных и караванных путей из варяг в греки, из Персии и Арабского халифата – в Европу и Скандинавию стали возникать укрепленные стоянки путешествующих купцов-разбойников, на месте которых позже сформировались городки и города. Обосновавшиеся здесь торгово-посреднические элиты создали паразитическую экономику, изымая – через дань или прямой грабеж – продукты труда у жителей сельской округи, продавая их скандинавским, византийским и восточным купцам. Потребность в обеспечении безопасности международной торговли дала стимул к созданию в короткое время единой державы на громадной территории: «само государство возникает как следствие торговой экспансии… Торговый путь между Черным морем и Балтикой оказывается выгоден и необходим. Но его нужно поддерживать и охранять. Нужен „порядок“».

Современный этап российской истории авторы называют реставрацией. Сталин силовым образом вырвал страну из оков капиталистической мир-системы и стал строить альтернативную, социалистическую. Его наследники, попавшись в 1970-х годах в ловушку зависимости от экспорта нефти и газа, вынужденно отказались от столь амбициозной программы. Они (мы) вернулись в глобальное разделение труда, построенное в интересах транснациональных корпораций. От этого Россия не стала развитой – наоборот, воспроизвелись характерные для предреволюционного периода черты периферийного капитализма: «работники во многих случаях зависели от своего предприятия в большей степени, чем от рынка труда, бюрократия оставалась самодостаточной силой… а собственность, незаконно захваченная, не могла быть эффективно защищена законом». В то же время «зависимое положение работника, нищенская заработная плата и старый внутренний рынок оказались конкурентными преимуществами для сырьевых монополий, ориентированных на спрос мирового рынка». Взгляд исключительно мрачный, но более чем реалистичный. Желающим разобраться в сложной паутине причин и следствий исторического развития России – строго рекомендуется.

Эдуард Кульпин

Путь России

Генезис кризисов природы и общества в России

M.: URSS, 2008

Эдуард Кульпин

Золотая Орда.

Проблемы генезиса Российского государства

М.: URSS, 2014

Советский и российский востоковед Эдуард Кульпин-Губайдуллин (1939–2015) известен как основатель школы «социоестественной истории» (СЕИ) – междисциплинарного направления на стыке гуманитарных и естественных научных дисциплин, развивавшегося им на протяжении нескольких десятилетий. В фокусе исследований СЕИ – взаимодействие и взаимовлияние природы и общества в историческом процессе. Один из изучаемых аспектов – системы ценностей различных этносов и цивилизаций, их формирование и трансформация в связи с изменением исторических условий обитания и развития человеческих обществ. Находясь в определенном «канале эволюции, границами которого являются представления людей о мире и о себе», общество рано или поздно ломает эти границы. Происходит катастрофа, «комплексный социально-экологический кризис», захватывающий одновременно природу и общество. Это время бифуркации, в рамках которой должен быть выбран новый «канал эволюции». Решением становится принятие обществом новой системы ценностей – «центра представлений о мире и о себе, стратегии развития… этноса и суперэтноса». Этот процесс происходит стихийно и неосознанно, через борьбу.

В рамках работ школы СЕИ были реконструированы системы ценностей двух полярных автохтонных и независимых друг от друга цивилизаций – европейской и дальневосточной. В первом случае главных ценностей две: личность (объект) и развитие (вектор). Им подчинены такие ценности, как свобода, равенство, солидарность, труд, собственность, эквивалентный обмен, закон. Для дальневосточной же цивилизации главными ценностями являются государство (объект) и стабильность (вектор). Им подчинены ценности мира, порядка, традиции, иерархии, ритуала, прошлого знания. Выбор системы ценностей так важен, поскольку он непосредственно влияет на «технологию – правила игры, по которым происходит хозяйственное взаимодействие человека и природы» в данном обществе. Так, для дальневосточной цивилизации, построенной на рисоводстве, хорошо подходят ценности иерархии, ритуала, прошлого знания и др., поскольку ирригационные системы, связывающие воедино мелкие террасированные поля, – это сеть, «требующая неукоснительного и четкого соблюдения технологической дисциплины», а также внешней защиты, «поскольку разрушение на одном участке грозит гибелью всей системы».

По мнению Кульпина, «именно такая система ценностей создавала оптимальные условия для заливного рисоводства, и, в свою очередь, именно эта высокопроизводительная технология традиционного Дальнего Востока стала мощной опорой конфуцианской системы ценностей». В отличие от нее, западная система ценностей внутренне напряжена, изобилует противоречиями (например, равенство против свободы, труд против собственности и др.). Она менее равновесна и сбалансирована, но зато динамична и открыта изменениям – именно за счет «напряженного неустойчивого непрерывно меняющегося равновесия между элементами». Это важно, ведь «если система чересчур гомеостатична, если она практически не способна меняться, то при изменении внешних условий, очень часто после тщетности мобилизации всех внутренних потенций, она разрушается». Неслучайно за феноменальным двухтысячелетним периодом социально-экологической стабильности Китая, завершившимся в XVIII веке демографическим взрывом, последовал жесточайший длительный кризис, неразрешенный и до сих пор.

Россию автор считает самостоятельной цивилизацией, слабо связанной и с Дальним Востоком, и с Европой. Она развивалась во многом самостоятельно, искала и находила собственные ответы на вызовы природы и общества. Катастрофический социально-экологический кризис, сформировавший российский суперэтнос в его нынешнем виде, он относит к XV–XVII векам. Этот кризис захватил одновременно лес и степь, то есть ареалы проживания восточнославянских и тюркских народов соответственно. Золотая Орда не смогла найти ответ на этот кризис и распалась, просуществовав чуть меньше двух столетий. Московское царство – смогло, прежде всего путем перехода от подсечно-огневого к навозному пашенному земледелию, для которого требовались обильные земли Поволжья. Разгром Золотой Орды и ее наследников – Казанского и Астраханского ханств – позволил захватить эти земли. Устранение соперников и территориальная экспансия на восток сделали Москву единственным центром кристаллизации российского суперэтноса.

Однако систематизировать российские ценности Кульпин затрудняется, выдвигая только некоторые предварительные гипотезы, еще только подлежащие проверке.

Так, взаимодействие государства и общества в нашей стране, похоже, определяется двойственной формулой: «государство обязано решать проблемы народа – народ обязан служить государству». Отсюда – ценность всеобщего служения (крестьяне – помещикам, помещики – государю, государь – всему народу). Другая ценность – экстенсивное развитие: из кризиса Россия обычно выходит, расширяясь пространственно и вовлекая в хозяйственный оборот новые территории. Когда этого не получается, начинается новый кризис. С другой стороны, покорение чрезмерно отличающихся и принадлежащих к другим цивилизациям народов (Польши, Средней Азии, Закавказья) «требовало растущего напряжения и приводило к безвозвратным материальным и человеческим потерям». Необходимость отказа от экстенсивного развития становилась все более настоятельной, хотя сама эта ценность никуда не исчезала. В XIX веке российская цивилизация получила усиленный впрыск европейских ценностей – свободы, равенства, эквивалентного обмена, частной собственности и закона. Это привело к глубокому конфликту, разрешенному только революцией 1917 г. Она представляла собой ценностный регресс: порядок пришел на место личности, служение – на место труда, исчезли ценности частной собственности и эквивалентного обмена. Закон стал охранять не человека от государства, а государство от человека. Советскую систему ценностей можно определить так: государство – экстенсивное развитие – служение. К ним добавляются иерархия, ритуал и прошлое (марксистское) знание. Однако эта система просуществовала исторически недолго, и сегодня Россия вновь находится в поиске ценностей, обеспечивающих выход из очередного социально-экологического кризиса через собственный «канал эволюции». Либо же – через присоединение к другому (скорее всего, европейскому) каналу и тем самым растворение в чужой цивилизации. Борьба продолжается!

Ричард Пайпс

Россия при старом режиме

М.: Захаров, 2004

Выдающийся американский историк-русист Ричард Пайпс известен своей концепцией России как «вотчинного» (патримониального) государства. В своей книге 1974 г. он описывает историю нашей страны с IX века и до 1880-х годов, рассматривая формирование государственности и параллельно – основных сословий нашего общества: крестьян, дворян, духовенства и даже… среднего класса! Центральный вопрос, которым озабочен Пайпс: почему в такой европейской стране, как Россия, общество не смогло ограничить самоуправство власти? Почему на протяжении всей истории оно остается для власти скорее жертвой и кормовой базой, чем господином или заказчиком? Ответ, по мнению автора, лежит главным образом во взаимосвязи между собственностью и властью. Разграничительная линия между ними в России весьма зыбка – или даже почти отсутствует. Если на Западе власть денег и власть политиков постепенно смогли разойтись достаточно далеко, то у нас такое разделение «случилось с большим запозданием и приняло весьма несовершенную форму». Эта форма – «вотчинное» государство, где «власть мыслится и отправляется как продолжение права собственности, и властитель является одновременно и сувереном государства, и его собственником». «Вотчинный режим» автор трактует в смысле, предложенном Максом Вебером: как тип неограниченной личной власти, основанной на традиции. В нем экономический элемент, так сказать, поглощает политический, и «политическая структура становится, по сути дела, тождественной структуре гигантского княжеского поместья». Право суверенитета и право собственности в вотчине сливаются до степени неразличимости, конфликтов между ними нет и быть не может – как не может быть и четкого разграничения между властью и обществом.

«Вотчинное» государство образовалось не само по себе, а как ответ на ряд важных вызовов. «Природа, на первый взгляд, предназначила России быть раздробленной страной, составленной из множества независимых самоуправляющихся общностей», но геополитика этому воспротивилась! Экстенсивный характер неустойчивого земледелия на скудных почвах вечно гнал русских вперед, к колонизации новых пространств, которые можно было распахать, а затем, по исчерпании плодородия, бросить и двинуться дальше. Пограничные войны стали постоянным явлением во многом именно из-за колонизации. Поэтому Россия должна была иметь сильную армию – без нее колонизация остановилась бы. Можно было бы ожидать, что Россия станет государством азиатско-деспотического типа. Но этому помешали два обстоятельства: с одной стороны, «не было нужды в том, чтобы власть помогала извлекать богатство из земли». Россия была страной мелких хозяйств, а не латифундий, «и понятия не имела о централизованном управлении экономикой» вплоть до 1918 г. С другой стороны, отсутствие дорог и надежной связи на огромных пространствах страны исключало реальную возможность азиатского типа управления. Итак, налицо противоречие: «экономические обстоятельства и внешнее положение требовали создания в России высокоэффективной и, соответственно, политической организации», – но возможности реализовать это были крайне ограничены.

Способ разрешения этого противоречия, по Пайпсу, и дает ключ к пониманию политического развития нашей страны. «Государство не выросло из общества, не было оно ему и навязано сверху. Оно скорее росло рядом с обществом и заглатывало его по кусочку». Все началось с личного княжеского поместья, или двора, где князь был одновременно и сувереном, и собственником, располагая абсолютной властью. Со временем князья распространили свою власть и на вольное население за пределами своих поместий. Наконец, «ставшая во главе страны Московско-Владимирская княжеская династия» превратила Россию в одно гигантское поместье. Возможностей реализовать этот принцип на практике сначала не было, и пришлось «отдать большую часть страны на откуп помещикам, духовенству и чиновникам в обмен на определенную сумму налога или службу». Классический период русской вотчины Пайпс датирует XII–XVII веками, после чего она начинает трансформироваться сверху, под давлением самого правительства. По мере развития контактов с Западом такая система демонстрировала неэффективность и все больше входила в состояние внутреннего напряжения. Военные поражения привели к разочарованию российских верхов в собственных силах. «Преодолев первоначальное замешательство, Россия затеяла процесс внутренних реформ, который, то ослабевая, то усиливаясь, продолжается и по сей день».

Поначалу планировалось «просто пересадить западные новшества в организм вотчинного строя и так насладиться достоинствами обеих систем». Со временем, однако, «элита общества сама принялась давить на монархию, добиваясь от нее тех прав, которые та ей предоставлять не намеревалась». За сто лет (1762–1861) были ликвидированы три из четырех важнейших элементов вотчинного порядка: получили свободу крепостные; «чины» преобразовались в сословия, которым было разрешено преследовать собственные интересы, а не просто служить государю; корона отказалась от притязания на владение всеми богатствами страны. «Вотчинному духу нанесли сильный удар», однако этот дух не исчез: династия не желала поступаться монополией своей политической власти. «В интересах национального могущества и престижа население побуждали образовываться, обогащаться и вырабатывать у себя государственное сознание… В то же самое время ожидали, что оно будет терпеть излишне опекающий его режим, который не признает для себя ни ограничений, ни норм». Власть боролась с этим напряжением всевозможными административными и полицейскими методами – и делала в этом большие успехи, но причина конфликта неустранима в принципе, потому что избежать контактов с Западом, в том числе военных, не получалось.

Таков, по автору, источник трений, «пронизывающих всю историю послепетровской России». Старый порядок сменился странным коктейлем из прежних и новых элементов. «Такое устройство постепенно урезало власть, которой некогда пользовались русские государи, не предоставляя им в то же время преимуществ либерального и демократического правления». Результатом стали размывание царской власти и общая политическая дезорганизация. Самодержавие постепенно «перестало обозначать безраздельный контроль монархии над страной», вместо этого обратившись в «удерживание общества от участия в выработке политических решений». Отсюда революционный взрыв 1870-1880-х годов, на который Романовы ответили созданием полицейского государства. Увы, это тоже не помогло, и конец «старому порядку» положили революции 1917 г. Вотчинный дух, однако, не исчез, а реанимировался на советской идеологической, организационной и технической основе. Россия, по мнению Пайпса, оставалась вотчинным государством на момент написания книги, пусть и деформировавшимся и ослабленным. А значит, лишенным будущего в нынешней форме и обреченным на радикальное изменение – возможно, что опять революционным путем…

Дмитрий Травин

Русская ловушка

СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2023

Известный петербургский исследователь проблем модернизации Дмитрий Травин посвятил свою книгу главной русской ловушке. Таковой он считает крепостную зависимость, ликвидированную сильно позже других европейских государств, что предопределило историческое отставание России от стран мирового центра. Но были и другие… Под ловушкой автор понимает институциональное решение, в момент его принятия казавшееся вполне рациональным и эффективным, но много лет спустя, при изменении исторических обстоятельств, превратившееся в тормоз для дальнейшего развития. Ловушкой его делает то, что совокупность могущественных общественных сил продолжает извлекать из этого института значительную выгоду – и потому препятствует его упразднению. Крепостничество, не реформированная церковь, абсолютистское государство и чрезмерная регламентация жизни общества – четыре исторических ловушки, которые разбирает Травин.

Начнем с крепостничества. Применяя к нашим реалиям идеи Чарльза Тилли, автор утверждает, что оно утвердилось у нас прочно и надолго отнюдь не из-за «рабской культуры», наследия ордынского ига или вотчинного характера русского государства. Причина – в потребностях обороны страны, точнее, в трудностях ее финансирования. Военная революция XIV–XV веков, связанная с распространением огнестрельного оружия, заставила европейских монархов отказаться от феодальных ополчений как основы своих армий в пользу наемных солдат. Это потребовало гигантского увеличения военных расходов, на что оказались способны немногие. На Руси отсутствовали богатые города и финансовый капитал, а также месторождения драгоценных металлов, зато в избытке имелась земля. При Иване III неэффективные боярские феодальные ополчения уступили место профессиональным военным, обязанным московскому князю службой в обмен на предоставление помещикам земли и прикрепленных к ней крестьян. Возможно, за образец была взята турецкая или молдавская помещичьи системы.

Постепенно возник самоподдерживающийся механизм: поместная система укрепила армию, что позволило побеждать врагов и присоединять их земли, а новые территории использовались для раздачи помещикам, составлявшим костяк армии. При Иване IV к помещикам добавились стрельцы, на содержание которых пришлось вводить специальный налог, но денег все равно не хватало, поэтому стрельцам пришлось совмещать службу с торгово-ремесленной деятельностью. Эффективность такой полупрофессиональной армии сильно уступала западноевропейским наемникам, а основу русского войска по-прежнему составляли помещики.

Другой «русской ловушкой» Травин считает отсутствие Реформации. В Европе урбанизация и формирование городской буржуазии создали обширный рынок для «духовных предпринимателей» – преобразователей церкви. Пока их подвижничество прельщало только низы общества, Риму удавалось их подавить. Реформация Лютера удалась не столько из-за высокой медиатизации Европы (привет Гутенбергу!), сколько благодаря союзу с немецкими князьями, увидевшими в протестантизме свой шанс ослабить императора и присвоить церковное имущество и доходы. Этот странный союз имел много последствий, среди которых – подрыв церковной монополии на истину, освобождение умов для научного поиска и усиление капиталистического духа. В России при слабости городов и ограниченности контактов с Западом «духовные предприниматели» не смогли заключить союз ни с монархом, ни с князьями и потерпели поражение. Вместо Реформации у нас произошел Раскол, обусловленный совершенно другими причинами. В ходе Русско-польской войны за Украину перед Москвой замаячила перспектива превращения из периферийного царства в настоящую православную империю, но это требовало унификации обрядности с греческими – нормативными для украинцев, молдаван и других православных – образцами. Церковная реформа Никона была нацелена на устранение препятствий на пути к такой империи, чему противились консервативные низы общества. Старообрядцы не стремились к обновлению веры, они пытались сохранить национальную русскую церковь во всей ее косности и замкнутости.

Третий сюжет книги посвящен формированию современной государственности на базе средневековой феодальной раздробленности. Этот процесс стал следствием взаимодействия трех социальных сил: городских слоев (бюргерства), наемных армий (выигравших историческую конкуренцию у феодальных ополчений) и Реформации, ставшей духовной опорой государей в тех случаях, когда им для обеспечения устойчивой власти не хватало грубой силы. «Предприниматели, сформировавшиеся в ходе коммерческой революции Средних веков, создали финансовую базу для наемной армии. Военные предприниматели непосредственно эту армию создали и отдали в руки предпринимателей, строивших модерное государство». «Духовные» же предприниматели сформировали идеологию, мобилизовавшую сторонников нового государства и легитимировавшую его. На следующем этапе это государство взяло под контроль коммерсантов (через проведение меркантилистской политики), устранило независимых «духовных предпринимателей» (через репрессии) и установило монополию на насилие, уничтожив военное предпринимательство.

На Руси ситуацию отличало отсутствие богатых городов и невозможность для монарха опереться на них. Армию пришлось создавать через раздачу земель помещикам, а не через формирование наемного войска. Но эту землю сначала надо было забрать у бояр и удельных князей, что и было сделано. Сначала Василий Темный, опираясь на татарские отряды, отобрал земли у своих многочисленных феодальных оппонентов. Затем Иван III захватил Новгород Великий и раздал его земли своим помещикам. Наконец, Иван Грозный сформировал опричнину, которая экспроприировала земли у последних крупных феодалов и дала царю возможность раздать еще больше земли помещикам. Репрессивный характер передела собственности в ходе создания Московского государства Травин объясняет именно дефицитом средств у великих князей, вынужденных отнимать землю у бояр и удельных князей ради создания современной армии, которая затем помогла им укрепить свою власть и монополизировать насилие. Так возник русский абсолютизм – не хуже и не лучше западноевропейских аналогов, но со своей спецификой. Это был большой успех, позволивший сформировать на русских землях централизованное государство. Которое затем, по прошествии времени, само превратилось в историческую ловушку…

Николай Костомаров

Руина

М.: Чарли, 1995[3]

Одна из фундаментальных работ замечательного историка XIX века Николая Костомарова посвящена «Руине» – драматическому этапу в жизни Украины (1663–1687). Его результатом стал раздел страны на несколько частей, принадлежавших разным государствам, и превращение одной из них – правобережной Украины – в настоящую безлюдную пустыню. Освободительная война, начатая Богданом Хмельницким, принесла лишь ограниченный успех: Россия смогла твердо защитить только Левобережье с Киевом. Сил на то, чтобы изгнать поляков с правого берега, не хватило. Цели освободительной войны не были достигнуты: вместо единства состоялось разделение, вместо независимости – подчинение русскому царю. Согласиться с этим украинское общество не было готово. И украинский правящий класс – казацкая «старшина», и высшее православное духовенство, и народ – простые казаки и «поспольство», то есть гражданское население, – лелеяли мечту о едином государстве. Следствием этого стала многолетняя гражданская война, отягощенная прямым участием сначала двух, а затем и трех империй. Воевали с трех сторон сами казаки при поддержке польских, русских, турецких войск и татарских орд. Каждая из империй поддерживала своих креатур, так что одновременно страной управляли два-три, а то и четыре гетмана, и еще отдельно – кошевой атаман Запорожской Сечи.

Война шла за контроль не только над территорией, но и над населением: огромные потоки беженцев перемещались с правого на левый берег и дальше на «Слободскую Украину». Эта русская земля, где позже возникли Харьков, Ахтырка и Сумы, со временем была так плотно заселена украинцами, что гетман Левобережья просил царя передать ее под его непосредственное управление. Все стороны пытались завлекать людей к себе льготами, посулами, а то и угрозами, поджогами и проч. Широко практиковался «сгон» людей с чужих территорий на свою, что подрывало экономическую базу противника. Да и сами украинцы по своему желанию часто меняли место жительства в погоне за лучшими условиями. «Положение края было самое смутное и шаткое; малороссияне сами не знали, что с ними будет, в ту или иную сторону выгоднее будет им обратиться». Ожидать независимости в такой ситуации было нельзя. Речь шла уже только о том, кто и с какими потерями сможет консолидировать под своей властью большую часть страны – и что после этого останется на ней живого. Здесь безусловное преимущество было на стороне Москвы, поскольку с ней украинцев сближали православная вера, самоназвание (русская земля) и отчасти язык. Польша же упорно отказывалась уравнять в правах православных с католиками и лютеранами и оставалась адресатом ненависти подавляющей части и народа, и элиты.

Однако и переход под руку Москвы имел свою цену, причем немалую. Прежде всего, ограничивалась украинская автономия, ведь Москва «всегда хотела быть централизованной державою, а не федеративною». Ее единство должно было поддерживаться не только верховной властью, как это было в Речи Посполитой. Важно было установить единство законов, экономики, культуры. Поэтому украинцам «ничем нельзя было так угодить Москве, как самим предупреждать ее всегдашнее тайное желание – скрепить возможно теснее связь Малороссии… и умалить отдельную самобытность присоединившегося края». Чем и занималась регулярно часть казацкой старшины – конечно же, с целью выпрашивания новых милостей и подарков от царя. Голубой мечтой любого из ее лидеров было стать гетманом, что без согласия Москвы было невозможно. Будучи избран, гетман старался как можно сильнее укрепиться. Как? Путем устранения всех противников, раздачи выгодных постов сторонникам и родственникам, захвата доходных местечек и прав. Обойденные и ограбленные начальники затаивали злобу и строчили в Москву доносы на гетмана. Их количество умножалось, тем более что поводов для споров между гетманом и Москвой всегда было множество. «Старшины, не любившие гетмана за его высокомерие, алчность и самоуправство, смекнули, что настало время, когда их доносу поверят». И вот наконец царь соглашался отрешить гетмана от должности, сослать в Сибирь, а имущество конфисковать. Один из доносчиков приходил ему на смену. И все по новому кругу… Так сложилась судьба всех трех левобережных гетманов периода «Руины».

Кроме борьбы за власть, противоречия между Гетманщиной и Москвой имели и экономическую основу. Украинское хозяйство было исключительно аграрным и строилось на выращивании зерновых, пчеловодстве и коневодстве. Большие доходы давало винокурение, производство дегтя и табака. Зерно и скот шли на экспорт, преимущественно в Польшу, спиртное и табак – в Россию, в основном нелегально. Налоговая система строилась на «орендах», или откупах на винокурение, деготь и табак. Налоги царю Гетманщина не платила. Наоборот, Москве приходилось финансировать свои гарнизоны на Украине, а еще щедро одаривать старшину. Попытки же распространить сюда московские законы и порядки встречались в штыки: «малороссияне стали испытывать чуждое им великороссийское управление… Обдирательства, взятки, грубое обращение, чем отличались великороссийские приказные люди, – все это появлялось в Малороссии, конечно, с крайней наглостью, как в покоренной стране». Речь шла о деньгах, которых всегда не хватало и за которые шло соперничество. Сил на войну с Польшей до победного конца Москве не хватало. Часто направленные на Украину части разбегались, даже не доходя до границы… Для казаков же принципиальным оставался вопрос единства страны: «для всех было прискорбно, что дело свободы малороссийского народа остановилось на полдороге; все видели, что виной тому поляки». Но Москва смотрела на ситуацию шире. Для нее Польша со временем начала казаться уже не столько противником, сколько потенциальным союзником против прочих врагов – Швеции и Турции.

Если бы всю Украину удалось объединить под царским скипетром, от этого больше выиграли бы казаки, чем Москва. Вес их в Московской державе в этом случае резко бы вырос, как и их стремление «удержать свою национальную самобытность». Но «московское правительство никогда не согласилось бы сделать того, что было угодно для малороссиян, но что казалось опасным в видах московской политики». Осознание этого привело часть старшин во главе с правобережным гетманом Петром Дорошенко к экзотическому решению: отдаться под власть турецкого султана. Османы могли стать по-настоящему могущественным союзником. Пример Молдавии и Валахии, сохранивших под властью турок как политическую автономию, так и православную религию, вдохновлял. Увы, результатом новой войны стали еще большие разрушения и массовый угон людей в плен. Дорошенко потерял поддержку казачества и лишился гетманской булавы. Варшава и Москва отказались от претензий на значительную часть правобережья Украины на том условии, что турки не будут заселять эти земли. Так богатейшие и многонаселенные территории, которые казаки осваивали с начала XVI века, были разорены и оставлены в запустении. Три империи выдохлись и закончили войну компромиссом за счет украинского народа. До его настоящего воссоединения, уже в составе Советского Союза, оставалось еще два с половиной века…

Уильям Мак-Нил

Степной рубеж Европы. 1500-1800

Ереван: Независимый центр оборонных исследований, 2023[4]

Темой одной из своих работ знаменитый канадский историк Уильям Мак-Нил выбрал судьбу «степного пограничья» Европы. Великая Степь, протянувшаяся от Китая до Венгрии, на протяжении нескольких тысячелетий была коридором для движения масс кочевников. Их жертвами многократно становились земледельческие государства и целые цивилизации. Угроза со стороны кочевников была устранена только в XVIII веке, и добилась этого Российская империя. Это был беспрецедентный поворот! По мнению историка цивилизаций Арнольда Тойнби, именно победа над кочевниками и прочное завоевание агрессивной Степи стали уникальным вкладом России в мировую историю. Мак-Нил же рассказывает, каким образом этот обширнейший регион Восточной Европы – Причерноморье и Подунавье – перестал быть источником витальной угрозы. Из полупустых земель, пригодных только для скотоводства и хищнических татарских набегов, он превратился в житницу Европы. Эта житница обеспечила континент дешевым хлебом и тем самым подтолкнула процессы урбанизации и индустриализации.

История начинается с распада Золотой Орды. Ее могущество, вопреки стереотипам, зиждилось не на набегах, а на контроле над торговыми путями и тесных связях с итальянскими торговыми городами. Распад Орды на несколько маломощных ханств и возвышение Османской империи в конце XV века поставили крест на этих торговых маршрутах. Уничтожение черноморской торговли зерном и рыбой заставило татар вернуться к хищнической «набеговой экономике». Теперь они могли поддерживать существование своего общества только постоянным захватом рабов. В арену их набегов превратилось все Причерноморье. Главным же рынком сбыта рабов стал Константинополь, чьим вассалом было Крымское ханство. Рабы были нужны Османам, так как на них строились и могущество армии (корпус янычар), и эффективность госаппарата (сплошь состоявшего из личных рабов султана). Ежегодные завоевательные походы в Восточную Европу обеспечивали огромную добычу, позволявшую вознаграждать гигантскую армию и держать умеренную налоговую ставку. Христианские государства Восточной Европы, чьи государи не могли создать крупные постоянные армии из-за систематического противодействия собственного дворянства, терпели одно поражение за другим – и быстро переходили в разряд провинций или вассалов Османской империи.

Хищнический механизм османского государства впервые начал давать сбои в ходе покорения Венгрии. Выросли расстояния, на которые приходилось передвигаться армии, осложнилась логистика. Оставалось слишком мало времени на взятие множества крепостей, которыми венгры и австрийцы укрепили границу. Даже в случае победы взятый в разоренной Венгрии куш не окупал затраченных усилий. Поэтому военных походов становилось все меньше, власть султанов ослабевала, янычары из элитного войска превратились в смешанное сословие военизированных ремесленников и торговцев. Пришлось поднимать налоги, а османский аналог дворян, больше не получавший достаточной добычи, принялся усиленно эксплуатировать крестьян. Сельское население стало разбегаться, госаппарат был поражен тотальной коррупцией. По инерции османское господство в Восточной Европе сохранялось, но все уже было готово к большому переделу. Его начали Габсбурги, вышедшие окрепшими из Тридцатилетней войны. Они смогли заставить дворян и горожан платить налоги, достаточные для содержания постоянной армии, с помощью иезуитов создали новую систему образования, сформировали из сербов-эмигрантов собственный аналог казачества – «граничар». С конца XVII века военная фортуна все чаще изменяла туркам, австрийцы же стали постепенно отхватывать у них все новые и новые куски восточноевропейской территории.

Усиление земледельческих государств и их конечная победа над кочевниками, считает Мак-Нил, стали результатом медленного технологического прогресса в сельском хозяйстве. К концу XVII века это позволило приступить к широкомасштабному освоению степных почв. Такая возможность «сделала завоевание и оборону безлюдных степных земель безусловно выгодным предприятием». Это стоило дорого, но отдача обещала быть – и действительно стала – огромной. Ни одно из мелких полунезависимых государств Восточной Европы, от Венгрии до Украины, не было способно осуществить крупномасштабные организационные и политические мероприятия, которые бы позволили их населению безопасно осваивать Степь. Земледельцам требовалась защита, которую могла дать только современная профессиональная армия. Армия нуждалась в огромных денежных средствах на содержание и оснащение. Средства невозможно было собрать без эффективной налоговой системы. Заставить население платить налоги могла только сильная власть. Такую систему удалось выстроить габсбургской Австрии и романовской России, и это воздалось им сторицей. Все мелкие страны были ими поглощены и встали на путь интенсивного развития. Меньше повезло тем, кто остался под властью все более деградировавшей Турции.

Решающий вклад в дело колонизации причерноморской Степи, признает историк, внесла Россия. После петровских преобразований она начала медленное, но неуклонное движение на юг. Победы екатерининских армий над огромными, но слабо организованными и технически отсталыми османами привели к тому, что Черное море перестало быть «турецким озером». Крымское ханство упразднилось, все северное черноморское побережье перешло под власть Санкт-Петербурга. Этот гигантский регион, названный Новороссией и разделенный на три губернии, к моменту прихода русских оставался малозаселенным. Но за генералами пришли администраторы, которые строили города и порты. Императрица щедро раздавала новые земли царедворцам и офицерам, побуждая их переводить сюда крепостных. Приезжали и свободные люди, привлеченные внушительными налоговыми льготами и привилегиями. Огромный поток иммигрантов двигался из Центральной и Западной Европы. Вся Новороссия обратилась в цветущий сад. Всего за несколько десятилетий Одесса, основанная на месте захудалого турецкого поселка Хаджибей, стала крупнейшим портом империи, а затем и третьим по величине городом России. Выращиваемый здесь хлеб превратился в главный экспортный товар империи, рынок сбыта для которого – вся Европа.

Гавриил Попов

Истоки российской беды. Русский вариант выхода из феодализма в XIX веке – причина трех революций XX века

М.: Международный университет в Москве, 2008

Не самая актуальная тема и не самый уважаемый в наше время автор… Однако, прочитав эту книгу, я понял, что строго рекомендую ее всем интересующимся современной российской историей и политикой. В ней удачно схвачены и весьма ярко и понятно изложены ключевые моменты главного события XIX века для нашей страны – освобождения крестьян, без которого вступление России в капитализм было бы невозможно. Освобождение произошло не само по себе, это было решение государства, а значит, предмет борьбы влиятельных групп и общественных классов. Борьба эта была долгой и упорной, ибо на кон было поставлено очень многое. Неслучайно три подряд императора – Павел, Александр Первый и Николай Первый – размышляли об освобождении и готовились к нему, но реализовать его не смогли. И это в самодержавной России, где власть императора, как известно, была ограничена только удавкой дворянского переворота! Итак, борьба за освобождение крестьян достигла кульминации после проигранной Крымской войны, когда полувековое доминирование России в Европе и на Ближнем Востоке завершилось унизительным поражением. Это поражение оказалось тем более важным стимулом к решительным действиям, что отказ от извлечения уроков из войны и от радикальных перемен, которые бы сделали повторное поражение невозможным, грозил непосредственно императору и династии Романовых в целом. Николай Первый заплатил за Крым жизнью, а за следующий провал, волне возможно, пришлось бы заплатить не просто его сыну, но и всей династии.

Таким образом, перемены превратились в предмет личного интереса императора. Благодаря этому многолетние вялые и безрезультатные обсуждения крестьянского вопроса в многочисленных придворных и правительственных комитетах перешли наконец в фазу энергичной и последовательной подготовки к реальной отмене крепостного права. Вывод Попова: в самодержавно-бюрократической системе только личный интерес первого лица, его воля и умение справляться с сопротивлением бюрократической иерархии и правящего класса способны привести к реальным глубоким изменениям. Однако воли и умения недостаточно, важен расклад общественных сил. Автор подробно описывает перипетии почти пятилетней подготовки Манифеста об освобождении крестьян, анализируя интересы сторон и стратегию их продвижения. Попов совмещает в этом анализе классический классовый подход с особым вниманием к роли государства. В отличие от марксистов, он рассматривает государство (в лице императора, его семьи, отчасти двора и высшей бюрократии) как автономную силу, пусть и тесно связанную генетически, социально, политически и экономически с правящим классом (дворянством). Этот момент принципиально важен, ибо расстановка социальных и политических сил в послекрымской России была такова, что у проекта освобождения крестьян, по сути, отсутствовали влиятельные сторонники. Большая часть дворянства, как низшего, так и высшего, была категорически против отмены крепостной зависимости; купцы и горожане относились к нему индифферентно; протестная активность в среде самого крестьянства была минимальной; узкие группы революционных демократов и либеральных помещиков значимым влиянием не располагали.

Так что инициативу освобождения крестьянства пришлось взять на себя лично императору – и далее упорно преодолевать не только бюрократическую инерцию самодержавного государства, но и сопротивление (когда скрытое, а когда и откровенное) правящего класса. Союз императорской семьи (не только Александр Второй, но и несколько его ближайших родственников стали главными борцами за освобождение крестьян) с небольшим числом либеральных помещиков и просвещенных высших бюрократов позволил запустить процесс подготовки реформы, подготовить основные документы и начать обсуждение. Не дать «замотать» процесс уже в самом начале удалось оригинальным приемом, которого всегда страшится бюрократия: сделать его гласным, открытым для общественности, действовать быстро и напористо, вовлекать в обсуждение широкие слои. «Лайфхаков» было изобретено много, и уже сам их перечень представляет особый интерес для любого наблюдателя за российскими реформами (в наше время, думаю, освобождение крестьян имеет собственную аналогию – реформу контрольно-надзорной деятельности, стартовавшую уже давно, но пока так и не принесшую ощутимых результатов. Уверен, ее инициаторам нелишне было бы познакомиться с опытом и наработками своих предшественников полуторавековой давности – в бюрократической практике мало что меняется).

А затем, когда процесс набрал собственную инерцию и стало понятно, что освобождение все-таки состоится, центр борьбы сместился на условия освобождения. Вот здесь уже классовая борьба разгорелась вовсю! Ведь речь шла ни много ни мало о выживании дворянства как класса: если бы крестьяне освобождались бесплатно и с землей, дни дворянства были бы сочтены, а если за плату и без земли, то это могло вызвать катастрофическое разорение крестьянства, крах госбюджета и исчезновение мобилизационного ресурса для армии. Государство, показывает Попов, пошло навстречу прежде всего дворянству – и обеспечило его финансовые и материальные интересы на полвека вперед. Однако «прусский путь развития капитализма», защищаемый крупнейшими землевладельцами (имеется в виду быстрое освобождение крестьян, но совсем без земли), в России все-таки не реализовался. Вместо него сформировался «русский пусть», сложный, противоречивый, труднореализуемый, полный компромиссов и отсрочек. Такой путь затягивал капиталистическое развитие страны, затруднял его, сковывал действия всех социальны сил – и для своего продвижения требовал активных и деятельных усилий государства, его посреднической, модерирующей, арбитражной роли. Все классы России после освобождения крестьян ослабли («порвалась цепь великая, порвалась и ударила – одним концом по барину, другим – по мужику»), и только государство усилилось!

Это был выдающийся успех русского самодержавия: гибко маневрируя и торгуясь, навязать обществу, причем всем его слоям, от низших до высших, такой вариант реформы, который отвечал интересам не их самих, а прежде всего самого самодержавия и высшей бюрократии. Этот успех позволил отодвинуть решение аграрного вопроса на полвека, затянул и осложнил развитие капитализма в России, но главное – сохранил власть в прежних руках, спас (на долгое время, но не навсегда) династию и самодержавие. «Абсолютизм и его бюрократия сознательно выбирали такие варианты реформ, при которых потребность страны в машине абсолютизма не просто выросла, но и стала повседневной». Старое, абсолютистское начало в русской жизни не только спаслось, но и укрепилось. В этом-то, по мысли автора, причина всех революций XX века: «реформа 1861 г. создала условия для того гигантского взрыва, который смел и самодержавие, и весь его аппарат», а заодно и помещиков с буржуазией. Избранный самодержавием путь, как показывает весь опыт России рубежа XIX–XX веков, «не снимает исторический конфликт старого и нового, а только отодвигает, делая его в перспективе еще более острым и более катастрофическим». Урок, не выученный последующими поколениями российских и советских правителей: не проводя назревшие изменения с учетом интересов широких масс, готовишь своим наследникам гибель и разорение.

Александр Пыжиков

Взлет над пропастью. 1890-1917

М.: Концептуал, 2018

Недавно ушедший из жизни историк Александр Пыжиков известен своими ревизионистскими, то есть отличными от устоявшихся в историографии, взглядами, но это отличие совсем не похоже на тот тип ревизионизма, который исповедуют историки либерального направления. Его работа посвящена событиям последнего двадцатипятилетия перед крушением Российской империи, пришедшегося в основном на правление Николая II. Пыжиков формулирует новый подход к изучению этого важнейшего периода, иначе расставляет акценты во внутриполитической борьбе поздней империи, тесно увязывает ее с экономическими реалиями и взаимоотношениями России с другими мировыми державами. Главный объект его исследования – чиновничья верхушка времен последнего императора, группировавшаяся прежде всего в Государственном совете и Минфине. Как показывает Пыжиков, в этой среде резко сокращались аристократические и родовитые дворянские элементы – они замещались выходцами из пореформенной интеллигенции. Этот новый управленческий слой на рубеже веков заявил о себе как о самостоятельной силе, нацеленной на модернизацию страны по собственному варианту. В традиционной историографии этот субъект отсутствует от слова «совсем», несмотря даже на такой важнейший факт, как принадлежащее его членам авторство николаевской Конституции (Основных государственных законов Российской империи) и многих других основополагающих нормативных актов того времени.

Пыжиков перетолковывает предреволюционную историю с учетом позиций этого слоя (его можно назвать «технократы»), его программы и управленческой деятельности. Программа этой группы ставила во главу угла требования модернизации страны – но по консервативному сценарию, без рывков и шапкозакидательства, с опорой на идеологию популярной в конце XIX века немецкой «исторической школы», требовавшей вместо бездумного внедрения в жизнь «общеобязательных» прогрессивно-либеральных рецептов обязательного учета действительных обстоятельств и особенностей каждой страны. В отличие от российских кадетов, настроенных на ускоренную либерализацию России по примеру Англии и Франции, имперские технократы уделяли большое внимание культурным и ментальным особенностям народов России, подчеркивая, что неизбежные негативные издержки бездумного реформирования не только перечеркнут все выгоды от него, но и надолго перекроют возможности для дальнейших изменений в избранных сферах. В отличие от дворянской верхушки, группировавшейся вокруг императорского двора, технократы настаивали на индустриализации страны, разрыве с полупатриархальной сельской Россией. В отличие от торгово-предпринимательской буржуазии, обогатившейся на реформах Александра II, они весьма подозрительно относились к частной инициативе, усматривая в ней (с учетом печального опыта дорогого и неэффективного железнодорожного строительства и «банковской горячки») скорее казнокрадство и обирание государства и потребителей сверхжадными «олигархами».

Организующая роль государства в экономике, прямое участие госбюрократии в управлении банковской системой, отстранение частных предпринимателей от командных высот – таково кредо технократов, на котором строилась их линия на модернизацию страны. Линия, входившая в конфликт как с интересами аристократии (частью требовавшей дорогостоящей поддержки стагнирующего дворянского землевладения, частью – казенного финансирования заведомо убыточных коммерческих афер великих князей и прочих приближенных императора), так и с интересами купечества, группировавшегося в Москве (и требовавшего дешевого, а то и безвозвратного государственного кредита, но не желавшего вкладывать значительные средства в индустриализацию и к тому же не имевшего знаний и навыков индустриального типа). В конечном счете этот конфликт, по мнению Пыжикова, и разрушил империю: если сначала московское купечество рассчитывало взять власть через парламентаризацию монархии и контроль над Государственной думой, то со временем, разочаровавшись в ней и будучи обойденным петербургской финансовой бюрократией, сделало ставку на прямое свержение монархии. Отсюда известные случаи финансирования революционных партий видными московскими купцами, начиная с Саввы Морозова.

В конфликте между столичными финансистами и московскими купцами симпатии автора, очевидно, на стороне первых. Именно они привлекли в страну иностранный капитал, без технико-производственных знаний которого (не говоря уже о деньгах) имперская индустриализация просто не состоялась бы. Именно они, а не известный виртуоз саморекламы Витте, подготовили и организовали стабилизацию расстроенной войнами и реформами российской финансовой системы (знаменитый «золотой рубль», сделавший возможными постоянные крупные заимствования капиталов на Западе). Именно они перестроили слабую и низкоэффективную банковскую систему, доставшуюся в наследство от эпохи Александра II, заменили ее топ-менеджмент и сделали петербургские банки консолидирующими центрами огромных финансово-промышленных групп, способных модернизировать и расширить целые отрасли промышленности. По сути, это были уже не частные банки, а правительственные агенты, тесно сообразовывавшие свои вложения с государственной политикой, а не с интересами доморощенных олигархов или иностранных акционеров. Эти банки стали инвестиционными окнами, в которые поступал необходимый индустрии западный капитал – в то время как московские банки оставались маломощными олигархическими структурами, «где заправляли купеческие тузы, изображавшие из себя лучших сынов родины».

В модернизационной программе петербургской бюрократии (ее лидерами автор считает Вячеслава Плеве и Дмитрия Сольского) видится явная перекличка с современной китайской стратегией государственно-частного партнерства под жестким контролем государства. «Догоняющая модернизация в патриархальных экономиках не может начинаться с провозглашения свободного рынка. В отсутствие необходимых традиций и институтов запуск полноценной либеральной модели – это путь к верному краху», – констатирует историк. Шанс на такую модернизацию для России существовал и был отчасти реализован, но еще большие перспективы он сулил на послевоенный период: реорганизованная и расширенная промышленность в сочетании с многочисленной и дешевой рабочей силой грозила завалить Европу и мир продуктами и товарами российского производства (тем самым предвосхитив экономическое возрождение Китая и его превращение в «фабрику мира» на рубеже XX–XXI веков). Увы, эта модель была сломана уже в конце 1915 г. погружением империи в общий кризис: «отказ Николая II утвердить правительство, ответственное перед Думой, резко усилил оппозиционный настрой в элитах. В этих условиях управленческая бюрократия как самостоятельный субъект начала размываться». Победило московское купечество, представленное в Думе кадетами и заручившееся поддержкой военной верхушки. Организованное ими Временное правительство попыталось «устранить со своего пути все, что препятствует олигархическому разгулу, и превратить государство в „служанку“». Увы, скоро стало ясно, что эта победа оказалась пирровой – если что москвичам и удалось, «так это уничтожить и предать забвению наработки правительственных технократов», а затем – самим оказаться «унесенными ветром» Октябрьской революции.

История СССР

Отто Лацис

Перелом. Опыт прочтения несекретных документов

М.: Политиздат, 1990

Как всех нас учили в советской школе, молодого Володю Ульянова в свое время буквально «перепахала» одна книга, после которой он встал на путь революционной деятельности. Эта книга – «Что делать?» Николая Чернышевского, ее потом пришлось штудировать нескольким поколениям советских подростков. Как пишут биографы, была такая «перепахавшая» книга и у самого радикального реформатора в нашей новейшей истории – Егора Гайдара. Он в свое время прочитал «самиздатовскую» рукопись, ходившую по Москве, – «Перелом» советского экономиста Отто Лациса. Эта книга, написанная в 1972 г., при Брежневе издана быть не могла, потому что ставила слишком острые вопросы и предлагала слишком критичный взгляд на то, что именно мы построили в СССР в ходе индустриализации и коллективизации. «Перелом» вышел из печати только в перестроечные времена, в 1990 г., уже в обновленном и доработанном виде. Теперь автор был нацелен на то, чтобы дать ответ новоявленным «советским консерваторам» – тем, кто поставил под сомнение начавшийся вал разоблачений Сталина и его единомышленников. Защищая поруганного вождя, они пытались остановить разрушение построенного им государственного здания. Сегодня, три десятилетия спустя, фигура Сталина остается одной из самых дискуссионных в наших спорах об истории: «реальный облик тирана забыт – рождается новый миф».

Ювелирная, детальнейшая работа Лациса с историческими документами-стенограммами партийных съездов и конференций 1920-х годов, статьями и выступлениями тогдашних политиков – показывает, как на самом деле осуществлялся «великий перелом», покончивший с НЭПом и переведший социалистическое строительство в России на сталинские рельсы. Главный тезис Лациса, остающийся интересным и сегодня, когда все споры о разногласиях в послереволюционной коммунистической верхушке кажутся малоактуальными, таков: у раннего СССР была альтернатива сталинскому курсу! «Ведь если выбора не было, если путь наибольших народных жертв был объективно предопределен – историкам пришлось бы оправдать Сталина». Напротив, его курс, считает автор, был альтернативой ленинскому курсу. Вообще, пишет Лацис, история – «это извилистая тропа со множеством развилок», она альтернативна, это не «прямой как стрела тоннель в скале, из которого путникам не сделать ни шага в сторону». Если Ленин ставил задачу постепенного, медленного, растянутого на десятилетия «врастания в социализм», то Сталин потребовал от руководимой им партии ускоренного, форсированного строительства социализма – несмотря на все объективные условия и вопреки им, ценой неимоверных жертв и лишений. «Переломом» Лацис называет тот переворот, который Сталин почти незаметно подготовил и осуществил в 1928–1929 гг. До тех пор, руководя партией, он последовательно и настойчиво отстаивал курс на НЭП, проложенный Лениным после краха «военного коммунизма», и упорно боролся против разнообразных «оппозиций» – Троцкого, Каменева и Зиновьева, требовавших покончить с НЭПом и начать ускоренную индустриализацию.

Однако, победив своих соперников в Политбюро, разоблачив и заклеймив их как «леваков», лишив их политической роли и влияния, он взял на вооружение их же лозунги – и, не называя авторов, навязал партии их курс. Точнее, теперь это был уже его, сталинский курс, и сверхамбициозные темпы первых пятилеток назовут не троцкистскими или зиновьевскими, а именно сталинскими. Лацис с документами в руках показывает, насколько отличным было сталинское понимание путей «построения социализма в одной стране» от ленинского и насколько вариативными были эти пути. Он жестко полемизирует с исследователями, начиная с Милована Джиласа, которые приравнивали сталинизм к ленинизму и признавали Сталина верным продолжателем дела Ленина. Настоящим продолжателем ленинизма, считает автор, был не Сталин с его штурмовщиной и эскалацией насилия во всех сферах, а Николай Бухарин. Марксистский теоретик и политик, он вошел в историю как «правый уклонист», потому что требовал продолжения ленинского НЭПа и постепенной, хорошо рассчитанной и скоординированной с потребностями российского крестьянства индустриализации. Только медленный и учитывающий интересы крестьянства, поддерживающий ленинский курс на «смычку» рабочего класса с ним путь кооперирования, считал Бухарин, мог привести к построению по-настоящему социалистического общества. Конкретный план кооперации был рассчитан знаменитым ученым Александром Чаяновым. Вместо этого – усилиями Сталина – мы получили ограбление и уничтожение крестьянства, его ускоренную «колхозизацию» ради высочайших темпов индустриализации.

Но, может быть, оно того стоило? Нет, показывает Лацис, анализируя статистику первой и второй пятилеток, как раз наоборот: форсирование обернулось тотальной бесхозяйственностью, чудовищной растратой и омертвлением основного капитала (сформированного за счет ограбления и терроризирования крестьянства), ни одна ключевая задача первой пятилетки не была выполнена, а задачи второй пришлось резко скорректировать в сторону уменьшения, чтобы сбалансировать трещавшую по швам советскую экономику. И это не говоря о страшном голоде 1932–1933 гг. Не говоря о страданиях и лишениях колхозных крестьян и раскулаченных. Не говоря о долгосрочных последствиях «перелома» – крахе трудовой этики, разрушении стимулов к труду, всеобщей бюрократизации хозяйства и жизни в Советской стране. Такова была цена сталинского «перелома» – отказа от ленинского плана «врастания в социализм». Впрочем, есть еще одно возражение: да, «перелом» был травматичным и болезненным, но иначе мы не смогли бы подготовиться к великой войне – и победить в ней! Это возражение автор тоже рассматривает – и с цифрами на руках показывает, что Сталин своими форсированными темпами, по сути, едва-едва вышел на те достаточно осторожные показатели, которые предлагались Госпланом до всякого «перелома». Иными словами, никакого выигрыша в темпах не произошло – наоборот, случилась огромная потеря и растрата тех скудных ресурсов, которые имелись у СССР и которые, будь они использованы правильным образом, дали бы куда больший эффект. И речь идет не только о материальных ресурсах, но и о ресурсах человеческих. Не будь «великого перелома», предполагает Лацис, вряд ли мы бы увидели в начале войны миллионы советских граждан, перешедших на сторону врага, вступивших в армию Власова и немецкие полицейские части. А еще в книге приводятся совершенно зубодробительные цитаты из выступлений Сталина и Бухарина, показывающие, что первый преступно долго – практически до 1935 г. – недооценивал опасность фашизма, нацеливал коммунистов на конфликт с социал-демократами и готовился к войне с Англией и Францией, в то время как Бухарин с самого начала усматривал главного врага в Гитлере и предлагал политику «единого фронта». Ту самую, к которой Сталин пришел только спустя годы после победы Гитлера в Германии – будь она реализована раньше, вполне возможно, и не было бы этой катастрофической победы.

Но как же все это стало возможным? Почему партия, твердо шедшая ленинским курсом вплоть до 1929 г. и умело преодолевшая все кризисы НЭПа – и кризис хлебозаготовок 1923 г., и кризис денежного обращения 1925 г., – стойко отбившая все нападки Троцкого, Зиновьева и Каменева на политику «смычки» рабочего класса и крестьянства, в решающий момент пошла не за Бухариным, а за Сталиным? И как такой человек, как Сталин, вообще мог взять власть в обществе, только что освободившемся от самодержавия? Это, наверно, самый сложный вопрос, ответ на который пытается найти Лацис. Он признает, что в послереволюционном обществе действительно существовала мощная тенденция к ускорению темпов социалистического строительства через пересмотр НЭПа как политики «смычки» пролетариата с крестьянством. Две эти тенденции противостояли и боролись друг с другом, и Сталин положил свой авторитет и мощь выкованного им партийного аппарата на чашу весов, склонив ее тем самым в сторону «ускорения». Если Ленин в 1918 г. личным авторитетом вынудил партию принять Брестский мир, а в 1921 году – покончить с «военным коммунизмом», то Сталин в 1929 г. навязал ей «борьбу за план». К этому времени он уже был единственным и признанным лидером партии, ее символом, ему верили безоговорочно, за ним шли как за верным ленинцем. Верили зачастую на слово, тем более что сам Сталин, вопреки требованию Ленина не расширять ряды партии, а наоборот, чистить и сокращать их, все 1920-е годы упорно расширял численность РКП(б) так, что к 1929 г. это была уже не партия профессиональных революционеров, а партия советских бюрократов и молодых «полурабочих». Сталин, показывает автор, умело манипулировал не только аппаратом (а «сталинский подход был, без сомнения, милее любому бюрократу – Ленин требовал уж очень многого, тогда как Сталин ставил задачу просто и ясно»), но и массами, которые он побуждал решительным рывком, штурмом, кавалерийской атакой прорваться к желанному социализму. «Его устраивала психологическая подготовка нового общества к тому, что враг массовиден, а насилие над массой людей – оправданно». А когда стало понятно, что выбранные меры не работают, что народ саботирует великие планы, – превратил страну в один большой концлагерь.

«Если проблема в том, что они слишком часто увольняются по собственному желанию – запретить это, только и всего. Запрет свободного выбора работы, годы тюрьмы за десяток украденных гвоздей – таковы были трудовые законы при Сталине». Воцарился террор – но не террор во имя разрушения старого строя, который признавали необходимым и Маркс, и Ленин, а террор «во имя созидания нового общественного строя». Какой новый строй можно построить террором? Только террористический. Такой и построил Сталин в СССР, и назвал его «реальным социализмом». Поиски альтернативы ему – «социализма с человеческим лицом» – шли много лет, но так ничем и не кончились. Их бесплодие погребло под собой и само здание Советского государства. Глубокая историческая ирония в том, что одним из похоронщиков этого государства стал поклонник и младший соратник Лациса – Егор Гайдар. Ученик круто повернул руль к капитализму, реставрации которого так боялся учитель. Он пошел дальше и, вопреки Лацису, отождествил социализм со сталинизмом, обесценив и обнулив тем самым труды и жертвы миллионов советских людей. Тех, кто шел за Сталиным в надежде построить справедливое и счастливое общество, как пятилетку – «в четыре года». Иной альтернативы нет, посчитал Гайдар, и окончательно закрыл для России возможность строительства хоть социализма, хоть капитализма «с человеческим лицом». Именно в этом нас убеждали радикальные либералы, и за это убеждение мы заплатили «лихими девяностыми», гигантским – двукратным! – многолетним спадом производства, обнищанием страны и разочарованием в реформах. Лацис утверждал, что альтернатива всегда существует, и предметно показывал это на материале 1920-х годов. Неужели же мы поверим, что альтернативы не было в 1991-м?

Джералд Истер

Советское государственное строительство. Система личных связей и самоидентификации элиты в Советской России

М.: РОССПЭН,2010[5]

Общепризнанно, что СССР управлялся административно-командной системой. Но насколько действительно командной она была? Ирландский историк-советолог Джералд Истер полагает, что администрирование в СССР было в значительной степени персонифицировано и опиралось на неформальные элитные группы. Более того, без этих групп, которые Истер уподобляет княжеским «дружинам» Киевской Руси, советской власти не удалось бы ни подчинить себе гигантские сельские территории за пределами промышленных центров, ни провести коллективизацию и индустриализацию страны. Переплетение формальной и неформальной структур резко расширило возможности советской власти, но оно же и ограничило самовластие московского Центра. Поэтому период продуктивного и взаимовыгодного сотрудничества между центральными и провинциальными «системами личных связей» закончился их конфликтом и уничтожением целого слоя раннесоветской элиты Сталиным в конце 1930-х годов, после чего государство окончательно превратилось в суперцентрализованное и деспотическое.

Истер рассматривает взаимодействие формальных и неформальных структур диалектически: оно одновременно усиливало изначально слабое, почти лишенное кадров и финансов государство и ослабляло его, деформируя официальную политику. В конечном счете это противоречие вылилось в открытое противоборство между Центром и провинциальными руководителями. Конфликт стартовал в годы коллективизации (1929–1932) как дискуссия по поводу темпов и методов организации колхозов и объемов обязательных поставок хлеба государству. Кризис поставок 1932 г., приведший к катастрофическому голоду, перевел эту борьбу в открытую фазу. В ответ на сопротивление провинциальных начальников Центр инициировал две волны смены низового административного и партийного аппарата (1930 и 1932–1933) и реорганизацию административно-территориального деления с уменьшением размера региональных единиц.

Напрямую региональных вождей репрессии коснулись позже, в 1937 г. Модель смены власти в регионах была отработана на Закавказье, которое в 1932 г. возглавил Лаврентий Берия, выходец из органов внутренних дел, не принадлежавший к генерации «комитетчиков». Он постепенно очистил закавказские парткомы от ставленников прежнего патрона – Серго Орджоникидзе. Ответный ход провинциалы сделали в 1934 г. на XVII съезде партии, попытавшись сместить Сталина и заменить его Кировым. Эта попытка провалилась из-за отказа Кирова выступить против Сталина, а вскоре и сам он погиб при весьма подозрительных обстоятельствах. За Кировым последовали Куйбышев (1935) и Орджоникидзе (1937). Так «комитетчики» лишились своих лидеров, представлявших их интересы в центральных органах власти. Затем было сменено руководство НКВД (1936) и обезглавлена военная верхушка, поддерживавшая тесные связи с провинциалами («заговор Тухачевского»). После этого региональные руководители были обречены, и практически все они в 1937–1938 гг. потеряли должности, а затем и жизни. На смену им пришла новая, послереволюционная генерация руководителей, не спаянная опытом работы в подполье и участия в Гражданской войне. Она была обязана своей карьерой только сталинскому центру.

Провинциальные руководители первого поколения были ближайшими соратниками Сталина по борьбе против «партийных интеллигентов» ленинского призыва, высокообразованных и проведших значительное время в эмиграции. Вернувшись в страну после Февральской революции, они заняли важнейшие посты в ЦК партии, а затем и в Советском государстве. В отличие от них, «комитетчики» были слабо образованы, но в предреволюционные годы они работали в подполье, а затем активно участвовали в Гражданской войне на постах политкомиссаров и членов реввоенсоветов армий и фронтов. В ходе внутрипартийной борьбы 1920-х годов они поддержали Сталина в его борьбе против «интеллигентов», чьими лидерами были Троцкий, Зиновьев и Каменев. В 1929–1932 гг. «комитетчики» стали основной силой, реализовавшей сталинский курс на коллективизацию и индустриализацию. У них не было идеологических разногласий со Сталиным, но они требовали своей доли власти и участия в принятии стратегических решений, лоббируя свои интересы прежде всего через Кирова, Орджоникидзе и Куйбышева, входивших в центральное руководство, но сохранявших тесные связи со своими боевыми соратниками в региональном руководстве. Если бы им удалось навязать Сталину свою волю, Советское государство развивалось бы не как персонифицированное и деспотическое, но как олигархическое и корпоративное. Так, собственно, и произошло, но гораздо позже – в результате свержения Хрущева региональными руководителями, сгруппировавшимися вокруг Брежнева. Последний в ответ обеспечил им несменяемость, участие в принятии решений Центром и обильное выделение ресурсов.

Итак, личностно-групповой элемент в советской системе управления был настолько важен, что командно-административную систему можно расшифровать иначе, чем принято: элемент бюрократической централизации и иерархии в ней успешно сосуществовал с элементом групповщины, организованной по принципу «команд». Дружины в княжеской Руси, клиентелы в царской, команды в советской и постсоветской – вот подлинный горизонтальный структурообразующий принцип нашей элиты, не уступающий, а то и превосходящий по влиянию формальные бюрократические вертикали. Но этот элемент конкурировал с волей центральных органов и периодически подвергался репрессиям в разных формах. Без помощи «дружин», как показывает Истер, победа и утверждение советской власти были невозможны. Самой же элите такие образования необходимы как инструменты самозащиты от деспотизма Центра и обеспечения стабильности собственного положения, а также карьерного роста. Немыслимо без них, добавим, и управление в современной России.

Роберт Аллен

От фермы к фабрике. Новая интерпретация советской промышленной революции

М.: РОССПЭН, 2013[6]

Крупный современный американский экономист неоинституционального направления Роберт Аллен известен своими исследованиями промышленной революции в разных странах мира. Россия для него – важный опыт «другой» индустриализации, отличной от первой и образцовой (британской). Крах СССР побудил многих ученых мазать черной краской все, что было сделано советскими людьми, но Аллен считает это большой ошибкой. Его цель – разобраться в причинах потрясающих успехов советского проекта, которые затем сменились неудачами, что в итоге привело к гибели целого государства. «Смерть требует процедуры вскрытия. И гибель страны – не исключение». Аллен тщательно восстанавливает, зачастую прибегая к изощреннейшим методам анализа, количественные показатели советского экономического роста, сопоставляет их с примерами других стран и прорабатывает альтернативные варианты истории («а что было бы, если…?»). Он пытается понять, какие из институтов советской модели оказались эффективными и существовал ли способ повысить эффективность модели в целом. Отправная точка его исследования – представление о месте, которое Россия занимала в мире в начале XX века, перед Первой мировой войной и Революцией. Это место, несмотря на успехи имперской индустриализации при Александре III и Николае II, было незавидным: «в царской России не было тех социальных, законодательных и экономических институтов, которые, по мнению теоретиков экономического роста, являются необходимыми предпосылками для перехода к капиталистическому пути развития».

Таким образом, Россия принадлежала к абсолютному большинству стран мира, которые были, остаются и должны остаться бедными на всю обозримую перспективу. Интенсивное промышленное развитие – дорога к богатству – здесь не имело органических, внутренних предпосылок. Но их можно было создать, что государство и сделало! Петр Великий запустил целевую госпрограмму по импорту западных технологий и человеческого капитала, выжав дополнительные деньги из крепостных. В XIX веке правительство развернуло крупномасштабное строительство железных дорог, создав условия для возникновения черной металлургии, угледобычи и машиностроения. Текстильная промышленность получила мощный импульс благодаря таможенной защите и аннексии Средней Азии, где появились огромные хлопковые плантации. Однако такая политика «не позволяла заложить фундамент быстрого развития, перехода к капиталистическому курсу». Потенциал развития, созданный благодаря ей, был быстро исчерпан, и темпы экономического роста перед войной резко упали. Структурная перестройка экономики замедлилась, перспектива повышения доходов населения почти исчезла. Все выгоды от развития доставались узкой прослойке капиталистов и дворян, «процесс капиталистического развития вел к возникновению настолько острых классовых конфликтов, что дестабилизация политической ситуации была вполне закономерна».

Если бы не первые советские пятилетки, «Россия и по сей день оставалась бы отсталым государством» наподобие большинства стран Латинской Америки и Южной Азии. Таким образом, утверждает Аллен, «экономические институты, созданные Сталиным, работали на благо страны. Они представляли собой более совершенный способ использования рычагов государственного управления для стимулирования роста экономики». Сами эти институты возникли в 1920-х годах при реализации НЭПа. В ходе дискуссий о перспективах индустриализации сформировалось несколько подходов, самыми яркими и значимыми из которых автор считает подходы экономистов Преображенского и Фельдмана. Оба исходили из представления о наличии огромной скрытой безработицы на селе, что создавало возможности для быстрой урбанизации и индустриализации. Необходимо было найти мощные стимулы для миллионов людей покидать деревню и искать работу на заводах и фабриках. Таким стимулом – разумеется, негативным, – и стала коллективизация, проведенная Сталиным террористическими методами. У нее, на взгляд Аллена, существовали более гуманные альтернативы (условно-бухаринский путь), но в любом случае именно деревня должна была стать – и стала – основным донором, за счет которого решались задачи индустриализации. Нужно было создать специфические институты, которые бы позволили осуществить индустриализацию быстро и широким фронтом. Капитализм такими институтами не обладал. Ими стали коллективизация, советские пятилетние планы и «мягкие бюджетные ограничения». Именно эта триада и «запустила маховик беспрецедентно стремительной промышленной революции».

В рамках капитализма главное значение для успеха индустриализации имеет прибыль, зарабатываемая новыми предприятиями. В советском планировании прибыль отошла в тень, главным критерием успеха индустриализаторов стало соответствие темпов строительства целевым установкам пятилетних планов. Чтобы их выдержать, большевики либерализовали кредитную политику, снабдив промышленность достаточным количеством денег и хлеба, отобранного у крестьян по символическим ценам. И «чем амбициознее были производственные задачи, тем важнее становился принцип смягчения бюджетной политики». Хотя плановые задания обычно не выполнялись, они играли роль ключевого инструмента мотивации управленцев к форсированной индустриализации. Погоня за планом «привела к резкому росту занятости и очевидной неэффективности использования труда», но «мягкая бюджетная политика позволяла забыть о том, ценой каких затрат достигается этот рост». Коллективизация же, вытолкнувшая миллионы крестьян в город, снабдила стройки социализма почти бесконечным ресурсом рабочей силы. Ставка на приоритетное развитие «группы А» (производство средств производства) позволила достичь высочайших темпов экономического роста, создать современную промышленность и подготовиться к войне. Заплачено было за это временным снижением уровня жизни трудящихся города и деревни, который, однако, вернулся к прежним показателям и превзошел их уже к концу 1930-х годов.

В завершение исследования Аллен обращается к периоду 1970-1980-х годов, когда темпы роста советской экономики резко упали, а затем и вовсе исчезли, что в конечном счете и привело к распаду СССР Он аргументированно опровергает священную веру «рыночников» в то, что советская экономика по определению не могла долго существовать и просто обязана была развалиться. На его взгляд, никакой обреченности и изначальной фатальности в ее судьбе не было. Дело не в устройстве советской модели, а в изменении внешних и внутренних условий ее существования и некоторых неправильных решениях, принятых советским руководством во времена Брежнева. Во-первых, эскалация холодной войны заставила СССР пожертвовать темпами промышленного роста ради развития военно-промышленного комплекса: это лишило гражданскую промышленность капиталов и умов, опустошило потребительский рынок и создало экономику всеобщего дефицита. Во-вторых, доктрина всеобщей занятости как важного достижения советской модели помешала повысить эффективность капиталовложений: затыкать все узкие места «резервной армией труда» получалось в эпоху первых пятилеток, но после войны такая армия просто исчезла, резко обострилась нехватка рабочей силы. Отойти от этой установки руководство СССР не решилось по идеологическим соображениям. В-третьих, советское правительство не нашло в себе силы закрывать старые предприятия ради создания совершенно новых и современных, вместо этого омертвив громадные капиталы и трудовые ресурсы в ходе неэффективной модернизации заводов-гигантов первых пятилеток. В-четвертых, ориентация на план, а не на прибыль – условие успеха индустриализации – в новых условиях оказалась губительной и превратила советскую промышленность в кадавра, пожиравшего все новые и новые вложения без адекватной отдачи. Все можно было поправить, но «руководству страны не хватало находчивости, позволяющей справляться с новыми вызовами времени». Так советская элита своими руками выстроила дорогу к гибели великого государства.

Максим Лебский

Рабочий класс СССР. Жизнь в условиях промышленного патернализма

М.: Горизонталь, 2021[7]

Советское государство считалось страной трудящихся, а рабочий класс в ней – правящим. Почему же в 1991 г., когда это государство распалось, рабочий класс не поднялся на его защиту? Наоборот, трудящиеся активно участвовали в его развале и растаскивании по национальным квартирам. Этот парадокс заставляет задуматься, чем на самом деле был советский рабочий класс и в каких отношениях он состоял со «своим» государством. Молодой российский социолог-марксист Максим Лебский изучает жизнь рабочих в условиях «промышленного патернализма», существенно усилившегося в результате косыгинской экономической реформы 1965–1969 гг. Если революция в 1917 г. сделала рабочий класс субъектом истории и дала ему доступ к управлению государством, то уже с конца 1920-х годов он оказался «политически обезличен в связи с тем, что государственно-партийная бюрократия оттеснила рабочих от управления обществом». Так стартовал процесс «деструкции рабочего класса и превращения рабочих в аморфную массу советских обывателей» – что интересно, на фоне его безусловного количественного и качественного роста. В ходе индустриализации был сформирован, по сути, «новый рабочий класс, который был крайне восприимчив к упрощенным политическим лозунгам о победе социализма в СССР». Стремительный слом крестьянского уклада, массовый приход крестьян на заводы создали «переходный тип полурабочего-полукрестьянина», сохранявшийся несколько десятилетий. Но и сами заводы и фабрики радикально изменились в своей социальной роли! Ячейкой советского общества стала не семья, а трудовой коллектив.

«Вся жизнь советских рабочих и их родственников оказалась теснейшим образом связана с предприятием как организатором социально-экономического пространства». Завод выполнял широкий спектр непроизводственных функций: строил и содержал детсады, больницы, пионерские лагеря, жилье, магазины, столовые, дома культуры, турбазы, библиотеки, подсобные хозяйства, стадионы и др. Это не только полностью соответствовало официальной советской идеологии, но и было важным элементом советской модели индустриализации: средства на нее выделялись конкретным заводам, а уже их директора, руководствуясь сугубо производственными целями, были вынуждены думать о том, как и чем удержать рабочих. Так, в полуголодные 1929–1933 гг. заводы организовали систему снабжения, удовлетворявшую потребности рабочих. Затем началось масштабное жилищное строительство – опять-таки в интересах и по линии заводов и фабрик. Без этого закрепить на заводе полурабочего-полукрестьянина, который всегда мог уйти на другую «великую стройку», было сложно. Если в исторических центрах страны жилье строилось и управлялось преимущественно местными властями, то в новых индустриальных городах львиная доля его возникала и содержалась предприятиями. И этот способ создания устойчивых заводских коллективов сработал! Отсутствие жилья и детсадов, плохие условия труда, низкая зарплата – все эти главные причины ухода рабочих нейтрализовались активным развитием социальной сферы за счет и вокруг предприятия. Так в 1930-е годы сформировался «промышленный патернализм»: государство перекладывало на директоров предприятий решение социально-бытовых проблем рабочих, а те боролись с текучкой рабочей силы путем предоставления работникам дополнительных материальных льгот помимо зарплаты.

Новый импульс эта система получила в 1960-х годах, когда трудоизбыточность советской экономики сменилась дефицитом рабочей силы. Протест советского рабочего против тяжелых условий труда и низкого вознаграждения выражался не в забастовках и политической борьбе, как в царской России и на Западе, а в увольнении либо в «осуществлении негативного контроля над производством: производстве брака, нарушении трудовой дисциплины». Встал вопрос, как стимулировать рабочих не только оставаться на предприятии, но и работать продуктивнее. Решение, которое нашли премьер Алексей Косыгин и его соратники, было таким: повысить долю прибыли, оставляемую в распоряжении предприятия, и расширить возможности директора завода распоряжаться этой долей. Предполагалось, что это мотивирует работников брать на себя более напряженные производственные планы и выполнять их. По факту этого не произошло, но зарплаты и премии работников действительно увеличились, как и полномочия директорского корпуса. Это отвечало его стремлению к расширению своей автономии, которая при Сталине успешно подавлялась, а при Брежневе – наконец восторжествовала. Госплан во многом утратил руководящие функции, «ведомственная либерализация» экономики привела к разбалансировке народного хозяйства и ослабила его управляемость. Более того, реформа запустила процесс размывания «института государственной собственности, способствуя постепенному выделению из нее собственности групповой». Тем самым были заложены основы «директорской приватизации», развернувшейся в 1990-х годах, когда прежде общенародные предприятия через разнообразные схемы превратились в собственность «красных директоров».

Расширение материального стимулирования советских рабочих и управленцев, ставшее результатом косыгинской реформы, не привело к росту продуктивности советской экономики. Вместо этого произошло перераспределение прибыли от государства в целом к работникам отдельных предприятий. Однако на эти деньги нужно было что-то покупать, а покупать-то было нечего! Если бы продуктивность экономики, и прежде всего «предприятий группы Б» (производство предметов потребления), выросла, проблемы бы не возникло. А так как этого не произошло, стал формироваться обширный «денежный навес», необеспеченный товарами и услугами. Это привело к ускорению скрытой инфляции (повышению предприятиями отпускных цен) и обострению дефицита на потребительском рынке. «Предприятию было выгодно производить именно дорогую продукцию, целенаправленно завышая ее трудоемкость и материалоемкость», дешевые же товары вымывались из ассортимента. Каждый отдельный работник стал получать больше, но жизнь в целом становилась только хуже! Тем самым тренд к деградации советской экономики усилился. Усилилась и ведомственная разобщенность, в некоторых случаях «заводы образовали внутри государства отдельное социальное пространство со своей системой производства и распределения». Возникли настоящие «городские индустриальные общины со своими институтами социализации и вертикалью власти». Резко вырос политический вес директорского корпуса при ослаблении влияния партии и государства в целом. Платить за это пришлось всему обществу – ведь, чтобы удержать рабочих, директор был вынужден закрывать глаза на пьянство, брак продукции, воровство…

Все классы в СССР, кроме госпартбюрократии, были отчуждены от политики, поэтому к концу советской эпохи «классы существовали в экономическом смысле, но не в политическом. СССР был классово обезличенным обществом», страной обывателей. Классовая идентичность рабочих последовательно сужалась и в итоге деградировала до «группового сознания на уровне конкретного предприятия». Иными словами, к 1980-м годам свои жизненные интересы и ожидания рабочий связывал со своим заводом, а до класса в целом или даже страны дела ему, по сути, не было. «Рост потребительских настроений среди рабочих стал закономерным результатом отчуждения рабочего класса от рычагов управления экономкой и политической жизни», бюрократия приучила трудящихся к пассивности. Горизонтальные связи внутри рабочего класса ослабли, уступив место вертикальным – внутри предприятия и отрасли. Косыгинская реформа окончательно оформила «смычку» директората и рабочих предприятия – против всей остальной страны. Советское общество превратилось в набор разрозненных трудовых коллективов, которые не рассматривали друг друга в классовых категориях («мы – рабочие»). И поэтому, когда перестройка открыла шлюзы для общественной самоорганизации, трудящиеся стали объединяться не по классовому, а по совершенно другим принципам – национальным, религиозным, политико-идеологическим. Рабочие стали «пассивными наблюдателями политических бурь», а один из самых боевитых их отрядов – шахтеры – даже активно приближали крах СССР. И затем сами стали одними из первых его жертв…

Михаил Восленский

Номенклатура

М.: Захаров, 2016

Советский историк и политолог Михаил Восленский (1920–1997), бежавший в 1972 г. в Западную Германию, стал одним из ведущих западных советологов. Сумма его представлений о системе управления в СССР изложена в книге «Номенклатура», первая версия которой вышла в «самиздате» еще в 1970 г. Именно благодаря ему понятие «номенклатура» (в советском новоязе обозначавшее «перечень наиболее важных должностей, кандидатуры на которые предварительно рассматриваются, рекомендуются и утверждаются данным партийным комитетом») стало наиболее популярным обозначением советского правящего слоя. И хотя особенной научной новизны в работе Восленского не найти – все основные социологические и исторические идеи он позаимствовал у Милована Джиласа, – она ценна тем, что показывает устройство советских управляющих элит весьма подробно и с близкой дистанции, с многочисленными примерами. С учетом прямой генетической связи советских и российских элит и их преемственности изучение номенклатуры может быть полезным и для понимания реалий устройства постсоветского правящего слоя.

Прежде всего, автор считает номенклатуру монопольным правящим классом советского общества. В нее входят отнюдь не «слуги народа», а обладающие впечатляющими привилегиями высокопоставленные управленцы. Ее цель – власть и господство. Но власть любит тишину, и все касающееся этого класса в СССР тщательно скрывалось. Отрицалось само существование такого класса – признавалось только существование группы профессиональных управленцев, принадлежащих к «трудовой интеллигенции». По мнению Восленского, вопреки установкам советской официальной пропаганды, СССР – это не просто классовое, но классово-антагонистическое общество, машина для подавления правящим классом – номенклатурой – других, непривилегированных классов. Таким образом, СССР – не государство рабочих и крестьян, а государство номенклатуры, лишь прикидывающейся «слугами» рабочих и крестьян, чтобы проще и надежнее управлять ими и эксплуатировать их. Увы, «самоотверженная борьба революционеров – марксистов, революция, длительная и суровая Гражданская война, истребление целых классов прежнего общества, бесконечные усилия и несчетные жертвы – все во имя построения справедливого общества без классов и классовых антагонизмов – привели в итоге лишь к созданию нового антагонистического общества». Его антагонистичность и составляет на деле главную советскую тайну.

Историю создания номенклатуры и подчинения ею советского общества Восленский разделяет на три этапа. На первом из них в недрах старого русского общества возникла организация профессиональных революционеров, ставшая «зародышем нового класса». На втором этапе эта организация в результате Октябрьской революции пришла к власти. Появились два правящих слоя: «высший – ленинский, состоящий из профессиональных революционеров, и находившаяся под ним сталинская номенклатура». На третьем этапе, в течение 1920-1930-х годов, номенклатура уничтожила «ленинскую гвардию» и захватила монопольное господство в СССР. «Ленинская гвардия» установила свою диктатуру, но верила, что это будет диктатура в интересах пролетариата, и ради него была безжалостна ко всем врагам. Сталинская номенклатура гораздо более цинична: «она спокойно обманывала пролетариат, крестьянство, всех остальных, но, в противоположность ленинцам, не обманывала себя. Она не питала иллюзий, что стремится к благу трудящихся». Благодаря ликвидации ленинцев «в правящем слое общества коммунисты по убеждению сменились коммунистами по названию». Декларируя движение к бесклассовому обществу, ленинцы на деле создавали новый господствующий класс, хотя это и противоречило их убеждениям. Для сталинцев же подчинение и эксплуатация народа противоречили только их словам. Из ленинцев в сталинцы смогли перейти и выжить в качестве членов господствующего класса те немногие, кто отрешился от марксизма, сохранив только марксистскую фразеологию ради места в номенклатуре.

После захвата и укрепления власти правящий класс увлеченно занялся своим самовоспроизводством, ограничением притока «пришельцев со стороны» и обеспечением гарантий передачи своей власти и привилегий по наследству: «подросшие детки и заполняют сейчас во все возрастающем количестве номенклатурные посты». В некоторых соцстранах этот процесс дошел до образования настоящих царствующих семей! Это явление обозначает факт достижения номенклатурой зрелости: прошло время, «когда в рвавшейся вперед толпе деклассированных выскочек все расталкивали друг друга острыми локтями и в годы ежовщины с наслаждением скидывали в бездну». Классовое сознание номенклатуры выросло, она «чувствует свою общность и мыслит в масштабе поколений. Дети должны быть хорошо устроены, дети должны быть в номенклатуре». И хотя должность не наследуется, принадлежность к классу номенклатуры становится фактически наследственной. Потому что «номенклатура – не чиновничество, а класс, причем класс господствующий». Но этот класс хорошо себя спрятал в «питательной среде – многомиллионной массе членов КПСС. Эта масса – часть управляемого номенклатурой народа… Эта партийная масса стремится хоть немного подняться над народом и тихо мечтает попасть в номенклатуру… Наиболее удачливые плотно облепили тело номенклатуры и ищут возможности просочиться в него».

Констатируя слабость позиций советской номенклатуры в противостоянии с Западом – ее претензии на мировое господство к моменту написания книги давно уже потеряли свою актуальность, – Восленский тем не менее констатирует ее «агрессивный характер». Корень его в том, что в отличие от капиталистов, чья цель – прибыль, цель номенклатуры – власть. А значит, мировая экспансия Запада означает только экономическое подчинение мира, тогда как мировая экспансия СССР означает его оккупацию, аннексию и полное поглощение. Бесконечно усиливать эксплуатацию советского народа номенклатура боится, поэтому ей остается внешняя экспансия. Ее агрессивная внешняя политика привела к консолидации Запада против СССР и значительной международной изоляции Советского государства. «Соотношение сил в мире не оставляет советской номенклатуре ни одного шанса на победу», но она продолжает авантюристически на нее рассчитывать. Авантюризм – это признак процесса вырождения номенклатуры как паразитического класса. Процесс вырождения протекает здесь гораздо быстрее, чем у капиталистических паразитических классов. Быстрее, так как к загниванию ведет прежде всего монополия. Но монополия капиталистов всегда ограничена конкуренцией, а монополия номенклатуры в своей стране не ограничена ничем! Поэтому господство номенклатуры исторически недолговечно. «Реальный социализм» Восленский трактует как «феодальную реакцию» против капитализма, шаг человечества назад, а не вперед. Такая реакция не может быть устойчивой и долговечной, но в наиболее отсталых странах может задержаться дольше, чем в более развитых. На смену ей неизбежно придут рынок и парламентская демократия западного типа, уверен автор. И если в своем прогнозе краха номенклатуры автор оказался прав, то ожидания замены ее чем-то подобным западному строю, как мы видим, остались лишь иллюзиями.

Гавриил Попов

Блеск и нищета Административной системы

М.: Независимое издательство ПИК, 1990

Гавриил Попов, один из первых в Советском Союзе теоретиков управленческой науки, декан экономфака МГУ, в годы перестройки быстро выдвинулся в первые ряды публицистов, бичевавших пороки советской системы. На этом не остановился – пошел в политику, стал народным депутатом СССР, вошел в оппозиционную Межрегиональную депутатскую группу, сблизился с Ельциным, успешно выступил на выборах депутатов Моссовета, а в 1991 г. на демократической волне избрался мэром Москвы. Спустя год ушел в отставку, передав пост мэра Юрию Лужкову, создал собственную партию «Российское движение демократических реформ», но успеха в политике больше не имел. Вернулся в образование – при поддержке Лужкова возглавил новый Международный университет, где и проректорствовал пару десятилетий. Автор многих книг, среди которых – небольшой сборник статей периода перестройки, посвященных «Административной системе».

Каждое новое учение, мы помним, сначала проявляет себя как еретическое по отношению к прежней идеологии. Лозунгом перестройки было «возвращение к социализму», сперва – ленинскому, затем – с демократическим лицом. Прорабы перестройки, привлеченные Горбачевым, бросились искать и придумывать, где и когда советский социализм сошел с праведного пути, выделять «искажения», которые следует отбросить. Так расчищалась дорога нового генсека к реальной власти, дискредитировались неугодные кадры. Со временем идеологические поиски зашли глубже – встал вопрос о том, не была ли вся советская система сплошным искажением. Одно из ключевых слов здесь сказал Попов, начинавший как правоверный перестроечник, но к 1989–1990 гг. уже разошедшийся с Горбачевым и примкнувший к более радикальному Ельцину.

Попов создал учение об «Административной системе» (АС). Именно так, без всяких ассоциаций с социализмом, коммунизмом и т. д., он назвал советский режим (распространен также вариант «командно-административная система»). Лишенный идеологического прикрытия режим стало легче критиковать, осуждать и в конечном счете свергать. Лозунг АС отлично сработал как метод разрушения старой власти в обстановке всеобщей ненависти к советским бюрократам и партократам. Но кроме лозунга у Попова есть анализ, и весьма тонкий, генезиса и эволюции советской системы. Этот анализ и есть самое ценное в рассматриваемой книге.

Попов выделяет четыре этапа жизни АС: зарождение (военный коммунизм), НЭП, культ личности и механизм торможения. Военный коммунизм был вынужденной импровизацией большевиков в условиях неуправляемости страны, экономической разрухи, голода в городах и иностранной интервенции. Чтобы удержаться, большевики создали аппарат власти – военной, чиновной, террористической, донельзя военизированный и централизованный.

От военного коммунизма пришлось вскоре отказаться в пользу НЭПа, но при этом кадры и общие принципы командного управления сохранились в ожидании реванша. Такой реванш наступил в 1929 г. – стартовали индустриализация и коллективизация, НЭП свернули, Сталин установил свою единоличную диктатуру, подчинив себе и аппарат, и партию, безмерно усилив «подсистему страха» (карательные органы). После смерти Сталина АС избавилась от последнего контролирующего фактора, подчинила себе карательный аппарат, расслабилась, успокоилась – и стала загнивать и разлагаться.

Главными успехами АС Попов считает создание современной индустрии и культурную революцию, без которой СССР не победил бы в войне. Эти успехи стали возможны благодаря тройственному союзу: с одной стороны, Аппарата АС, с другой – охваченного революционным энтузиазмом народа, с третьей – интеллигенции, прежде всего технической («зубры» в терминологии Попова), согласившейся встать на службу режиму ради усиления и осовременивания страны. Важный момент: АС была построена и утвердилась благодаря кадрам, которые были ей чужды: и профессиональные революционеры, и интеллигенты-специалисты были рождены и сформированы в царской России. АС их ставила под ружье, мирилась с ними, использовала их, но всегда подозревала, стремилась взять под контроль, ограничить, а при возможности – пустить в расход. Сама же АС формировала совершенно другие кадры – нерассуждающих исполнителей.

Как только прежние кадры построили систему, она от них избавилась, заменив собственными – лишенными как фундаментального разностороннего образования, так и присущих «зубрам» и «старым большевикам» идейных мотивов и закалки трудной и принципиальной борьбой. Заработал механизм отрицательного отбора – каждое следующее поколение кадров системы было ограниченнее, хуже по качеству, безыдейнее предыдущего. Смерть Сталина (тоже в своем роде «зубра») и расстрел Берии лишили АС внутреннего контрольного элемента, не позволявшего ей окончательно окуклиться и разложиться. Остался лишь внешний контроль (конфронтация с Западом). Все творческие элементы сосредоточились в ВПК, а система в целом начала быстро деградировать («механизм торможения»). Окончательный удар ей нанесла научно-техническая революция 1960-1970-х годов, справиться с которой у АС уже не было ни сил, ни настоящего стимула.

При всей спорности такого анализа он остается полезным для понимания и того, что собой представлял советский режим, ностальгия по которому сохраняется в российском обществе, и того, почему он рухнул, и того, какие элементы он оставил в наследие постсоветским режимам. Перед нами поучительная картина зарождения, триумфа и гибели большой социальной системы, в рамках и по законам которой существовала, не очень понимая, как и почему, большая часть ныне живущих россиян.

Леонид Фишман

Эпоха добродетелей.

После советской морали

М.: НЛО, 2022

Уральский философ Леонид Фишман ставит в своей новой книге вопрос ребром: почему позднесоветское общество, воспитывавшееся в возвышенной гуманистической традиции, так быстро и незаметно для себя породило/приняло «Великую криминальную революцию» 1990-х годов? Было ли это результатом непредвиденного действия внешних факторов или внутреннего развития советской морали? Известны альтернативные объяснения Льва Гудкова (об изначально злой и лукавой сущности советских людей-«двоемыслов», от которых другого и ожидать было нельзя) и Сергея Кара-Мурзы (о том, что наивных, но высокоморальных советских людей попросту цинично обманули). Автор, однако, замечает, что произошедшая в девяностых «социальная катастрофа не сопровождалась катастрофой моральной. Подавляющее большинство людей, если сходу и не вписались в рынок, то для перехода к новой жизни им, в общем, не пришлось переступать через себя». Причина в том, что никакого резкого перехода от одних нравственных и культурных ценностей к другим, им противоположным, не было. Изменение было органичным и последовательным, его-то механизм и следует попытаться вскрыть. И начать с большевистского проекта, реализованного в совершенно не подходящей для этого стране – слаборазвитой, крестьянской, бедной современной техникой, изолированной от Запада и его культуры… Этот проект по необходимости, что часто признавали и Ленин, и Сталин, «был обречен с самого начала стать проектом воспитательным, моральным, в широком смысле – культурным».

Чтобы создать в СССР современное индустриальное общество, следовало просветить вчерашних крестьян, дать им начала профессиональной и корпоративной этики, при этом увязав их с коммунистическим идеалом. Советская мораль, как и мораль всякого «большого общества» была создана как двухуровневая структура, включавшая базу и надстройку. Верхним ярусом стала этика справедливости, задающая общее представление об устройстве мира и принципах жизни в нем. Обычно этой сферой заведует религия, но современность дала доступ сюда и «гражданским религиям», то есть идеологиям. Итак, коммунистическая идеология прочно заняла место в советской морали. Основное же ее содержание образовала «база», то есть этика добродетели и героическая этика. Это «корпоративная этика, этика отношений между друзьями, членами семьи, локального сообщества». Героическая этика суть ее разновидность, пронизанная ценностями верности, чести, долга, самопожертвования и т. п. Иными словами, верхний уровень морали задает общую рамку, нижний предписывает конкретные правила поведения и примеры, на которые нужно равняться. Такое устройство советской морали было правильным и эффективным, но в послевоенный период оно стало разрушаться по целому ряду причин, которые в конечном счете и привели к распаду советского общества.

Во-первых, исчез героический пафос борьбы за строительство коммунизма, уступив место более спокойному и негероическому «строительству развитого социализма». Во-вторых, базовый потребительский набор, о котором можно было только мечтать в 1920-1940-х годах, постепенно расширился и стал стандартом, тогда как новой мечты, выходящей за пределы «всего того же, только вдвое больше и быстрее», у общества не появилось. В-третьих, государство сосредоточилось на внешнем удержании достигнутой стабильности, не посягая, как прежде, на сокровенные мысли и чаяния советских людей. Официальный дискурс выродился в официозный, пустой ритуал, которому больше не придавали сакрального значения. Все это привело к тому, что верхний, коммунистический уровень советской морали стал исчезать. В его отсутствие этика добродетели и героическая этика перестали играть подчиненную роль и стали самоценными. Увы, сами по себе, без верхней ценностной рамки, они «оказываются способными служить каким угодно общностям и самым разным целям». Храбрец с благородной целью-это солдат Отечества, без нее-бандит и пират. Умник с благородной целью-благодетель человечества, без нее-злой гений, и т. д. В рамках «большого общества» этика добродетели не существует в одиночестве, «ей указывает место универсальная религия или идеология». При ее исчезновении такое общество просто не может эффективно функционировать-и обречено на крах или, по крайней мере, упадок. Что в итоге и произошло с советским обществом, констатирует автор.

Освободившись от надоевшего гнета советской идеологии, «миллионы хороших, честных, отнюдь не злых, часто благородных и самоотверженных, романтичных, чтущих верность и дружбу людей» сформировали «холодное и унылое общество сограждан, не доверяющих ни „дальнему“, ни государству-нисколько не изменив при этом ценностям, почерпнутым в детстве из правильных книг». Сами эти ценности не только не могли стать преградой моральному коллапсу, «но и в немалой степени ему способствовали». Коллапс и оказался во многом результатом реализации этих прекрасных (никакого отношения не имевших к коммунизму) ценностей! Если говорить о роли новых для нас «западных», капиталистических и прочих чужих ценностей, то они в лучшем случае сработали в качестве «закваски», упавшей «на питательную почву советских разновидностей этики добродетели». Великая криминальная революция питалась «энергией разрушения советского ценностного ядра», без которого игравшие служебную роль этические принципы низшего уровня вдруг вырвались на волю, но «без царя в голове». Наше «общество аварийно переключилось на регуляцию периферийными и вспомогательными ценностями, что и закрепилось как новая норма». Восторжествовала партикуляристская мораль племенного типа, где морально все, что делается для «своих» (семьи, друзей, команды, предприятия, бизнеса, мафии и т. д.) и аморально – все, что делается против них. Как выяснилось, итак тоже можно жить! Увы, жить так довольно неуютно-чего-то большого, важного, возвышающего и объединяющего не хватает…

Это понимают и наверху, и внизу. Отсюда периодические поиски «национальной идеи» и всяческих «скреп». Поиски неудачные, ибо предлагаемые ценности и императивы, с одной стороны, оторваны от повседневных проблем и принципов, с другой – не дотягивают до уровня по-настоящему универсальных ценностей. Это все варианты очень «средние» – и поэтому не трогающие душу людей, не дающие им успокоения и вдохновения, зато повторяющие худшие образцы советских официозных документов времен «застоя». В результате, по мнению Фишмана, «символический переход от либерально-рыночной к державно-патриотической риторике лишь укрепил корпоративную, ренто-сословную структуру общества», благодаря которой «продолжают господствовать локальные ценности добродетели в виде конкурентного индивидуализма, реализуемого внутри корпоративно-сословных сообществ». Такой дефицит универсальных ценностей точно соответствует разобщенному, сложносочиненному «ренто-сословному» характеру общества, которое «так и не выработало моральной альтернативы интересам» тех, кто пришел власти в результате драматических «лихих девяностых». Регулярные обострения направляемого сверху вялотекущего процесса поиска универсалий приводят к тому, что за них пытаются выдать разновидности локальных ценностей – православие, семью, патриотизм. Этого, естественно, не хватает, и на помощь приходят «настойчивые попытки легитимации советским». Идет символическое присвоение высших достижений СССР-при полном замалчивании идеологических ценностей, лежавших в основе этих успехов. Это и неудивительно: ведь утраченные «советские ценности большого общества прямо противоречат доминирующей рентно-сословной модели», на защите которой нерушимо стоят наши верхи.

Николай Леонов

Лихолетье. Последние операции советской разведки

М.: Международные отношения, 1994[8]

Мемуары одного из руководителей советской внешней разведки Николая Леонова интересны рядом важных деталей, высвечивающих скорбный путь СССР к своей гибели. Этот путь, по мнению Леонова, начался задолго до 1991 г. и был вызван не внешними, а прежде всего внутренними причинами. Таким образом, вопреки риску «профдеформации», заставляющей разведчика во всей бедах и неудачах своей Родины усматривать происки внешнего врага, Леонов обращает внимание в первую очередь на неэффективность самой системы власти в позднем СССР. Вероятно, причин тому несколько. Во-первых, имея возможность сравнивать жизнь «там» и «тут», можно было довольно быстро понять, что выбранный путь завел Россию не туда. Во-вторых, в разведке Леонов занимался не только оперативной работой, но и аналитикой (в том числе долгое время руководил аналитическим управлением внешней разведки и короткое – аналогичным органом всего КГБ СССР). В-третьих, свою молодость автор связал с Латинской Америкой – «пылающим континентом» – и имел возможность сравнивать революционный дух, мораль, пассионарность элит Кубы, Никарагуа и др. с тем, что собой представляли позднесоветские элиты. В общем, перед нами – более чем критичный взгляд на вещи! Тем и ценен.

С советской партократией Леонов непосредственно столкнулся еще в 1960-х годах, работая переводчиком у Хрущева и Микояна на встречах с Фиделем Кастро. И сразу почувствовал, что смотреть на наших вождей «было и горько, и смешно, настолько не вязался их реальный облик с внешним парадно-выходным образом». Но дальше стало только хуже: в лице Хрущева, считает разведчик, СССР «потерял последнего сколько-нибудь самобытного политического руководителя (Андропов не в счет)». Ведь, несмотря на все свои чудачества, «Хрущев был последним, кто сформулировал нашу национальную цель. Пусть она звучала наивно: „Догоним Америку по производству молока и мяса!“, но все последующие администрации были просто незрячими. Ослепшая партия вела, не зная куда, слепой народ». Неслучайно «первое, что поспешили убрать люди, свергшие Хрущева, были не посевы кукурузы, а именно это положение об ограничении времени пребывания у власти» (тремя выборными сроками, как требовал Хрущев). Никто, кроме него, не посмел замахнуться на персональные машины, на государственные дачи вождей. Своей отставкой Хрущев, полагает Леонов, заплатил за Карибский кризис-«зато, что подверг смертельной опасности благополучное существование кремлевской олигархии своими „новациями“». Пришедшая ему на смену геронтократия не столько управляла страной, сколько обеспечивала себе спокойную жизнь, игнорируя реальные проблемы и угрозы.

Например, «хотя ЦК партии и считался „вдохновителем и организатором всех наших побед“, разведку он явно ни на что не вдохновлял и не организовывал. Старая площадь давала только согласие на то, о чем мы просили или что предлагали. Отказы были весьма редки». Диагноз позднесоветской системе управления автор ставит такой: «вся огромная страна на глазах расщеплялась на удельные владения – ведомства, и они имели только свои местнические интересы. СССР становился чем-то вроде апельсина… Сними кожуру-и представал перед глазами в виде долек, каждая из которых была либо ведомством, либо союзной республикой». Расщепление единой государственной воли особенно ускорилось при Брежневе, особенно после его инфаркта в 1975 г. Этот год Леонов считает «кульминационной точкой развития советского государства», после которой началась его агония. В этот период «Политбюро ЦК КПСС потеряло роль совещательного органа при единовластном вожде… При Брежневе оно превратилось в классический олигархический орган, каждый член которого все больше заботился о своих интересах. Даже персональный состав политбюро свидетельствовал о деградации государства». В политбюро теперь заседали те, кто тратил деньги, но не было тех, кто должен их зарабатывать. «Руководство поворачивалось спиной к экономике страны. Ее перепоручали секретарям ЦК, а те, в свою очередь, норовили ускользнуть». Прогрессирующая экономическая слабость резко ограничивала возможности страны проводить эффективную внешнюю политику. Да Москва, в общем-то, и «не имела стратегически ориентированной, разработанной, обеспеченной людскими и материально-техническими ресурсами политики в Латинской Америке, как и вообще в странах „третьего мира“».

Другими факторами ослабления СССР стали некомпетентность и безволие брежневского Политбюро. Скажем, «наша система информационного обслуживания советского руководства по вопросам внешней политики была безнадежно устаревшей». Объемы поступавшей ежедневно на доклад руководству внешнеполитической информации становились огромными, не менее 300–400 страниц. «Не только переварить, но даже просто прочитать такой объем нашим геронтократам было явно не под силу… Дело кончилось тем, что телеграфную информацию перелопачивали помощники и они же нередко устно пересказывали ее содержание своим шефам. Все фильтрующие этапы, вплоть до помощников, были озабочены тем, чтобы на глаза шефов не попала тревожная, критическая информация». Стареющие вожди абстрагировались от реалий меняющегося мира, ставя целью просто ничего не менять, пока все еще как-то держится. Поэтому и «никто в реальности не хотел внедрения современных информационных систем, ибо культура их использования связана с необходимостью введения в банки данных точных, проверенных, четко сформулированных сведений… Объективная информация вынуждает руководителя принимать вполне определенное решение, не оставляет места для волюнтаризма… Главное, что отбрасывало информационное обслуживание правительства назад, состояло в отсутствии реального интереса у тогдашнего руководства страны, предпочитавшего ограничиваться общими оценками». В таких условиях разведка, «не имея четко поставленной государством задачи, сама разрабатывала программу своих действий, ориентируясь в общем на потребности страны».

Не менее жесткие оценки Леонов дает и другим важным элементам советской системы. Армию все носили на руках, «милости превосходили разумные нормы. СССР за годы своего существования наплодил больше маршалов, чем все страны мира за свою историю». При этом «высшее военное руководство активно участвовало в политических интригах». Да и сами генеральные секретари скрепляли «пакт военно-бюрократических сил». Так, ЦК и военные благожелательно относились к расширению фронта сотрудничества со странами «третьего мира». Однако особого смысла в этом уже не было: «возможности не соответствовали нашим амбициям. Активность носила какой-то автоматический, инерционный характер. Мы походили на армию, наступление которой выдохлось». Реальную цену этому пакту показала афганская авантюра, продемонстрировавшая и некомпетентность, и приписки, и очковтирательство со стороны военного руководства. Не лучше обстояли дела в науке: «состояние нашей страноведческой академической науки безрадостно и рассчитывать на ее помощь в наших аналитически разработках практически бесполезно. Институты были слабо обеспечены информационными материалами… Чувствовалась их оторванность от прямых практических задач». Сами результаты проводившихся исследований редко поступали руководству. Зато «руководители институтов активно втягивались в политиканскую возню, искали своих покровителей в высших сферах, участвовали в подготовке партийных и иных отчетных или программных документов, но действовали скорее как исполнители… Они были „перьями“ в большей степени, чем „головами“». Имея таких противников, США упорно отстаивали в противоборстве с СССР свою мечту – «располагать всегда возможностью безнаказанно, безответно наносить военные удары по любым своим противникам в любой точке мира». Впрочем, с такими «друзьями», какие были у Советской страны, приходит к печальному выводу Леонов, и врагов не надо!

Егор Гайдар

Гибель империи.

Уроки для современной России

М.: РОССПЭН,2006[9]

Все, кто лично знал Егора Гайдара, считают его убежденным государственником. А кто не знал – пусть задумается, способен ли человек, не чувствующий личной ответственности за судьбу государства, согласиться в критический момент осени 1991 г. пойти на расстрельное место руководителя российского правительства. Расстрельное – потому что любому, кто бы ни занял этот пост, предстояли радикальные экономические реформы. Травма, которую они не могли не причинить, и скудная надежда на быструю позитивную отдачу не обещали новому премьеру славы ни в глазах потомков, ни в глазах современников. Неслучайно все остальные кандидаты, включая Юрия Ярова и Григория Явлинского, как известно, от такой «чести» отказались – а Гайдар согласился. Тем горше для него был вал упреков и обвинений в том, что это именно он уничтожил государство, которому служил. Поэтому, видимо, так упорно он старался объяснить, чем были обусловлены те тяжелейшие решения, которые он принимал на посту премьера. Главную попытку оправдаться Гайдар предпринял незадолго до смерти, в 2006 г., в книге «Гибель империи». Его главный тезис: к моменту, когда он пришел во власть, СССР уже был обречен, все фатальные развилки были пройдены, причем в неверную сторону, еще Брежневым и Горбачевым. В подтверждение тезиса он приводит массу архивных документов, демонстрирующих динамику кризиса, который развернулся в стране уже в конце 1970-х годов. А затем сильно усугубился в результате серии непродуманных решений, принятых советским руководством после 1985 г. Таким образом, утверждает Гайдар, никакой вариативности в принятии решений у него самого в 1991–1992 гг. уже просто не было, а потому обвинения в его адрес основаны на незнании реальной ситуации – или, еще хуже, преследуют сугубо политические цели.

Итак, начнем разбираться с причинами гибели СССР по версии нашего автора. Прежде всего, это системные причины: уже в конце 1960-х годов стала давать все большие сбои плановая система советской экономики. Ни девятая, ни десятая пятилетки (1971–1980) выполнены не были. Как трудовая, так и плановая дисциплина непрерывно падали. Отсутствующий в социалистической экономике механизм закрытия неэффективных предприятий (аналог банкротства при капитализме) мешал быстрому обновлению производственных мощностей. По сути, плановая экономика превратилась в «экономику иерархического торга». Капиталовложения показывали непрерывно убывающую эффективность, постоянно росла «незавершенка»-омертвленные деньги, не дающие эффекта из-за незавершенности строительства. К тому же исчерпание людских ресурсов деревни перестало давать советской экономике «демографический дивиденд», что резко снизило темпы роста в целом. Промышленность и сельское хозяйство встали перед острым дефицитом рабочей силы. Непрерывно обострялся дефицит потребительских товаров и продуктов, сформировалась настоящая «экономика дефицита». Советское сельское хозяйство после освоения целины довольно быстро перестало прибавлять в объемах производства, тогда как спрос на продукты со стороны растущего населения, естественно, только рос. Повсеместно из продажи исчезало мясо. Хлеб остался, но только благодаря масштабному продовольственному импорту. Начиная с 1963 г. СССР закупал иностранный хлеб, объемы закупок постоянно росли. Так, в 1984 г. было закуплено 46 млн тонн зерна, страна стала крупнейшим в мире импортером продовольствия (16 % мирового импорта). Треть хлебопродуктов изготавливалось из иностранного зерна, без него не могло существовать и советское животноводство. На оплату импорта хлеба направлялись скудные золотовалютные запасы, но их не хватало…

Решением стали доходы от экспорта углеводородов. Только за 1972–1981 гг. добыча нефти в Западной Сибири выросла с 62,7 до 334,3 млн тонн! Нарастающие трудности с хлебом заставляли форсированно осваивать нефтяные месторождения. Рост мировых цен на нефть в 1973–1974 и 1979–1981 гг. резко увеличил советскую валютную выручку. Это позволило остановить нарастание кризиса с продовольствием, профинансировать новый виток гонки вооружений и вторжение в Афганистан. Однако запасов валюты создать не удалось, все шло на текущие расходы. СССР пришлось даже резко увеличить займы за рубежом! Значительные средства приходилось тратить на поддержку стран Варшавского договора и союзников СССР в «третьем мире». Их экономическое положение в связи с ростом цен на энергоносители было аховым, и советскую нефть им приходилось отгружать по символическим ценам. Так, в соцстраны мы отгрузили в 1980 г. 84,8 млн тонн нефти, тогда как в капстраны – только 30,7. Еще больше средств шло на противостояние с Западом: «страна, имеющая экономику примерно в четыре раза меньшую, чем США, поддерживает с последней, да еще и с ее союзниками, военный паритет, и при этом финансирует содержание группировки из 40 дивизий… на китайской границе». Но в 1981–1984 гг. мировые цены на нефть начали медленно снижаться. В 1985–1986 гг. произошел настоящий обвал. Параллельно перестала расти добыча нефти в СССР: только за 1985 г. она упала на 12 млн тонн. Между тем за 1960-1970-е годы советская экономика, прежде довольно закрытая для внешнего мира, благодаря росту потоков импорта и экспорта, а также обслуживающих их займов и кредитов, стала сильно зависеть от конъюнктуры мировых рынков. «Цены на ресурсы, от которых зависел бюджет Советского Союза, его внешнеторговый баланс, стабильность потребительского рынка, возможность закупать десятки миллионов тонн зерна в год, способность обслуживать внешний долг, финансировать армию и ВПК, упали в несколько раз». Это была настоящая катастрофа.

На таком тягостном фоне в Кремле в 1985 г. появился новый лидер. Если бы СССР был рыночной экономикой, было бы хорошо известно, что ему делать: «сокращать субсидии на товары массового спроса, продовольствие, топливо, снижать объемы государственных капитальных вложений, повышать цены на продукцию и услуги естественных монополий, увеличивать налоги… девальвировать национальную валюту». Результатами стали бы «падение уровня жизни, стагнация или снижение объема производства, рост безработицы. Это тяжелые, но необходимые меры» по адаптации к новой мировой конъюнктуре цен. Особенностью СССР была совершенно перекошенная структура внутренних цен: например, до трети госбюджета (!) уходило на субсидии производителям и потребителям продовольствия. Нужно было проводить давно назревшую ценовую реформу. Ее планировали давно, но всегда откладывали, чтобы не вызвать политического кризиса: «неизменность цен была одним из важнейших компонентов контракта власти с народом». Отложили и на этот раз… Нужно было сокращать капвложения и военные расходы, но это означало пойти на конфликт с хозяйственной, административной и военной бюрократией, нарушить сложившиеся правила игры. Иными словами, нужно было выбрать, чем рискнуть-конфликтом с народом или с элитой. Этого выбора Горбачев не сделал. Вместо этого он действовал в прямо противоположной логике: не пытался сбалансировать госбюджет, а как будто намеренно еще сильнее подрывал его. Он инициировал программу «ускорения», потребовавшую новых масштабных капвложений, провел антиалкогольную кампанию и, наконец, сократил закупки импортных товаров народного потребления, еще больше усугубляя товарный голод в стране. В экономическом плане перестройка явно пошла не туда… Кризисная ситуация не разрешалась, а только усугублялась.

К 1989 г. уже всем стало ясно, что экономика идет вразнос и нужны радикальные, а не косметические меры. Цены на нефть оставались низкими, бюджет трещал по швам, внешние займы увеличивались угрожающими темпами. Эффекта от половинчатых решений не было. Дисбалансы в экономике только нарастали, дефицит становился нестерпимым – он проявлялся уже и в Москве, чего раньше власти не допускали. Политическая либерализация, предпринятая Горбачевым, создала угрозу позициям коммунистических элит в союзных республиках; чтобы не быть раздавленными растущим националистическим движением, они «перекрасились» и начали «парад суверенитетов». На союзном бюджете это сказалось катастрофическим образом: перестали поступать деньги от налогов. Начинались развал финансовой системы и галопирующая инфляция. Зарубежные банки отказывали СССР в новых кредитах, а золотовалютные резервы быстро исчерпывались. Горбачеву пришлось в ускоренном порядке «сбрасывать балласт» – резко сокращать поддержку сателлитов СССР за рубежом, демонтировать Организацию Варшавского договора, идти все дальше навстречу Западу с целью пролонгирования прежних займов и получения новых. И тем не менее никаких серьезных экономических реформ Горбачев не реализовал. Принимались законы о кооперации и коммерческих банках, но оба они только ухудшили положение – руководители предприятий госсектора использовали их, чтобы обналичить деньги, выведя их из-под контроля государства. Окончательно добил страну августовский путч 1991 г.: после него союзные республики перестали серьезно относиться к Горбачеву и взяли курс на быстрое объявление независимости. Осенью того же года Россия запустила собственную программу экономических реформ, перестав надеяться на союзную. Ельцин назначил и. о. премьера Гайдара. Он получил страну без валюты, без запасов продовольствия, без банковского кредита, без границ, без собственного платежного средства. Крупные города стояли на грани голода – на прилавках ничего не было. Решения, принятые в такой ситуации, не могли не быть экстремальными и крайне болезненными. Такими они и оказались.

Валентин Павлов

Упущен ли шанс?

М.: Терра, 1995

Мемуары неудачника-так, наверное, можно назвать эту книгу. Валентин Павлов – единственный советский «премьер-министр» (ни до, ни после него такой должности не было). Он занимал этот пост недолго, меньше девяти месяцев, но в ключевой период нашей истории – с января по август 1991 г. Павлов запомнился советским людям благодаря обмену денег – «павловской реформе», которая, как декларировалось, должна была изъять из денежного оборота значительную часть средств, накопленных подпольными и криминальными структурами. Хотя планы у него были гораздо более амбициозными: остановить деградацию советской экономики, развал хозяйственных связей, финансовый и налоговый кризис, процесс распада Союза. Не удалось! Хотя казалось, что возможности для этого были… Горбачев назначил Валентина Павлова главой правительства в момент, когда его извилистый и противоречивый политический курс сделал очередной разворот. В терминах тех лет президент СССР от «левой» политики перешел к «правой». От довольно мягкого отношения к сепаратистам из союзных республик, опоры на столичную интеллигенцию и свободную прессу, заигрывания с «демократами», требовавшими ускорения политических и экономических реформ, Горбачев развернулся в противоположную сторону-к силовым структурам и политическим силам, требовавшим жестко пресечь центробежные тенденции, остановить реформы, «подморозить» страну. В этом и был шанс Павлова.

Увы, такой поворот дался советскому лидеру непросто и явно задумывался им как временный тактический маневр, а не смена стратегического курса. Сам Горбачев к этому времени, потеряв поддержку радикальных «демократов», стал чужим и для «державников», к которым теперь примкнул. Поэтому «правый галс» начала 1991 г. неизбежно получился половинчатым, непоследовательным и малорезультативным. Символом этого времени можно назвать попытку советских войск взять под контроль Вильнюс-столицу сепаратистской Литвы, этот несостоявшийся «советский Тяньаньмэнь». Несостоявшийся, потому что в последний момент Горбачев пошел на попятную и отменил приказ войскам. И процесс распада страны продолжился… Горбачев к этому моменту уже устал от малоудачных преобразований, явно вышедших из-под его контроля. Запутавшийся и уставший, он подобрал себе деятельного премьера-технократа. Отказавшись придать официальный статус программам радикальных реформ типа «500 дней» Григория Явлинского, Горбачев обратился к аполитичному Павлову, долгое время занимавшему пост министра финансов СССР и отлично знавшему финансово-экономическую ситуацию изнутри. Президент уже хотел ничего не менять, но так, чтобы все (а именно советский режим) изменилось само по себе. Павлов, в отличие от него, хотел все изменить, чтобы советский режим устоял. Он стал экономическим «мозгом» советских державников, причем вполне реформистским, не консервативным. Его подход к реформам за неимением лучшего определения можно, наверное, назвать «китайским».

Как профессиональный финансист Павлов делал ставку на переход от государственного планирования в «штуках» и «тонно-километрах» к планированию в рублях. Поздний СССР нуждался, по сути, в новой индустриализации, смене доминирующего корпуса технологий на «интенсивные, наукоемкие, требующие больших инвестиций». Однако сталинские рецепты индустриализации воспроизвести было уже невозможно: исчезли избыточные резервы рабочей силы и резко ухудшилась экологическая ситуация, дальше строить заводы, игнорируя природные издержки, стало невозможно. Что же делать? «Предполагалось, что сфера государственного регулирования экономики, во-первых, перестанет быть всеобъемлющей, а во-вторых, само это регулирование будет вестись в рамках товарно-денежных отношений». Первым шагом должна была стать реформа ценообразования, в основе своей остававшегося неизменным со сталинских времен. Вторым – реформа системы оплаты труда. Предлагалось сделать ее более дифференцированной, включить денежные стимулы «на всю катушку», позволить людям зарабатывать больше-и больше приобретать. Кроме предметов личного потребления необходимо было разрешить покупать и средства производства. Это открывало путь к формированию наряду с госсектором экономики сектора частного, основанного на частной же собственности. Тогда появились бы стимулы для высокопроизводительного труда, которые почти исчезли в позднесоветской экономике: «больше половины произведенного национального дохода мы стали распределять бесплатно… чем больше и лучше люди трудились, тем относительно меньше они начинали зарабатывать». Иначе наиболее активные слои общества в условиях научно-технической революции «не смогут, а и не захотят довольствоваться такой перспективой».

Таков эволюционный путь реформирования, которое нужно было запускать еще в начале 1980-х годов, но которое так и не состоялось ввиду сопротивления самого верхнего эшелона партийной элиты во главе с генсеком. Главное обвинение, которое Павлов выдвигает против Горбачева: он никогда не думал ни о стране, ни об ее экономике, но всегда пекся только о личной власти. Именно Горбачев многократно на протяжении десяти лет (1982–1991) блокировал реформу потребительских цен, без которой не могли быть выправлены социально-экономические пропорции, а точнее, диспропорции, упорно тянувшие экономику страны на дно. Именно Горбачев, пишет Павлов, еще в 1982 г. добился того, чтобы не было реализовано постановление Политбюро о реформе цен, подписанное умирающим Брежневым. И на протяжении всей перестройки Горбачев каждый раз отказывал правительству, предлагавшему наконец решить эту застарелую и все время обострявшуюся проблему. По мнению Павлова, реформа советского экономического механизма была неизбежна: нужно было менять весь механизм экономического управления! Просто «пришли положенные сроки, и под напором объективных требований научно-технического прогресса в СССР неизбежно должны были свершиться роды нового экономического порядка. Исторически Горбачеву выпала лишь роль акушера. Но, увы, он не справился с ней, показал себя… беспомощным политическим „коновалом“». Он раз за разом откладывал и переносил принятие экономических решений, отдавая приоритет политике.

Например, вместо ранее планировавшегося на декабрь 1986 г. пленума ЦК КПСС по экономическим вопросам, где должны были обсуждаться важнейшие преобразования, провел в январе 1987 г. пленум по… политической реформе! А точнее – по проблеме кадров брежневского периода, которые он страстно хотел заменить. И примеров такого стиля-трескучей популистской риторики, прикрывающей узкие политические цели Горбачева, но игнорирующей настоятельную необходимость реальных экономических преобразований, – Павлов приводит немало. Один из подобных сюжетов развернулся вокруг проекта нового Союзного договора, который планировалось подписать в августе 1991 г.

Знаменуя политический компромисс между советским лидером и руководителями десяти республик, согласившихся остаться в составе обновленного Союза, этот проект, по мнению Павлова, кардинально менял экономические правила игры на пространстве СССР и его «без всякой необходимости крушил, раздирал на части». Прогноз автора таков: в случае подписания Союзного договора экономика страны должна была рухнуть в течение ближайших шести месяцев, а за ней последовало бы и государство. И хотя договор так и не был подписан, страна все же распалась-и даже раньше. Такой оказалась плата за амбиции лидера, не подкрепленные компетентностью и волей к необходимым преобразованиям. Вероятно, это закономерный итог «отрицательного отбора», характеризующего путь к власти в позднем СССР: в партийную верхушку попадали не самые талантливые, компетентные или патриотичные, а самые лояльные, изворотливые и угодливые. Неудивительно, что в решающий момент такие «вожди» потеряли страну-и даже не поняли, как это произошло…

Стивен Коткин

Предотвращенный Армагеддон

Распад Советского Союза, 1970-2000

М.: НЛО, 2018

Стивен Коткин – крупный американский историк СССР, профессор Принстонского университета, автор многих интересных книг, почти не переведенных на русский. По взглядам – глобалист-консерватор. Предлагаемая книга написана в 2000 г. и дополнена послесловием в 2008 г.

Предмет книги ясно отражен в названии: это история почти бескровного распада СССР Тема, мягко говоря, не новая, на нее написаны сотни книг. И тем не менее я рекомендую ознакомиться с версией Коткина, поскольку она отличается глубоким реализмом, иммунитетом к идеологическим подходам и глобальным взглядом. Рассмотрим несколько примеров, демонстрирующих подход Коткина.

1. Был ли Горбачев, разваливший СССР предателем или просто неудачником? Коткин считает, что Горбачев был: 1) идеалистом, а не прагматиком, и 2) тактиком, а не стратегом. Как идеалист он сформировался в 1950-х годах, во времена Хрущева, давшего новый импульс социалистическому строительству (вспомним спутник и Гагарина!), а затем – под влиянием идей Пражской весны 1968 г. («социализм с человеческим лицом»). Он действительно хотел освободить социализм от диктатуры, полагал, что свободный советский человек будет работать лучше и эффективнее, чем прежде, и это позволит нам догнать Запад в экономическом соревновании. В этом его отличие от Дэн Сяопина, который со временем признал эффективность капитализма и одобрил рыночные реформы. Все, что делал Горбачев, – только экспериментировал с «рыночным социализмом» (уже провалившимся к этому моменту везде, где его пытались построить, – в Венгрии, Югославии и т. п.).

Как гениальный тактик Горбачев блестяще сумел раздробить, изолировать и обезглавить консерваторов из ЦК КПСС, КГБ и Вооруженных сил СССР. Именно этим объясняется мирный, без боя распад СССР, уберегший человечество он ядерного Армагеддона – представьте себе гражданскую войну в Югославии масштабов СССР, да еще с ядерным оружием! Но он не понял, что тем самым лишил СССР главной скрепляющей силы и предопределил крах и советского социализма, и советской страны. И обрек их на гибель вопреки собственным замыслам.

2. Как объяснить беспрецедентный экономический коллапс России в 1990-е годы? Неэффективность советской плановой экономики в невоенное время была очевидна для всех. Ее отставание от Запада резко усилилось после нефтяного кризиса 1973 г., открывшего эпоху дорогих энергоносителей. Для Запада это стало громадным вызовом, на который со временем был найден адекватный ответ: высокотехнологичная автоматизированная и компьютеризированная технология, капитало– и наукоемкая, но энергетически весьма эффективная. Ценой такого перехода стал коллапс старых индустриальных зон – немецкого Рура, американского Детройта, британского Шеффилда и др. СССР наоборот, заработал огромные деньги благодаря резкому повышению цен на нефть, и эти деньги продлили существование советской экономической модели на 15 лет.

Однако, когда деньги кончились (в 1986 г. цены резко упали), мы остались при устаревшей экономике индустриального типа, с технологиями середины XX века. Гигантские заводы использовали огромное количество сырья и энергии и производили массовый, неспецифицированный и негибкий продукт, не удовлетворяющий современным потребностям и абсолютно неконкурентоспособный на мировом рынке.

Как только упал железный занавес и в СССР хлынули товары со всего мира, эти заводы превратились в свалку индустриального хлама, закрыть который было дешевле, чем поддерживать или модернизировать. Приватизация неэффективных заводов позволила их новым владельцам урвать свой кусок от их остаточного потенциала, но не создала сама по себе нового технологического уклада. Исключением стали только сырьедобывающие предприятия, продукция которых шла на мировой рынок: вся остальная советская экономика приказала долго жить. Это должно было произойти 15 годами раньше.

3. Был ли СССР обречен или его можно было спасти? Коткин напоминает, что в своем реформаторском порыве Горбачев сосредоточился на том, чтобы ослабить консервативные силы в советском руководстве. Ради этого он в 1989 г. создал и занял пост президента СССР, отобрал руководящие функции у КПСС, вернув их Советам народных депутатов.

Парадокс в том, что в отсутствие той идеологической и организационной скрепляющей силы, которой была КПСС для Советского государства, власть стала работать, как этого и требовала (никогда на деле не исполнявшаяся) советская Конституция: как федеративное, а не унитарное государство! Экономический коллапс и явная неудача горбачевской перестройки оттолкнули от него региональные элиты, которые в итоге взяли курс на отделение от тонущего союзного Центра. А конституционный федерализм сделал этот дрейф вполне законным. Горбачев не решился применить силу, чтобы его остановить. В результате самая мощная в нашей истории держава перестала существовать в течение нескольких лет.

Была ли альтернатива? Конечно, да: китайский путь рыночных реформ при сохранении политической диктатуры, цензуры, однопартийной системы. Но шестидесятник Горбачев с его идеалом «социализма с человеческим лицом» этот вариант отверг. Ценой стала гибель державы.

Борис Межуев

«Перестройка-2». Опыт повторения

М.: Весь Мир, 2013[10]

Книга российского политического философа и аналитика Бориса Межуева, вышедшая в 2013 г., посвящена перипетиям отечественной политики периода «инноваций и модернизации» 2008–2012 гг. По задумке либеральных политологов и экономистов, этот период должен был стать своеобразной «перестройкой № 2». Должен был – но не стал! Слишком хорошо выученным нашим обществом оказался урок первой перестройки, завершившейся «победой протестных сил и последующим крахом государства, обвалом экономики, явным ослаблением суверенитета страны и обнищанием значительной части населения». Такое фиаско сформировало у нас настоящий «исторический невроз», выражающийся в широко распространенных опасениях и «низов», и «верхов» насчет того, к чему может привести политическая модернизация и либерализация.

И наоборот, антипутинская оппозиция уроков перестройки не выучила: она не смогла толком объединиться, выдвинуть харизматического лидера, представить свои лозунги и требования в виде интересов большинства россиян. Даже по собственным декларациям участников движения «белоленточников» это было выступление «креативного класса», то есть меньшинства «лучших людей», страшно далеких от нужд и настроений общества в целом. А нравственной силы и статуса «образцового класса», которыми располагала советская интеллигенция, ее наследники – «приличные люди» нулевых годов – и подавно не имели. Таким образом, повторения перестройки не получилось. Тем интереснее разобраться, почему и как стала возможной та самая, первая перестройка 1985–1989 гг., которой и закончилось существование советского государства.

Провал перестройки, считает автор, не был предопределен, существовали и вполне жизнеспособные альтернативные пути. Вопреки повторяемой «прорабами перестройки» мантре «Иного не дано!» альтернатив было множество. Первая из них-путь Рыжкова – Лигачева, продолжающий линию Андропова: активизация борьбы с коррупцией, торговой мафией, чистка аппарата партии и силовых структур, кадровое обновление, ставка на модернизацию тяжелой промышленности. Альтернатива 2 – авторитарное рыночное реформаторство пиночетовского типа, этот путь проектировали «системные либералы», во времена перестройки находившиеся на вторых-третьих ролях и призванные к власти только Ельциным. Альтернатива 3-интеллигентская, олицетворяемая Раисой Горбачевой с ее Фондом культуры: вера в то, что социализм прекрасно может ужиться с «культурной автономией», свободой творчества и уважением к национальному наследию. Альтернатива 4 – молодежно-комсомольская, родом из 1960-х годов, со ставкой на «инициативу снизу», пафосным призывом к переменам и готовностью объединить все левые силы планеты вокруг горбачевского «нового мышления». Идеолог этой альтернативы – бывший «шелепинец», участник «прокитайского заговора» в советском руководстве эпохи раннего Брежнева, а затем ближайший горбачевский советник Александр Яковлев. Альтернатива 5, которую можно связать с именем Шеварднадзе, – это «ставка на новую разрядку с США и включение либерализировавшегося СССР в новый мировой порядок в качестве одного из двух главных его демиургов». Реальная перестройка оказалась ожесточенной борьбой этих альтернатив, каждая из которых имела корни в идейно-политических течениях советской истории – от ленинско-бухаринского НЭПа и до андроповской «реформы под надзором спецслужб». В итоге провалились все альтернативы, в хаосе их столкновений исчезло и само советское государство.

Срыв демократического эксперимента периода перестройки – свержение Горбачева в конце 1991 г., а затем расстрел из танков Белого дома в октябре 1993 г. – оставил стране в наследство проблему незавершенности перехода к современным формам политического управления. Вместо разделения властей и представительного парламента мы получили плебисцитарную модель, основанную на прямом взаимодействии лидера и народа, практически без посредников в виде политических институтов. При всей ее эффективности она описывается так: «У нас есть вождь, и он нам нравится; когда он нам перестанет нравиться, мы его постараемся свергнуть. Зачем нам демократия?» Подход вполне подростковый, тогда как демократия – это политическое состояние, характерное как для «нормальных, взрослых народов, которые вышли из состояния патриархальной детскости, когда человек готов покорно слушаться более высоких по статусу, так и романтической молодости, когда душа тянется к чему-то необычному и харизматическому». Политическая взрослость как отказ преклоняться перед чужой силой есть фундамент особого типа мировоззрения, которое автор называет русским викторианством. Такое мировоззрение вызревало внутри позднесоветской культуры, но не успело сложиться в сколько-нибудь целостный и распространенный комплекс идей.

Его нераспространенность и слабость в нашей стране Межуев связывает прежде всего с непроработанностью вопросов национального суверенитета: «демократия в Россию могла бы прийти только на волне национального самоопределения», то есть отказа от преклонения не только перед внутренним, но и внешним – иностранным – господином. Пренебрежение, недооценка национального чувства дорого стоила этому течению, предопределив его непопулярность. Неудача же русского викторианства означала, что «демократическую планку» в национальном развитии мы не взяли – и пока еще остаемся во власти «подростковых» политических неврозов. В нашем сознании демократия и государственная слабость тесно связаны. Эта ошибка – понятная, но от того не менее грубая. Ее корни автор прослеживает вплоть до 1960-1970-х годов, изучая как перипетии политической борьбы в позднесоветском руководстве, так и их отражение в отечественной литературе и кино. Эта связка неслучайна: автор вводит термин «культурное поколение», описывая советских интеллигентов в их взаимодействии с властью. Будучи в своей массе предельно аполитичными, они стремились почти исключительно к обретению духовной свободы-свободы смотреть «запрещенные» фильмы и читать «неправильные» книги, то есть пользоваться плодами «несоветской» культуры. Их идеалом была «Касталия» Гессе, территория духовной свободы. По их мнению, «социум должен был измениться в одночасье, ему следовало превратиться в независимый от всякой политики мир культуры и свободного творчества». И ровно такую свободу интеллигентам дал Горбачев: примерно к концу 1988 г. эта программа была выполнена! Но как только интеллектуальный класс получил то, что он хотел получить, он немедленно захотел большего – как в знаменитом фильме Сергея Соловьева «Асса», когда хрупкого и аполитичного интеллигента Бананана сменяет в качестве героя поколения брутальный «свой парень» Виктор Цой, требующий немедленных «перемен».

Политика быстро вытесняет культуру, а затем, всего через пару лет, наступает крах надежд, разочарование в перспективах жизни в своей стране. Происходит тотальная деполитизация интеллигенции под лозунгом «А чего хорошего стоит ждать в этой стране?». Следующим шагом станет «колоссальная коммерциализация культуры», а с ней – и полная утрата интеллигентами «прежнего, почти неоспоримого в брежневские годы духовного влияния». Какой контраст со временами «застоя», когда авторитарная власть позволяла интеллектуалам «непубличную, но широко известную в узких кругах полуоппозиционность»! В рамках «застоя» были возможны и религиозно-философские поиски Сергея Аверинцева, и «советское картезианство» Мераба Мамардашвили, и социологический семинар Юрия Левады, и тартуская семиотическая школа Юрия Лотмана, и публикация булгаковского «Мастера и Маргариты», и «Солярис» Тарковского. «Культурное поколение» вело диалог с властью на языке культуры, само не претендуя ни на какое политическое влияние и ограничиваясь поиском вечных смыслов в Царстве Духа. В результате, когда начались по-настоящему исторические перемены, оно оказалось к ним совершенно неподготовленным ни интеллектуально, ни психологически, ни организационно. Все мыслимые этими прекрасными людьми духовные высоты были взяты перестройкой очень быстро, а дальше началось что-то, к чему никто не был готов. У советских интеллектуалов не оказалось своей программы, и они стали просто ширмой, декорацией для чужих программ, не понимая их чуждость и губительность. Провал «культурного поколения» был предопределен, и столь же предопределенным оказалось духовное опустошение общества. Советская аполитичность, отказ интеллигенции 1960-1970-х годов от выработки собственной политической программы, заключает Межуев, стали важнейшим фактором поражения и краха и нашего «интеллектуального класса», и перестройки в целом.

Современность

Егор Гайдар, Анатолий Чубайс

Развилки новейшей истории России

М.: 0ГИ, 2011

В своей последней книге экс-премьер России Егор Гайдар в соавторстве со своим старым товарищем Анатолием Чубайсом обращается к теме исторических развилок. «Произошедшее в истории окаменевает. Историкам всегда хочется объяснить, что случившееся было закономерно», – пишут они. Однако люди, причастные к принятию тех решений, которые определяют историю, думают иначе. Все могло пойти по-другому! Существуют узловые моменты, когда делается выбор, определяющий путь страны на годы и даже десятилетия вперед. Авторы попытались это сделать применительно к отечественной истории XX-начала XXI века, в которой они насчитали не меньше десятка трудных «перекрестков». Конечно, интереснее всего их размышления относительно развилок 1980-2010-х годов, то есть того периода, к которому они как экономисты и политики имеют непосредственное отношение. Сама формулировка развилок-проблем и имеющихся вариантов их решения – показывает рамки анализа, которыми руководствовались и за которые не могли или не хотели выйти лидеры ельцинских реформ. Иными словами, в этих развилках интереснее всего те варианты, о каких авторы не пишут, почитая их нереалистичными или недопустимыми.

Первую важную развилку Гайдар и Чубайс датируют 1986 г., когда цены на нефть-основной продукт советского экспорта-упали за год вдвое. Нужно было как-то реагировать на резко изменившуюся внешнеэкономическую и финансовую ситуацию. Вариантов просматривалось четыре: резко повысить цены на продовольствие; резко сократить военные расходы и инвестиции; прекратить бартерные поставки нефти и нефтепродуктов Восточной Европе; брать кредиты на Западе и ждать повышения цен на нефть. Первые три пути означали жесткие конфликты – с народом или с элитой-либо отказ от завоеванной в результате Второй мировой войны империи. Был выбран наименее конфликтный, но и наиболее рискованный четвертый путь, которым СССР и шел до 1989 г. К этому моменту кредитоспособность СССР была исчерпана: Запад перестал давать кредиты, мировые цены на нефть не выросли, экономика страны оказалась на грани коллапса. Возникла новая развилка: запустить реальные экономические реформы, что означало либерализацию режима, или, напротив, затянуть пояса, а для этого-«закрутить гайки»? Последнее означало ужесточение режима, массовые репрессии, разрыв с Западом, в общем, отказ от курса на «перестройку и новое мышление». Сделать такой выбор Горбачеву было безумно сложно. Поэтому период 1989–1991 гг. прошел в метаниях и маневрах между двумя курсами.

Ни один из них в итоге не реализовался: не произошло ни настоящих реформ, ни «закручивания гаек». Не было реформ, но было много разговоров о реформах. Не было настоящего ужесточения, но были его неудачные и кратковременные попытки. И за три года предел прочности советской конструкции был превзойден, государство стало разваливаться на глазах. В СССР де-факто исчезла центральная власть. И вот новая развилка: расходиться по национальным квартирам или создавать новый Союз? Решение здесь принимал уже не Кремль, а руководители республик. «Элита всех бывших союзных республик уверенно выбрала независимость», – пишут авторы. Оставалось только оформить «цивилизованный развод», что и было сделано в Беловежской пуще. В этой ситуации главным стал вопрос о границах: пересматривать их или расходиться без пересмотра? На фоне войны в Югославии элиты республик посчитали, что «пересмотр границ-это путь к войне». И был сделан согласованный выбор: границы, сколь бы абсурдными они ни были, не пересматривать. Зато удалось избежать войны и расползания ядерного потенциала СССР по новым государствам – весь он при твердой поддержке США достался России.

Главная развилка конца 1991 г. для руководства РФ, однако, связана не с политикой, а с экономикой. Как обеспечить снабжение продовольствием крупных городов, включая столицы? Прежняя система, руководимая Госпланом и Госснабом, работать перестала. Колхозы больше не сдавали хлеб государству по низким ценам и за быстро дешевеющие деньги. Ситуация напоминала весну 1918 г., когда столицы остались без хлеба и пришлось отправлять рабочие продотряды для насильственного изъятия его у крестьян. Развилку авторы формулируют так: «отобрать у колхозов хлеб, сохранив государственные цены, или, напротив, либерализовать цены, сделав для колхозов продажу хлеба государству выгодной?» Первый вариант, вспоминают Гайдар и Чубайс, «всерьез даже не обсуждался» по причине отсутствия надежных войск и неясности того, кому будет подчиняться милиция в хлебопроизводящих районах. Был выбран второй – с полным пониманием его высокой цены – как более реалистичный. Такова подоплека знаменитого решения о либерализации цен, которое критики команды Гайдара приравнивают к «шоковой терапии».

Параллельно пришлось проходить другую развилку: с чего начать радикальные экономические реформы – с приватизации государственного имущества или с либерализации цен? Было решено начать с либерализации, так как это «решение политически тяжелое, нотехнически легко исполнимое». Приватизация же – «технически сложный процесс», требующий огромной подготовки. Обратная последовательность означала отсрочку либерализации цен «на два-три года, что было неприемлемо для продовольственного снабжения в стране». Приватизацию пришлось отложить, и она началась уже в условиях свободных цен. Что касается формата самой приватизации, то здесь главную развилку авторы формулируют так: «между массовой бесплатной приватизацией и приватизацией за деньги». Первую модель еще в 1987 г. предлагал экономист Виталий Найшуль, вторую отстаивали Гайдар и Чубайс. Однако, утверждают они, «уже весной 1992 г. стало понятно, что в тех конкретных исторических условиях применительно к крупной промышленности денежные схемы приватизации, пусть и более эффективные, не вписываются в политическое окно возможностей». Иными словами, у правительства не хватало сил, чтобы сделать приватизацию платной! Поэтому пришлось сделать ее бесплатной. Затем было много других сложных развилок, и каждую из них авторам, пока они руководили правительством, пришлось пройти. А после ухода из политики они были вынуждены защищать собственный выбор, представляя его как единственно верный, убеждая аудиторию, что все развилки были пройдены в правильном направлении! Очередной выстрел в затяжной войне за оценку ельцинских реформ и самих реформаторов – вот что такое эта книга.

Егор Гайдар

Дни поражений и побед

М.: Альпина Паблишер, 2014

Свои взгляды на причины и механизмы распада СССР Егор Гайдар изложил в известной работе «Гибель империи». Но есть взгляды ученого, а есть личный опыт высокопоставленного эксперта и политического руководителя. Его Гайдар получил в 1989–1994 гг., работая в окружении Михаила Горбачева и Бориса Ельцина. Имен – но этот опыт и лег в основу мемуаров, написанных в 1996 г. Они интересны тем, что показывают личностную сторону драматических событий нашей новейшей истории, позволяют прочувствовать важные, но ныне забытые нюансы тех переломных лет. Например, Гайдар рассказывает, как крупнейшая американская нефтяная компания «Шеврон» вела в 1991 г. переговоры с советским правительством относительно участия в разработке гигантского Тенгизского месторождения нефти в Казахстане. «В конце 1980-х годов Тенгиз считали козырной картой Советского Союза в борьбе за будущее», но правительство заключило соглашение о его передаче «Шеврону» на более чем странных условиях: СССР не получал практически ничего, а американская корпорация – практически все! При этом правительство непременно хотело получить положительный отзыв экспертов на это соглашение, ведь оно уже было обсуждено президентами СССР и США. Интересно, что Гайдар обвиняет в этом преступном плане не «Шеврон», а советских бонз!

Почему же? Да потому, что для него «любая западная корпорация-хищник. Иначе бы ее сразу растерзали другие корпорации. Однако она и не опереточный злодей. Просто обучена жизнью играть по жестким правилам бизнеса. И когда неожиданно на противоположной стороне стола переговоров вместо привычного партнера-хищника возникает нечто малокомпетентное, да еще имеющее личные интересы…» Плох не «Шеврон» – плохо деградировавшее советское правительство, не способное защитить интересы своей страны, коррумпированное и неадекватное стоящим перед ним задачам! И это не случайность, а отражение процесса прогрессирующего загнивания советской управленческой элиты, включая ее лидера Горбачева. По мнению Гайдара, сила последнего генсека КПСС была в «умении формировать и направлять консенсус, предлагать нестандартные решения, которые были внове для собравшихся и вместе с тем как бы вытекали… из их же воли». Как результат-принимались в основном «приглаженные решения, в то время как ситуация в стране требовала мер решительных и однозначных». Слишком долго Горбачев верил, что «в экономике приняты важные, прогрессивные решения и что, несмотря на отдельные трудности, дела скоро пойдут на лад». Только летом 1988 г. под влиянием неожиданно злых и жестких вопросов советских людей он начал задумываться о том, что что-то идет не так. Но серьезных корректив в свой курс и стиль так и не внес.

Мелкие изменения вносились, но «они никак не соответствовали масштабам надвигающегося кризиса». Позднее, «столкнувшись с мощными неуправляемыми процессами, Горбачев растерялся». Его «центристский» курс, очевидно, провалился, но решительно сменить его он был не готов. Поэтому его стало просто мотать из стороны в сторону, и вскоре ему уже не верил никто. Его погубила главная слабость – «неспособность принимать необходимые, хотя и рискованные, решения и последовательно проводить их в жизнь». Как на этом фоне выглядел Борис Ельцин? Уже в 1987 г., вспоминает Гайдар, «были хорошо видны сила и политический потенциал, умение ухватить проблемы, которые действительно волнуют людей. И полная неясность в том, куда этот политический потенциал будет направлен». Через некоторое время автор начинает понимать: «Ельцин готов использовать против одряхлевшего социалистического режима его собственное… оружие-энергичный социальный популизм… Призыв все отнять и поделить, который в свое время в полной мере использовали большевики в борьбе за власть, оказался на этот раз обращенным против них самих». И это принесло успех! Однако успех иногда бывает горьким. И вот в августе 1991 г., после провала путча ГКЧП, «Ельцин оказался как бы тем витязем, который, как в сказке, сокрушил супостата, ворвался в заколдованный замок, но вместо страдающей прекрасной принцессы увидел мрак, запустение, горы мусора». Популизм как стратегия перестал действовать ровно в тот момент, когда нужно было брать ответственность за страну и принимать тяжелые и непопулярные решения. Вот какую «принцессу» нашел Ельцин…

Осенью 1991 г., отмечает Гайдар, «страна катится в пропасть просто потому, что все перебрасывают, словно картофелину с руки на руку, ответственность за непопулярные и конфликтные решения». Но время на раздумья кончается, надо действовать – или самому отказываться от власти. Ельцин выбрал первое, и Гайдар «навсегда сохранил к нему уважение за решимость, проявленную им в предельно трудной ситуации… Тогда он сделал то, на что так и не решился Горбачев». Самое сильное качество Ельцина как политика – «способность интуитивно чувствовать общественное настроение, учитывать его перед принятием самых ответственных решений… В принципиальных вопросах он гораздо больше доверяет политическому инстинкту, чем советникам. Иногда при этом принимает абсолютно правильное решение, но иногда и серьезно ошибается. Тут, как правило, виной настроение, которое довольно часто меняется и подводит его». Меняется не только настроение, но и физическая форма: «Ельцин может быть очень решительным, собранным, но когда кажется, что задача решена, противник повержен – способен вдруг впадать в длительные периоды пассивности и депрессии». Он умел слушать людей, но дорого платил за это: «тот, кто вошел к нему в доверие и умеет убеждать, имеет возможность и злоупотреблять этим доверием, такое случалось не раз». Ну, и «широкая русская душа Бориса Ельцина – не всегда на пользу государственным делам».

Следующим переломным моментом в политической трансформации Ельцина автор считает события октября 1993 г. Расстреляв из танков Верховный Совет, он превратился из «первого среди равных» в полновластного хозяина страны. «Из киселеобразного двоевластия мы угодили де-факто в авторитарный режим». Это сразу же «почувствовалось по поведению окружающих его людей, по тому, как с ним общаются лидеры московской и региональных элит, главы государств СНГ… В это время и возникают покоробившие многих барские нотки». По лидеру ориентируются, и вот уже к правительству возвращается «знакомая по прежним годам помпезность, монументальность… Период, когда скромность правительства считалась нормой, отошел в прошлое». Вместо советских «волг» министры разъезжают в роскошных «мерседесах». В фавор у Ельцина входят силовики и охранники, чье влияние стремительно растет. Президент даже отказывается прийти на предвыборный съезд гайдаровской партии «Выбор России» незадолго перед первыми выборами в Государственную думу-теперь он ощущает себя не столько лидером-демократом, сколько «отцом нации». Последовавший вскоре провал «Выбора» закрыл окно возможностей для того, чтобы «радикально ускорить преобразования в России по всем направлениям, причем не свертывая демократических свобод и гарантий». Роман с демократами для Ельцина закончился. Он вступал на дорогу, закономерно приведшую его всего через год к первой чеченской войне и катастрофическому падению рейтинга…

Андрей Колесников, Борис Минаев

Егор Гайдар

М.: Молодая гвардия, 2021

Вышедшая в знаменитой серии «Жизнь замечательных людей» биография – по сути, первый опыт развернутого жизнеописания Егора Гайдара. Книга носит откровенно апологетический характер, что, вероятно, является врожденным недостатком практически всей серии «ЖЗЛ». Она добавляет совсем немного по-настоящему новых материалов к изучаемой теме, но все-таки представляет некоторый интерес-хотя бы тем, что предлагает свои версии ответов на целый ряд острых вопросов, которые наше общество обращает к первому премьеру постсоветской России. Начнем с вопроса о том, как вообще в среде советской околономенклатурной интеллигенции мог появиться будущий главный архитектор «лихих девяностых».

Да русский ли он вообще?! Биографы напоминают, что Егор происходит из семей маститых литераторов раннесоветской поры-Аркадия Гайдара и Павла Бажова, а затем известного позднесоветского военного журналиста Тимура Гайдара. Все они многое знали о советской системе, активно с ней сотрудничали и работали на нее – но и много от нее претерпели. И Егор, воспитывавшийся в духе причастности к судьбе страны и ответственности за ее настоящее и будущее, с младых ногтей получил доступ к весьма закрытой информации о том, о чем не писали в газетах, но что по-настоящему происходило в стране и в мире. Поэтому он, рано начав задумываться о путях преображения страны, выбрал своей профессией экономику-как сферу, откуда с наибольшей вероятностью начнутся перемены.

К началу перестройки Егор уже вполне сформировался как идеолог глубокого реформирования СССР по западному образцу, в модном тогда неолиберальном ключе. По мнению авторов, не «разлагающее» западное влияние или подрывная работа его «агентов», а глубоко выстраданное желание найти способ модернизировать разваливавшуюся советскую систему заставило молодого Гайдара целенаправленно работать над подготовкой планов перевода отечественной экономики на рыночные рельсы. Именно поэтому он еще задолго до начала реформ тщательно изучал восточноевропейский – югославский, венгерский, польский – опыт рыночных преобразований. И здесь авторы рассказывают о целой сети полуподпольных кружков и обществ, действовавших в среде советской столичной интеллигенции на рубеже 1970-1980-х годов. Эти кружки включали самых разных людей и интересовались самыми разными темами, существуя на тонкой грани между «разрешенным» и «запрещенным» советской системой. Свой кружок появился и у Гайдара – именно в московско-петербургском неофициальном сообществе молодых экономистов он познакомился с будущими членами своего «правительства реформ» Чубайсом, Авеном, Уринсоном и др. Команда Гайдара не появилась в одночасье, а сложилась, как и общие для ее членов идеологические воззрения, в самые тяжелые и беспросветные годы брежневского увядания и последующей «гонки на лафетах». Кружковцы напряженно изучали западную экономическую литературу, дискутировали, искали рецепты реформ, способных спасти страну. В общем, в отличие от Горбачева – лидера перестройки, который содержательно оказался к ней совершенно не подготовлен, – Гайдар продуктивно использовал отведенное ему время и к моменту развала СССР уже имел не только законченную и в высшей степени практичную программу реформ, но и сыгранную команду единомышленников – возможно, единственную команду такого типа в это трагическое время.

«Шоковая терапия» – или, как ее называли острые языки, «шок без терапии», – главное, чем запомнился Гайдар российскому обществу, и главное, что ставят ему в укор разнообразные критики. Чрезмерная болезненность быстрых реформ, не сопровождавшихся адекватными компенсационными мероприятиями самым уязвимым группам населения и секторам экономики, надолго травмировала наше общество – и, по большому счету, закрыла первому премьеру Российской Федерации путь в отечественную политику. Колесников и Минаев вслед за самим Гайдаром утверждают, что «шоковая терапия» не была вопросом выбора – она вообще не имела альтернативы в обстоятельствах конца 1991 – начала 1992 г. Все другие варианты – например, первоначально приватизировать и демонополизировать экономику, а потом уже освобождать цены, чтобы избежать гиперинфляции и потери сбережений граждан, – к этому моменту, показывают они, стали невозможными даже технически. Во-первых, на них больше не было времени – страна оказалась перед реальной угрозой голода, так как ее золотовалютные резервы были исчерпаны дочиста, а колхозы перестали сдавать урожай государству, придерживая его у себя. Во-вторых, их просто некому было делать-Советское государство де-факто развалилось, а Российское тогда еще существовало преимущественно на бумаге. Таким образом, ни времени, ни денег, ни аппарата управления и принуждения в руках Гайдара и его команды, когда их наконец призвали на службу, не было. Реформы Гайдарa, иными словами, стали такими радикальными и либеральными не из-за какой-то исключительной кровожадности их творца, а просто потому, что никаких других реформ никто в таких обстоятельствах не мог осуществить никаким образом.

Развал СССР, Беловежские соглашения, подготовленные Гайдаром, – второе по тяжести обвинение в его адрес. Действительно, текст соглашений практически принадлежит его перу. Хотя, как следует из книги, он был подготовлен уже в самом Беловежье, где Гайдар оказался в составе российской делегации, но при этом не был ни инициатором встречи, ни ее идеологом. Более того, до самого конца 1990 г. он плотно работал не с российскими, а именно с союзными структурами. Бесчисленное количество раз он при Горбачеве участвовал в разработке программ реформирования советской экономики, – но никогда не был близок ни к Ельцину, ни к кому бы то ни было из его команды. Однако к осени 1991 г. союзные структуры окончательно утратили свою руководящую роль, а Горбачев стал президентом без государства. Власть стремительно перетекала к республикам, в случае с Россией – к Ельцину. Именно с ним Гайдар теперь связывал надежды на реализацию планов экономических реформ, которые он разрабатывал, но на которые так и не решился Горбачев. Но как вообще возможно проводить быстрые и болезненные реформы, не имея единого центра управления, а постоянно координируя и согласовывая все свои действия с руководителями десятка других республик? Именно невозможность такой координации и неотложность реформ, полагают Колесников и Минаев, и стали причиной участия Гайдара в роспуске СССР. Ему нужно было обеспечить условия для реализации своей экономической программы, и других вариантов сделать это в той ситуации он не видел. Вторым доводом «за» Беловежье стал совершенно реальный риск расползания советского ядерного оружия по многочисленным республикам. Этот вопрос нужно было решать срочно, иначе вместо реформ пришлось бы заниматься войной и новыми Чернобылями – на территории СССР вместо 15 независимых республик возникла бы не «Верхняя Вольта с ракетами», а настоящее «ядерное Сомали». Основы безопасного решения ядерной проблемы и были заложены Беловежскими соглашениями.

Правительство Гайдара просуществовало недолго-около года, и успело реализовать лишь небольшую часть программы реформ. Уже весной 1992 г. Ельцин разбавил его министрами – «красными директорами», а в декабре место премьера занял Виктор Черномырдин. Дальнейшая политическая деятельность не принесла Гайдару большой славы и успеха. Почему же настоящий спаситель страны от голода и гражданской войны – именно таким видят Гайдара его биографы, – вошел в историю как разрушитель, а не созидатель? Колесников и Минаев предлагают несколько интересных ответов. Во-первых, собственно правительством Гайдар никогда не руководил – им руководил Ельцин, а Гайдар занимался только экономикой. Политику в кабинете курировал Бурбулис, ключевые министры политического блока – Полторанин и Шахрай – действовали автономно, как и министры-силовики. Таким образом, политическое и информационное прикрытие реформ было абсолютно провалено. Во-вторых, сам Гайдар к моменту прихода в правительство не имел никакого политического опыта, а в его команде были только экономисты – ни социологов, ни культурологов, ни коммуникаторов там не было. Но если программа экономических реформ усилиями Гайдара была подготовлена задолго до 1991 г., то ничего сравнимого в области политической сделано не было! Где те политические исследователи и технологи, которые должны были выполнить свою часть работы в тиши кабинетов и лабораторий позднебрежневской поры, подготовив практическую программу построения демократического общества? Их нет, да с тех пор и не появилось… А Гайдар свою часть работы сделал, и сделал в условиях, когда все остальные от нее отказались. И как бы позже ни оценивались ее результаты – мы с вами живем в стране, которой без реформ Гайдара просто не было бы. А значит, как говорил небезызвестный бургомистр, «что-то героическое в этом есть».

Тимоти Колтон

Ельцин

М.: КоЛибри,2013

Тимоти Колтон возглавляет факультет политических наук в Гарварде и специализируется на современной российской политике. Принадлежащая его перу биография первого президента России базируется на исследовательском подходе, известном как «личные сценарии». В детстве – в то время, когда человеческая психика еще очень лабильна, – начинают формироваться «личные сценарии», или характерные черты, установки и способы поведения, возникающие снова и снова на протяжении взрослой жизни. Чтобы бороться с трудностями, которыми изобиловали его провинциальные детство и юность, Ельцин выработал ряд сценариев, которые затем сыграли важнейшую роль в его жизни. Задача исследователя – выделить эти сценарии, описать их и разглядеть их проявления сквозь перипетии личной биографии. Таких сценариев Колтон выявил пять: умение выживать; чувство долга; стремление к успеху; желание испытать свои силы; бунтарство.

Начнем со сценария «выживание». Ельцин происходил из семьи репрессированных (что скрывал), родители-крестьяне были вынуждены в 1930-х годах перебраться в город и влачили, по сути, полуголодное существование до середины 1950-х годов. Свободная религиозная крестьянская семья, отличавшаяся гордостью и индивидуализмом, но потерявшая нажитую трудом собственность в результате конфискации и ссылки родственников. Гнетущая бедность (детство пришлось на войну, а это голод и холод), пережитые притеснения и тяжелый характер отца (тот порол сына как Сидорову козу) вынудили Ельцина научиться выживать в любых условиях. Сценарий выживания позволил одинокому человеку и тем немногим, кому он доверял, добиваться своего, не полагаясь на случай и не говоря ни слова больше, чем следовало. Будучи ярко выраженным маскулинным типом, он тем не менее сильно зависел от женщин (матери, преподавателей) и воспринял от них такую чисто женскую черту, как интуиция, умение воспринимать ситуацию «целиком» (не аналитически, а холистически) – она-то и стала главным секретом его удачливости в политике. Именно «выживанием» Ельцин занимался в такие тяжелые эпизоды своей политической биографии, как «ссылка» 1988–1989 гг. или непопулярное президентство 1996–1999 гг.

Сценарий «чувство долга» лучше всего раскрылся в таких сюжетах, как реформы Гайдара 1992 г. и передача власти Путину 1999 г. Ельцин всегда был преданным сыном, особенно по отношению к матери (отец бил не только сына, но и жену). Когда жертвой становилась мать, маленький сын вставал на ее защиту. При этом отец часто бывал в командировках, мать боялась оставаться одна, и «все тяжелое ложилось на Бориса». Он не по годам рано принял на себя моральную ответственность за мать. Такие, а также другие обязательства (в войну нельзя было отлынивать от работы даже ребенку) сформировали у Ельцина императив следования долгу в любых обстоятельствах. Сценарий долга помогал смириться с тяжелыми условиями жизни и соответствовать ожиданиям семьи, товарищей и начальства.

Третий сценарий – стремление к успеху. Сменяя школы, Ельцин с первого по десятый класс неизменно избирался старостой. Оценки – всегда только отличные. Ельцину удалось перевестись из непрестижной 95-й березниковской школы в элитную школу № 1 им. Пушкина с несоизмеримо более высоким уровнем преподавания и гораздо лучшими стартовыми условиями для поступления в вуз. Пробуждение собственных талантов, связанное с пониманием того, что советская социальная система принесла другим куда больше выгод, чем ему и его семье, стимулировало желание Ельцина занять в этой системе главенствующее положение. Увидев в отрочестве спецсекцию продмага, где отоваривались начальники, Ельцин сказал маме: «Мама, несмотря ни на что, я буду начальником».

Успехов Ельцин добивался в соревновании с другими отнюдь не за счет стремления к безопасности или сотрудничеству. Периоды успеха в политической биографии Ельцина – руководство Свердловской парторганизацией (1978–1985 гг.), соперничество с Горбачевым в 1987–1991 гг. и Хасбулатовым в 1992–1993 гг.

Очень интересен сценарий «испытание своих сил». В четвертом классе Ельцин пролез на склад оружия и потерял пальцы руки при взрыве взятой там гранаты. После девятого класса на несколько недель ушел с другими детьми в «самоволку» в лес. Все проделки заканчивались дисциплинарными взысканиями. Ельцин сознательно подвергал себя риску, чтобы ощутить возбуждение или продемонстрировать окружающим свою удаль. Во всех испытаниях присутствовал серьезный риск увечья или даже смерти, но он всегда выходил из них победителем. Испытания, которые он устраивал сам себе, были нацелены на сравнение себя с другими, главное же значение имел не результат, а демонстрация собственной способности к действию.

Неслучайно Ельцин почти всю жизнь был активным спортсменом (занимался волейболом, теннисом, моржеванием). Чтобы выживать, выполнять обязанности, самоутверждаться и не сгибаться перед другими, человек должен быть и выглядеть сильным. Характерные для этого сценария эпизоды политической биографии: августовский путч 1991 г., Беловежское соглашение, противостояние с Верховным Советом в 1993 г., президентские выборы 1996 г.

Последний сценарий – «бунтарство». Ельцин отличался непокорностью, сочетавшейся с хорошей личной подготовкой и старательностью в учебе и работе. Непокорный школьник неоднократно сталкивался с бездушными учителями и чиновниками от образования и шел на открытый конфликт с ними. Однажды на школьном собрании он прилюдно обвинил свою классную руководительницу в том, что она «калечит детей». За это он чуть не лишился аттестата об окончании семилетки, но избежал этого, обратившись напрямую в горком партии. Бунтарство в рамках жесткой социальной и политической системы требовало готовности к разрыву с существующими нормами и субординацией с риском провала и изгнания. Всем известны такие проявления ельцинского бунтарства, как Октябрьский пленум 1987 г., выступление на XIX партконференции в 1988 г., избрание народным депутатом СССР против воли Горбачева в 1989 г., и т. д.

Дэниэл Тризман

От Горбачева до Путина и Медведева

Беспристрастный взгляд на современную Россию

М.: Эксмо, 2012

Книга американского политолога, профессора Калифорнийского университета в Лос-Анжелесе Дэниэла Тризмана, посвященная отрезку современной российской истории между 1989 и 2011 гг., в оригинале называется «Return». Возвращение России в мировую политику на достойное ее место, возвращение к нормальной жизни большинства россиян, возвращение в группу стран со средними доходами. Все это произошло при Путине после катастрофического развала и кризиса, устроенного Горбачевым и продолженного Ельциным. Тризман представляет весьма взвешенную, даже прозаическую интерпретацию этой истории, оппонируя тем своим коллегам, которые обвиняют Путина в диктатуре и реваншизме. Такие обвинения просто смехотворны: на деле Россия 20 лет «находилась в изоляции, покинув Восточную Европу, бросив своих союзников из третьего мира, отступив к своим границам, даже когда ее новые соседи поставили в худшие условия русскоговорящие меньшинства, а ее давний соперник, США, выпускал ракеты и пехотные бригады по всему земному шару». Путина критикуют за то, что совершенно обычно и не вызывает никаких эмоций в большинстве стран мира: «слабые парламенты, государственная собственность с вмешательством в электронные СМИ, а также несовершенное обеспечение прав собственности». Россия «почти во всех отношениях стала похожа на другие страны, имеющие приблизительно такой же уровень доходов» – весьма средний по мировым меркам. И жизнь в такой стране «не так проста для большинства ее граждан, которые, в общем-то, хотят, чтобы их страна превратилась в скучную, богатую демократию».

Особенное, весьма пристрастное и подозрительное отношение Запада к Москве связано с тем, что «Россия-слишком большая, чтобы ее можно было игнорировать, слишком огромная, чтобы поглотить ее». Она также «находится в эпицентре важных событий», ее интересы во многих важных пунктах расходятся с интересами США. Обвиняя Путина, Запад больше рассказывает не столько о нем, сколько о себе. Впрочем, с учетом того, что книга написана до Крыма и СВО, актуальные взгляды автора вполне могли измениться… Но самое интересное здесь не это. Тризман предлагает собственную интерпретацию российской политики, придавая большое значение тому, о чем обычно не любят говорить применительно к нашей стране, – общественному мнению! Нефть, личности, идеи – все сыграло свою роль, но именно эволюциями общественного мнения автор объясняет главные политические повороты и перевороты, взлеты и падения лидеров, их важнейшие решения. Исследование начинается с перестройки. Согласно опросам ВЦИОМ, «до конца 1989 г. коммунистическая партия и лично Горбачев пользовались огромной поддержкой людей», виновниками же проблем страны считали «коррупционеров и бюрократический менталитет, а не саму партию». Все рухнуло за год с небольшим: уже в феврале 1991 г. доля полностью одобряющих действ и я Горбачева среди россиян упала с 52 до 15 %, доля доверяющих КПСС-с 51 до 26 %. Почти четверть всех членов партии покинули ее за это время. Судьба СССР таким образом была предрешена, и в конце 1991 г. никто не вышел защищать страну, ведомую в тупик обанкротившимся лидером.

Но если все определяет общественное мнение, то чем определяется оно само? Здесь Тризман, по сути, следует теории рационального выбора, объясняя взлеты и падения популярности политиков эффективностью их экономической политики. «В 1990 г., впервые с начала перестройки, уровень жизни россиян резко снизился». На смену позитивной динамике материального положения пришла негативная. В декабре 1990 г. 93 % опрошенных зафиксировали ухудшение качества продуктов питания и 92 % – промышленных товаров. За год в четыре раза выросла доля тех, кто говорил об ухудшении собственного материального положения. «Испугавшись пустых полок в магазинах, россияне склонялись к радикальной экономической реформе», оставляя позади медлившего и осторожничавшего Горбачева. К осени 1990 г. 73 % высказались за малую приватизацию, к концу 1991 г. 74 % поддержали переход к рыночной экономике. Горбачев проиграл конкуренцию более смелому и радикальному Ельцину: уже весной 1991 г. 59 % считали, что он «ближе к народу» (против 16 % за Горбачева). Итак, экономический кризис, ставший результатом стечения сразу многих фундаментальных и конъюнктурных обстоятельств, выбил стул из-под генсека КПСС и освободил место воинствующему антикоммунисту. Конечно, свою роль сыграл и взрыв сепаратизма в союзных республиках, однако Тризман призывает не переоценивать его значение.

Дело не в мелких группках националистической интеллигенции, заразивших свои народы вирусом национализма. Ключевым фактором, возможно, стал… неудачный календарь выборов! «Так как страна демократизировалась, то первые выборы могли иметь решающее значение» для формирования основных политических размежеваний. «Если выборы состоятся сначала для центральных органов, у активистов появляются стимулы для создания общенациональной партии… Победитель получает мандат по всей стране». У нас же, наоборот, выборы стартовали в республиках, что поощрило кандидатов баллотироваться на антимосковской платформе. Складывание общесоюзной реформистской партии, зачаток которой образовался в 1989 г., тем самым было прервано. «Российские активисты поняли, что могут получить больше влияния на субнациональном уровне… Национализм стал способом агитации за голоса» и направил их разочарование перестройкой в определенное русло. Сам Ельцин сменил риторические акценты: с реформы – на российский суверенитет. Как результат, «общесоюзного реформаторского движения так никогда и не возникло. Местные сепаратисты во многих местах были единственной сплоченной оппозицией». Экономический паралич СССР стимулировал переход местных коммунистических номенклатурщиков на позиции национализма. «Как только потребительские товары исчезли и советская власть зашла в тупик, распад оказался единственной надеждой для проведения быстрых экономических реформ».

Аналогичную закономерность Тризман прослеживает и в последующих эпизодах борьбы за власть. Проведенный им статистический анализ рейтингов Ельцина и Путина за длительный промежуток времени демонстрирует тесную их корреляцию с представлениями людей о состоянии дел в экономике. Проще говоря, чем лучше обстояли дела, тем выше был рейтинг президента; верно и обратное. Секрет катастрофической непопулярности как Горбачева, так и Ельцина на завершающих этапах их карьеры автор усматривает в подрыве экономического оптимизма граждан, вызванного глубоким хозяйственным кризисом. Другие факторы-личные пристрастия различных групп избирателей, проблемы с имиджем и странными поступками лидеров – сыграли гораздо меньшую роль. Так, первоначально возвышение Путина в 1999 г. было связано со страхами граждан по поводу вторжения чеченских террористов в Дагестан и жестким отпором, которым им дал новый премьер. Затем, когда российские войска вошли в Чечню и война перешла в затяжную фазу, ее поддержка среди граждан резко упала. Тем не менее популярность Путина осталась весьма высокой. Автор объясняет это экономическим подъемом, стартовавшим в 1999 г. и продолжавшимся непрерывно до 2008 г. Итак, «загадочная русская душа» не более уникальна, чем душа бельгийская или аргентинская. К ней можно и нужно подыскать ключик, и самый короткий путь для этого-изучать общественные настроения, ценности, их связь с экономической ситуацией. Ну и принимать решения, соответствующие ценностям большинства граждан! Так, как после Горбачева и Ельцина это стараются делать в Кремле…

Борис Кагарлицкий*

Реставрация в России

M.: URSS, 2012

Произошедшее на президентских выборах 1996 г. левый политолог Борис Кагарлицкий* считает не революцией, принесшей нашей стране рынок в экономике и свободу во внутренний политике, а «реставрацией». Прежде всего, он отрицает прогрессивный характер произошедших в результате распада СССР и свержения власти КПСС изменений. При Ельцине, напоминает он, Россия пережила «самый глубокий спад в мирный период за всю историю нового времени». Производство в промышленности и сельском хозяйстве сократилось наполовину, «усилилась технологическая отсталость. А главное, резко уменьшилось население».

В ходе революций производство обычно снижается, люди страдают, но «потрясения открывают путь к становлению новых общественных отношений, которые создают новые условия для экономического роста». Резко усиливается вертикальная мобильность. У нас же произошло как раз обратное: «общество стало более элитарным и менее демократичным в смысле социальной динамики. Наблюдался упадок образования». А главное – новые экономические структуры, пришедшие на смену старым, нельзя назвать передовыми ни по каким критериям – ни по капиталистическим, ни по социалистическим. Они не создавали нового капитала, не приносили новых технологий, не сделали более справедливым распределение общественного богатства – наоборот, все указанные аспекты резко ухудшились по сравнению с позднесоветскими реалиями.

«Происходит не укрупнение, не консолидация капиталов и предприятий. Наоборот, сильные производственные структуры разваливаются, чтобы могли процветать примитивные посреднические конторы, банки, находящиеся порой еще на уровне средневекового ростовщичества». В девяностые годы, заключает Кагарлицкий, «в России происходила не „реформа“ и уж тем более не „революция“. Это была Реставрация». Объявив себя преемником царской России, ельцинский режим повторил многие черты отсталости существовавшего тогда полуфеодально-полукапиталистического строя. Налицо преемственность худших черт – бюрократизма, авторитаризма, коррупции. Это «олигархический капитализм», или «бюрократический коллективизм», который выглядит безнадежно отсталым на фоне динамично развивающегося западного капитализма.

Россия девяностых по Кагарлицкому – это гибрид, совмещающий общинный, корпоративный, авторитарный и даже феодально-бюрократический элементы с элементами капиталистическими в той мере, «в какой она является частью глобальной капиталистической экономики, мирового рынка капиталов, международного разделения труда». Отсталые структуры и порядки являются важнейшим условием и даже «конкурентным преимуществом» российской олигархии. «Без бюрократического коллективизма, поддерживающего стабильность в обществе, не смогли бы расцвести европеизированные коммерческие фирмы, а компрадорский капитал не мог бы удерживать народ в повиновении». Отсталость-это следствие периферийного положения нашего капитализма: «там, где для участия в мировом разделении труда требовалась модернизация, она и происходила, причем впечатляющими темпами. Но это лишь углубляло застой в других сферах».

Реставрировав дореволюционный режим в фарсовом, пародийном варианте, Россия «обрекла себя на постоянный дефицит финансовых ресурсов, бегство капиталов и вывоз сырья». Для периферийной страны она «оказалась чрезмерно развитой, что и предопределило неизбежный упадок промышленности, технологии, науки и образования». Последствия неолиберальной политики Гайдара и его команды оказались столь катастрофичны, «что грозят полным распадом общества. А это уже не устраивает даже тех, кто наживается за счет проводимой политики». Резонно, что после катастрофического дефолта 1998 г. неолиберальный курс сменился государственным вмешательством, «неолиберализм сменялся консерватизмом, западничество и космополитизм – умеренным национализмом и „державностью“, имитация демократии-более открытым авторитаризмом». Целью государства становится «стабилизировать социальную и экономическую систему в том виде, в каком она сложилась». Жестко и ясно.

Юрий Левада

От мнений – к пониманию

M. МШПИ[11], 2000

«От мнений – к пониманию»-это девиз, под которым ВЦИОМ проработал с 1992 по 2003 г. Позже команда Левады, образовав свой собственный опросный центр, взяла его с собой. Сборник статей второго директора ВЦИОМ, опубликованных в журнале «Мониторинг общественного мнения» в 1990-х годах, спустя два десятилетия после выхода в свет носит характер не столько исторический, сколько методологический, и поэтому читается небыстро-текст насыщен мыслями, он вязкий, плотный. Но читать его нужно, ибо минувшие десятилетия его совершенно не обесценили.

Причин две: с одной стороны, оперируя преимущественно конъюнктурными данными опросов общественного мнения, Левада всегда стремился смотреть «поверх цифр», копать существенно глубже, чем того требует обычная полстерская работа «на злобу дня». В момент опубликования такой подход мог даже раздражать, казаться пустым «умничаньем». Зато с большой дистанции-делает текст актуальным, даже когда лежащие в основе его появления события и перемены сами по себе уже никому особо не интересны. Это тот самый «лес», который далеко не каждому удается видеть за «деревьями».

Вторая причина утилитарной полезности книги Левады сегодня-то, что мы живем в обществе родом из советского общества 1980-х и российского – 1990-х годов. Обстоятельства, персоны и моды меняются, но механизмы социально-политических процессов во многом остаются прежними. Поэтому методологию анализа текущей политики, разработанную Левадой, вполне эффективно можно применить и к пониманию перипетий десятых и двадцатых годов нашего века.

Вот пример социального механизма, раскрытого Левадой и актуального как тогда, так и теперь. На примере выборов президента – 1996, ознаменовавшихся в том числе кратковременным взлетом популярности генерала Лебедя, он реконструирует механизм появления «третьей персоны». Не «третьей силы» – ей в условиях принципиальной биполярности постсоветской российской политики (власть – оппозиция), взяться просто неоткуда. А именно «третьей персоны», запрос на которую биполярная система генерирует постоянно. Четыре ключевых элемента этого феномена:

1) субъект действия (реального или воображаемого), стоящий вне официальной сцены или хотя бы отчасти маргинальный – «возмутитель спокойствия» (потенциал протеста);

2) опора не столько на организационные структуры/сети, сколько на личное влияние и связи (харизматический потенциал);

3) апелляция к народу-неструктурированной и неэлитарной массе (популистский потенциал);

4) программа исполнения массовых желаний, не скованная никакими ресурсными рамками (потенциал ожиданий).

С помощью такой методики анализа прекрасно раскрывается феномен Лебедя-точно так же, как и феномен раннего Ельцина (1987–1990), а позже-Навального[12]. Вся дежурная – и абсолютно верная – критика в их адрес игнорирует тот важнейший факт, что подобное сочетание «слабостей» и «недостатков» само по себе-главный секрет их силы (реальной или возможной). И таких социальных механизмов, вскрытых и разложенных по полочкам Левадой, десятки! Мне, с учетом моих профессиональных интересов, ближе его методика именно политического анализа, но в книге ей уделено только 200 страниц из 550, остальное же посвящено природе общественного мнения и проблеме «человека советского» (и постсоветского, разумеется) – так что увлеченные социальной антропологией и методологией изучения «гласа народа» тоже найдут здесь для себя бездну пользы и удовольствия.

Напоследок-еще один интересный кейс от Мастера: как анализировать показатели доверия к политикам с целью прогнозирования их перспектив. Он показывает, как через бесконечную толщу опросных данных, этой по преимуществу пустой и небогатой породы, можно добывать истинные алмазы знания. Кейс, разобранный на примере выборов-1996, сегодня как никогда полезен в контексте не стихающих «войн рейтингов». Левада изучает конверсию «доверия» как базовой валюты массовой политики в поддержку и приверженность и подмечает целый ряд логических несообразностей, которые необходимо понять. Например, доверие к Ельцину на протяжении кампании росло, хотя оценка его деятельности оставалась резко критической. Далее, доверие Явлинскому было высоким, но в голосование оно не конвертировалось. Наконец, доверие к Лебедю чрезвычайно возросло уже после того, как Ельцин взял его в свою команду, а тот призвал своих сторонников поддержать действующего президента.

Осмысляя эти парадоксы, Левада выводит свою типологию политического доверия с тремя уровнями. Базовых типов доверия он выделяет три: доверие как готовность признать и подчиниться авторитету лица (пример – отношение к Ельцину его избирателей), доверие как признание личных качеств/достоинств (отношение к Явлинскому его сторонников) и доверие как уверенность в способности героя к действиям, направленным на избавление от бедствий (массовое отношение к Лебедю после его назначения).

К этому социолог добавляет различие между мужским и женским типами доверия. Мужское – расчетливое, оно нуждается в проверке и подтверждении реальными действиями («по делам их узнаете их»). Женское – нераздельное, ценностно или традиционно подкрепленное («не по хорошу мил, а по милу хорош»).

Наконец, доверие активное и пассивное: первое эмоционально нагружено, может вести к мобилизации и коллективным действиям. Второе означает терпеливую покорность обстоятельствам («как бы не было хуже») и отторжение коллективных акций. Отсюда всего шаг до увязки доверия (как отношения) и действия: если доминирует пассивное доверие мужского типа, то действие предшествует доверию (это пример победы Ельцина в 1996 г.). Активное доверие женского типа само инициирует действие: увлечение, иллюзия и вдохновение способны двигать горами (здесь я бы вспомнил победу «Единства» в 1999 г.).

Юрий Левада

Ищем человека. Социологические очерки. 2000-2005

М.: Новое издательство, 2006

Последняя прижизненная книга Юрия Левады – сборник его статей, опубликованных в журналах «Мониторинг общественного мнения» и «Вестник общественного мнения» и основанных на данных исследований ВЦИОМ (2000–2003) и «Левада-центра»* (2004–2005). Сборник включает три раздела, посвященных анализу социально-политической конъюнктуры России начала XXI века, изучению механизмов формирования и изменения общественного мнения и осмыслению результатов очередной волны многолетнего проекта «Советский человек», проведенной в 2000 г. Статьи не ограничиваются опросами общественного мнения и, как принято у Левады, вписываются в широкий контекст изучения общества – преимущественно в оптике структурного функционализма Толкотта Парсонса.

Конъюнктурная часть книги сосредоточена на важнейших событиях российской политики ранней путинской эпохи. Наиболее интересное из них, возможно, – монетизация льгот и связанные с ней общественные протесты 2005 г. Левада оценивает саму реформу как «удивительную… недальновидность и непредусмотрительность, а также неспособность власти оценить серьезность ситуации и адекватно реагировать на нее». Вызванные монетизацией протесты тем более неожиданны, что «российский человек… обладая огромным потенциалом социального терпения и приспособляемости, чаще всего предпочитает адаптацию к обстоятельствам, даже „понижающую“, но не возмущение и протест». Тем не менее страна увидела активные протестные действия по стороны тех, от кого их меньше всего можно было ожидать, – «наиболее обездоленных, пожилых, малообеспеченных».

Чтобы парализовать установку на терпение и адаптацию, потребовались «чрезвычайные и мощные усилия»… со стороны самой власти! Левада усматривает здесь неэффективность властной системы принятия решений и невнимание властей к проблеме собственной легитимности и дальних последствий своих действий. Народное возмущение стало реакцией на отказ властей от привычного с советских времен типа отношений с населением, когда заниженная оплата труда и отсутствие работающей системы поддержки бедных компенсировались различными льготами, что поддерживало образ «отечески заботливого» государства. Стихийные выступления протеста были направлены против демонстративного ущемления «законных» (привычных) прав и вызвали у властей замешательство и даже панику.

Внимание политиков к общественным настроениям обычно сводится к рейтингам, и с приходом Путина, констатирует Левада, такое внимание сильно выросло. На его взгляд, это следствие политического стиля, при котором «поиски решений общественно значимых проблем подменяются возней вокруг „имиджа“ институтов и причастных к ним фигур». Тем значимее феномен устойчиво высоких рейтингов, каждое – весьма редкое – снижение которых сразу привлекает огромное внимание со всех сторон, не исключая и самих респондентов. Почему рейтинги Путина, в отличие от его западных визави, почти не реагируют на конъюнктурные события? Потому что, утверждает автор, они «выражают в первую очередь не оценки определенных действий данного лидера, а состояние комплекса массовых ожиданий, надежд, иллюзий, связанных с ним». Любая массовая реакция на события ослабляется, проходя через призму этого комплекса, до степени угасания.

Итак, «рейтинг показывает не то, что люди непосредственно „видят“, а то, что они готовы или хотели бы „видеть“. Люди в массе скорее держатся за собственные иллюзии, чем опираются на „реалии“ опыта». Левада указывает также на работающий механизм перераспределения ответственности с лидера на прочих носителей власти. И, наконец, налицо неопределенность и размытость самих критериев поддержки – от фанатичного «всегда!» до ироничного «одобрям-с». Здесь коренится «возможность нарастающей эрозии (вырождения) качества „рейтингов“ под поверхностью стабильно высоких показателей», а также «перспектива хронического их внутреннего загнивания».

Спустя полтора десятилетия после описанных в книге событий очевидно, что многие предсказания Левады не сбылись. Эпоха Путина продолжается, президент находит и создает все новые источники общественной поддержки, а ее общий уровень остается высоким. Тем не менее конкретный анализ многочисленных острых ситуаций в российской политике, как и осуществленный Левадой разбор фундаментальных механизмов функционирования общественного мнения, сохраняет актуальность как блестящий пример внимательного и концептуального изучения социальной реальности с привлечением огромного массива опросных данных.

Юрий Левада

Время перемен

Предмет и позиция исследователя

М.: НЛО, 2016

Очередной сборник статей второго директора ВЦИОМ Юрия Левады отражает историю его становления как исследователя социальной реальности, захватившую несколько эпох: здесь и брежневский «застой», когда свобода творчества в социологии была существенно ограничена и многое приходилось делать «не благодаря, а вопреки», и перестройка, когда приход во ВЦИОМ дал Леваде возможность впервые опереться на мощную базу эмпирических исследований, и чрезвычайно благодатные для него девяностые годы, когда руководство мощным исследовательским коллективом позволило оформиться его авторской концепции изучения социальных процессов распада «советского человека», и начало нулевых годов, когда стал очевидным крах надежд на ускоренную «западнизацию» российского общества и пришлось разрабатывать научные подходы к осмыслению новых и непредсказанных социальных реалий эпохи «путинизма». Статьи, помещенные в сборник, посвящены и общей методологии исследования социальных процессов, и анализу разложения позднесоветского общества и его институтов, и эволюции «человека советского» в постсоветских обстоятельствах. Благодаря этому в книге хорошо прослеживается эволюция научной мысли Левады: от элементов «советского марксизма»-через глубокое изучение социологии культуры и рецепцию структурно-функциональной теории Парсонса и Мертона, а затем, отчасти, теории модернизации – к собственным, уже целиком авторским способам осмысления изменений в советском и российском обществе.

Почти каждая из статей сборника интересна сама по себе, но в краткой рецензии есть возможность остановиться только на нескольких, предпочтительно – самых поздних, то есть наиболее близких к нашим дням. Так, в статье 2006 г. «Особые люди» речь идет о концепте «особого пути» России, якобы объясняющем все происходящее с нами. В конце XX века советские «особые люди» оказались лишены привычных защитных перегородок от всего «чужого и чуждого», что «сделало неизбежным постоянное практическое сопоставление, сравнение, влияние исторически разделенных миров, в том числе на человеческом, социально-антропологическом уровне», причем зачастую в режиме шока. И почти тут же стартовали новые попытки «отгораживания» от мира, нового изоляционизма, которые стали «средством самоутверждения (на „своем“ уровне) и самооправдания („не получилось“)». Левада зафиксировал конфликт между массовыми представлениями о том, что россияне отличаются от других людей, и о том, что они «такие же, как все». По его оценке, сходство нашего и ненашего человека относится скорее к плоскости надежд и устремлений, то есть к будущему. Между тем резко отличающаяся социальная реальность заставляет нашего человека вести себя иначе, чем «не наш», – а значит, и находить нетравмирующее обоснование такому поведению. Поэтому можно в одно и то же время «утешаться концепциями собственной исключительности, стремясь к „западным“ берегам». Ученый признает терапевтическую ценность такого соединения, но указывает на его потенциальную опасность: «попытки войти в современный мир с грузом старых притязаний на исключительность, а также со старыми имперскими амбициями создают новые опасные тупики на пути продвижения к этому миру».

Другая статья 2006 г. «Альтернативы: обретенные и утраченные» посвящена феномену «безальтернативности», который «играет заметную роль в ориентации (или дезориентации) общественного мнения». Безальтернативность существующей реальности иллюзорна, но нужна для ее – реальности – самооправдания через якобы «неизбежность». Люди склонны считать безальтернативными, во-первых, события действительно важные и занявшие большое место в социальной памяти целых поколений, а во-вторых, те, что оцениваются как положительные. На самом деле любые исторические события имеют вероятностный характер, и так к ним и нужно относиться. Автор анализирует структуру «процессов и обстоятельств, которые формируют-и разрушают-конкретные ситуации „безальтернативности“ на различных исторических поворотах». Возьмем Октябрьскую революцию: если в самом начале 1917 г. для России «имелся довольно обширный набор возможных выходов из кризисной ситуации», то уже к осени «поле выбора сузилось до предела: выбирать осталось лишь того, кто сумеет обуздать или оседлать радикализированную массу». Другой пример – распад СССР: сейчас он многим кажется следствием «заговора» или «сговора», но в реальных обстоятельствах перестройки он мог быть предотвращен «либо массированными насильственными акциями, либо своевременной реализацией какого-то взаимоприемлемого конфедеративного проекта. Для первого варианта у горбачевского руководства не хватало самоуверенности, для второго-дальновидности (и времени)». Таким образом, «ретроспективная безальтернативность» неисторична, но в реальных обстоятельствах социальной и политической борьбы альтернатив хватает. Увы, многие из них оказываются фантастическими, нереалистичными, «пустыми». Чтобы сломать безальтернативность, заключает Левада, недостаточно бороться против существующего порядка/режима. Надо разрабатывать по-настоящему альтернативные варианты развития страны, делать это всерьез и адекватным способом предъявлять их обществу. Именно этого понимания и умения единомышленникам Левады, к которым он обращается, критически недостает.

Статья «Бремя мнимого выбора» анализирует возможности и обстоятельства транзита власти, намечавшегося на 2007–2008 гг. Автор предупреждает, что свобода выбора здесь иллюзорна и скрывает тот факт, что выбирать придется не кандидата, а сразу «победителя». «Избиратели в массе своей примут как неизбежность и сам прием „назначения наследника“, и того неизвестного пока фаворита, которому эта роль будет уготована». Важно, что «оговорки и сомнения, которые, видимо, будут сопровождать принятие российскими избирателями предложенный (навязанный) им результат „верхушечного“ выбора, надолго определят качество общественной поддержки „преемника“ и его окружения». Кроме того, сложность выбора преемника – не иллюзия, а реальность: она объясняется необходимостью совместить в ней такие разные требования, как «видимость легитимности (или признанности?) переходных процедур при очевидном отрицании буквы и духа соответствующих законов», задачу вопреки кадровым перетряскам «сохранить в неприкосновенности „вертикальную“ опору (реперный административно-политический механизм) власти и соотношение конкурирующих групп влияния в ее верхних эшелонах», заботу «о личной и групповой (карьерной, статусной и пр.) безопасности круга причастных к принятию решений», наконец, потребность «придать видимость какого-то „обновления“ курса, стиля, кадрового состава при стремлении по мере возможности сохранить неизменными… тенденции и нравы в политике». При этом кадровый ресурс власти «ограничен ее собственными рамками», допуск принципиально новой фигуры нежелателен и невозможен. Бремя выбора преемника безраздельно принадлежит «верхам», и они, естественно, постараются сделать перемены мнимыми. Их цель – по максимуму отложить момент «неизбежных, назревших, наболевших перемен „большого“, социально-исторического масштаба». Такие перемены растянуты во времени, тогда как планируемые властью «ближние» перемены лиц «не снимают накопившихся проблем, а лишь перекладывают их на другие плечи».

Закончим обзор статьей «Человек недовольный?», в которой автор разбирает очередной парадокс общественного мнения: «широко распространенное, практически всеобщее недовольство происходящим в стране и собственной жизнью при сохраняющемся высоком уровне заявленного гражданами оптимизма и одобрения государственного руководства». Что важно-недовольство, «как правило, не переходит в протест, тем более в активный». Дело в том, что недовольство и протесты «сосредоточены преимущественно в наиболее консервативных слоях и имеют скорее традиционалистский, чем авангардистский характер» (написано через полтора года после широких протестов против монетизации льгот). Общество наше остается бедным, причем не только в материальном смысле, но и в смысле ценностей – «убожества ценностных горизонтов». Иными словами, мы боимся и не умеем мечтать. Это создает «базу для спекуляций „левого“ и популистского типа», хотя на самом деле «под маской „левых“ выступают люди и группы, ориентированные на консервативно-советские порядки». Их уровень запросов апеллирует не к туманному будущему, а к «надежному» советскому прошлому, к «пройденным образцам». Со своей стороны, и власти оперируют не обещаниями грядущих успехов, а аргументами типа «может быть хуже». В такой ситуации протестные выступления носят преимущественно «характер призывов и просьб, обращенных к правительству и отнюдь не направленных против политики и власти в целом». Недовольство «не имеет определенного „адресата“: оно не направлено ни против власти, режима, конкретных политических деятелей, ни на утверждение или защиту определенных институтов, прав, достигнутого уровня возможностей и т. п.» Настроения недовольства не организованы, что «создает основу для манипулирования ими со стороны власти и ее политрекламной („технологической“) обслуги». Настоящий парадокс-в том, что «вынужденная апелляция недовольных групп к власти предержащей усиливает их зависимость от правящей бюрократии». Рассеянное и беспомощное массовое недовольство «на деле служит средством нейтрализации и обесценивания протестного потенциала».

Автандил Цуладзе

Большая манипулятивная игра

М.: Алгоритм, 2000

В 1990-е годы в Россию пришли свободные выборы. Довольно быстро стало понятно, что для победы на них нужны профессионалы: рекламщики, пиарщики, политические журналисты и комментаторы, политконсультанты… Они не работают бесплатно, и стоимость выборов стала быстро расти. Постепенно сформировался корпус «профессиональных выборщиков», тесно связанных с медиа. Теперь без них выиграть выборы стало почти немыслимо. Начиная с 1996 г. эти люди играли ведущую роль в определении исхода любых выборов, включая самые главные. Апофеозом их влияния стали 1999–2000 гг., когда итоги выборов Думы и президента оказались совершенно другими, чем можно было ожидать на основании первоначальных раскладов. Такой исход определил судьбу России на несколько десятилетий вперед. О ключевых моментах этой «сдвоенной» выборной кампании подробно рассказывает в своей книге Автандил Цуладзе, один из ведущих отечественных исследователей политических мифов и манипуляций. По его оценке, именно в 1999–2000 гг. мы увидели «торжество манипулятивных технологий». И это важный элемент того времени-то ли «лихих», то ли «свободных» девяностых, о котором многие стали забывать.

Эпоха больших политических манипуляций в нашей стране, по мнению автора, началась после расстрела Белого дома, когда все участникам стало понятно: еще одного вооруженного столкновения страна может не выдержать. Новая Конституция специально отвела недовольным оппозиционерам «песочницу» – в виде бессильной и безобидной, но шумной Госдумы. Никаких реальных последствий результаты выборов в Думу обычно не несли, но развлекали население – и давали возможность оппозиции «оставаться при деле». Однако по мере ослабления политических позиций Ельцина выборы превратились для него в большую проблему. Рецепт ее решения был найден в 1996 г.: так как победить в реальной политике Ельцин просто не мог, ее подменили виртуальной. Это сделали политтехнологи, с помощью СМИ на короткое время создав в умах избирателей мифологическую картину происходящего. Политический процесс стал виртуальным благодаря тому, что одна из сторон (власть) сменила правила игры по своему усмотрению. Демократические преобразования были свернуты в пользу манипулятивных технологий. Политтехнологи затянули электорат в игру, где моделировалась условная, виртуальная реальность. В ней-то и делался политический выбор!

Цуладзе описывает разнообразные технологии, большинство из которых направлены на то, чтобы изменить представление людей о реальности. Если это получается, то и в самой «реальности происходят изменения, вызванные информационным воздействием». Так виртуальность становится весомой частью реальности! Именно это произошло сначала в 1996, а затем в 1999 г. На думские выборы-1999 ельцинская власть вышла ослабленной, дискредитированной, без собственной партии. Зато противники были сильны – самая популярная партия страны КПРФ и номенклатурно-губернаторский блок «Отечество – вся Россия» (ОВР) Лужкова и Примакова. Казалось, провал ельцинской «семьи» был неизбежен. Но все получилось наоборот! Реализовался сценарий, разработанный Кремлем: на первое место вышел слепленный на скорую руку блок «Единство», ОВР набрал меньше 12 %, а коммунисты внезапно оказались партнерами власти. Как же так вышло? Автор раскрывает два секрета успешности манипулятивной игры-1999. Во-первых, «удалось канализировать народное недовольство, найти более сильный раздражитель, чем „семья“ президента – чеченских террористов». Во-вторых, получилось «превратить исполненную драматизма политическую борьбу в фарс, комедию, шоу, в котором Кремль выступил постановщиком, а лидеры ОВР – главными „персонажами“».

Лужков и Примаков не смогли ничего противопоставить кремлевской новинке – впервые примененной «технологии создания политических призраков». Невообразимого уровня достигло мастерство демиургов «информационных войн», прежде всего Сергея Доренко, в одиночку парализовавшего половину всего блока Примакова-Лужкова. Разработанная ими легенда о мудром, опытном, предсказуемом Примакове была вытеснена легендой о немощном, старорежимном, несовременном Примакове. На выборах победил не традиционный для России административный ресурс, а более продуманная PR-концепция! Привлекательный «воздушный шарик» в лице «Единства» быстро лишил ОВР лидерства. «СМИ показали себя прекрасным манипулятивным орудием» – и окончательно развеяли все иллюзии о собственной объективности и неангажированности. Театрализация выборов шла рука об руку с их деидеологизацией. Как результат, в новой Думе «Единство» вступило в альянс со своими, казалось бы, идейными антагонистами (КПРФ), а ОВР и либеральные партии остались не удел. Триумфальный для Кремля исход выборов-1999 позволил запустить второй этап передачи власти: 31 декабря Ельцин ушел в отставку, выборы президента были назначены досрочно, на март 2000 г. «Большая манипулятивная игра» вступила в завершающую фазу.

На самом деле она была выиграна еще на старте: победа Путина, по большому счету, была предопределена, вопрос был только в том, состоится ли она во втором туре или уже в первом. Все прошло удачно для Путина, второй тур не понадобился. Прежде всего, главный оппонент – Примаков, растерявший рейтинг и деморализованный поражением на думских выборах, – выдвигаться отказался. Кандидатом № 2 стал скучный и бесперспективный «человек из прошлого» – Зюганов. Плюсом к этому Путин отказался от идеологического позиционирования и не выдвинул никакой программы. Вопрос «Кто вы, мистер Путин?» оставался без ответа, и это позволило объединить избирателей совершенно разных убеждений. Наконец, Путин усиленно делал вид, что не ведет никакой кампании, а работает – работает президентом! Что телевидение и показывало избирателям в ежедневном режиме. Выход из «манипулятивной игры» новая, путинская власть видит в постепенном восстановлении квазисоветских структур власти и подчинения. Сам автор считает, что нужно было вместо этого вернуться к курсу на построение полноценной демократии, от которого отказался еще Ельцин. Увы, Ельцин настолько дискредитировал демократию, что народ ждал только «спасителя» с твердой рукой. Ждал – и дождался.

Илья Жегулев

Ход царем. Тайная борьба за власть и влияние в современной России от Ельцина до Путина

М.: Говард Рорк, 2022

Илью Жегулева можно назвать «Незыгарем для молодых и бедных». Этот журналист либеральных СМИ выпускает уже вторую книгу, посвященную властям предержащим современной России, слегка имитируя стиль расследовательской журналистики – но именно имитируя, поскольку никаких расследований на самом деле в его книгах нет. А что есть? Есть беглый пересказ чужих расследований и местами интересные беседы с Валентином Юмашевым – одним из самых близких к президенту Ельцину персонажей, настоящим автором его мемуаров. Есть еще легкий и ненавязчивый слог и умение ладно изложить важные события постсоветского периода нашей истории. Есть навык речистого публициста, стремящегося уместить всю сложность и противоречивость исторической ситуации в краткий журналистский очерк. Не удивлюсь, если для наших «зумеров» эта книга станет аналогом «Википедии», откуда можно быстро и удобно черпать оценки и суждения о девяностых годах. Для тех, кто не был непосредственным наблюдателем событий девяностых годов и вынужден знакомиться с ними по литературе, Жегулев предлагает своеобразную «Тайную историю» ельцинской эпохи, рассказанную одним из ее творцов.

Конечно, это огромный шаг вперед по сравнению с сугубо апологетической версией тех же событий, изложенной Юмашевым в мемуарах Ельцина. В отличие от лучших творений, вышедших из-под пера участников тех событий (а мне таковыми представляются «Гибель империи» Егора Гайдара и «Время Березовского» Петра Авена), «Ход царем» дает весьма беглый и в высшей степени пристрастный взгляд на это время. А оно остается для России чрезвычайно важным прежде всего потому, что именно тогда в основном и сформировался весьма специфичный тип политической и экономической культуры и структуры, определяющий, пусть и с важными последующими модификациями, нашу нынешнюю жизнь. Итак, что же важного открывает нам Жегулев, чего мы не знали о главных событиях 1990-х годов? Наверное, самое главное-это новая интерпретация одного из ключевых политических понятий того времени-«Семья». Семьей с большой буквы называли окружение дряхлеющего президента Ельцина, не занимавшее государственных постов, но скрытым образом, за счет родственных, финансовых и квазикриминальных рычагов контролировавших работу правительства и определявших как ключевые кадровые назначения, так и важнейшие решения федеральных властей.

Тезис, который защищает Жегулев, весьма неожиданный: никакой «Семьи», по сути, не было и быть не могло, так как Ельцин в принципе не терпел никаких вмешательств своих родственников в политику и держал всех их на дистанции. Максимум, чего им удавалось добиться, – это довести до него некую информацию или организовать его встречи с другими людьми. Только те, кто знал, как и когда президент готов принять неожиданную и даже неприятную для себя информацию, могли реально влиять на его политику. А знали прежде всего дочь президента Татьяна Дьяченко и ее будущий муж, тогда – просто младший друг и соратник Ельцина журналист Юмашев. Другим способом повлиять на решения президента было добиться от него согласия встретиться с определенными людьми. Этим искусством также в высшей степени овладели Дьяченко и Юмашев, благодаря чему не раз круто меняли важнейшие решения Ельцина. Вот такая «Семья, которой не было», но которая все-таки действовала – как показывает книга, порой весьма изобретательно и эффективно.

Само понятие «Семья», напоминает Жегулев, было изобретено и растиражировано Владимиром Гусинским и Евгением Киселевым – владельцем телекомпании «НТВ» и ее главным информационным киллером – в ситуации острой борьбы в 1999 г. Если Ельцин и его приближенные тогда поставили на Владимира Путина как «преемника», то Гусинский заключил союз с экс-премьером Евгением Примаковым. Их целью было создать удобный для критики и диффамации образ нелегитимной группы, узурпировавшей власть и правящей страной из-за спины немощного президента. Свои цели есть и у Жегулева, который, отнюдь не ограничиваясь изучением ельцинской семьи, завершает книгу рассказом о «семье Путина». Ее, по мнению автора, составляют не женщины и дети, а старые петербургские друзья президента, сегодня занявшие крупные посты и скопившие впечатляющие состояния. Они, утверждает Жегулев, успешно манипулируют Путиным, играя на его страхах и слабостях и прикрывая его в ситуациях, когда он по каким-то причинам не решается действовать публично. Итак, два президента, оба – «с семьей, но без семьи»…

Что же за парадокс такой? Зачем и почему все говорят о семьях, если предметный анализ окружения Ельцина и Путина и присущих двум лидерам способов принятия решений обнаруживает самое минимальное влияние на них со стороны ближних и дальних родственников? Этот вопрос в книге даже не поставлен. Выскажу осторожное предположение: разочаровавшись во всех социальных институтах советской поры и не создав новых, мы все свои упования ограничили простейшим атомом общественного устройства – семьей. Именно на нее мы надеемся, в ней ищем поддержку, ее защищаем – и ради нее готовы многим жертвовать. Деградация и распад сложных форм социальности стимулируют повсеместную экспансию кровнородственных отношений – как в экономике, так и в политике, и в культуре. И хотя ни Ельцин, ни Путин «семейными» политиками никогда не были, общественное мнение приписывает им наличие политических «семей», поскольку ни в какие более высокие мотивы и механизмы их действий не верит. «Семейность» в экономике и политике, реальная и мнимая, может стать интересным объектом исследования, а книга Жегулева наряду с другими свидетельствами эпохи – сумбурным, ангажированным, но все-таки полезным историческим источником. А других современники важных событий, как известно, не производят…

От плебисцита – к выборам

Как и почему россияне голосовали на выборах 2011–2012 гг.

Под ред. Валерия Фёдорова

М.: Праксис, 2013

Выборы в Госдуму – 2011 и выборы президента России – 2012 стали во многом рубежными в современной политической истории нашей страны. «Президентство надежд» Дмитрия Медведева завершилось снизившимся результатом правящей партии на думских выборах и массовыми протестами, названными «белоленточными». Затем была острая борьба на выборах президента и тяжелая победа Владимира Путина, которую «несистемная» оппозиция отказалась признавать. В день инаугурации главы государства в Москве произошли крупные столкновения протестующих с полицией, завершившиеся серией арестов…

Параллельно менялось руководство внутриполитического блока Администрации Президента, были возвращены прямые выборы губернаторов, либерализована партийная система. «Несистемщики» объединились в Координационный совет, который, однако, просуществовал меньше года. Переизбранный на новый срок Владимир Путин начал «национализацию элит», усилил борьбу с коррупцией и одновременно – с «иноагентами», к которым были причислены некоммерческие организации, получающие любое иностранное финансирование. Был принят антиамериканский «закон Димы Яковлева», запрещена пропаганда однополых отношений, суды вынесли ряд приговоров «за оскорбление чувств верующих»…

Таких конфликтных и резонансных выборов с тех пор в нашей стране не бывало. Это бурное и противоречивое время с разных сторон проанализировали аналитики ВЦИОМ на материалах семи волн всероссийского панельного исследования, в котором приняли участие 1600 респондентов. Результатом их анализа и стала книга «От плебисцита – к выборам». Как полагали авторы, среди которых Леонтий Вызов, Владимир Петухов, Юлия Баскакова и др., электоральный цикл 2011–2012 гг. должен был «войти в историю России как переломный, знаменующий начало разворота от плебисцитарной модели голосования в качестве доминирующей к рационально-активистской». Многие обстоятельства того времени свидетельствовали в пользу такого прогноза.

Так, победа «Единой России» и Путина «потребовала совершенно других усилий, чем прежде, далась существенно более высокой ценой и была достигнута не благодаря консолидации значительного большинства российского общества, а, напротив, благодаря его поляризации и расколу». Путинское большинство – главная политическая реальность 2000–2008 гг. – сократилось в размерах, потеряло либеральное и отчасти левое крылья. Свой новый мандат Путин «получил от небогатого, не очень образованного и довольно сильно фрустрированного большинства, оставив продвинутое меньшинство, отказавшее ему в доверии, за пределами своей новой политической платформы». Президенту пришлось занять более четкую идеологическую позицию, что означало отказ от позиции «хватай всех» и соответствующие потери в голосах.

Политическая поляризация и идеологизация сильно контрастировали с плебисцитарным характером голосований, характерным для первых двух сроков путинского президентства. Система «моноцентрического» политического управления, последовательно строившаяся начиная с 2000 г., была нарушена. С другой стороны, изменения в расстановке сил оказались не так критичны: по факту «белоленточное» движение оказалось малочисленным, «выдвинутые демонстрантами лозунги-довольно малопопулярными, а их политическая организация – слабой до беспомощности. Угроза режиму в их лице была „фейковой“, несерьезной и скорее подтолкнула сплотиться вокруг В. Путина массы колеблющихся». Зато в политику вернулись драйв, непредсказуемость, эмоции, произошла ее частичная либерализация и демонополизация, стало больше свободы слова в СМИ.

Возникли некоторые возможности для трансформации режима из плебисцитарного в конкурентный. Подавлять, сворачивать конкурентные элементы – или добавлять их в общую конфигурацию, выстраивая более сложную, но и более перспективную конструкцию? Такой вопрос встал перед политическими управленцами в тот момент. И сначала движение действительно пошло в сторону усложнения. Реальность такой тенденции подтвердили, среди прочего, уверенные выступления Алексея Навального[13] и Евгения Ройзмана* на выборах мэров Москвы и Екатеринбурга в 2013 г.

Еще одна важная примета 2011–2012 гг. – всеобщая уверенность в том, что «выборы украдены», а их результаты власть фальсифицировала. Этой теме посвящена специальная глава книги, анализирующая миф о тотальных фальсификациях как эффективную политическую технологию. Ее успешность в исследуемой ситуации определило сочетание факторов: базово низкое доверие россиян институтам власти в целом, а политическим – в особенности; качественная, с опорой на иностранные ресурсы, подготовка прозападной оппозиции к делегитимации результатов выборов (создание корпуса «наблюдателей со смартфонами» и др.); новое на тот момент явление – быстрое распространение вирусных видео специально обученными людьми и их последующая трансляция армией блогеров и условно свободным сегментом СМИ; наконец, рыхлость и аморфность электората правящей партии, дезориентированной и деморализованной ходом и результатами выборов, плохая и замедленная реакция организаторов выборов, оказавшихся не в состоянии что-либо противопоставить кампании «Верните наши голоса!».

Погасить тему фальсификаций удалось только весной 2012 г. через дорогостоящую операцию по установке видеокамер на всех избирательных участках. Она смогла нейтрализовать попытку оппозиции повторить свой прием с «разоблачением фальсификаций» и политически обесценила этот ракурс критики.

Как мы знаем из последующих событий, тенденция к развитию конкурентного элемента в российской политии не реализовалась. Плебисцитарный режим в России полностью регенерировался благодаря событиям на Украине – государственному перевороту в Киеве в 2014 г. и последующей «Русской весне». Ценностная унификация (или «магистральный общественно-политический запрос»), характерная для 2000–2008 гг., надломилась в годы невнятной и противоречивой «тандемократии», а затем исчезла входе избирательного цикла 2011–2012 гг. Ему на смену пришел временный альянс «крайних» – националистов, либералов и левых, заключенный на Болотной площади в декабре 2011 г. под общим знаменем свержения режима.

Однако этот союз оказался внутренне непрочен и быстро распался, что стало большим успехом для Путина. Новый, более широкий альянс – с левыми и националистами, но без либералов, – президенту удалось построить только в 2014 г. В результате «Русской весны» путинское большинство восстановилось на новой и даже более широкой основе, а все не вошедшие в ее рамку политические силы оказались надолго маргинализованы. Но это уже другая история…

Выборы на фоне Крыма: электоральный цикл 2016–2018 гг. и перспективы политического транзита

Под ред. Валерия Фёдорова

М.: ВЦИОМ, 2018

Анализируя российский выборный цикл 2016–2018 гг., эксперты ВЦИОМ сфокусировались на трех темах. Во-первых, электорально-социологической: Михаил Мамонов и Леонтий Вызов проанализировали, как проходила борьба за голоса избирателей на выборах президента и депутатов Госдумы и почему итог оказался именно таким, а не другим. Второй аспект-методологический: Юлия Баскакова раскрыла детали применяемой ВЦИОМ методики электорального прогнозирования на базе опросов общественного мнения. Третий аспект-футурологический: Олег Чернозуб наметил возможные направления эволюции отечественной политии в контексте намечавшегося на 2024 г. «большого транзита».

Конечно, спустя годы многие из наблюдений и прогнозов, сделанных в 2018 г., кажутся недальновидными и неактуальными: слишком много всего важного и неожиданного произошло за это время. Пенсионная реформа, пандемия коронавируса, поправки к Конституции с «обнулением», специальная военная операция на Украине… Тем интереснее познакомиться с альтернативными вариантами развития событий: «что было бы, если бы не…» Напомним также, что даже в низкоконкурентных политических системах, к которым относится РФ, выборы все равно способны приносить самые разные сюрпризы, а потому должны быть предметом пристального внимания аналитиков безотносительно их политической ангажированости и идейной позиции.

В этом убеждает и представленная в книге серия интервью с ведущими отечественными политтехнологами, активно участвовавшими в событиях 2016–2018 гг.: все или почти все, что со стороны кажется предопределенным или неизбежным, на самом деле – плод творчества, активности и удачи вполне конкретных людей! И тем не менее выборы-2016 действительно состоялись «на фоне Крыма»: главным действующим лицом на них стало «крымское большинство», несистемная оппозиция из политики ушла, правящая коалиция из четырех думских партий во главе с «Единой Россией» триумфально победила. Причем, несмотря на сильно отличающиеся от прогнозов социологов результаты выборов, никаких значимых скандалов и обвинений в фальсификациях не последовало. Разительный контраст с драмой про «украденные выборы» образца декабря 2011 г.!

Причина этого – не только в высоком управленческом искусстве команды Владимира Володина, управлявшей выборами под лозунгом «КОЛ» (конкурентность, открытость, легитимность). Главная причина – в буквально потрясшем политическое сознание россиян воссоединении с Крымом и Севастополем. Вопреки последовавшим за этим болезненным санкциям со стороны Запада, падению цен на нефть, девальвации рубля и экономическому кризису, курс президента получил фантастически высокую поддержку, политической конвертацией которой и стали результаты выборов-2016.

Существенно сложнее прошли выборы президента в 2018 г. «Крымский» фон и здесь сохранялся, но уже скорее в качестве «уходящей натуры». После завершения экономического кризиса страхи потери стабильности, как и известный эффект «объединения вокруг флага», стали сходить на нет. Антизападная риторика перестала давать прежний ураганный эффект. Сформировался широкий общественный запрос на перемены, прежде всего в сфере экономики и социальных отношений. Подняла голову прежде молчавшая несистемная оппозиция. Системная же под угрозой полного растворения в пропрезидентской коалиции стала искать пути некоторого дистанцирования от Кремля.

И тем не менее президент Путин в апреле 2018 г. переизбрался с высоким результатом и при необычно высокой явке! Это стало большим успехом новой политической команды Кремля во главе с Сергеем Кириенко, сумевшей переломить негативный тренд и нейтрализовать практически все значимые электоральные риски. Удалось спозиционировать Путина не только как «гаранта величия» и «гаранта стабильности», но и – впервые за долгое время! – как «гаранта перемен». От серьезного разговора о перспективах страны и назревших реформах получилось технично уйти, сведя общественную дискуссию к обсуждению персональных особенностей кандидатов и уточнению градуса необходимого противостояния Западу.

Неожиданно эффективно была мобилизована поддержка Путина в молодежной среде. Предотвращен вероятный крупный успех нового кандидата от коммунистов – «красного директора» Павла Грудинина. Обеспечена высокая явка на, казалось бы, малоинтересные и потому маловажные для людей «промежуточные» выборы.

Можно ли было точно предсказать результаты выборов 2016–2018 гг., пользуясь данными социологических опросов? Вопрос нетривиальный. Достаточно вспомнить, что первые выборы в Госдуму (1993 г.) ознаменовались катастрофическим провалом всех социологических прогнозов, но уже следующие выборы, 1995 г., были спрогнозированы весьма качественно. Однако в 2010-х годах во всем мире резко выросло число неверных прогнозов (достаточно вспомнить непредсказанные успехи сторонников Брекзита и Дональда Трампа в 2016 г.). «Вечных» правильных рецептов не существует, понятно только, что опрос практически никогда не может быть равен прогнозу!

Прогнозирование – отдельная задача, требующая своих моделей, баз данных, исторических обобщений и наработанного опыта. В книге раскрываются сразу три различных прогностических подхода, использовавшихся ВЦИОМ в 2016–2018 гг. Первый построен на глубоком изучении симпатий и антипатий, электоральной истории и прочих факторов, характеризующих каждого из 1600 респондентов. Второй делает упор на скрытые и эмоциональные факторы политического выбора респондентов, которые можно изучать посредством нестандартных проективных методик-тестов. Третий, получивший название «прогнозный рынок», позволяет извлечь «мудрость толпы», пусть даже при относительно небольшом (50-100) числе участников, и применить ее для предсказания электорального результата.

Выборный цикл 2016–2018 гг. в целом прошел не по конкурентному, а по плебисцитарному сценарию. Забрезжившие в 2011–2012 гг. проблески поворота к большей политической конкуренции оказались аннулированы. Все дело в событиях 2014 г., обеспечивших Путину огромный запас популярности и исключивших из числа реальных вариант его скорого ухода с политической сцены. Дезинтеграция 2011–2013 гг. сменилась реконсолидацией, однако период «крымского консенсуса» завершился к 2018 г.

Конец ему положил сам Кремль – решением о повышении пенсионного возраста. Наступил «год черных очков», за которым последовала пандемия коронавируса. Спецоперация 2022 г. внесла свои радикальные коррективы, и теперь наша политическая система неизбежно на какое-то время становится еще менее конкурентной, открытой и динамичной. Устойчивость власти в этот период критическим образом зависит от умения и готовности Путина – ключевой фигуры плебисцитарной демократии-удерживать коммуникацию с основными социально-демографическими группами и средами.

Для этого в обществе, лишенном «третьей власти» и других привычных для западной парламентарной системы способов обратной связи, но при этом остающемся очень разным и сложносочиненным, необходимы другие инструменты. Если их не развивать, дистанция между властью и людьми будет постоянно расти, что станет особенно опасным ближе к 2030 г., когда вопрос транзита вернется в повестку дня. О направлениях развития и совершенствования таких страховочных инструментов, как магистральное направление эволюции российской политии, немало говорится в книге.

Политика

Юрий Пивоваров

Русская политика в ее историческом и культурном отношениях

М.: РОССПЭН, 2006

Небольшая книга корифея отечественных историко-политических исследований посвящена ключевым характеристикам русской политической культуры. Ключевой вопрос здесь – о ее изменчивости, способности к обновлению или, наоборот фундаментальной неизменности, иммунитете к переменам Пивоваров считает, что «после всех перестроек и реформ эссенция русской политии сохранилась. То есть что-то ушло, что-то появилось новое, однако главное, фундаментальное, „природа“ все та же». Многочисленные эпизоды «транзита» в русской истории автор описывает так: «отречемся от старого мира, разрушим его до основания, построим новый и вдруг обнаружим, что все это на самом деле было спасением мира старого – не по форме, по существу». Путинская стабилизация после ельцинских реформ – это «не просто „возвращение“ к советским временам. Это вообще возвращение. К тому, что было всегда. Было, несмотря на множество реформ, поверхностный политический плюрализм, кратковременные эпохи публичной политики».

Что же было всегда? А было (и есть) то, что Пивоваров называет самодержавной политической культурой. Ее главная характеристика – «властецентричность». Власть у нас – «ведущее действующее лицо исторического процесса, в ходе которого лишь меняет свои наименования». Власть всегда персонифицирована и имеет конкретного носителя – в отличие от Запада, где власть имеет абстрактную природу и отделена от личности правителя. Разделение властей у нас существует, но только уровнем ниже (то есть носит технический, служебный характер – как различие между полицией и госбезопасностью), а наверху-неразделенная, абсолютная Власть. Она «субстанция и субстанциальна», «посредствующие власти – функции и функциональны». Иными словами, «парламент, администрация и суд – не более чем исполнительные органы Власти». Последние пятьсот лет Россия «имеет два параллельных типа высших административных организаций»: технически-специализированные (приказы, коллегии, министерства) и абсолютно-самодержавные (государев двор, императорская канцелярия, ЦК КПСС, Администрация Президента). Последние занимаются всем, осуществляя связь между Властью и «посредствующими властями». Объект управления – один (страна, народ), а систем управления – две. Это делает конфликт между ними естественным и неизбывным. Как установил еще Ключевский, «в России нет борьбы партий, но есть борьба учреждений». Общественные противоречия, которые Запад решает через борьбу партий, у нас решаются через борьбу ведомств. Не имеет значения, что КПРФ соперничает с ЛДПР; имеет значение, что Минфин соперничает с Минпромторгом. И это не девиантность нашего развития, а его норма!

Другая особенность отечественной системы управления – ее неинституциональность. «Основным элементом, „актором“ администрации является не „институт“, а всякого рода „чрезвычайные комиссии“». Институты, будучи конституционно узаконены, осуществляют правильное управление; чрезвычайные комиссии создаются тогда, когда задачи управления не решаются посредством институтов. Конституционно они не существуют и часто выходят за пределы права. «Русская Власть не может допустить становления „правильной“ институциональной системы. Такая система была бы вызовом Власти, ограничивала бы ее, ставила под вопрос ее доминирующее положение». Власть и институты в России – «взаимоисключающие феномены». Глубоко неслучайно, что в РФ «самостоятельного правительства тоже нет. „Силовые“ министерства (и МИД) напрямую подчинены президенту, остальные – под контролем Администрации». Нет и самостоятельной «партии власти», она напрямую управляется из АП и лишь называет себя «правящей». Вообще, русская Власть периодически пытается преобразовать общество по своему образу и подобию и для этого создает специальные «внесистемные» организации: опричнину, петровскую гвардию, партию большевиков… Эти организации несут новые, альтернативные обществу мировоззренческие ценности. Их задача – спасти гибнущую, неадекватную обстоятельствам форму Власти через решительные перемены и в ней самой, и в обществе.

Нынешний этап развития «Русской Системы» Пивоваров считает третьим после самодержавного и советского. Сегодня «население уже не является Популяцией по преимуществу. И власть вынуждена с этим считаться». Большая доля русского народа «вышла за пределы социального пространства, превратилась в асоциалов. Она находится вне зон права, общественного контроля», социальных норм, табу и др. Такое общество не может не быть конфликтным, и путинская власть это понимает. Она, в отличие от советской, не намерена уничтожить источники конфликтности, она просто хочет придать им неразрушительную форму. Если на Западе это достигается путем формирования устойчивой партийной системы, где все партии базируются на «среднем классе», то в России, за его отсутствием, формой такого урегулирования конфликтов, ограничения их является… «партия власти». Конфликты происходят внутри нее, не разрушая общество! Это просто форма «организации служилых людей в новое управляющее сословие». Такую форму автор называет «властной плазмой». В отличие от западной «социальной плазмы», построенной на общих правилах игры, «властная плазма» строится на коррупции. «В известном смысле коррупция и есть плазма, в которой протекают конфликты – переделы. Коррупция – это среда, в которой развертывает себя в пространстве и времени „государство“».

Распад СССР создал очередную возможность «постепенной элиминации самозванческо-самодержавного принципа». Институт выборов мог отправить его в небытие. Шанс оказался упущен: вместо выборов возник «произвол наследничества, „назначение“ президента-наследника». Всенародные выборы лишь создают необходимую политическую фикцию, реально же власть наша – «избирательно-наследственная по происхождению и ограниченно-самодержавная по составу». Русская власть – очень гибка и изобретательна и легко меняет «идеологические» одежды: «когда ей надо, она и сталинский френчик набросит, и в пузатобрежневский костюм залезет, и „без галстуков“ пройдется. Главное, из всех этих катавасий Власть снова выходит молодой, энергичной, не оставляющей никаких сомнений в своей витальности». Судьба русской публичной политики в свете этих размышлений представляется Пивоварову крайне печальной. Реальных способов смены власти, «выхода из колеса сансары» он не видит и не предлагает. Только предупреждает русских антилиберальных мыслителей и интеллигентов, что нужно «твердо помнить уроки ушедшего века. Среди них главный: вологодский конвой шуток не понимает».

Ирина Глебова

Как Россия справилась с демократией

М.: РОССПЭН, 2006

Исследователь отечественной политической культуры и коммуникации Ирина Глебова-ученица академика Юрия Пивоварова. Ее небольшая книга посвящена этапу стабилизации и консолидации российского политического режима после революционных изменений 1980-1990-х годов. Надежды на превращение нашей страны в «нормальную» (по современным западным меркам) не оправдались, и ребром встал вопрос, что же произросло на почве несостоявшегося «демократического транзита». Вернулись ли мы к извечной авторитарно-самодержавной модели или же все-таки что-то важное изменилось? Глебова фокусируется не на преемственности, а на инновационных элементах нынешней российской политии, конкретнее – на определении «постсоветского человека» в его отличиях от homo soveticus и на анализе русского правящего слоя и русской власти в условиях беспрецедентного расцвета общества потребления и открытости внешнему миру. По ее мнению, в России сформировался «новый тип социальности и политической организации», не имеющий аналогов в прошлом, но имеющий определенные исторические корни. Главная характеристика новой социальности – «раскол, сосуществование с рамках одной национальной культуры двух враждебных культурных укладов».

Первый из них автор называет «нефтегазовой» (культура верхов), второй – «резервацией» (культура низов). «Нефтегазовая» культура – прозападная, космополитическая, «открыта вовне – как нефтяная или газовая труба на Запад». Культуру «резервации», напротив, питает «почва», это закрытая, сосредоточенная на самой себе среда. Как считает Глебова, «в дальнейшем культурный разрыв двух типов миропонимания и социальной резервации будет, видимо, углубляться». Этот раскол спровоцирован наступлением эпохи массового потребления. Верхи – «активный слой, получивший подпитку энергии социального переворота» времен перестройки и реформ. Он включен в общемировые процессы, «отрицает свои русские корни, будучи связан с другим миром и пытаясь закрепиться… в чужой почве». Наш высший слой «замкнулся на себе и в себе. Его совершенно не занимает… русская „почва“, ее проблемы, интересы, ценности. Он живет собою, своим „делом“». Если советская власть занималась проблемами страны, то постсоветская «почти полностью избавилась от бремени забот о народных нуждах». Если у советской был высший, трансцендентный план, то нынешняя элита ориентирована исключительно на материальное и вещное. Власть приватизирована частным материальным интересом, и эта приватизация постепенно «губит особую природу русской власти», которая превращается из Моносубъекта – во всего лишь одного из субъектов политического процесса.

Господствующий слой «раздроблен на группы, которые находятся в состоянии перманентной „гражданской войны“ за „место“, обеспечивающее доступ к ресурсам». Президент-лишь «лидер одной из таких „группировок“, делегированный на самый верх с целью создания льготных условий для „своих“. В то же время он – глава корпорации „Россия“, объединяющей все господствующие группы». Условием обогащения современной «элиты» Глебова видит аполитичность. «Устранение представителей общества, доросших до статуса „субъектов“ политики, – традиция русской власти». Такая власть все больше слабеет и попадает в зависимость от «элиты», то есть господствующих групп, – но также и от народа, к которому вынуждена апеллировать в поисках легитимности. Она обречена «делать вид, что идет на поводу народных желаний». Роль социальных клапанов, отдушин для народа выполняют «потребительская реальность, масскульт, раскрепощение индивида и идея ре форм, партии власти и партии „народного гнева“, идеология порядка, державности, самодостаточности России». При этом сама политическая общность «народа» конструируется властью виртуально строго по связанным с ее нуждами поводам: «к выборам – как народ-избиратель, к Дню Победы – как воспоминание о народе-победителе, к Пасхе и Рождеству – в подтверждение мифа о народе-богоносце». Так создается (на короткий период) физическое или символическое «большинство».

На самом же деле «практически все аспекты бытия homo post-soveticus… превращаются в тяжелую проблему, требующую сил и времени. Многопроблемье подавляет и озлобляет, „зацикливает“ на себе, рождает социальную пассивность. Нагнетание сложностей… есть способ минимизации, изъятия субъектной энергии социума, лишения его возможностей самовыражения, гражданской реализации». От враждебной социальной реальности человек пытается укрыться в своем частном мирке – и перекрыть туда доступ посторонним. Поэтому за символическим кратковременным единством скрывается «абсолютное безразличие: не только власти к народу, но и народа к власти». Прежние методы контроля за народом утеряны, их заместил «информационно-символический комплекс… производящий и тиражирующий смыслы, образы и саму иную реальность». Перестав «гнаться» за народом, «власть ушла от него, скрывшись за кремлевской стеной, рублевскими заборами». Ей уже не нужны всеобщие закрепощение и эксплуатация-она «занята контролем над процессом эксплуатации ресурсов».

Свобода – главный атрибут «постсоветскости», и власть «оставила населению все значимые для него свободы – равно как и заботу об обеспечении возможностей ими пользоваться». Власть мирится с вечным хаосом «внизу» (который, собственно, и есть русская повседневность), то подмораживая его, то инициируя «потепления». Народ, со своей стороны, ненавидит власть, но может поддерживать ее верховного «персонификатора». В условиях глубокого раскола обе культуры все более отдаляются друг от друга. Для «резервации» это означает тягу к изоляции, отчуждению от большого мира. Возникает «особый вид изоляционизма, вынужденный, анархический, позволяющий за счет пассивного сопротивления внешнему миру адаптироваться к нему». Политическое проявление такого изоляционизма – «аполитичность, социальная инертность, синдром упований на власть и комплекс „особого русского пути“». Такая «почва» не создает атмосферы свободы и разнообразия, демократического духа. Наоборот, «в активном сопротивлении жизни перерабатывается, гасится потенциал социального протеста, импульсы к внутренней, „почвенной“ интеграции». С другой стороны, элита переполнена «ловкими людьми», лишенными этики и причастности к национальной культуре… В общем, обе половинки этого уравнения несчастны, но по-своему. И соединиться, по мнению автора, в обозримом будущем им не дано – а значит, наша жизнь и страна останутся трагически расколотыми. Вероятно, до очередного оборота «колеса истории», до которого еще далеко…

Владимир Гельман

Из огня да в полымя: российская политика после СССР

СПб.: Издательство БХВ-Петербург, 2013

Владимир Гельман – профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге, самый цитируемый российский политолог в мире, автор одного из самых известных блогов, повествующих не только о российской политике, но и о различных сторонах академической жизни. Его научные интересы: исследование современной российской и постсоветской политики в теоретической и сравнительной перспективе. В книге Гельман систематизирует свои взгляды на нынешнюю российскую политическую систему, и один из первых вопросов, который он ставит: можно ли ее считать демократией?

Демократия, полагает автор, это такой набор институтов, который предполагает осуществление власти как следствие конкурентной борьбы элит за голоса избирателей в рамках свободных и справедливых выборов. Демократии без равноправной конкуренции элит не бывает-эта черта отделяет демократические режимы от недемократических. Следствие: демократия-это режим, где политики и партии могут терпеть поражения на выборах. В России это правило не исполняется, а значит, демократией она считаться не может, это авторитарная политическая система. В чем ее отличие от других авторитарных режимов? Главная разница – в различном сочетании пряника и кнута как главных инструментов управления. Российский режим предпочитает пряник, а не кнут.

Для чего же авторитарным режимам выборы и какое они имеют для них значение? Как ни странно, Гельман признает, что в России выборы имеют значение реальное, а не декоративное. Однако правила таких выборов включают неоправданно высокие формальные и неформальные барьеры для участия в них; заведомо неравный доступ конкурентов к политическим ресурсам; систематическое использование госаппарата одной из сторон; злоупотребления в пользу кандидатов от власти на всех этапах выборов. Заведомо неравные правила игры, заключает Гельман, и отличают электоральный авторитаризм от электоральных демократий.

Владимир Гельман

Недостойное правление

Политика в современной России

СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2019

Новая книга Владимира Гельмана подводит итоги многолетнего критического изучения отечественного политического процесса – изучения, стартовавшего на рубеже 1980-1990-х годов, когда автор вместе с Вячеславом Игруновым создавал сеть региональных информаторов Института гуманитарно-политических исследований (при партии «Яблоко») и управлял ей. Гельман останавливается на комплексном определении существующего в нашей стране политико-экономического порядка управления, формулируя его как «недостойное правление». Эта система покоится на трех китах:

– «кумовском» капитализме (он же «капитализм для своих»);

– электоральном авторитаризме;

– низком качестве государства.

«Недостойное правление»-это русский вариант английского bad governance, чьими характеристиками являются извлечение ренты и коррупция как принципы государственного управления, низкое качество госрегулирования и фундаментальное нарушение/извращение принципов верховенства права. Однако в России «недостойное правление» не дефект, считает Гельман, а средство удержания политической власти и экономического господства в руках правящих групп, то есть функциональный механизм управления страной. Этот механизм не достался Российской Федерации в наследство от СССР и/или Российской империи, а сформировался как результат рациональной стратегии правящих групп, направленной на максимизацию власти и господства в политике, богатства и ренты в экономике и на сохранение такого положения дел на возможно более длительную перспективу. Гельман связывает создание такого политического режима со слабостью российского гражданского общества, которое почти не проявляло своего неприятия «недостойного правления» в форме коллективных действий, способных стать сильным вызовом для правящих групп. Именно пассивность граждан позволила чиновникам и олигархам выстроить режим, который не удалось создать в большинстве других стран сопоставимого с нами (а значит, довольно высокого) уровня развития.

Важный элемент «недостойного правления» – присущий ему курс на авторитарную модернизацию как способ добиться экономического роста и развития. Российские власти не только никогда не ставили перед собой задачу демократизации страны, но и даже намеренно приносили ее в жертву во имя успехов социально-экономических реформ (в этом тезисе, конечно же, хорошо слышится старый, еще начала 1990-х годов, конфликт «яблочников» и «правых» Гайдара – Чубайса по вопросу, стоит ли идти на союз с чиновниками и силовиками ради реформ или нет). Их тип экономического курса – технократический проект трансформации страны под патронажем «благонамеренных автократов». Однако идеи «общего блага» всегда – и скорее раньше, чем позже, – входят в конфликт с интересами рентоориентированных акторов режима – и институтов, которые они выстраивают. Поэтому и ход, и результаты технократической политики оказываются очень далекими от замыслов технократов-реформаторов. Со временем задачи авторитарной модернизации предаются забвению как неактуальные для соискателей ренты, а они и являются главными действующими лицами «недостойного правления».

Насколько устойчив режим «недостойного правления»? По оценке Гельмана, вполне устойчив и сбалансирован. Альтернативы ему сегодня малореалистичны или нежелательны для большинства россиян. Никаких иных вариантов функционирования государства в нашей стране нет и не предвидится, так что налицо порочный круг: цена пересмотра существующего порядка для граждан и элит со временем лишь увеличивается, а попытки его частичного улучшения дают мизерный и неустойчивый эффект. «Недостойное правление» невозможно улучшить путем отдельных изменений, а полный его пересмотр и отказ от него возможен только через радикальные политические потрясения, перспектива которых ощущается обществом с каждым годом все болезненнее. Поэтому смена власти в России, скорее всего, приведет к смене лиц, но не порядка, и «недостойное правление» благодаря этому не исчезнет, а только укрепится.

Книга Гельмана лично меня больше всего заинтересовала не самим концептом «недостойного правления» – он, честно говоря, довольно банален, хотя и выписан с присущими автору дотошностью и академизмом. Достойным внимания мне кажется анализ причин периодически возникающих у власти реформаторских позывов (зачем это все нужно, если никто не хочет реформ?), их природы (почему они всегда отмечены печатью технократизма и авторитаризма?), судьбы реформаторов (почему они всегда заканчивают как политические неудачники?), низкой результативности преобразований (почему почти ничего не получается или дает совершенно другие планы, чем ожидалось?). Гельман выстраивает красивую схему, объясняющую все вышеперечисленные казусы, и проверяет ее на трех крупных реформах постсоветского времени: образования (введение ЕГЭ), налогов (введение плоской шкалы НДФЛ и др.) и административной (реформа правительства с разделением министерств на три типа ведомств – собственно министерства, агентства и надзоры). Объясняя, что удалось и почему не удалось все остальное, автор выводит универсальную формулу успешности российских реформ, но эта формула такова, что успех ждет лишь очень немногие из них. Какие именно? Узнаете в книге Гельмана!

Михаил Афанасьев

Невыносимая слабость государства. Очерки национальной политической теории

М.: РОССПЭН, 2006

Автор – политолог, специалист по отечественной бюрократии, долгое время работавший директором по аналитике и стратегии крупного политтехнологического агентства «Никколо М», в последние годы трудится на государство – в полпредстве ЦФО. В силу этого он теперь мало публикуется, но до ухода на госслужбу весьма активно писал на разные темы в научной и массовой печати. Предлагаемая книга – сборник его статей, написанных в основном в 1995–2005 гг. Чем она может быть интересна нам сейчас?

В книге Афанасьева есть ряд идей и выводов о социальной природе современной российской политики, не устаревших за прошедшие годы. Причем на двух уровнях: федеральном и региональном.

На федеральном уровне ключ к пониманию-дефицит общественного доверия в посткоммунистическом обществе. Постсоветский человек – не коллективист, а рассчитывающий только на себя (и своих близких) индивидуалист. Но индивидуалист этот отягощен государственно-патерналистским комплексом! Поэтому в частной жизни он добивается результатов только личными усилиями и через выстраивание/поддержание системы личных связей, не надеясь на формальные институты. Эпоха институционального кризиса и трансформации до крайности актуализировала персональные связи и частные союзы защиты и солидарности. Эти связи тоже монетизируются, однако лишь отчасти, ведь они не только восполняют дефицит ресурсов, но и удовлетворяют потребность в доверии.

Эти связи бывают родственными, дружескими или союзническими. Но так как ресурсы распределены неравномерно, связи носят неравновесный характер-в политике и бизнесе это чаще всего связи патрона и клиента. Отсюда ключевые акторы российской политики – персонально ориентированные «команды», которые всегда ищут покровителя («крышу») и периодически его меняют. Увы, вертикальные связи зависимости и милости не ведут к увеличению социального доверия и сотрудничества, а внутригрупповая солидарность в них базируется на деспотизме и неравноправии.

Господствующий класс современной России Афанасьев определяет как «постноменклатурный патронат». Он родился благодаря приватизации социального могущества распавшейся советской номенклатуры. В этом слое консолидировались поколения «последних номенклатурщиков» и «новых русских». Его господство носит непубличный, неформальный, «семейный» и патерналистский характер. Это свойственно как отношениям внутри правящего слоя, так и отношениям между управляющими и управляемыми. Путь наверх строится не на принципах меритократии, а благодаря личным связям и деньгам, причем деньги часто являются производной от связей.

При Путине произошла стабилизация этого слоя, он адаптировался к институциональному дизайну РФ и приспособил его под себя. Путин только радикально усилил вес «верховников», включая силовиков, в этом слое и понизил вес местных элит, встроив их в «вертикаль власти». Российский патронат быстро и с удовольствием подстроился под президента и занимается осваиванием административной ренты: фаза «боярский вольницы», как обычно, циклически перешла в стадию «кремлевского абсолютизма». Раньше начальники паразитировали на распаде государства, теперь – на его укреплении. Природа власти при этом осталась прежней. Путинский стиль власти-знаменитое «ручное управление» – это патриархальное господство в постиндустриальную эпоху. Путинское правление – вертикально выстроенный патронат, менее публичный, более циничный и жесткий, чем ельцинский, и ничего более.

На региональном уровне выделяются следующие характерные черты российской власти:

– Соединение политической власти и экономического могущества. Врастание региональных бюрократий в рынок. Коммерческое использование госсобственности с частным присвоением результатов (административное предпринимательство). Видимое отражение этой унии – региональные законодательные собрания, где практически все депутаты – либо местные чиновники (бывшие), либо крупные местные же бизнесмены.

– Приватизация власти. Клиентелизм стал устойчивой воспроизводимой матрицей социального взаимодействия. Органы власти и госорганизации действуют как частные предприятия их начальников, руководители окружены «командами» зависимых соратников. Поэтому наш федерализм – это форма децентрализации постсоветской номенклатуры, никак не связанная с демократизацией. Наоборот, самые самостоятельные регионы у нас-они же и самые авторитарные по внутреннему устройству.

– Властецентризм социальной жизни. Власть остается главным социетальным ресурсом, условием и критерием общественной годности, значимости, успеха. Удаленность обывателя от власти обрекает его на незащищенность и незначительность.

– Авторитарная адаптация выборов. Материальная и правовая необеспеченность большинства граждан предопределяет их зависимость от владельцев и распорядителей ресурсов, делает их электоральную мотивацию «материалистической», а сами выборы превращает в дорогостоящее предприятие по «продвижению» товара и скупке голосов.

Впрочем, наиболее прагматично население подходит к местным выборам, а на федеральных россиянин в абстрактной, почти метафизической форме переживает свою сопричастность государству и руководствуется политическим чутьем и идеологическими соображениями (если они у него есть). Поэтому главный инструмент на федеральных выборах-это телевидение и телепиар, все начальственные потуги здесь натыкаются на уже сложившуюся структуру политических предпочтений. На местных же выборах востребованы ресурсные кандидаты-те, кто может предложить людям что-то конкретное. А это, как правило (но не всегда), начальники…

Афанасьев делает много интересных наблюдений, в том числе фиксирует четыре условия выбора Путиным одного из приближенных в преемники президента. Но об этом, я надеюсь, вы прочитаете сами…

Дмитрий Фурман

Движение по спирали. Политическая система России в ряду других систем

М.: Весь Мир, 2010

Крупный позднесоветский либеральный религиовед и политолог Дмитрий Фурман (1943–2011) в своей последней работе анализирует постсоветскую российскую политию, предсказывая ей неизбежный упадок и «последний кризис», но после него – вероятное возрождение на прежних началах, хотя и с новыми лицами. И пусть в этой книге по понятным причинам не учитывается целый ряд существенно повлиявших на нашу политическую систему событий и процессов последнего десятилетия, она все равно остается интересным и весьма значимым опытом анализа нашего настоящего и прогнозирования нашего будущего. Автор начинает с отрицания транзитологической парадигмы постсоветского развития, долгое время господствовавшей в общественных науках. За время, прошедшее после падения СССР, «все страны, которые действительно переходили к демократии, уже давно к ней перешли», утверждает он. Отталкиваясь от «правила Хантингтона» (переход к демократии возможен только после двух-трех смен власти на свободных выборах), он констатирует, что большинство постсоветских стран, кроме прибалтийских, не сделало на этом пути даже первого шага. И хотя сегодня это утверждение легко оспорить, в целом тенденция схвачена верно. Более того, Фурман считает, что по мере удаления от 1991 г. постсоветские политические системы, постепенно эволюционируя, скорее изживали «элементы демократии, которые были в наших обществах в недолгое действительно „переходное“ время» конца 1980-х-начала 1990-х годов. В результате эти страны сегодня оказались «ближе к позднесоветскому обществу, чем к России (или Белоруссии) конца „перестройки“ и начала постсоветской эпохи».

Переход, от чего бы и к чему бы он ни шел, уже закончился: «сложилась относительно стабильная политическая и социальная система, хотя и совершенно иная, чем в демократических странах, в том числе и во всех постсоветских посткоммунистических». А значит, надо понять ключевые характеристики постсоветских политий. Для Фурмана главное то, что «это не система, основанная на единых „правилах игры“… а система, при которой власть побеждает всегда, а „правила игры“, напротив, могут меняться по желанию этого постоянного „победителя“. Демократические и правовые нормы и институты в ней играют роль „декорации“, камуфляжа», скрывая вполне авторитарную организацию власти. Однако в отсутствие династического или военного основания легитимности «демократический камуфляж в этой системе является необходимым, имманентным ей элементом». «Ядро системы-личная власть „безальтернативных“ президентов, правящих, сколько хотят (обычно они хотят править до своей смерти) и передающих власть кому пожелают». Такие системы не имеют специфического самоназвания, но на Западе их принято называть «имитационными демократиями». Это определение сближает их с большинством политий стран «третьего мира», прежде всего-латиноамериканских. Они отличаются и от советско-коммунистической, и от западной демократической системы. Так, главное отличие от советской системы – в «имитационных демократиях» отсутствует тоталитарная догматическая идеология, а значит, и необходимый для ее поддержания тотальный государственный идеологический контроль.

Цикл существования постсоветской политий Фурман разбивает на три фазы: зарождение, развитие и нарастание противоречий, ведущее к «последнему кризису». Описывая «золотой век» системы, то есть момент ее наивысшего развития (его автор относит к 2004–2008 гг.), автор фиксирует такие черты, как устойчивость ее внутреннего и международного положения, экономическое процветание, максимум популярности президента, отсутствие внутренних конкурентов. При этом «колоссальная власть Путина лишь в минимальной мере зиждется на страхе». Наоборот, «народ добровольно идет на выборы и голосует так, как этого хочет президент, альтернативы которому он не представляет, которому он доверяет и которого даже искренне любит». И дело не только в действительных успехах Путина и устранении им любой альтернативы себе, но и в особенностях русской психологии: «страх анархии, безвластия и перемены власти заставляет „любить“ правителя, искать в нем какие-то достоинства… Если общество бессильно перед властью, ему ничего не остается, как ее любить». Но любят его куда больше Ельцина, потому что «именно при Путине страна выходит из страшного трансформационного кризиса 90-х», достигает желанных стабильности и хотя бы минимально необходимого порядка. Устав от долгих бурь и гроз, общество с радостью восприняло сильную власть «безальтернативного» правителя как условие стабилизации. В такой ситуации выстраивание режима личной власти не представляло какой-то титанической задачи и зачастую происходило естественно, «само собой».

Достигнутая в этот момент степень контроля власти над обществом очень велика, но это еще «не мучительный для общества контроль, от которого оно мечтает избавиться». Однако в достигшем зрелости политическом организме неизбежно «начинают действовать силы саморазрушения». Присущие ему глубокие противоречия со временем обостряются и ведут к кризису. Главное противоречие Фурман видит между авторитарным содержанием системы и ее демократической формой. «Система прочна до тех пор, пока это противоречие не осознается». Но эволюция системы ведет к тому, что это противоречие выходит наружу и становится наиболее видным в ходе выборов: они все более вырождаются в фикцию, ритуал. Сначала это не вызывает протеста, хотя сами выборы уже перестают вызывать интерес. Тем самым ослабляется главный инструмент, обеспечивающий власти признание обществом ее легитимности. Другого такого инструмента у системы нет, ведь собственной догматической идеологии, в отличие от советской системы, она не имеет. Процесс делигитимации ускоряется поколенческими сдвигами: во взрослую жизнь приходит все больше людей, не приученных воспринимать имитацию демократии как норму. Таким образом, ритуализация выборов вступает в противоречие с эволюцией общества, все менее склонного обманываться демократическим фасадом власти. Этому способствует постепенная атрофия – по мере усиления власти – обратной связи между ней и обществом. Максимум контроля наверху ведет к максимуму непредсказуемости и бесконтрольности внизу. А возможности власти восстановить этот контроль ослабевают, поскольку социальная мобильность в таком обществе организована по-бюрократически: она выталкивает наверх все более безликих и безропотных людей. Это критически ухудшает качество элиты: она может исполнять приказы, вознаграждая себя коррупцией, но не способна к самостоятельному принятию решений в кризисной ситуации.

Впереди режим ждет кризис, к которому стареющая, склеротичная, застойная система никогда не бывает готова. «Такие кризисы всегда наступают неожиданно. Неожиданно пало самодержавие, неожиданно пал СССР неожиданно происходили цветные революции». Неожиданно-потому что обратная связь уничтожена и поступающие сигналы опасности режим не распознает либо даже игнорирует, в этом проявляется его далеко зашедшая деградация. Маловероятно, что кризис будет связан с выборами – сценарий «цветной революции» предполагает наличие сильной организованной оппозиции, способной отстоять свой успех на выборах против фальсификаций со стороны власти. Ничего подобного в России не просматривается. А значит, повод к кризису, скорее всего, будет другой. Сам же кризис наверняка «будет вновь сопровождаться апелляциями к демократическим принципам» (просто потому что больше не к чему апеллировать). Но вероятность того, что в результате кризиса установится демократия, весьма низка: вероятно, победители вновь, как и в 1991 г., попытаются «закрепиться у власти и не допустить ротаций в будущем». Ведь для победы демократии «нужна не просто победа „демократических сил“, но нужно и наличие сильной и также принимающей демократические „правила игры“ оппозиции». Маловероятно, что нынешняя элита будет всерьез сопротивляться победе «новых демократов», скорее всего, она тут же перебежит на их сторону-а это «будет скорее благоприятствовать восстановлению в новой форме старых порядков». А значит, постсоветская полития, пройдя через кризис, возродится с новыми лицами, но старой сутью.

Григорий Явлинский

Периферийный авторитаризм

Как и куда пришла Россия

М.: Медиум, 2016

Вечный политический неудачник, Григорий Явлинский вместе стем остается интересным экономическим аналитиком. А как показывает его книга «Периферийный авторитаризм» 2016 г., еще и сильным прогнозистом, причем не только в экономической, но и в политической сфере. Читая его работу, вышедшую вскоре после воссоединения Крыма с Россией, находишься под впечатлением, что писалась она уже в ситуации СВО. А значит, взгляд автора улавливает какие-то очень важные закономерности общественного развития, если его прогнозы, в отличие от предсказаний большинства политиков и экономистов, все-таки сбываются! Итак, «периферийный авторитаризм» по Явлинскому есть политическая надстройка над современной российской экономической системой. Это «странная эклектическая система хозяйственных отношений, в которой причудливым образом переплелись элементы недоразвитого классического капитализма; механически перенесенных на его почву институтов… постиндустриального финансового капитализма; пережитков административной и встроенной в нее теневой экономики советского типа; полуфеодальных отношений… наконец, обычного криминала». Разные уклады в этой экономике не соседствуют, а тесно переплетены между собой. Ее регулирует «коктейль из правовых норм, неофициальных „понятий“, административного произвола, криминального насилия… и обширного поля неопределенности». Правила игры здесь так подвижны, что меняются на протяжении одного инвестиционного цикла.

Такая сверхподвижность лишает российских капиталистов стимулов инвестировать и, напротив, резко увеличивает их стимулы вывозить капитал за границу, где все более стабильно и предсказуемо. В то же время «периферийный капитализм» обладает внутренней устойчивостью и подвержен скорее угрожающим воздействиям извне. «Он опирается на собственную социальную базу»-те слои и группы, которые даже в таких условиях способны извлекать административную и криминальную ренту из своего положения. Природные ресурсы страны не только гарантируют благополучие привилегированных слоев на многие годы вперед, но и позволяют «обеспечить работой и доходами довольно многочисленные слои тех, кто так или иначе улавливает возникающие… потоки доходов и спроса». Однако рост доходов и благосостояния такого общества не ведет к изменению его сущностных характеристик, так что российский капитализм остается «образцом окраины мирового хозяйства, экономически (и технологически) зависимой от его ядра – развитых стран Запада; сохраняющим в себе огромные анклавы архаичных хозяйственных и общественных укладов и лишенным внутренних двигателей роста и развития в виде самостоятельного накопления капитала на обновляющейся технологической основе». Перспективы преодоления этого «полузастоя» полностью «завязаны на сознательную политику государства, на политическую волю и готовность власти пойти на сверхусилия, личные риски и даже жертвы во имя достижения общественно значимых целей».

Это означало бы создание в России «диктатуры развития» по примеру Южной Кореи, Сингапура и др. Но именно такой сценарий Явлинский считает нереалистичным. По его оценке, начиная с 1991 г. наша страна последовательно и неостановимо формирует и совершенствует «периферийный авторитаризм», не имеющий ни цели, ни внутренней способности к развитию. Его цель – в упрочении монополии на власть одной элитной группы и недопущении угрозы ее потери в результате конкуренции с другими элитами. Ради этого создана и культивируется политическая система застойного, или консервирующего, типа, противящаяся любым попыткам ее реформировать в сторону большего динамизма и конкуренции. Это «система авторитарная, инерционная, малоэффективная и лишенная стимулов к эволюции в сторону альтернативной ей либерально-конкурентной модели». Если авторитарный характер системы утвердился еще в середине 1990-х годов при Ельцине, то при Путине была пройдена вторая принципиальная развилка: между авторитаризмом модернизационного и застойного типа. Во главу угла было поставлено предотвращение «любых изменений, способных ослабить контроль правящей группы над обществом». В результате такого сверхконсерватизма система не разрешает возникающие противоречия, а накапливает их до тех пор, пока они не разрастаются до масштабов, несовместимых с обычной жизнью.

Это черта, за которой маячит (еще в весьма далекой перспективе) революционный взрыв. Пока же система работает на свое самовоспроизводство, позволяющее «одной доминантной группе высшей бюрократии» и дальше извлекать и распределять административную ренту, для чего нужно сохранять соответствующие экономические и социальные условия. Как эта группа обеспечивает монопольный контроль над обществом? Во-первых, путем «эффективного управления процессом формирования общественного мнения». Это делается через контроль над федеральными и региональными СМИ, которые «формируют представление об окружающей жизни у очень большой части взрослого населения страны». Людям навязывается определенная информационная повестка. Второй рычаг контроля – «тщательное отслеживание всех крупных финансовых потоков внутри страны и из-за рубежа с тем, чтобы не допустить концентрации существенных средств» у альтернативных группировок. Есть также «правящая партия», на деле выполняющая роль надзорной вертикали, на которую была возложена обязанность отслеживать политическую активность регионального бизнеса, интегрируя его. Еще одно эффективное средство контроля-«национализация элит», под флагом борьбы с иностранным вмешательством нивелирующая угрозу самостоятельной «политической активности внутри самой российской элиты».

Нынешние попытки ввести государственную идеологию, по мнению Явлинского, говорят о наступлении нового этапа в эволюции «периферийного авторитаризма». Он связан с достижением пределов экстенсивного экономического развития и крахом попыток договориться с Западом о допуске России к действительно ключевым мировым индустриям и секторам рынка. Этот крах, естественно, вызвал обострение антизападных настроений в российской элите вплоть до самого ее верха. Прежде эти люди характеризовались «практически полным отсутствием серьезных идеологических концептов, тотальным релятивизмом, фетишизацией личного потребления и обогащения», они отвергали любые ценности, «выходящие за горизонт индивидуального физического существования». Действуя в логике политического постмодерна, они усердно подменяли смыслы яркими картинками и символами, не рассчитанными на рациональное восприятие. Теперь же, по мере роста конфронтационного уклона в отношениях с Западом, возникла нужда в реидеологизации. Она строится исходя из интересов защиты существующего режима – с точки зрения автора, тупикового и антимодернизационного. «Снова начинает работать порочный круг, когда пропаганда наличия внешней угрозы порождает или усиливает эти угрозы, а сверхусилия в военном строительстве через деградацию экономической базы снижают, а не укрепляют фактическую способность противостоять» угрозам. Такими методами, заключает Явлинский, «система периферийного авторитаризма не просто оказывается неспособной решить главную историческую задачу России в XXI веке – преодолеть разрыв между нею и развитыми странами мира. Она начинает угрожать самому существованию страны в ее нынешнем виде».

Глеб Павловский

Гениальная власть!

М.: Европа, 2012

После скандального ухода с госслужбы российский политтехнолог и политконсультант Глеб Павловский принялся писать книги, и эта, самая первая, вышла в переломный момент: завершалась эпоха «тандемократии», выходили из моды лозунги «модернизации и инноваций» времен Дмитрия Медведева, начинался новый президентский срок Владимира Путина. Формировался обновленный стиль управляющей команды, которая через несколько лет вмешается в политический кризис на Украине, воссоединит Россию с Крымом и надолго ввергнет страну в лобовое противостояние с Западом. Павловский описывает ключевые особенности этого стиля, тесно связанные с опытом и неудачами одной довольно небольшой группы людей. Эта группа вывела страну из гибельных «лихих девяностых», обеспечила «золотой век» нулевых, а затем отказалась уходить от власти, прочно идентифицировав ее с собой, а себя-с нею. В чем же секрет этой власти и почему ее можно считать «гениальной»? Прежде всего, она «видит себя уникальной, не наилучшей, конечно, но несравненной – нам не с кем себя сравнить!» Этой власти, как ей кажется, «заведомо все по плечу. Мы уверены, что всякая цель достижима силами данной команды, стареющей и всеми давно нелюбимой… Зато мы не старимся в личном воображении».

Первый признак такой «гениальной власти» – ее некомпетентность вкупе с суперамбициозностью. «Считая себя ультракомпетентной, власть пренебрегает простой управленческой компетентностью». Она «всегда готова проявить компетентность в вещах, о существовании которых еще вчера не знала. Отсюда ее кадровый застой: импровизатора заменить некому, его опыт уникален». Она с энтузиазмом ищет небывалых проектов, отбирая их негласно случайным образом и обеспечивая путем «смелого маневра ресурсами», поощряя растраты. Это власть прогрессоров, считающих себя всем, а общество – ничем. Общество же в непрерывном изумлении молчит, в силах лишь комментировать прошлые действия гениальной власти. «Общество не возбуждает нас, не доставляет нужных гормонов. Поскольку нас не заводят, мы возбуждаемся от собственных проектов. Общественные реакции сохраняют только смысл индикаторов – по ним мы угадываем, на какие гадости против государства готовы те, кто ест у него из рук». Путину, кроме Махатмы Ганди, и поговорить было не с кем – но это касается не столько лидеров других стран, сколько граждан собственной. «У такой власти в принципе нет партнера, нет достойного собеседника… Власть иногда навещает Общественную палату, как приют для даунов».

Меньше всего гениальная власть стремится к нормальной жизни. «Мы привыкли к рутине чрезвычайных обстоятельств, к заурядности катастроф. Ставя задачи, мы их заостряем до провокаций: „либо цель будет достигнута-либо России не быть!“» Ибо страна воспринимается как всецело отсталая, несовременная, и это дает власти мандат на любые меры по ее изменению. «Двадцать лет непрерывно страну реформирует Кремль, скрытно подменяя курс и цели, но вечно оставаясь хранителем компаса. Центр изумительных инноваций среди опасного и неблагодарного населения». Такому населению ни в коем случае нельзя доверять возможность выбирать себе власть. «Рокировка» 2011 г. между Медведевым и Путиным показала: «из тандема вылупилась идея команды как династийного механизма обмена талантами в правящей группе. Передача должности из рук в руки по кругу гарантирует, что и гениальная власть вечно пребудет с нами!». В чем, собственно, и состоит ее главная цель.

Важным достижением Путина стало «социальное государство» и потребительское общество: благодаря этому «Россия – страна, где некоторые потребляют много, оставляя миллионам потреблять мало, зато равномерно и гарантированно». Гарантом этой возможности в отсутствие институтов является только власть, чем и пользуется: «российское „ручное управление“ управляет не процессами, а людьми, получая выгоду от того, что неуправляемый хаос их ослабляет. Власть рулит заслонками допуска в вип-зоны порядка, обостряя страх их потерять». Целью такого управления является не порядок, а лояльность. Откуда же постоянный страх-все боятся всего и за страховкой бегут к власти, потому что больше не к кому? Источник такого парадокса Павловский видит в самой ситуации 1991 г., когда неожиданно для всех было упразднено одно государство (советское) и возникло другое (РФ). Это была настоящая катастрофа, пусть и с одобрения мирового сообщества. «Заходя в катастрофическое поле дальше, власть обрастала прерогативами последнего защитника. Мы полюбили это русское минное поле, где чувствуем себя защищеннее, – после ряда катастроф мы обрели к ним привычку».

Население нелояльно к избранной им же самим власти, и поэтому последняя пребывает в вечном беспокойстве. «Власть-охранитель боится конфликтов, ссылаясь на опыт русского прошлого. Конфликты мы гасим или забалтываем, а силу власти бросаем против самого конфликта, а не в защиту его сторон». Любой конфликт превращается в борьбу «государства» с мнимо «антигосударственной» стороной, что сверхприбыльно для тех, кто удачнее замаскировался под «государство». Так и получается, что «власть ненавидит конфликты, но ей чертовски выгодно их подавлять или „предупреждать“. Возник бизнес манипуляции угрозами, создания ложных повесток дня». Такое государство нельзя назвать сильным, ведь оно манипулируемо на всех уровнях, вплоть до высшего, считает автор. Что же будет при возникновении реальной угрозы? Ведь управляемый властью катастрофизм строился на основе относительно стабильной и растущей мировой торговли сырьем, так нужной всем большим игрокам в эпоху глобализации. «Роль каркаса стабильности играл потребительский вихрь Миллениума с его невероятной, избыточной тратой ресурсов. Мировой запрос на ресурсы защищал Россию». Однако после кризиса 2008–2009 гг. ландшафт стал меняться, американский «момент однополярности» минул, стабильность затрещала по всем швам. На ее месте «возникает по-новому рискованный мир». А при появлении реальной угрозы «такая система немобилизуема… При попытке собраться в боевую машину такая Россия сложится, а ее институты испарятся… Мобилизация, все равно боевая или политическая, приведет к состоянию моментального коллапса власти».

Глеб Павловский

Ироническая империя.

Риск, шансы и догмы Системы РФ

М.: Европа, 2019

Очередная книга самого известного политтехнолога эпохи позднего Ельцина – раннего Путина, а теперь – полузабытого властителя дум из «духовной оппозиции». Павловский печально прославлен оригинальным стилем, который мало кому удается преодолеть на пути к пониманию его взглядов и идей. Но тем, кто этот барьер взял, открывается многое: автору не откажешь в глубине, вдумчивости и наблюдательности. Его концепция «Системы РФ» сильно отличается от распространенных парадигм восприятия современного российского политического режима, и отличается в лучшую сторону-прежде всего своим реализмом, хорошим знанием практики.

Эта концепция также преодолевает соблазн рассматривать Россию как уникальный и труднообъяснимый случай, смело помещая ее в мировой контекст-и, что важно, в контекст исторический. Более того, при всей своей критичности к режиму Павловский отказывается считать Систему РФ неудачной или дефектной – наоборот, он рассматривает ее как «единственное на сей день успешное государственное образование русских. Она суммировала наш опыт выживания в обстановке угроз, чаще со стороны собственной власти». Пусть не все действительное разумно, но уж это-разумно точно (хотя и ограниченно). Более того, он считает Систему РФ «первой русской государственностью, целиком основанной на нашем опыте. Правда, извлеченном поспешно, с тягой к темным его сторонам и упором на порочность мира и человека».

Система РФ – это не государство, утверждает Павловский, а государственность, и в этом секрет ее выживаемости. Ибо для выживаемости в сложном мире, где тебя окружают гораздо более могучие и эффективные конкуренты, нужна гибкость («верткость»), – а сложившимся, укоренившимся, стабильным государствам гибкости обычно недостает. «Система РФ – гибкий стратегический ансамбль, ведущий себя подобно живому существу. Российская государственность – не государство, а операционная среда». Емкая, опасная для жизни и малокомфортная по сравнению с европейской, но среда.

Она сложилась на руинах советской системы, но космически далека от СССР, чужда всякой преемственности советскому опыту, его просвещению и культуре. Как же люди, вышедшие из СССР создали нечто, так от него отличающееся? Дело в том, что Система РФ – ответ бывших советских людей не только на коллапс СССР, ной на неверность и неудачность постсоветских выходов из кризиса. Получилось совсем не то, что задумывалось, но получилось! И живет, и функционирует, и периодически «наводит шорох» по всей планете. Значит-удачное, пусть даже и случайно, непредсказуемо сложившееся в ситуации отсутствия «русской идеи», проекта будущей России. «Глобальный результат достигнут при смутных целях, невежестве в мировых делах и резервами, наполовину растраченными зря», – но достигнут!

Система РФ, несмотря на дефицит и недостаток всего и вся, необходимого для нормального современного государства, устойчива и приучена выживать, она вовсе не хрупка. «Болтовня о катастрофах и „распаде России“ здесь любимая сказка на ночь, но ничто не распадается. Все, что могло рухнуть, рухнуло», и мы живем с тем, что осталось. В чем же секрет? При всех мантрах о «сильной державе» Система РФ – это государственность слабая, и тем она парадоксально сильна. «Москва умело оперирует слабостью институтов как мотивом гибкости поведения – верткости». Ее метод управления – рекомбинация слабых средств, заботы о реальной государственной силе масштаба СССР отброшены как неактуальные. «Советы были жестким, идейным и сильным государством: новая Система-довольно слабая государственность, безыдейная власть-растяпа». Система РФ – правдоподобный и эффективный заместитель государства на просторах бывшей РСФСР. И самый главный фактор устойчивости: «люди, что успешно действуют в нынешней России и в ней устроены, не имеют причин в будущем действовать иначе. Легко догадаться, что при больших переменах население России поведет себя так же, как действует теперь. Что такое Система РФ с этой точки зрения? Наш поведенческий навык».

Еще прекрасно и поэтично об отличии современной Системы от советской: «Союз держался на подавлении индивидуального неравенства. Система РФ – это миллион частных сделок», усиливающих неравенство, выставляемое напоказ. Она открыто неблагородна и стоит на трех китах: «спайка тайной власти, дискурса и богатства, подпитываемых одно другим, перетекая и самовозрастая. Прочность контура обеспечена возможностью спецслужб применять насилие именем „государства“ тайно и небескорыстно… Обогащаются здесь по капиталистическим правилам – капитал самовозрастает и расширяется, пока не отнимут. Власть форсируют путем делегирования, раздвигая ее намеренно неуточняемые границы вопреки процедурам. Монополия очертила круг располагающих властью как собственностью; впрочем, войти в нее можно через постель». Ужасно, отвратительно, невозможно – но действует, работает, выживает! Ибо «будь Российская Федерация государством-новичком с регулярными институтами, быть может, ее бы не существовало уже. Система РФ не ждет кризиса – она опережает кризис и готова в нем поживиться. В идеале она спонсор кризиса, если не инициатор… Выросли поколения людей, обслуживающих наш цех производства кризисов с небезвыгодным спасением от них».

Как я и предупреждал, парадигма «Системы РФ» непроста для понимания, в нее нужно вчитаться и вжиться, а это дается не всякому. Тем интереснее и важнее для понимания отечественных реалий политическая социология Павловского. О ее принципах, основаниях успеха, проблемах и будущем – читайте в «Иронической империи».

Глеб Павловский

Система РФ в войне 2014 года.

De Principatu Debili

M.: Европа, 2014

Глеб Павловский

Система РФ

Источники российского стратегического поведения. Метод George F. Kennan

M.: Европа, 2015

Глеб Павловский

Terminus! Неопропаганда, эскалация и предел наслаждений Системы РФ

М.: Европа, 2016

Трилогия Глеба Павловского, посвященная переломным событиям 2014 г., ставит в центр внимания «Систему РФ». Этот авторский термин очень интересен, он имеет специфическую цель – «ориентирует на роль совокупного поведения ее населения и кремлевской команды, освобождая от споров о „путинском режиме“». И сразу фиксирует направленность ее действий: «Система РФ есть модель поведения, ставящая ее граждан и ее соседей в трудное положение». В хаотичном мире Россия превратилась в одного из генераторов хаоса: «лично ненавидя любой беспорядок, Путин вынужден им торговать». Не умея замораживать конфликты, он топит их в новых: «Вслед Крыму-Донбасс и „Новороссия“, за Донбассом – Сирия. После Сирии-Турция… Так проиграть кажется почти невозможным». Зайдя в тупик, «команда Кремля просто повышает ставки и переходит к эскалации-чрезмерно наращивая риск. Снизить уровень риска она может только при деградации всего игрового поля» (как при урегулировании в Чечне в 2000-х годах). Это сложно, долго и дорого, поэтому эффективнее «капитализировать» риск, превратить его в актив. Что и происходит! И «каждый элемент Системы – регион, организация, человек-действует как Система РФ: преступает нормы, отбрасывает ценности, импровизирует и „наглеет“».

«Система РФ»-тройственный гибрид, сочетающий роли национального суверена, агента мирового рынка и распорядителя обществом. Она очень подвижна, но совершенно не институционализирована. «Место институтов в ней заняли откупные организации, создаваемые ad hominem и присвоившие государственные прерогативы». Фундаментом такой Системы является «унитаристская антирыночная структура государственных расходов. К ней привязаны структура власти и жизнедеятельность массовых групп». Речь идет о многотриллионной «социалке». Ее политическим гарантом и является Путин – верховный распределитель, суперконтролер и гарант выплат любой ценой. Но истинная инновация «Системы РФ» – это «сверхфинансируемый монопольный Центр. Он подвижен, не связан доктринами и правовыми ограничениями». Русский вопрос, то есть создание русской политической нации, в Системе РФ, как и в предыдущих версиях русской государственности, не решен, поэтому «Центр с его инфраструктурой остается единственным реальным русским средоточием. Лояльность Центру и одержимость его могуществом заменили нам политическую религию». При всем том Система РФ-это система кричащих неравенств, от социальных и этнических до территориальных, возмутительно неэгалитарная, но скрадывающая неравенства жесткой цензурой и пропагандой. Она невозможна без «государственно инфантильного и национально безответственного сообщества».

И эта Система сама по себе склонна к рискованному поведению! Павловский анализирует украинский кейс 2014 г.: «Система на Украине пытается отступить. Но тут выяснилось, что в ней нет навыка управления такими операциями… Всякий раз мы видим эскалацию рисков, устрашающих население и лояльных функционеров Системы. И всякий раз Кремль не умеет погасить радикализм, вскормленный навыком эскалаций». Дело в том, что кремлевский «Центр практикует управление эскалациями. Он включает в себя (а) создание, (б) эскалацию ситуаций угрозы, одновременно с их неопропагандным утрированием. А далее – (в) балансирование на грани потери управляемости, ради (г) представления населению „защиты“ от катастрофы, реально грозящей или мнимой. Центр в таком модусе и есть главный источник суверенных рисков». Внешний мир в такой ситуации по необходимости переходит в режим «сдерживания» агрессивного потенциала Системы РФ. Однако это получается плохо-«из-за встроенного в Систему рефлекса встречных эскалации». Внутренних сдерживающих сил у нее нет, поэтому она способна на любую авантюру. Ключ к проблеме, считает Павловский, – «внутри России, и связан с темой предфинального и постфинального состояний Системы РФ».

Будущее в ней, по мнению автора, это «место страха». Реальные проблемы у нас не обсуждают вслух и не принимают всерьез, что и есть источник страхов насчет будущего. «Реальным фактором стал вакуум предвидимого будущего, а следовательно, и нулевая готовность Системы к встрече с ее Финалом». Трансформация «Системы РФ» возможна и способна изменить ее финал – как смягчить, так и сделать катастрофическим. Однако мирным образом «Система РФ» непревращаема в другую, и дело здесь не в «генетическом коде», а в тех свойствах, которые обеспечили ее выживание и глобальную эффективность. Скорее всего, финал будет таким: «Система РФ» не сможет решить очередную задачу – довольно простую, скорее всего, – и наступит финальная ситуация, причем «наступит политически моментально: известные нам государственные субъекты будут к ней не готовы». В 2014 г. на Донбассе уже проявились некоторые элементы возможного будущего финала Системы РФ, а именно-«выпадение ключевых фигур там, где нужны люди, принимающие управленческие решения. Даже если решения были, люди не находились… Там, где нужно быстро принять компетентное решение, исчезает лицо, которое вправе принять его». Так и в ситуации финала Системы: потребуются политические инструменты для срочных действий, а их не будет (такова плата за неинституционализированность).

Как результат, «по ту сторону Системы РФ нас не ждет новая удобная для жизни земля, а та же самая, но с обнажившимися реальными ее слабостями, непрочностью и угрозами. На такой почве негде возводить справедливую Республику или демократический Полис». И рассчитывать на свободные выборы не стоит – выборы «начинают работать на самоочищение и обновление политики уже при довольно высокой правовой самодисциплине», которой и в помине нет ни у «Системы РФ», ни у ее противников. Речь на таких выборах «пойдет не о концепции необходимых реформ, а о лидерах-„хороших людях“. А значит, прекратившись как „путинский режим“, Система РФ сохранится как предпочитаемое поведение и как способ ставить и решать задачи». Более того, отмена цензуры тут же вытащит наружу все реальные противоречия. Начнется волна неоэгалитаризма, которая «спроецируется на региональные и бюджетные диспропорции». Вес этнократий вырастет, русским же регионам консолидироваться будет труднее. Вряд ли ответом на возрождение этнократий станет формирование «русских движений»-скорее «русские сплотятся вокруг идеи возрождения заново монопольного Центра. Таким путем и раньше возвышалась центральная власть после каждого ее крушения». Еще один вероятный повод к реанимации прежнего Центра – внешние угрозы, которые в его отсутствие нечем сдерживать, притом что они только растут и в критический момент ослабления Системы проявятся в полной мере.

Михаил Зыгарь*

Вся кремлевская рать

Краткая история современной России

М.: Альпина Паблишер, 2016

Самый известный политический канал русского «Телеграма» зовется «Незыгарь», и это неслучайно. Ведь Михаил Зыгарь* – один из самых известных политических журналистов современной России, бывший сотрудник «Коммерсанта» и главный редактор телекомпании «Дождь»*. Его книга «Вся кремлевская рать» посвящена эпохе Владимира Путина. Она начинается с его назначения премьер-министром (1999) и заканчивается убийством Бориса Немцова (2015). Жанр книги – не парадная, а, так сказать, «тайная история», современный аналог знаменитого памфлета византийца Прокопия Кесарийского. Парадный, видимый и транслируемый через медиа аспект правления Путина на протяжении многих лет описывает коллега Зыгаря* по «Коммерсанту» Андрей Колесников; но что скрывается за кулисами, что происходит, когда репортеров и операторов просят покинуть зал? Зыгарь* пишет именно об этом, опираясь на интервью с неназываемыми персонажами. Его источники – «несколько десятков человек из ближайшего окружения Владимира Путина: сотрудников администрации президента, членов правительства, депутатов Государственной думы, предпринимателей из списка Forbes и зарубежных политиков».

Источники, прямо скажем, так себе, и автор отдает себе в этом отчет: «почти каждый из них рассказывал свою историю, которая иногда не пересекалась с историями других персонажей. Герои часто забывали факты, путали время и даже не могли вспомнить свои собственные поступки и слова». Впрочем, обычная работа для историка, но Зыгарь* – всего лишь журналист, и его книга – это скорее сборник исторических анекдотов. Но анекдотов весьма интересных и порой забавных. В любом случае лучших источников «тайной истории» у нас нет, а Зыгарь* хорош еще и тем, что укладывает рассказы путинских соратников в связный нарратив. Этот нарратив сфокусирован вокруг фигуры Путина и того, как «менялось его мироощущение и мировоззрение». Изменения же эти, по мнению автора, происходили «во многом благодаря его окружению, разнородной свите, которая усердно все эти годы играла короля. Ближний круг подхватил его и, манипулируя страхами и желаниями, понес вперед. Туда, где сам он вовсе и не чаял оказаться». Таким образом, никакого стратегического «хитрого плана», в наличии которого у Путина многие убеждены, Зыгарь* не видит. Так это или нет, мы не знаем, но само внимание автора к изменениям в целях, риторике, стиле политики президента весьма полезно: оно помогает отследить и отрефлексировать различные этапы и поворотные моменты – не только в политической карьере Путина, но и в современной политической истории нашей страны.

Основные этапы этой карьеры автор реконструирует так: «человек случайно стал королем. Поначалу он просто хотел удержаться. Ему стало везти, и он решил, что может стать удачливым борцом и реформатором – королем Львиное сердце. И захотел войти в историю. Но потом захотел хорошей жизни. И стал королем Великолепным. Потом устал и захотел отдохнуть. Но понял, что уже не может позволить отдых, поскольку он часть истории. Потому что он уже царь Грозный». Такая логика сформировалась, утверждает Зыгарь*, непреднамеренно, во многом случайно, но не беспричинно. Просто причины носили преимущественно конъюнктурный характер, а решения принимались чаще реактивным образом. Никаким особым даром предвидения, стратегическим талантом, способностью к проникновению вглубь вещей Путин не обладает-это обычный политик, чаще всего плывущий по течению, весьма эмоционально уязвимый, зависимый от собственных комплексов и податливый к влиянию своих приближенных. «Цепь событий, которую мне удалось восстановить, – утверждает журналист, – обнаруживает отсутствие плана или ясной стратегии у Путина и его окружения. Все, что происходит, – это тактические шаги, оперативное реагирование на внешние раздражители, не ведущие ни к какой конечной цели». Зыгарь*, таким образом, весьма последовательно десакрализует Путина, подталкивая читателя к тому, чтобы относиться к нему без особенного пиетета и преклонения. Он один из нас, даже если кажется суперстратегом, политическим гением или даже сверхчеловеком.

Еще один инструмент десакрализации – фокусировка не на «короле», а на его свите. «Принято считать, что все решения в России принимает только один человек… Но Путин – не один человек. Это огромный коллективный разум. Десятки, даже сотни людей ежедневно угадывают, какие решения должен принят Владимир Путин. Сам Владимир Путин все время угадывает, какие решения он должен принять, чтобы быть популярным, чтобы быть понятым и одобренным огромным коллективным Владимиром Путиным». Часто этот процесс происходит непросто, конфликтно, от него искрит. Но как-то все в конечном счете разруливается! Скажем, в конце 2012 г. сложно и проблемно проходило принятие «закона Димы Яковлева», запрещающего усыновление американцами российских детей. Законопроект инициировал тогдашний шеф внутренней политики Вячеслав Володин. Проблема в том, что с президентом долгое время – почти два месяца – было невозможно связаться даже его ближайшим соратникам. Видимо, у него были серьезные проблемы со здоровьем. Система продолжала работать, но серьезных решений принимать никто не хотел и не мог. Инициатива Володина, пишет Зыгарь*, встретила сопротивление целого ряда членов правительства, которое тогда возглавлял Дмитрий Медведев. Даже Сергей Лавров высказывался против. Однако 20 декабря Путин, появившись на публике, высказался в поддержку закона, а 28 декабря подписал его. «Члены правительства были в шоке… Для Володина этот закон стал большой победой, ведь он попал в настроение, уловил раздражение Путина, и нашел подходящий способ выразить его-запрет иностранного усыновления сирот».

В своей книге Зыгарь* тщательно выписывает основные составляющие «коллективного Путина», а именно ключевых членов его менявшейся за годы команды. Вот, к примеру, «Николай Патрушев – самая недооцененная общественностью фигура в российском руководстве. Именно Патрушев впоследствии стал мозговым центром большинства путинских спецопераций. Например, присоединения Крыма». Он-создатель актуального путинского нарратива, благодаря ему «бытовой антиамериканизм, годами набиравший популярность в российском обществе, превратился в научный антиамериканизм, который был представлен в качестве новой российской официальной идеологии». Есть, конечно, и другие. Именно они, считает автор, всеми силами удерживают Путина в Кремле, убеждая его, что потеря им власти станет национальной трагедией для России-трагедией, которую нельзя допустить. «Круг приближенных, коллег и друзей… все теснее смыкался вокруг Путина, все более надежно ограждая его от реальности. В его же собственных-и своих-интересах». Ведь «главным источником их благосостояния является именно близость к президенту». И как бы сам Путин им ни сопротивлялся, они в конечном счете одерживают верх. Поэтому, полагает автор, «вовсе не Путин привел Россию к ее нынешнему состоянию – он даже долгое время сопротивлялся этим метаморфозам. Но потом поддался, поняв, что так проще». Нынешний образ Путина как «царя Грозного» тоже придуман «за него, и зачастую без его участия: и свитой, и западными партнерами, и журналистами… Мы все себе выдумали своего Путина. И, скорее всего, он у нас-далеко не последний».

Фиона Хилл, Клиффорд Гэдди

Шесть масок Владимира Путина

М.: Эксмо, 2016

Американский авторский тандем «политик – аналитик» в лице Хилл и Гэдди известен в России прежде всего книгой «Сибирское бремя», посвященной путям пространственного развития нашей страны в рыночных условиях. Другая их книга (оригинальное название – «Оперативник в Кремле»), вышедшая в 2013 г., представляет собой психологический портрет самого ненавидимого Западом современного политика – президента России. За неимением отечественных аналогов приходится полагаться на нее, рассматривая мотивы и паттерны поведения человека, от которого сегодня в буквальном смысле зависят война и мир на всей планете.

Итак, шесть масок Путина – это «Государственник», «Человек истории», «Специалист по выживанию», «Чужак», «Рыночник» и «Резидент». Начнем с «Государственника»: Путин пришел к власти в условиях крайнего ослабления российской государственности и рассматривает ее укрепление как приоритет и свою историческую ответственность перед страной. Все, что способствует укреплению государства (в его понимании), им приветствуется. Все, что препятствует, – отвергается. К сожалению, «государственник» не означает «политик»: он не связывает себя какими-либо обязательствами перед избирателями. Он верит в государство как нечто отдельное от граждан и считает себя ответственным скорее перед Богом и великими предками, создавшими государство. На практике, утверждают авторы, это означает желание реванша за развал СССР и слабость независимой России. Главный страх, управляющий его поведением, – страх нового распада страны. Его пароль – единство всех россиян ради возрождения величия Родины.

Вторая маска – «Человек истории». Путин часто обращается к истории и манипулирует ею в своих политических целях. Он использует ее как силу, помогающую укреплять национальную идентичность и формировать политические коалиции. Он «одержим идеей предотвращения социальных потрясений и революций», его кумир – Петр Столыпин.

Третья маска – «Специалист по выживанию». История для Путина – это история выживания России и русского народа в тяжелейших обстоятельствах, «Россия постоянно сражается за собственное выживание против враждебного внешнего мира». Русские – это коллектив специалистов по выживанию, «людей, непрерывно думающих и готовящихся к худшему». Рецепт выживания от Путина таков: «Не давайте никаких необратимых обязательств, которые могут стать для вас ловушкой, если что-то пойдет не так. Всегда имейте запасной план». Ресурсом для этого являются специально подготовленные резервы – материальные и финансовые.

Четвертая маска – «Чужак/Аутсайдер». Все петербуржцы по определению чужаки в Москве, а Путин – чужак вдвойне и втройне. Это «аутсайдер, сумевший выйти на политическую сцену и взять на себя ответственность». Его кредо: «Никогда не доверяй отдельным организациям или какой-то конкретной идее и, конечно, никогда не доверяй полностью человеку или узкому кругу лиц, даже если ты сними тесно связан. Наблюдай и жди, как обернется дело».

Пятая маска – «Рыночник». Из своего опыта работы в мэрии Петербурга 1990-х годов Путин вынес убеждение, что социалистические идеи не работают, а работает рыночная экономика. Однако в ней побеждают необязательно те, кто производит лучшие товары и услуги по более низкой цене. Чаще выигрывают те, кто «лучше других умеет эксплуатировать чужие слабости, такие как жадность и правовой нигилизм». Рынок для него – способ спасения государства, а не самоцель, бизнесмены – объекты контроля, чьи деньги нужно заставить служить государству.

Последняя маска – «Резидент». Будучи профессиональным разведчиком, Путин считает своей главной слабостью чрезмерную доверчивость к людям. На самом деле, считают Хилл и Гэдди, он не доверяет никому, не умеет создавать прочные политические союзы, его способ действия – вербовка и контроль за агентами, которых он расставляет на все важные посты.

Как взаимодействуют эти разные маски и как их применение сказывается на государстве, которое Путин построил? Кроме официального государства, утверждают Хилл и Гэдди, в путинской России существует второе – «параллельное», незримое, но очень влиятельное. Авторы называют его «корпорация Россия». Прежде всего, Путин договорился с олигархами о правилах поведения, взяв на себя обязанность защищать их от государства и друг от друга. Во-вторых, он возродил сеть крупных государственных компаний, руководить которыми поставил лично лояльных ему людей. Все они образуют «совет директоров корпорации Россия». В качестве гендиректора Путин осуществляет стратегическое планирование, расставляет людей на ключевые посты и контролирует их работу. Цели и задачи определяет лично он, весь его «внутренний круг» – только исполнители, хотя и с правом голоса.

По необходимости число таких ключевых исполнителей ограниченно: у Путина не так много доверенных людей, и физические возможности контролировать их небезграничны. Поэтому корпорация Россия крайне централизована – в ней работает не закон, а «ручное управление» со стороны гендиректора. Проблема в том, что «мелкие акционеры корпорации»-жители страны – голоса в нем не имеют, заявляют авторы. Они должны верить своему гендиректору, но не задавать ему вопросов и не требовать права голоса.

Россия Путина совершенно политически не институционализирована: для этого лидера имеют значение персоналии, а не посты, процедуры и институты. Профессиональные качества приближенных не так важны, как их лояльность и управляемость. Даже проваливших важную задачу Путин не убирает-в крайнем случае он перемещает их на другое место, потому что к новым нужно долго искать подход, инструменты контроля, «вербовать» их. Как «Резидент» он знает, что вербовка – дело весьма затратное. Отсюда «затасканная колода» людей, которую он тасует во власти, несмотря на их очевидную некомпетентность. В результате у корпорации Россия… практически нет резервного персонала!

Советская система номенклатуры оказалась заменена «шпионской сетью», вербовку в которую осуществляет лично Путин. Такая система по необходимости основана на недоверии, поэтому потенциал ее крайне ограничен и сковывает возможности страны. Сам Путин не доверяет почти никому, так что ему никогда не избавиться от «ручного управления» – как бы он ни хотел настроить систему на автоматический режим. Главный инструмент контроля над приближенными – шантаж и компромат, угроза разоблачения их «грязных делишек» в случае измены. Коррупция для него – не смертный грех, а клей, который поддерживает связность созданной им системы. Только измену Путин не прощает.

Горизонтальных связей в этой системе нет, полагают авторы, есть только вертикальные – с Путиным. Поэтому вся координация осуществляется только через него. Без его руководящих указаний все идет вразнос, торжествует «ведомственный феодализм». Эту проблему лидер пытается решить, назначая «личных представителей», арбитров. Но это работает вовне, а внутри – нет. Дело в том, что некоторые из тех, кого нужно мирить/координировать, имеют прямой выход на Путина. Поэтому арбитраж регулярно проваливается, и все приходится решать лично ему. «Доступ к Путину остался одной из наиболее ценных вещей в России».

Шесть персональных образов, бывшие в свое время источниками политической силы Путина, со временем стали его слабостями. Он не может одновременно быть «Чужаком», «Резидентом», «Гендиректором корпорации Россия» с одной стороны, и настоящим «Государственником», лидером современной страны-с другой. Как результат, «Государственник» не смог построить сильное государство! Его «вертикаль власти» так и осталась слабой – прежде всего потому, что параллельно он строил «корпорацию Россия». Он подорвал силу всех политических институтов, включая институт президентства. Путин зависит от кумовства, коррупции и использования служебного положения теми людьми, которых он контролирует, но именно эти их пороки критически тормозят развитие страны. Шесть образов Путина не подготовили его к тому, чтобы управлять современной страной, заключают авторы. Он не готов отчитываться перед народом и обращаться к нему за поддержкой, – а без этого настоящего успеха в современном мире достичь невозможно. И поэтому, уверены Хилл и Гэдди, именно Путин, а не безликие и безгласные чиновники, в ответе за все провалы и поражения руководимой им страны.

Идеология

Базовые ценности россиян

Социальные установки, жизненные стратегии, символы, мифы

Под ред. Андрея Рябова, Екатерины Курбангалеевой

М.: Дом интеллектуальной книги, 2003

Чрезвычайно травматичные для нашего общественного сознания девяностые годы – время разобщения, войны «всех со всеми», тяжелых утрат и разочарований, – оставили после себя вопрос: на какой ценностной основе возможна пересборка российского социума? Понятно было, что это не могут быть сугубо модернизационные ценности, чей потенциал быстро исчерпался. Но и откровенно консервативные, антимодернизационные ценности в чистом виде вряд ли могли стать такой основой. Скорее, речь могла идти о некотором миксе, коктейле ценностей разных направлений. Интересный заход к анализу происходящих сложных процессов в 2000–2001 гг. предприняла исследовательская группа «Томская инициатива». Ее участники констатировали провал попыток создания общенациональной идеологии «сверху», предпринимавшихся на протяжении 1990-х годов. По их мнению, после периода радикальных реформ «властвующие элиты перешли на охранительные позиции и фактически отказались от выработки привлекательного образа будущего», ограничившись такими идеологическими схемами, «которые оправдывали новый, далеко не совершенный и неэффективный социальный порядок». Ученые поставили перед собой задачу понять, насколько глубокие изменения произошли в массовом сознании, «какие слои населения они затрагивают, позволяют ли происходящие сдвиги говорить о „революции ценностей“ и… возможно ли формулирование некой интегративной общенациональной идеи в посткоммунистическом обществе».

Выводы, основанные на сложном и разноплановом исследовании, проведенном в Томской области, были распространены на всю страну и изложены в книге, участие в которой приняли социологи (Игорь Дубов, Леонтий Вызов, Владимир Петухов), политологи (Андрей Рябов, Екатерина Курбангалеева), социальные психологи (Татьяна Соловей) и др. Базовой гипотезой исследования стала следующая: в ходе трансформации российское общество утратило политическую и социальную субъектность. Начался процесс складывания больших социальных групп с различным «социокультурным кодом» (с присущим набором ценностей, поведенческих стереотипов, образа и стиля жизни). Эти группы, однако, имеют нечто общее, что позволяет говорить об интегративной социокультурной рамке. Что же она собой представляет? Похоже, что «начиная с 1998 г. в России происходит „неоконсервативная революция“». В ее ходе сформировалось ядро новой «партии порядка», которое при благоприятных условиях может стать «точкой роста» для новой субъектности – взамен утерянной в ходе перестройки и либеральных реформ. Такая перспектива выглядит не только возможной, но и желательной, ведь альтернативная субъектность просто отсутствует. Так, «субъектность, связанная с мифами и ценностями советского фундаментализма, является вымирающей, что исключает регенерацию коммунистической идеи», досоветский традиционализм «тоже нерегенерируем», поскольку давно и практически полностью растворен и переварен советской идеологией.

Неоконсервативная революция ценностей выглядит в таких условиях спасением, ибо «состояние российского этноса, характерное для периода 1980-1990-х годов, не позволяло ему… ответить на геополитические, цивилизационные и демографические вызовы нового века». Неоконсерваторы идут на смену поздне– и постсоветским либералам, отличаясь от них признанием роли традиционных ценностей (семьи, нации, государства). Это тоже модернисты, но умеренные, а не анархические, национальные, а не космополитические. В отличие от советских консерваторов, они вполне рациональны и воспринимают государство инструментально-как источник пользы, а не сакральную ценность, характеризуются социальным оптимизмом и высоким мнением о характерных чертах русской нации, симпатизируют православию, а не коммунизму. Неоконсервативная система ценностей уже стала основой для «постпереходного» (пореформенного) общества, и прежде всего ее разделяют не социальные аутсайдеры (они скорее привержены советскому консерватизму), а вполне адаптировавшиеся социальные слои. Политической базой возвышения Владимира Путина в конце 1990-х годов стал именно союз адаптированных слоев, тяжело перенесших дефолт 1998 г., с огромной неадаптированной и социально пассивной частью общества. Этот союз и сформировал общественный запрос, который оседлал новый лидер страны. Его имидж идеально соответствовал запросам неоконсерваторов: «ярко выраженный прагматик, обладающий весьма незначительной харизмой; скорее менеджер, „немец на хозяйстве“, чем народный вождь».

Социокультурный код пореформенного общества сильно отличается от того, что хотели бы видеть традиционные консерваторы: «ни родовое, ни репрессивное, ни сакральное начала не определяют больше характера российской культуры». После культурного раскола 1990-х (либералы-западники против советских консерваторов) наблюдается процесс гомогенизации общественных ценностей. Но идет он не на традиционной русской (дореволюционной) или советско-коммунистической основе, а на посттрадиционной, прагматичной и рациональной. Новое общество «менее энергично за счет размывания „коллективного бессознательного“, составляющего фундамент традиционных культур; неспособно хорошо воевать, особенно в войнах, требующих большого самопожертвования – и вообще не готово к мобилизационному поведению». Возможно, оно не породит и высокой культуры, скорее уж-массовую американского типа. В целом великие свершения и даже демократия западного типа – не для него. Дело в том, что «формирование современной нации, в которой утрата коллективного бессознательного замещается институтами современного (рационального) общества, не состоялось или происходит в ущербном виде. Национальный распад… породил своеобразный тип модернизации… на индивидуальном или локальном уровне, а общественная ткань, доставшаяся от традиционного общества, используется лишь как материал». Национальная идея нашего современника – это дача за глухим забором. Более крупные «модернизационные коконы» формируются на корпоративном уровне, в виде частных фирм и компаний, а также банд и мафии.

Более широкая модернизация в таких условиях «достижима лишь путем расширения границы отношений в корпорации», то есть превращения разобщенной нации в «государство-корпорацию», построенную на рациональной основе. «Гражданин страны должен чувствовать себя членом государства-корпорации, которое дает своим членам определенные преимущества и защиту». Это единственный возможный ответ на продемонстрированную нами как обществом в 1980-1990-е годы «неспособность выстраивать горизонтальные связи и формировать на их основе институты управления обществом, тем самым создавая новые традиции, замещающие коллективное бессознательное». Пока же «социальная ткань общества в целом оказывается совершенно бесхозной. И чем интенсивнее осуществляются такие точечные модернизации, тем интенсивнее разрушается общая социальная ткань». То есть модернизация идет весьма успешно, но лишь на частном и групповом уровне, разрушая национальную идентичность и единство страны. Отсюда не только высокие заборы наших дач, но и крайне короткий горизонт планирования (максимум – на жизнь одного поколения). И это «еще одно подтверждение того, что современное российское общество не представляет собой нацию с присущими ей интеграционными механизмами». Решить эту стратегическую задачу, вероятно, предстоит будущим поколениям россиян – если хватит исторического времени.

Кто и куда стремится вести Россию?..

Акторы макро-, мезо– и микроуровней современного трансформационного процесса

Под общ. ред. Татьяны Заславской

М.: МВШСЭН, 2001

Книга представляет материалы одного из многочисленных научных симпозиумов под общим названием «Куда идет Россия?», инициатива запуска которых в 1993 г. принадлежала Татьяне Заславской и Теодору Шанину. На протяжении длительного времени в их рамках обсуждались важнейшие вопросы и проблемы современного развития России, а затем по итогам обсуждения выходила книга – сборник важнейших выступлений. В симпозиумах принимал участие весь цвет отечественной социальной науки, а обсуждавшиеся проблемы были весьма острыми и актуальными, поэтому знакомство с их материалами даже спустя много лет имеет смысл. Так, дискуссия 2001 г. была посвящена социальному субъекту (субъектам) трансформаций, пережитых Россией в 1990-е годы: кто все это устроил, осуществил, реализовал именно таким образом, что трансформация приняла чрезвычайно болезненный и травматичный характер, ее ход был хаотичным и противоречивым, а результаты – маловдохновляющими?

Политика, экономика, социально-культурная сфера – это арены, где сотрудничают и соперничают десятки миллионов людей с собственными представлениями, привычками, интересами и мотивами. Тем более в ситуации крупномасштабных преобразований, которые затрагивают позиции большинства членов общества! Здесь логично возникает вопрос об элите, задумавшей преобразования и выигравшей от них, о низовых слоях, которым пришлось адаптироваться и привыкать к навязанным сверху изменениям, и об игроках мезоуровня – субэлитных слоях, посредничающих между элитой и массами. Так как мы имеем дело со сборником, общая концепция в материалах просматривается слабо, скорее представлены различающиеся и даже противоположные точки зрения на предмет – и тем полезнее спустя два десятилетия знакомиться со всеми, чтобы с высоты накопленного опыта разобраться, кто был прав, а кто ошибался в дискуссиях прошлых времен. Каждый читатель волен выбирать именно те статьи/выступления, которые ближе именно ему. Меня в сборнике больше всего заинтересовали подходы видных исследователей общественного мнения – Татьяны Заславской, Юрия Левады, Бориса Дубина.

Статьей Заславской – организатора и вдохновителя всего проекта – сборник открывается, и первый вопрос, который ставит автор, звучит так: «Справедлива ли точка зрения, что трансформация российского общества полностью зависит от воли узкого круга людей, в то время как остальная часть общества практически не играет в ней никакой роли?» По оценке автора, после 15 лет перемен наше общество, долгое время бывшее объектом политики, разрабатывавшейся и реализовывавшейся партией и государством, только начинает пробуждаться, постепенно обретая субъектность. Происходит трансформационный процесс, который Заславская определяет как изменение институциональной структуры общества («правил игры»). Следствиями этого становятся сдвиги в социальной структуре (изменение социальных практик) и культуре. В этих изменениях принимают участие отнюдь не все социальные субъекты, а лишь их часть (эту часть она именует акторами). Основными акторами на макроуровне (уровень институтов) Заславская считает элиты, массы же являются акторами только на микроуровне (уровень практик). Между элита ми и массами выделяется слой «мезоакторов трансформационного процесса» – «широкий, внутренне резко иерархизированный слой людей, занимающих промежуточное положение», являющийся одновременно и управляющим, и управляемым слоем. Здесь и чиновники, и менеджеры и собственники фирм, и лидеры неформальных сетей. Автор рассматривает, как происходит трансформация на всех трех главных уровнях, какие интересы преследуют основные акторы и какие сценарии развития страны в этой связи вырисовываются (20 лет спустя можно сказать, что набор сценариев обрисован достаточно верно, и один из них реализовался на практике).

Статья Юрия Левады посвящена в основном советской элите и той роли, которую она сыграла в распаде СССР. О собственно российском периоде истории он практически не говорит. Под элитами автор понимает «властные и околовластные, обслуживающие и конкурирующие социальные структуры и группы, обладающие большими ресурсами культуры, опыта, активности», и замечает, что резкое противопоставление «элиты – массы» характерно преимущественно для традиционных обществ либо для обществ, переживающих «догоняющую модернизацию». После того как модернизация стала фактом, полагает социолог, такое противопоставление теряет определенность и отчетливость, размывается. Для советской истории роль элит была определяющей: «как стимулом, так и тормозом модернизации главным образом выступали соотношения сил внутри элитарных структур (а отнюдь не конфликты правящей элиты с угнетенной массой)». Соответственно, и все политические кризисы советского времени он считает кризисами «внутри правящей элиты, неспособной вывести общество на „нормальный“ путь и трансформироваться в „нормальный“ для развитый стран» политический класс. Если массовые факторы и участвовали в советской политике, то в «зрительской» форме, или в «страдательном залоге». Вопрос, какой будет элита постсоветского общества, для Левады открыт, он только предупреждает, что перспектива реального реформирования советских элит, как и общества в целом, будет очень длительной.

Борис Дубин пишет о России как «стране зрителей». В фокусе его внимания – «массовизация» российской аудитории, процесс подчинения ее вкусов, запросов и привычек давлению «масскульта» – как в культурном, так и в политическом отношении, – а также тесно связанный с этим процесс вытеснения телевидением других видов массовых коммуникаций (напомню, статья писалась в далеком 2001 г.). Дубин замечает, что не существует специализированных групп, которые бы «прорабатывали, оценивали, комментировали поток телевизионных сообщений в расчете на среднего зрителя», а значит, никто не тянет телевидение вверх с точки зрения культуры, и неизбежное выравнивание качества телепродукта происходит по нижнесреднему, а не по высокому или хотя бы среднему уровню. Автор уточняет, что западное общество строится на принципе индивидуации, а не массовизации, и именно индивидуация дает «элитообразующий импульс… и институтообразующее начало». Только человек индивидуалистичный в западном смысле может рационализировать свои действия, но такого человека наше телевидение не формирует. Процесс массовизации, резюмирует Дубин, это «процесс инволюционный. Он направлен против дифференциации и динамики, опирается на наиболее консервативные группы общества», на уравнительные смысловые ориентиры. Ожидать образования элиты современного типа в таком обществе не следует.

Сумма идеологии

Мировоззрение и идеология современной российской элиты

Под ред. Михаила Тарусина

М.: Институт общественного проектирования, 2008

Изучение элиты – столь же важная, сколь и трудная часть социальных наук. Важная, поскольку именно элиты задают векторы развития для общества, формируют направления развития, задают нормативные образцы поведения, решают, «что такое хорошо и что такое плохо». Трудная, поскольку доступ ученых к представителям элит на порядок более сложен, чем к выходцам из низших и средних классов. Поэтому исследования элиты, основанные на эмпирических данных, весьма редки. Россия не исключение. Тем ценнее исследования, опирающиеся на хорошую базу. Именно ее в виде 326 интервью удалось – при помощи ВЦИОМ – создать коллективу Института общественного проектирования (ИНОП), задавшемуся целью понять основы мировоззрения и идеологии российских элит. Исследование было проведено в 2008 г., накануне смены президента и незадолго до объявленного Дмитрием Медведевым курса на «модернизацию» и «инновации». Но самое главное – до начала Великой рецессии, в высшей точке долговременного экономического подъема (1999–2008), равного которому с тех пор Россия уже не знала. Время оптимистов и глобалистов, время формирования национального потребительского рынка и «вставания с колен». Тогда почти всем – и в элитах, и в широких общественных слоях – казалось: нам все по плечу! Надо только правильно выбрать цели и средства до них дойти… Но уже на этом шаге начинались серьезные мировоззренческие и политические разногласия.

Лозунг о стабильности, прежде объединявший почти всех, выдыхался, на повестку дня выдвигалось развитие – а с ним и мучительные проблемы выбора пути. Размышляя над перспективами консолидации российской элиты вокруг программы развития страны, авторский коллектив ИНОП во главе с социологом Михаилом Тарусиным выделил две консенсусные ценности: демократия как форма государственной организации и частная собственность как основа экономики. А дальше начинались противоречия, связанные прежде всего не с идеологией, а с распределением реальной власти и влияния. Правящая элита вызывала критику и претензии со стороны всех остальных элитных групп своим нежеланием «делиться» полномочиями, ресурсами, постами, прислушиваться к чужому мнению. На одном полюсе оказались политические руководители страны и госчиновничество, на другом – оттесненные от власти элиты медиа, адвокатуры и НКО. Последние усматривали в нежелании властей делиться «угрозу демократии», о которой вдохновенно и рассказывали на всехуглах. Явно не была удовлетворена своим положением во властной иерархии и бизнес-элита, не говоря уже о творческой интеллигенции. Все это вело к гиперкритике в адрес властной элиты, тотальным обвинениям ее в коррумпированности, аморализме и некомпетентности.

Если же говорить об идейно-политической сфере, то российская элита в этот момент включала пять основных групп. Законодательный корпус и предпринимательский слой исповедовали преимущественно либерально-консервативные взгляды, медиаэлита и адвокатский корпус – лево-демократические, лидеры гражданского общества – либеральные. Религиозные лидеры и творческая интеллигенция придерживались преимущественно почвеннического направления. Чиновничество никакой особой идеологии не имело, пытаясь лавировать между всеми. Доминирующую роль играли либерально-консервативные идеи, ставшие, по сути, «мейнстримом официальной идеологии»: демократия, свобода от чрезмерного регулирования, державность, справедливость как законность. Этот коктейль, получивший с легкой руки Владислава Суркова название «суверенная демократия», поддерживали равным образом и политический класс, и крупный и средний бизнес – главные бенефициары тогдашнего государства. В других элитных группах отношение к нему варьировалось от прохладного (среди госчиновников и силовиков) до негативного (медиаэлита, адвокатура, некоммерческие организации). Особняком стояла группа почвенников, ориентированных на патриотизм, консерватизм и православие.

Точек расхождения у представителей столь разных течений была масса, но находились и общие почти для всех убеждения. К ним в тот момент относились взгляды на место России в мире. Характерный для 1990-х годов порыв «влиться в Запад и раствориться в нем» исчерпался, а курс на лобовое противостояние Западу еще не сформировался. Вместо того и другого элита разделяла ценности «многополярного мира», где нет одного гегемона, а Россия играет роль одного из полюсов. При этом желающих, чтобы наша страна заместила Америку в роли мирового гегемона, практически не было. Для того же, чтобы стать одним из полюсов, необходима не только сильная армия, но и решение внутренних социальных и экономических проблем. Агрессивность была не в почете, большинство опрошенных представителей элиты вообще высказывались против специальных усилий государства по повышению субъектности на мировой арене. По их мнению, это якобы должно произойти само собой, по мере обогащения и развития России в сочетании с миролюбивой политикой. Большое значение придавалось духовной стороне лидерства. И хотя почвенничество оставалось скорее маргинальным, «стихийное евразийство» встречалось весьма широко. Оно проявлялось в распространенных представлениях об «особой роли России», обусловленной ее положением между Западом и Востоком, о ее особой цивилизации и духовности.

И хотя антагонизма в базовых ценностях элиты исследователи не нашли, какой-то широкой дискуссии по поводу выбора пути развития страны они тоже не заметили. Причины такого равнодушия к важнейшему вопросу будущего, возможно, в «наследии 90-х годов, когда во многом развитие страны мыслилось как калька с западных образцов». Иными словами, элита девяностых отучилась думать самостоятельно и не видела особой ценности в национальной культуре, стремясь лишь быстрее и прочнее встроиться в глобальные структуры власти и не особо печалясь насчет утери собственной идентичности. Так сформировалась во многом аморальная, безыдейная и даже антиинтеллектуальная элита. Не имеющая четкой структуры, дисперсная, она объединялась «не общностью убеждений, а скорее общностью профессиональной среды и социального положения». Площадки для внутриэлитного диалога фактически отсутствовали: Госдума эту роль уже потеряла, а Общественная палата – не приобрела. И когда противоречия между Россией и Западом по поводу мироустройства стали усиливаться, первыми это ощутили власть и привластные круги. Они же и начали формулировать собственный национальный проект, оправдывающий независимое поведение страны на мировой арене. Элита же пребывала в растерянности, она не была готова к назревавшим крутым переменам и пассивно наблюдала за ними, стремясь по возможности адаптироваться к происходящему.

Эмиль Паин

Распутица

Полемические размышления о предопределенности пути России

М.: РОССПЭН, 2009

Известный в 1990-2000-е годы либеральный социолог и этнолог Эмиль Паин в свое время служил в Администрации Президента при Ельцине, был его советником по этнополитическим проблемам, занимался урегулированием последствий первой чеченской войны. В начале президентства Дмитрия Медведева (2008) Паин обрушился на концепцию «особой цивилизации», обуславливающей и особый путь, и особый тип демократии, присущий России. В это время отечественная политическая элита активно искала обоснование для более самостоятельного и независимого от Запада курса во внешних и внутренних делах и экспериментировала с различными обоснованиями особости и специфичности нашей страны. Остатки либеральной интеллигенции, подкармливаемые западными фондами и редкими оставшимися российскими олигархами, в ответ стремились защитить альтернативный тезис. Как гласил ее символ веры еще со времен Горбачева, Россия – «нормальная страна», просто сбившаяся с общего цивилизованного (на самом деле западного) пути. А потому – обязанная вернуться на него как можно быстрее, не считаясь с рисками и потерями. Вполне в духе этого течения Паин утверждает, что концепция «особости» России – это «распространенный в мировой практике способ оправдания незыблемости авторитарных режимов», применявшийся и Гитлером, и Франко, и Пиночетом. Так сказать, искусственные розы, стыдливо прикрывающие правление «железной рукой».

Между тем разговоры о цивилизациях и особом пути России, вопреки всем усилиям либералов, чем дальше, тем больше укореняются в российском политическом дискурсе. Объяснение всех особенностей нашей жизни, включая неудачу постсоветского демократического транзита, особой «ментальностью» россиян становится все популярнее. Сначала это происходило как результат «лихих девяностых» – обманутых массовых ожиданий и оскорбленного национального достоинства. Затем такие настроения стали культивироваться государственными СМИ. И наконец превратились в очередное «единственное верное» учение. С точки зрения автора, этот тренд обусловлен сугубо политически и носит спекулятивный, ненаучный характер. Правда, сам факт необычайной «устойчивости многих действительно специфических черт российской жизни» Паин отрицать не решается и ставит вопрос так: связана ли специфика нашей политики с особенностями национальной культуры? Чтобы ответить на него, автор вводит понятие «авторитарная инерция», которым объясняет крах многочисленных попыток российских реформаторов разных времен перевести нашу страну на западные рельсы. Инерция, а не колея определяет движение России. Колеи у нас никакой нет, а есть бездорожье, распутица и «бесчисленные метания России из одной стороны в другую, от революции к реакции, от реформ к контрреформам… Так обычно движутся страны, нащупывающие свой путь».

В чем же отличие инерции от традиции? Нынешняя Россия представляет собой останки прежде великого, но исчезнувшего государства, пораженные «имперским синдромом». Этот синдром включает три главных элемента: имперский порядок, имперское тело и имперское сознание. Порядок в данном случае означает власть над многими народами без их согласия. Имперское тело – это особый тип территориального и социального устройства, когда имперский Центр и образующая его верхушка общества жестко ограждены от взаимодействия с низами и периферией. Имперское же сознание включает такие стереотипы, как имперские амбиции, подданническое сознание, представление об иерархии народов (старший – младший). По мнению политолога, «устойчивость авторитаризма в России во многом объясняется его включенностью в целостный имперский синдром, позволяющий регенерировать, реконструировать всю систему при сохранении хотя бы некоторых ее частей. Так, пока сохраняется имперское тело, у властей есть возможность манипулировать страхами представителей этнического большинства по поводу его разрушения. До тех пор, пока сохраняются эти страхи, воспроизводится и потребность в авторитарном имперском порядке, который, в представлениях мифологизированного имперского сознания, реально способен сохранить тело державы». Власть этим пользуется, манипулируя мифологемами имперского сознания с целью представить собственное усиление и ужесточение как единственное средство спасения от возврата «смутных» времен.

Паин согласен с известным тезисом, что «в империи не может быть гражданских наций. В вертикальном иерархизированном обществе есть лишь „верх“ и „низ“. Верхи, власти не могут восприниматься как Мы и определяются массовым сознанием исключительно как Они» (иногда – как мудрые хозяева, иногда – как виновники наших бед). Таким образом, в имперской России «нет граждан, есть лишь подданные». А значит, не может быть свободной интеграции народов и культур, что и делает империю принципиально неустойчивым типом государства, легко распадающимся на составные элементы в случае катаклизма. Ровно это и произошло в 1991 г. Интересно, что распад Советской империи происходил на фоне резко выросшего национализма «младших» наций при геополитической индифферентности «старшей» – русской. Однако уже через несколько лет уровень этнического самосознания русских стал быстро расти, а распад СССР – рассматриваться как наиболее болезненное событие современной истории. После 2000 г. межэтнические конфликты в национальных республиках в составе РФ пошли на спад, зато участились межгрупповые конфликты между русским большинством и этническими меньшинствами в русских регионах. Все это Паин рассматривает как элементы запаздывающего «возбуждения самосознания этнического большинства». Симптомом его стало ощущение этнической тревожности, небезопасности, которое теперь у русских проявляется чаще, чем у нацменьшинств. Все это вместе взятое обозначает опасную эффективность «имперского синдрома», к которому наше общество становится все более податливым, а власти все более эффективно его эксплуатируют в собственных интересах.

Возможно ли преодолеть «авторитарную инерцию»? Да, но только в случае, если «в России наконец возникнет основной социальный субъект исторического целеполагания – общество, способное формировать и отстаивать свои национальные интересы, хранить и развивать свои базовые ценности и культурные традиции». Никакого цивилизационного «запрета» на переход нашей страны «от власти авторитета к власти закона» Паин не усматривает, даже наоборот: «культурные традиции в России ослаблены, общество атомизировано, социальные каналы трансляции культурных традиций либо разрушены, либо перекрыты тромбами. Лишенным традиций и ценностей обществом легко манипулировать. Такое общество поддается иллюзиям, подхватывает мифы и фобии». Инерция авторитаризма, таким образом, связана не с национальной культурой, а с «воспроизводством авторитарной власти. Питательным бульоном для такого воспроизводства выступают средовые условия: привязанность хозяйства к природным ресурсам и сохранение имперских отношений». Развитие механизмов социальной саморегуляции и самонастройки общества позволит со временем установить власть закона вместо власти авторитета. В качестве примера обществ, для которых культура и традиции не являются ограничениями на выбор политического пути, автор указывает на разделенные нации. Корейцы в КНДР и Южной Корее, китайцы в КНР и Сингапуре «говорят на одном языке, сохраняют свое самоназвание и самосознание, свои пищевые привычки и множество других традиций», но выбирают совершенно разные политические пути.

Алексей Рощин

Страна утраченной эмпатии

Как советское прошлое влияет на российское настоящее

М.: Эксмо, 2020

Известный политтехнолог, социальный психолог и популярный блогер Алексей Рощин предлагает рассматривать особенности российского социального устройства и политической жизни через призму многолетнего советского опыта воспитания «нового человека». «Огромная государственная машина – а ведь в мире „совка“, собственно, кроме нее, ничего и не было, – крутилась 70 лет, утюжа поколение за поколением, производя из „человеческого материала“ нечто новое и невообразимое!» Рощин полагает, что этим усилиям сопутствовал успех, нового человека действительно удалось создать и все наши беды и проблемы есть следствие того, что в нашей жизни доминирует именно этот, искусственно выведенный социальный тип – «совок». В этом причина того, что в России люди «как-то на удивление толерантны к огласке различных случаев террора в отношении мирных граждан, садизма, пыток в милицейских отделениях и тюрьмах». Все скандалы, связанные с пытками, убийствами детей и т. п., «носят у нас чисто медийный характер, то есть, как правило, начинаются в прессе и в ней же, как правило, и заканчиваются». Все это – выученная беспомощность, связанная с тем, что «новый человек, по мысли архитекторов светлого коммунистического завтра, должен спокойно сидеть дома и, скажем, пить чай, никак не реагируя на плач и крики замерзающих прямо у него под окнами почти раздетых в мороз односельчан».

Большевики, утверждает Рощин, целенаправленно уничтожали в людях «эмпатию – способность к чувству, к восприятию чувства других людей». И это научение не прошло даром: «в нашем социуме закрепилось убеждение, что всем тем, кто находится в конфликте с государством „рабочих и крестьян“, то есть „политическим“, просто нельзя сочувствовать». Советская власть всеми силами пыталась избежать пробуждения способности к сочувствию! В момент опалы вокруг тех, кто попал под каток госмашины, тут же образуется безвоздушное пространство. Этому способствовали регулярно проводимые Компартией общественно-политические кампании по борьбе с очередными «врагами». Каждые полгода миллионы молодых мужчин с надежно блокированной способностью к эмпатии обществу поставляла призывная советская армия, вся основанная на институте «дедовщины». Подавление чувств нужно потому, что если нет эмоций – нет и мотивации, а если нет мотивации – нет и действий. Таким образом, выжигание эмпатии имело целью исключение возможности неподконтрольных власти коллективных действий. Единственное чувство, культивируемое советской властью, – это садизм, поэтому так много садистов было – и остается – в наших структурах власти.

Сегодня жители нашей страны неслучайно не демонстрируют приверженности идеям демократии. Более того, они совершенно не хотят сами управлять собственной жизнью! Постсоветское общество – это общество, которому с огромным трудом даются простейшие социальные усилия и движения, а координация между частями социального организма практически отсутствует. Такое общество «или вообще не движется, или движется хаотично и куда-то не туда». Все управление происходит помимо воли людей, оно строится не снизу вверх, а сверху вниз – и носит абсолютно внешний по отношению к людям характер. Этот принцип организации автор называет «оккупационным». Любое участие в общественных организациях носит здесь принудительный и обязательный характер, сама цель таких организаций – не реализация интересов их членов, а контроль государства за ними. Такие организации строятся по принципу «советской демократии», суть которой – «единогласное голосование „за“, причем за единственного возможного кандидата, заранее одобренного „сверху“». За поддержкой и одобрением кандидаты идут не к рядовым участникам, а к руководству, ведь «начальством делает только начальство».

Всенародная любовь в таком обществе достается не демократичному и толерантному начальнику, а наоборот, самому жесткому, безжалостному и кровавому. Ярчайший пример такого вождя – Сталин. И, напротив, «если совначальник известен тем, что стремится „отпускать гайки“, „разводить демократию“, а то и вообще – давать свободу… то поистине нет таких проклятий, которые не произносил бы денно и нощно в его адрес неблагодарный народ». Угнетатели – в почете, а освободители внушают лишь презрение. В чем дело? Автор обращает внимание на «вертикаль власти». При оккупационном управлении ни один начальник не является самодостаточным, над ним всегда есть другой начальник, от которого он всецело зависит. И работа этого начальника – «следить за всем, что делают нижестоящие, и, в случае чего, вмешиваться». Демократизация приводит к тому, что контроль сверху над низовым начальством ослабляется и простой человек оказывается полностью в его власти, без всякой надежды на «укорот» сверху. Для «совка» начальник-демократ поэтому видится просто лентяем, отлынивающим от своих обязанностей. Эти «недобросовестные работники, решившие заставить совершенно посторонних людей – нас! – делать бесплатно то, за что самим им платят деньги». Зато вождей, занимающихся «ручным управлением», наш человек воспринимает в высшей степени благожелательно.

Советское наследие также делает людей беззащитными к любым «теориям заговора», то есть конспирологии. Дело в том, что «сама политическая реальность СССР была бесконечно обманчивой. Устройство политической системы, каким оно было описано в сталинской Конституции СССР, ни в малейшей степени не соответствовало тому, как была устроена политическая система на самом деле». Советский человек отлично знал, что все эти «президиумы верховного совета» и «советы народных депутатов» – не более чем пышная бутафория. Настоящая же власть находится в других местах – но говорить об этом вслух ни в коем случае нельзя! Поэтому «совок» никогда не верит написанному и сказанному и везде ищет второе дно. Именно это толкает его в объятия всевозможных конспирологов… Рощин видит главным качеством «совка» страх, а основным способом его выживания – приспособление и адаптацию. Легче всего просто «затеряться в складках местности». Увы, в наше время это становится все сложнее. Что же делать в такой ситуации? Этого «наш человек не знает. У него нет на этот счет никаких выработанных поведенческих стереотипов. Объединяться, формулировать свои интересы, отстаивать права, требовать – все это жутко непривычно и пугает». Вот и стоим на месте…

Светлана Феоктистова, Автандил Цуладзе

Россия – СССР – Россия: мифология власти

Опыт управления на местах

Ханты-Мансийск: Региональный институт управления, 2010

Известный российский исследователь мифологии власти Автандил Цуладзе и его коллега, социолог из Рязани Светлана Феоктистова написали прекрасную книгу, соединившую теоретический анализ традиционной и современной мифологии российской власти с практическим исследованием ее применения в истории Рязанской области второй половины XX века (начиная с известного «коровьего дела» 1950-х годов и последующих событий). Альянс теоретика и практика – нечастое явление – на этот раз сработал на отлично! Благодаря проведенной работе многое становится понятным не только в нашем прошлом, но и в сегодняшнем дне. Подход, реализуемый в книге, – это деконструкция распространенных мифов о России. Интересно, что наши мифы обычно ходят парой: так, мифу о русском народе («народ-богоносец» – и одновременно «народ-анархист») соответствует миф о русской власти («хороший царь» – «плохой царь»). «Мифология власти и мифология народа составляют неразлучную пару», причем эти пары циклически чередуются: на одних этапах это «государственническая» пара («народ-богоносец» и «хороший царь»), на других – анархическая («народ-анархист» и «плохой царь»). Авторы используют известную методологию Юнга для выявления архетипов, в которых заключено мифологическое содержание, но напоминают: «базовые архетипы сформировались задолго до появления отдельных наций».

Почему же так различаются национальные судьбы, национальные истории, национальные характеры? На помощь ученым приходит принцип историчности: «исследуя национальные архетипы, нужно отталкиваться от исторического опыта народа, а не искать „генетические“ коды и „патриотические“ хромосомы». Чередование периодов жесткого централизма и деспотизма с эпизодами смут и революций оставило по себе «мифологические остатки» в исторической памяти народа. Что это за остатки и почему они так важны? Авторы перечисляют целый набор архетипов, значимых для нашей национальной психологии. Скажем, Царь – это «архетип Отца, воплощенный в образе царя-батюшки, который также является персонификацией государства». Царь-отец может быть строгим, даже жестким (Иван Грозный), но обязательно сильным – как сильно и его государство. Напротив, «слабых царей в России считают предателями», лжецарями. Со времен Смуты «слабое государство прочно ассоциируется в народном сознании со слабым лжецарем, предателем, чужаком». Бунтарство и анархизм просыпаются в русском народе, когда ко власти приходит чужак. Когда же у власти «свой», работает «архетип покорности», даже если царь «дурит», измывается над своим народом.

Архетип Матери в России связан с понятием Родины, родной земли. Ее надо защищать и служить ей. Эту функцию выполняет человек из народа, спасающий Родину, когда царское место занято предателем. Таков Илья Муромец, таковы Минин и Пожарский. Земля, территория имеет сакральную ценность, ее нельзя отчуждать и отдавать, это будет предательством. «Родина-мать, постоянно подвергающаяся опасности, нуждается в сильном Отце-царе. Но бывает так, что трон занимает слабый лжецарь. Тогда Мать призывает на помощь богатыря-спасителя». Прослеживаются повторяющиеся циклы: «сильных царей сменяют лжецари; потом на помощь Матери приходят богатыри; потом на трон снова всходит сильный царь» – и так по кругу. Цикличное время – само по себе принадлежность мифологического восприятия, в отличие от линейного восприятия времени, характерного для западной цивилизации. В реальности вернуть прошлое невозможно, но в символической реальности, в пространстве мифа это происходит сплошь и рядом. «Вечное возвращение в прошлое» – важная особенность русской политической культуры. Все попытки прервать цикличность, вырваться в линейное время в России регулярно терпят крах – культура берет верх.

Как же в такой ситуации происходит развитие? Скачком, рывком, «через цепь исторических катастроф» – революций, переворотов, затяжных войн, включая гражданские и т. п. В такие моменты и «возникает запрос на защитника Родины-матери и на Идеолога». Как только Родина спасена богатырем (Жуковым, Лебедем и т. п.) – «люди обращают свои взоры к фигуре Идеолога. Это человек, который учит, как надо жить по-новому, чтобы в стране наступил рай земной». Этот архетип связан с Петром Великим, заложившим «основу архетипичного для России стремления к внешним преобразованиям и копированию чужого опыта насильственным путем». Кризис самоидентификации – обычное состояние России с момента образования централизованного государства, даже самая первая идеологическая конструкция – «Москва – Третий Рим» – представляла собой заимствование. Любые планы преобразования с тех пор – это планы присвоения чужого образа. «Поскольку идеи были заимствованными, то и реформы осуществлялись в форме подражания чужому опыту». И в конечном счете проваливались, не в силах выдержать столкновения с реальностью. После короткой передышки на смену им приходили новые проекты, не менее мифологичные. Сегодня этот миф связан с тезисом «Запад/Китай нам поможет». Ему традиционно противостоит другой миф – об «особом пути» России. Попытки подражать Западу (тем более – всегда неудачные) только сбивают нас с пути, утверждают его адепты. «Мы пойдем другим путем!» – говорят они. Но когда в результате очередного военного поражения или другой катастрофы выясняется, что «особый путь» ведет нас только к еще большей отсталости и слабости, возвращаются проекты реформ с опорой на чужой опыт. Печальный круг, не дающий нам выйти из бедности и отсталости…

Бедная жизнь в богатой стране – обычное самоописание россиян. Они чувствуют, что достойны большего, но не знают, как этого достичь, и непрерывно ищут виновных в этом – вовне и внутри. «Идея Справедливости подменяет идею Законности». В чем разница? Законность поддерживают неприметные законники, а Справедливость восстанавливают герои. Главный архетип здесь – Хозяин. Он объединяет запросы на справедливость и сильную власть. Сталин объединил в своем лице образы Царя и Хозяина. Хозяин стоит над законом. Собственно говоря, он и есть закон. Ему можно все при условии, что он «за народ», что он «свой». Хозяин всегда даст отпор чужакам, он силен, жесток, даже беспощаден. Кстати, чтобы быть Хозяином, не надо даже занимать поста генсека или президента… Таков минимальный набор мифов, сидящих в нас и действующих посредством нас. Знать и уметь их различать, чтобы действовать рационально, а не мифологически, – первая задача для того, кто хотел бы для своей Родины иной, более благодарной судьбы.

Карин Клеман

Патриотизм снизу

Как такое возможно, чтобы люди жили так бедно в богатой стране?

М.: НЛО, 2021

Известная француженка левых взглядов Карин Клеман много занималась социологическими исследованиями в России, пока не была объявлена нежелательным лицом, что в конце концов закрыло ей возможность бывать у нас в стране. Одна из ее последних работ, выполненная в 2016–2018 гг., посвящена суперактуальной теме – российскому патриотизму. Исследование носит качественный характер и базируется на серии интервью, взятых в нескольких регионах. Клеман начинает с утверждения, что происходящее в России укрепление национальных чувств отнюдь не является исключением из мировых трендов: сегодня нации не исчезают, а возрождаются. Особенность нашей страны – незавершенность процесса складывания национального самосознания, по крайней мере по сравнению со странами старой Европы и США. Распавшийся СССР «оставил за собой идеологическую пустоту и не успевшую сформироваться советскую нацию». Постсоветский период начался с увлечения элит западнической риторикой и их невнимания к проблемам национального единства и патриотических чувств. С приходом к власти Путина процесс повернул вспять. Теперь патриотизм растет одновременно на двух уровнях: верхушечном и низовом. В первом случае это продвижение «государственного патриотизма». Во втором – запрос на единство и величие российской нации, идущий из глубины самого общества. И даже если население поддерживает патриотический проект руководства, его патриотизм совершенно не сводится к лояльности Путину.

Ключевой тезис автора: современный российский патриотизм разнообразен и неоднороден. Государственный курс может вызывать критику со стороны людей, но само их стремление к укреплению общности более широкой, чем семейная и дружеская, нельзя ставить под сомнение. Возможно, «мы имеем дело с реакцией на… процессы разрушения устоявшихся социальных связей», атомизации общества. «Теперь люди нуждаются в том, чтобы не чувствовать себя одинокими и брошенными на произвол судьбы. Нуждаются в ощущении общности с другими». Таким образом, курс Кремля на развитие патриотизма «отвечает стремлению к солидарности, исходящему снизу». Задача книги – показать особенности этого нериторического низового патриотизма и его отличия от патриотического проекта элит. Они проявляются преимущественно на уровне чувств и эмоций, практик и неформальных разговоров. Это позволяет проследить пути развития общественной солидарности через изучение патриотизма, «с которым может соотнестись каждый житель России, вне зависимости от национальности». В повседневной жизни легко удается найти признаки патриотизма, выходящего за пределы узкого круга «своих». Перерастая роль удобной словесной оболочки, патриотизм ведет «к восстановлению социальных связей и возникновению чувства общности с людьми» вне этого круга. Когда вместо «своих» возникает группа «мы», расширяются границы социального воображения.

Государственный патриотизм делает акцент на противостоянии с Западом, провозглашает Россию особой страной со своими традиционными ценностями и миссией, состоящей в их защите. Клеман признает, что такая линия имеет народную поддержку, ее адепты «одобряют официальную пропаганду, политику патриотического воспитания и роль государства в усилении нации, прежде всего внешнеполитическом». Однако «государственных патриотов меньше, чем негосударственных», и сконцентрированы они в основном в столицах, а по мере удаления от государственного центра доля их падает. Вероятно, причина в том, что «позитивные последствия укрепления национального государства в регионах, особенно в отдаленных, ощутимы меньше, и это подрывает легитимность» государственного проекта. Наиболее распространен в нашем обществе другой тип патриотизма, «настроенный критически» к первому. Это социально-критический патриотизм, фокусирующийся на критике неравенства между бедными и богатыми и приватизации, передавшей национальное достояние в руки немногих крупных собственников. Неслучайно самой распространенной позицией респондентов оказалось предъявление претензий к олигархам, к допускающему социальную несправедливость государству и к служащим ему чиновникам. «Патриоты этого типа заявляют о своей неготовности терпеть лишения и приспосабливаться», они любят свою страну «скорее вопреки изъянам, чем благодаря достоинствам», и привязаны «к народу в противовес правительству». Последнее критикуется за фальшивость патриотических деклараций, ущемление прав народа, помощь богатым и другим странам. Под «мы» в данном случае понимается общность бедных, простых, трудящихся и по-настоящему патриотичных людей.

Наряду с этим присутствует и маргинальная позиция «непатриотизма». Ее приверженцы нередко бранят и гневно осуждают Россию, считают, что все в ней плохо, жестко критикуют власти, отождествляя Россию с ними – и отвергая то и другое. Особенно много таких нашлось в Петербурге, отличающемся снобизмом по отношению к остальной стране (включая Москву) и рассматривающим себя как «окно в Европу». В провинции же непатриотизм «связан с чувством безысходности, заброшенности и беспомощности, невозможностью что-либо сделать». Последнюю из выделенных категорий автор назвал «отстраненным патриотизмом». Для таких людей патриотизм не играет заметной роли в повседневной жизни. Они, быть может, и любят Россию, но для их мироощущения это не важно. Меньше всего таких оказалось в Москве и Петербурге. «Больше всего отстранены от вопросов нации и патриотизма люди, живущие в бедности или даже нищете и вынужденные постоянно бороться за выживание». Пропаганда патриотизма на них не действует или даже вызывает раздраженную реакцию.

Зато ярко проявляются региональные особенности патриотизма. В Петербурге он связан прежде всего с представлением о городе как культурном, образованном, «европейском». В Татарстане патриотизм нередко сопровождается критикой как местных властей (за клановость и коррумпированность), так и федеральных (за излишнюю централизацию). Антимосковский настрой здесь проявляется, как и в других местах, на экономической почве: считается, что столица «отбирает у регионов богатства (нефть, газ, лес), скупает местную землю, обманом выигрывает государственные тендеры». Повсеместно, включая Москву, звучат «требования более равномерного развития всех регионов страны». Исключением снова стал Петербург, жители которого часто настроены высокомерно по отношению к менее образованным и культурным представителям «глубинки», что наминает апологию «внутреннего колониализма». Наиболее же драматично выглядит патриотизм жителей Алтайского края, который Клеман называет «посттравматическим патриотизмом отчаяния». Он отличается стремлением к тому, чтобы «все неравнодушные патриоты… совместными действиями заставили местные власти проводить по-настоящему патриотическую политику на благо местного населения». Вместе государственные и негосударственные патриоты составляют подавляющее большинство населения. Рост патриотизма, констатирует автор, не связан ни с постимперским ресентиментом, ни с ксенофобией. Выяснилось, что «для большинства людей патриотизм – значимая категория мироощущения, в том числе в повседневной жизни». Картина атомизированного общества девяностых более не актуальна. «Открывается новая воображаемая общность. Люди находят новые ориентиры для определения своего места в обществе», интуитивно выделяя «нас» и «их».

Структура

Реальная Россия

Социальная стратификация современного российского общества

Под ред. Михаила Тарусина

М.: Журнал Эксперт, 2006

Беспрецедентный экономический подъем 1999–2008 гг. вывел российское общество из состояния затяжной депрессии. Закончилось «смутное время» очередного переходного периода, когда одни социальные группы распадались, другие – формировались, а общество в целом представляло собой то ли странную амальгаму, то ли мутную взвесь. На их месте сложилась какая-то новая и довольно устойчивая система, но какая именно? Чтобы ответить на этот вопрос, Институт общественного проектирования (исследовательская группа на базе журнала «Эксперт», созданная Валерием Фадеевым при поддержке Администрации Президента) провел в 2004–2005 гг. крупномасштабное исследование, посвященное стратификации нового российского общества. Его результаты изложены в книге «Реальная Россия», подготовленной коллективом социологов и философов во главе с Михаилом Тарусиным. Главный тезис книги: «в России сложилось общество, принципиально отличное от советского не только по составу общественных групп, но и по характеру отношений между ними». Имеется в виду, что структура советского общества и отношения между его элементами задавались партией-государством. В ее отсутствие новые социальные группы стали формировать взаимные отношения самостоятельно. Таким образом, «социальная структура зависит отныне не от деятельности государства, а от самих социальных групп». И, более того, «общество в России стало вытеснять государство, ограничивая его». Выводы, как видим, весьма смелые и оптимистичные. В чем же авторы видят позитив?

В первую очередь – в формировании среднего класса, который, по их оценкам, расширился уже до внушительной величины в 25 % россиян. За его пределами – в бедности и нищете – оказываются 75 % членов общества. Прямо скажем, оптимизм весьма относительный, хотя, если сравнивать с «лихими девяностыми», прогресс действительно был налицо. Из чего же складывались основные социальные группы нового общества? Если не считать суперэлиты, оцениваемой в менее 1 % от всех россиян, самую привилегированную позицию в социальной структуре занял «верхний средний класс» (до 10 % от всего населения). Сюда входят как «белые воротнички» (топ-менеджеры, владельцы небольших предприятий, высококвалифицированные специалисты, менеджеры среднего звена), так и «синие» (высококвалифицированные рабочие). Их кредо-интеллект, трудолюбие, порядочность, воля, личная свобода и права человека. «Средний средний класс» охватывает еще 15 % населения из числа «синих» (квалифицированные рабочие) и «голубых» (интеллигенция – педагоги, врачи – и служащие) воротничков. Для первых свобода означает возможность заниматься любимым делом, для вторых – право выражать свое мнение. Обе группы нацелены на обогащение. С «верхним средним классом» их роднит ориентация на жизненный успех, стремление к личной свободе и богатству, высокая оценка интеллекта и трудолюбия. «При этом они выступают за сильное государство, порядок и законность в стране».

Следующие три социальные группы образуют многочисленный «низший класс». «Верхний низший класс» (19 %), который исследователи помещают в «зону благополучия», весьма сложно структурирован: в него оказались сведены и интеллигенты, и рабочие, и учащаяся молодежь. Объединяет их более низкий, чем у «низшего среднего класса», уровень жизни. У интеллигентов это связано с их малооплачиваемой работой на государство. Здесь же оказались «учащиеся, чья профессиональная карьера еще впереди». «Средний низший класс» (25 %) охватывает мало– и неквалифицированных работников физического труда, в том числе селян. Для них свобода существенно менее важна, чем порядок и социальная справедливость. В приоритете из человеческих качеств – трудолюбие, доброта и милосердие. Замыкающий «низший низший класс» почти полностью состоит из пенсионеров (31 %). Это люди пожилые, с низким уровнем образования, мало ценящие свободу и отдающие приоритет равенству. Последние два класса на момент проведения исследования еще не вполне адаптировались к рыночным переменам – в отличие от трех верхних классов. Соотношение, как видим, шаткое: 44:46 не в пользу «адаптантов». Однако авторы считают, что «для пятнадцати лет жизни в новых условиях это очень неплохой результат». Как правило, эти люди прямо работают на частного собственника либо живут в городах, где активно развивается частный бизнес.

Именно эта, адаптированная часть общества, материально обеспечена в два-четыре раза лучше, чем в позднем CCCP но вдобавок располагает свободой и питает позитивные надежды на будущее. А значит, представляет собой мощную «социальную опору для развития капитализма». Имеется и социальный резерв для расширения такой опоры: слой квалифицированных рабочих, которые «приняли ментальную базу капитализма – жесткую трудовую этику и частную ответственность за частную жизнь». Многие из них хотели бы иметь свой бизнес… В целом, полагают авторы исследования, «социальная динамика носит позитивный характер, что выражается в росте числа самодеятельных, в том числе нацеленных на активное саморазвитие сообществ, очень значительном усложнении структуры общества и образовании новых многообразных связей». Господствующие настроения «далеки оттого состояния апатии и уныния, которые ему сегодня часто приписываются». Но что же происходит с зоной бедности, которая остается существенно шире «зоны благополучия» (60 % от всего населения и 40 % – от социально активного, то есть за вычетом пенсионеров)? Эти слои от пришествия капитализма почти ничего не выиграли, но многое проиграли. Что делать с ними и какая госполитика нужна, чтобы помочь им? Важно, что бедность в «реальной России» сосредоточена главным образом в нескольких социальных и территориальных зонах: сельская местность и малые города; система здравоохранения и образования; госсектор; пенсионеры. Соответственно, и политика по искоренению бедности и нищеты, по мнению авторов, должна всячески способствовать расширению зоны капитализма, ведь именно работа в частном секторе ведет людей к благополучию.

Тем более что «огромная масса людей заражена идеей предпринимательства, и государство и политики обязаны создать им условия». Но эти условия уже не ограничиваются юридической и административной областями – нужна «содержательная помощь. Местные власти должны уметь задавать контуры экономического развития своей территории, определять те сферы хозяйства, в которых регион может иметь конкурентные преимущества, учить людей тому, чего они не умеют». Для этого необходим приход «в региональную власть людей из бизнеса». Центральным же властям следует сосредоточиться на «развитии транспортной системы (как иначе осуществлять товарный обмен?) и проникновении вглубь страны финансовой, прежде всего банковской системы». Отдельные приоритеты – всяческое стимулирование развития сельского хозяйства и строительной отрасли. Сферу здравоохранения и образования надо активнее переводить на самофинансирование – люди готовы за них платить, и приход сюда частных денег вытянет из бедности занятых здесь. Самая же сложная проблема – реформа пенсионной системы, которая необходима, чтобы улучшить жизнь почти трети россиян… Итак, начиная с анализа социальной структуры, исследователи весьма быстро заняли определенную политическую позицию защиты интересов отечественного бизнеса (хорошенько замаскированного в гуще «верхнего среднего класса»). То, что хорошо для него, решили считать хорошим и для людей. Мягко говоря, идеализированное представление о природе и достоинствах капитализма, особенно капитализма полупериферийного, – какой, собственно, и развивается в «реальной России».

Общество неравных возможностей

Социальная структура современной России

Под ред. Натальи Тихоновой

М.: Весь Мир, 2022

Интересный подход к структурированию нашего общества, устройство которого остается предметом острых дискуссий, предложил коллектив исследователей Института социологии РАН и Высшей школы экономики во главе с признанным гуру в изучении социальной стратификации российского общества Натальей Тихоновой. Отталкиваясь от давней «концепции жизненных шансов» Макса Вебера, авторы предлагают использовать для определения места конкретного человека в социальной структуре не уровень его дохода, наличие собственности или классового сознания, а «жизненные шансы как признаки имеющихся дополнительных по отношению к средней существующей в обществе норме возможностей, а также жизненные риски как индикаторы… отклонения от социетальной „нормы“». Шансы и риски бывают очень разные, их пространство многомерно, но в нем можно провести несколько ключевых координатных осей. Более того, доминирование шансов или рисков «позволяет выделить основные элементы вертикальной социальной иерархии – страты». Грубо, в верхней страте доминируют шансы, в нижней – риски, в средней того и другого примерно поровну. Чем такой тип стратификации эвристичнее по сравнению с другими? Тем, отвечают авторы, что «проблема социальных неравенств, лежащих в основе… российского общества, не сводится к противопоставлению… „верхушки“ и массовых слоев».

Массы также сильно дифференцированы между собой – не только по доходам, но и по реальным возможностям и рискам. «Один и тот же уровень дохода может сопровождаться разным качеством жизни в плане соотношения доступных жизненных шансов и возможностей». Можно говорить о «положительной и негативной привилегированности минимум в четырех важнейших доменах: сфера экономической безопасности (экономические условия жизни), производственная сфера (ситуация на работе), сфера образования и здоровья (возможности сохранения и наращивания своего человеческого потенциала), а также сфера потребления и досуга». Есть и другие сферы, но с учетом текущего уровня развития нашего общества они пока не так актуальны для россиян. И если возможности, доступные для разных людей, сегодня очень сильно дифференцированы, то риски и депривации распределены более равномерно. Сфер, в которых возможности страт наиболее контрастны, выделяется несколько. Во-первых, это ситуация на работе: если представители верхней страты лучше защищены и более свободны в выборе работы, то с нижней все наоборот. Во-вторых, резко различаются их возможности по наращиванию своего человеческого потенциала (например, возможность получения платного образования для себя и детей). В-третьих, варьируют и рекреационные возможности (проводить отпуск вне дома хотя бы один раз в год характерно для верхней страты, но малореально для нижней). Наконец, сильно различается набор домашнего имущества (широкий или узкий).

Что же больше всего влияет на попадание человека в ту или иную страту? «В наиболее благоприятном положении… находятся сейчас россияне, выросшие в семьях, где оба родителя имели высшее образование». Чуть хуже ситуация у тех, кто богаче, чем население в среднем. Далее располагаются обладатели высшего образования. На четвертом месте в рейтинге привилегированности – москвичи. На противоположном конце рейтинга находятся неработающие пенсионеры, получающие доход ниже среднего, обладатели начального профессионального образования и селяне. Рассматривая различные виды ресурсов, необходимых для достижения социального успеха, Тихонова с коллегами ставит на первый план в современных российских условиях экономический (деньги, собственность и др.), властный (от политического ресурса до автономности труда), квалификационный (человеческий капитал), социальный (включенность в социальные сети) и личностный (трудовая мотивация и «мягкие навыки»). Очень важно также здоровье. Однако ресурсообеспеченность всех трех страт оставляет желать много лучшего. Экономический ресурс за последние 15 лет сильно вырос, но в нижней и средней стратах «потребительская революция» произошла во многом за счет взрывного роста долговой нагрузки. Параллельно снижается социальный ресурс из-за состоявшейся монетизации таких сфер жизни, как работа, медицина, образование, жилищная сфера и др. Это делает социальный ресурс неработающим и лишает большинство населения доступа ко всем ключевым социальным благам.

Итак, перед нами Россия, которую можно охарактеризовать «как сильно поляризованное общество. При этом „центр тяжести“ его социальной структуры смещен вниз гораздо сильнее, чем считалось ранее», то есть без учета немонетарных неравенств. В качестве отправной точки для определения объема каждой из страт социологи берут относительно стабильный 2018 г. Тогда нижняя страта охватывала 21,9 % населения России, средняя – 57,6 %, верхняя – 20,5 %. В результате корона-кризиса произошло «осыпание» верхней страты (сократившейся в 2020 г. до 11,4 %) в среднюю (64,4 %) при небольшом расширении нижней (24,2 %). Интересно, что расширение средней страты стало следствием прежде всего «погружения в цифру», то есть роста цифровой грамотности на фоне бурной цифровизации страны, тогда как в остальном общий стандарт жизни россиян остался неизменным. «Осыпание верхних», по мнению авторов, говорит о значительной неконсистентности статусов и меньшей устойчивости положения членов этой страты. Ее состав обновляется медленнее, чем состав средней и нижней страт. Налицо эффект «липкого пола», когда подняться по социальной иерархии существенно труднее, чем упасть. Анализируя это распределение ретроспективно, исследователи отмечают, что экономический кризис 2014–2016 гг. завершился тем, что распространенность рисков и деприваций немного сократилась. Зато корона-кризис, наоборот, привел к заметному сокращению жизненных шансов большинства членов общества, включая и верхнюю страту. Несколько больше других пострадали «жители столиц, чьи жизненные возможности были изначально шире».

Применяя продвинутые методы статистического анализа, как выясняется, можно сконструировать и более дробную модель структуры российского общества. Она будет включать уже не три страты, а пять «классов»: три средних и два нижних. Нижние в этом случае охватывают (на 2018 г.) 42,4 % россиян, дальше идет «нижний средний» (34,1 %), «средний средний» (13,4 %) и «верхний средний» (13,4 %). Как бы то ни было, модель социальной иерархии в России уже сформировалась, она достаточно устойчива и слабо меняется под влиянием кризисов и других факторов, период «рыночного транзита» завершен. Отмеченный в последние годы рост среднего класса происходит в значительной мере за счет распространения прекарного труда, что ставит вопрос о мерах государственной поддержки уже не бедняков, а «середняков» – через создание высокооплачиваемых рабочих мест и повышения социальной защищенности для людей с качественным образованием. Говоря о зоне неблагополучия в нашем обществе, ученые показывают, что она заметно шире «бедности по доходам». Значительная часть нижней страты выбирает специфические модели образования, занятости, брачного поведения и деторождения. Такие люди «в раннем возрасте бросают обучение, оказываются неконкурентоспособными на рынке труда и занимают не просто низкооплачиваемые, но и социально незащищенные позиции». Неблагополучие социально закрепляется и воспроизводится. Применяемые государством монетарные инструменты поддержки бедных, следовательно, «абсолютно недостаточны для качественного изменения места представителей нижних классов в сложившейся системе социального неравенства». Если же обобщить, то главное, чего ждет общество от государства, – «более последовательная социальная политика с акцентом на сферу здравоохранения», а также создание «институциональных условий для самостоятельной активности населения по решению своих проблем».

Симон Кордонский

Сословная структура постсоветской России

М.: Институт Фонда «Общественное мнение», 2008

В своей программной книге замечательный исследователь отечественной социальной реальности, профессор Высшей школы экономики и председатель экспертного совета Фонда поддержки социальных исследований «Хамовники», бывший руководитель Экспертного управления Президента РФ Симон Кордонский обобщает свой взгляд на современную социальную структуру нашей страны. По его мнению, существующие и официально принятые ее описания принципиально не схватывают важнейшие социальные факты и скорее мистифицируют наблюдателя (и актора), чем объясняют происходящее. Говоря проще, классов в современной России Кордонский не находит – ни «среднего», ни «высшего», ни «низшего». Нет здесь, по его мнению, ни класса капиталистов, ни класса наемных работников. Что же есть? Есть… сословия! В чем разница? В том, что «понятие классов используется для описания социальных иерархий в отношениях потребления, в то время как понятие сословий введено для описания иерархий служения, или обслуживания, прав и привилегий». Тезис автора состоит в том, что мнение о замене сословных различий классовыми по мере перехода от феодального к рыночному (капиталистическому) обществу – неверно! «Сословные формы организации социальной жизни (например, аристократия) процветают и в современных обществах, сосуществуя с классовой структурой». И Россия здесь отнюдь не исключение.

Специфика сословной структуры «предполагает неравенство граждан перед законом» (в отличие от юридического равенства представителей разных классов – они не равны только экономическими возможностями). Это неравенство «заключается в том, что сословия имеют различающиеся права и обязанности перед государством и несут разные государственные повинности». Разные сословия связываются в общую социальную структуру «отношениями служения и откупа (дани, оброка, подати, ренты и пр.)». Сословная принадлежность часто наследуется («трудовые династии»), потому что «люди с рождения существуют в системе взаимного служения и обслуживания» и не мыслят себе мир по-другому. В сословном обществе есть свое представление о справедливости, отличное от представлений, характерных для классовых обществ. «Добросовестное служение вознаграждается – жалуется сувереном, а размер жалованья (содержания) должен быть пропорционален общепринятой в данном обществе значимости служения». Отклонения от этого принципа квалифицируются сословиями как «несправедливость». Особенно часто несправедливым считается «чрезмерное» обогащение, ведь «само понятие труда ради заработка чуждо сословному устройству». Вместо рыночной оплаты по труду и доходов от бизнеса здесь «доминируют институты довольствия, жалованья, сословной ренты, гонорара, пенсии, пайки и другие формы распределения ресурсов сообразно сословной принадлежности и статусу в сословии». Чем выше то и другое – тем больше человеку «положено», иное же несправедливо и вызывает законное общественное возмущение.

Вообще, «деление ресурсов составляет содержание общественной жизни» для сословий, тогда как в классовом обществе экономика основана «на конверсии ресурсов в капиталы и их расширенном воспроизводстве». Деление происходит через государство, поэтому жизни общества и государства становятся неразделимы, теряет смысл даже само различение этих двух сущностей: здесь все – государство и все – общество. Тем более речь не может идти о каком-то демократическом устройстве: это понятие совсем из другой жизни. «Классовой структуре общества соответствуют капиталистическая организация хозяйства, всеобъемлющий рынок с его товарами и деньгами и демократия. Сословной структуре соответствуют ресурсная организация хозяйственной жизни, локальные рынки – базары и такие формы согласования интересов, как сословные собрания и соборы». Реальная жизнь представляет собой сочетание классового и сословного принципов организации: даже в классовом обществе сохраняются элементы сословности, а сословное общество сосуществует с некоторыми элементами классовости. В жизни российского общества, утверждает автор, доминирует сословный принцип. Его торжество приходится на периоды стабильности и мира – именно тогда Россия определяется как «ресурсное государство, в котором ресурсы не преумножаются, а распределяются – делятся между сословиями». Наоборот, при исчерпании ресурсов и невозможности их приращения «происходят фазовые изменения сословной структуры – революции разного масштаба, при которых одни сословия исчезают, другие формируются, но уже на иной ресурсной базе».

Кордонский обращает внимание на дефицит в России политики как таковой, ее маловажность и неотделимость от социальных отношений. Ведь в капиталистическом обществе «погоду делают… отношения между богатыми и бедными, интересы которых представлены… политическими партиями». В сословном же обществе «политика и политические институты находятся на периферии социального устройства, режим считается авторитарным и недемократичным, личность и свобода реализуются в основном в рамках сословных институтов». Если нет личности вне сословной определенности, то нет и насущной необходимости в демократии как институте согласования интересов. При полном доминировании сословности социальное устройство синкретично, будь то корпорация, феод или «общенародное государство» (советская официальная терминология). Есть ли у нас шанс на замену сословной структуры классовой? Есть, и возникает он обычно перед революциями, которые разрушают сословную структуру. Увы, одновременно они разрушают и нарождающиеся классы, поэтому «классовая структура в России уже больше 100 лет не может сформироваться, ее сметают волны сословной жажды социальной справедливости, после которых на выжженном революциями социальном поле вырастают, как сорняки, новые сословия». Вот такая дурная бесконечность…

Сегодня Россия стоит на растяжке: не видно, «каким образом страна, не возрождая в полной мере – в ущерб рынку и демократии – ресурсное хозяйство и сословное устройство, сможет выйти из синкретической экономической-социальной-политической депрессии». Непонятно также, как она, «не развивая внутренний полномасштабный рынок, может взаимодействовать с транснациональными корпорациями и быть агентом мировых экономических процессов». Наша страна, самоорганизуясь как огромная корпорация, стремится «взаимодействовать с агентами глобального рынка как национальное государство». Поэтому она находится «в противофазе мироустройству, в котором рынки находятся как бы внутри государства, а корпорации – как бы вне их». Запутанность ситуации и непризнанность сословного характера нашего общества мешают выходу из этого тупика. «В актуальной реальности нет групп, с которыми люди могут себя однозначно идентифицировать… Маргинальность нашего общества всеохватывающая и проявляется в ослаблении институтов семьи и социализации, в наркотизации, алкоголизации, а также в повальном нецелевом использовании и расхищении ресурсов». Преодолеть аномию власть пытается, создавая новую структуру. По мнению Кордонского, эту реальность стоило бы признать – это позволило бы начать наконец решать не придуманные, а реальные проблемы, управлять социальными процессами, а не игнорировать их, совершенствовать существующие институты, а не изобретать или импортировать новые, для которых де-факто нет места в нашем обществе. Путь трудный, но потенциально продуктивный.

Владимир Шляпентох

Современная Россия как феодальное общество

Новый ракурс постсоветской эры

М.: Столица Принт, 2008

Замечательный советский, а затем (после эмиграции в 1979 г.) американский социолог Владимир Шляпентох известен методологическими работами по разным аспектам сбора и обработки социологической информации, но в 2008 г. он предпринял попытку содержательно разобраться с тем, что собой представляет постсоветская Россия. И пришел к выводу, что распространенные как в западных, так и в отечественных социальных науках (не говоря уже о СМИ и политических дискуссиях) определения слабо соотносятся с эмпирически наблюдаемой реальностью. Суверенная демократия? Нормальная страна? Криминальное общество? Все это, по мнению Шляпентоха, схватывает только отдельные, пусть и важные черты российского феномена, но не более того. В качестве инструмента для изучения происходящего гораздо лучше подходит «феодальная модель». Главный ее элемент – «слабость центральной власти. Эта слабость обуславливает другие феодальные элементы, в том числе появление множественных центров власти, усиление беззакония и коррупции в обществе, повышенная потребность в личной безопасности, растущая важность личных связей в политике и экономике». Эту модель Шляпентох развивает, изучая современную Россию в сравнении с государствами Запада, СССР и средневековой Европой.

Конечно, любые аналогии с прежде существовавшими обществами имеют свои ограничения – это автор прекрасно понимает. Он вообще высказывается против интегративно-системного подхода в духе Маркса, Вебера или Парсонса, утверждающего, что общество может быть построено только на одном типе социальной организации. Ему ближе подход сегментированный, который предполагает сосуществование в каждом обществе разных типов социальной организации. «Неоднородность современной России – это превосходный случай продемонстрировать, что одна модель не способна адекватно описать общество», – считает он. Однако в сочетании разные модели могут дать хороший эффект, и Шляпентох рекомендует использовать кроме общераспространенных (тоталитарной и либеральной) ту модель, которую обычно не применяют, – феодальную. Именно ее он считает оптимальной для анализа любого общества со слабой центральной властью (напомню, книга писалась в 2006–2007 гг.). Главной же проблемой современной России он называет «слабость постсоветского государства, что было обусловлено коррумпированностью политической верхушки и государственных органов, а также ограниченными ресурсами, которые имело в своем распоряжении правительство». Бессилие государства на фоне роста преступности и коррупции привело ко всеобщему неуважению к закону, и обществу потребовались альтернативные регуляторы социального поведения, будь то право сильного или личные связи. Итак, через оптику феодальной модели главными властными игроками в нашем обществе автору видятся президент, олигархи и губернаторы.

Король в феодальном обществе при реализации своих властных полномочий опирается прежде всего на собственные владения, домен. Поэтому так важно его укреплять и расширять, обогащаясь любыми доступными способами, – иначе власть быстро придет в упадок, а там недалеко и до потери трона. Для российских президентов, у которых мало возможностей для управления страной, пишет ученый, тоже принципиально важны личные «владения», то есть персональный контроль над теми или иными ресурсами государства. Бедный президент – слабый президент! Поэтому, считает Шляпентох, «создание и расширение владений являлось одним из главных мотивов деятельности… Ельцина, который бесцеремонно помогал обогащаться своей семье». При Путине, наоборот, «не было открытого присвоения государственной собственности», он расширяет свой домен «за счет стирания границ между личной собственностью и собственностью Кремля» и делает это через доверенных лиц из числа своих старых знакомых. Политика Путина ведет к ущемлению влияния олигархов, основа положения которых – «погоня за рентой, которая способствует распространению коррупции в правительстве и неуважения к закону». Доминирование олигархов невозможно без систематического подкупа высокопоставленных чиновников и циничного разграбления государства.

Шляпентох анализирует феодально-олигархическую идеологию, «которая оправдывает феодальные элементы общества и легитимизирует роль тех, кто противостоит центральной власти». Эта лживая идеология предполагает, что только лидеры крупных корпораций, подобно феодальным лордам, способны управлять обществом. Олигархам не нужны ни сильное государство, ни тем более демократия, их идеология игнорирует конфликт между эгоистическими интересами элиты и интересами нации, она «пропитана презрением к простым людям и демократическим процедурам», глубоко враждебна идее социального равенства и безразлична к проблеме расслоения общества. Не лучше дело обстоит и с руководителями регионов. «В Средние века центральная власть обычно не могла или не хотела вмешиваться в политику на местах. Баронам позволялось властвовать в регионах, накапливая огромные богатства для себя, своей семьи». Что-то похожее наблюдается и в России, где губернаторы и президенты республик «получали полную и почти бесконтрольную власть над своими регионами… Кремль с его неэффективной бюрократией переложил почти всю ответственность за регионы на местных баронов и готов был мириться с их независимостью и даже поощрять ее». Президент редко смещает губернаторов, для которых достаточно демонстрировать верность Путину и обеспечивать нужный процент голосов за правящую партию на выборах. «Они управляли регионами, как своими вотчинами, в той же авторитарной манере, в какой Путин управлял страной».

Слабость государства и неуважение к закону сделали ненадежной природу отношений собственности. Для них потребовалась повышенная защита, которую могли обеспечить только физическая сила и преданность. Отсюда распространение частных охранных служб и доминирование личных связей в подборе кадров в ущерб продвижению по заслугам (меритократии). А какие связи могут быть крепче, чем родственные? В Средние века только родство позволяло занимать ключевые позиции в обществе. Когда речь идет о подборе кадров, в современной России все решают «связи». Огромное значение имеет разделение по кланам, «командам» и «кликам». Члены одного клана преданы и доверяют друг другу. «Семья» Ельцина «превратилась в ключевой политический институт страны. Передача власти осуществлялась не на основе демократической процедуры, а в соответствии с монархическими принципами, предполагавшими, что действующий руководитель может выбрать наследника». Укрепление личных и семейных связей, неизбежное в феодальном обществе, в то же время способствует разгулу коррупции и криминала, подрывает государство и общественные институты, делает работу демократических механизмов почти невозможной. Эти и другие феодальные элементы глубоко укоренились в жизни российского общества и сохранятся, прогнозирует Шляпентох, как минимум на несколько десятилетий. Таким образом, его исследовательский подход, выискивая в современности признаки давно забытой старины, имеет не только аналитическое, но и прогностическое значение. Феодализм, как все мы помним, закончился формированием абсолютной монархии. Не такое ли будущее уготовано постсоветской политической системе?

Вадим Волков

Силовое предпринимательство. XXI век

Экономико-социологический анализ

СПб.: Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2012

Автор книги – известнейший петербургский социолог, ректор Европейского университета в Санкт-Петербурге и руководитель Института проблем правоприменения. Одним из первых в отечественной социологии он еще в 1990-х годах начал исследовать преступное сообщество, его конфликты и взаимосвязи с государством и экономикой. Анализируемая работа – ключевая для понимания генезиса организованной преступности в постсоветской России.

Разберемся для начала с терминами. «Силовое предпринимательство» по Волкову – это совокупность организационных решений и приемов действия, необходимых для конвертации насилия (его применения или угрозы применения) в деньги или другие материальные блага. Очевидно, что в процессах складывания рыночной экономики в России насилие сыграло огромную роль. С одной стороны, этому способствовало ослабление государства на этапе перехода от советского коммунистического режима к российскому «демократическому». С другой – потребность появляющейся рыночной экономики в защите и решении конфликтных вопросов, связанных с экономической деятельностью (прежде всего, исполнением контрактов). С третьей – наличие огромного числа людей, обладающих опытом и навыками применения силовых действий, но лишенных легальных возможностей для трудоустройства в условиях развала советского государства и плановой экономики.

В такой ситуации бывшие силовики, уволенные из МВД И КГБ, демобилизованные воины-«афганцы», спортсмены, молодые полукриминальные-хулиганские слои принялись формировать свои организации («банды») с целью извлечения выгоды из зарождающегося рыночного обмена. И если сначала это было прямым криминалом (вымогательство, рэкет, «крышевание» рынков и мелких бизнесменов), то со временем «силовые предприниматели» превратились в альтернативную «службу правоприменения» – гораздо более гибкую и эффективную, чем инертные и недофинансируемые милиция и суды. На следующем этапе банды стали вкладывать вырученные деньги в легальный бизнес, избавляясь от откровенно криминальных элементов и устанавливая связи с политиками для упрочения своего положения и обеспечения условий для дальнейшей экономической экспансии.

Интересный момент – конкуренция между различными типами «силовых предпринимателей», среди которых Волков выделяет три: собственно бандитов, традиционное советское криминальное сообщество («воров») и официальные силовые структуры. О первых сказано выше. «Воры», господствовавшие в советском криминальном мире, – это организация со своей этикой, традициями, иерархией; они успешно выжили в условиях плановой экономики и тоталитарной власти, но довольно плохо встроились в экономику рыночную. Достаточно сказать, что «вор в законе» – лидер преступного мира – не имел права «по понятиям» заниматься предпринимательством, это считалось «западло». Он мог только взимать неформальные «налоги» с «барыг» (бизнесменов) и не более. У бандитов такого табу не было, поэтому они очень быстро перешли от «крышевания» (силовой эксплуатации и вымогательства денег у коммерсантов) к прямому участию в бизнесе. Наконец, окологосударственные силовые структуры, комплектовавшиеся в основном из отставных милиционеров, чекистов и военных, сохраняли темную связь с МВД, ФСБ и проч. и со временем вытеснили из «силового бизнеса» большинство чисто криминальных конкурентов.

Волков подчеркивает ошибочность ставки либерал-реформаторов 1990-х годов на отказ от государственного вмешательства в становление рыночной экономики в надежде, что «рынок все сам расставит по местам». Рыночная экономика невозможна без работающей полиции и судов, а они при переходе от плановой экономики к рыночной оказываются по разным причинам деморализованы и парализованы. Как без этого обеспечить возврат банку выданного бизнесмену кредита? Как гарантировать честность рыночного контрагента при самых элементарных сделках? Как защитить права собственности? Без соответствующего силового ресурса это просто невозможно, и нишу «параллельной юстиции» заняли бандиты.

Условно говоря, возникновением рыночной экономики мы обязаны распаду советского государства, а ее ростом и развитием – «силовым предпринимателям», как бы дики и отвратительны ни казались нам использовавшиеся ими методы. Утюг и паяльник как гаранты рыночного обмена были неприятны, но необходимы!

Волков также прослеживает эволюцию силового предпринимательства от «кочующего» к «стационарному» (постоянному) бандитизму (терминология Мансура Олсона). Уже к 1993–1995 гг. в результате бандитских войн были уничтожены наиболее «отмороженные» банды, а выжившие занялись легализацией и встраиванием в официальные экономические и политические структуры. Этому способствовал принятый в середине 1990-х годов Закон «О частных охранных предприятиях» – один из немногих законов, конституировавших и введших в легальное русло такое самопроизвольно возникшее общественное явление, как «силовое предпринимательство».

Яркий пример – история «тамбовской» (Петербург) и «уралмашевской» (Екатеринбург) ОПГ, быстро прошедших путь от рэкетиров до владельцев крупных объектов топливной, машиностроительной и проч. отраслей. Впрочем, и они со временем были разгромлены «силовыми предпринимателями» из государственных органов, обладающих куда лучшими кадрами, информационными ресурсами и большей легитимностью.

Попутно Волков изучает массу интересных процессов и явлений: складывание государства, налоговой системы, историю сицилийской и американской мафии и т. д. – и показывает их подобия и различия с отечественной ситуацией 1990-2000-х годов.

Всячески рекомендую к прочтению эту работу не только как опыт осмысления чрезвычайно важных процессов новой российской истории, но и как пример критического и творческого применения наработанных мировой социологией теоретических моделей к отечественным реалиям.

Евгений Вышенков

Именем братвы

Происхождение гангстера от спортсмена, или 30 лет со смерти СССР

М.: ACT, 2022

Дискуссия о криминальной революции, сопровождавшей распад СССР и маркетизацию России, пошла на новый виток в связи с выходом телесериала «Слово пацана». Литературный вклад в нее представляет прежде всего одноименный текст Роберта Гараева, научный – классическая работа Вадима Волкова «Силовое предпринимательство». Гараев описывает генезис перестроечного бандитизма на материале Казани, Волков – на материале Петербурга. Два этих города стали криминальными столицами страны в «лихие девяностые». Еще один талантливый текст на актуальную тему принадлежит перу Евгения Вышенкова – петербургского спортсмена и следователя, затем – гангстера, зэка и наконец – журналиста и писателя. Вышенков сам был «частью того мощнейшего движения советских спортсменов, которое надолго подмяло под себя власть на улицах». Если казанские гангстеры вышли из дворовых «качалок» и межквартальных драк «стенка на стенку», то их питерские коллеги и конкуренты начинали со спорта высоких (не всегда) достижений. Те и другие оказались вовлечены в водоворот позднесоветской истории – и сыграли в ней яркую, но довольно недолгую роль.

Все началось с того, что к концу 1970-х годов в СССР практически перестали работать социальные лифты. При Брежневе номенклатура расселась прочно, все карьерные лестницы оказались заполнены. Прежние траектории больше не давали особых социальных и материальных преимуществ. «Скрытая инфляция и дефицит уравнивали между собой социальные низы и средний класс… Слова „доцент“, „инженер“, „хирург“, „офицер“ уже потеряли былое обаяние. Теперь бармен, продавец, автослесарь – вот привилегированные позиции. Именно эти люди ближе всего подобрались к желанной потребительской триаде: „дачка, тачка и собачка“». Произошла «приватизация жизни», люди наконец отделили личное от общественного. Активное меньшинство перестало полагаться на государство и начало строить свою жизнь вне официальных возможностей. Каждый уважающий себя мужчина должен быть «халтурить» и «крутиться». Низовое неофициальное мелкое квазипредпринимательство требовало защиты, и ее предоставили вчерашние спортсмены. Они ведь и сами угодили в карьерную «пробку» на пути к жизненному успеху. Спортсмены поняли, что работники торговли получают доход неизмеримо больший, чем они. А век спортсмена короток и настоящей профессии не дает… Так молодые чемпионы пошли в вышибалы баров и ресторанов. Это называлось «стоять на воротах».

Именно «на воротах» они и увидели, как на самом деле делаются деньги, и начали искать собственный путь наверх. Они стали одним из квазирыночных сословий позднего СССР – наравне с барменами, таксистами и фарцовщиками. Постепенно вышибалы образовали своеобразную социальную сеть «воротчиков». Дальнейшее развитие этого сообщества тесно связано с экономическими реформами Горбачева и нарастанием кризиса советского потребительского рынка. Если бы не эти события, спортсмены со временем пошли бы в бармены – и доросли бы через десятилетия до директоров ресторанных трестов, вошли бы в районную элиту. Вместо этого они уже в 1987–1988 гг. начали «крышевать» первые полузаконные рынки, формировать первоначальные накопления на тогдашнем массовом умопомешательстве – игре в «наперстки», делить сферы влияния, вооружаться и брать «под покровительство» первых кооператоров. Первый раскол «сети» Вышенков датирует 18 декабря 1988 г., когда из-за ссоры по поводу контроля над рынком у платформы Девяткино «братва» разделилась на два больших клана – Малышева и Кумарина («тамбовский»). Основную силу дерущихся составили боксеры и борцы. Тогда же в Ленинградском УВД появился отдел по борьбе с организованной преступностью…

Такова «история о происхождении головореза из мастера спорта и об обратном обращении гангстера в верноподданного трону». Книга Вышенкова объясняет, «кактак вышло, что воспитанное коммунистической моралью братство чемпионов незаметно мутировало, а потом внезапно возглавило могущественные кланы серийных убийц». Спортсмены довольно быстро перехватили власть внутри криминального сообщества, которым до тех пор руководили заслуженные советские «воры». На протяжении 1960-1970-х годов власть профессиональных «воров» в криминальном сообществе постепенно подтачивалась, истончалась и разлагалась. Она не выдержала искушения ранним рынком и пала в столкновении с новой, гораздо более витальной и агрессивной силой – бандитской «братвой».

«Братва подняла знамя новой этики и эстетики. Если в основе воровской веры было слово, то в бандитской сути – сила». Примерно в 1991 г., с падением советской власти, братва стала хозяевами Петербурга. Демотивированные и запуганные милиционеры помехой им уже не были, дискредитированные спецслужбы – тем более. Прогрессивная роль оргпреступности проявилась в том, что «братва взяла на себя не только роль налоговой полиции, но и арбитража, функции судебных приставов, вплоть до банкротных управляющих и отзыва лицензий». Решения принимались и конфликты разрешались чрезвычайно оперативно – и кроваво. Начался расцвет бандитской эстетики: тяжеленные золотые цепи и громадные кресты украсили толстые шеи крепких парней, одетых в спортивные костюмы, малиновые пиджаки и кожаные куртки.

Момент расцвета довольно быстро, уже около 1993 г., перешел в войну на самоуничтожение. Множатся межклановые «разборки», переходящие в перестрелки. Выработать систему норм и правил, способных продлить власть банд, их лидерам не удается. В Питере становится опасно жить. Ряды спортсменов редеют, но их пополняют провинциальные «гопники», потянувшиеся в северную столицу и принимаемые на службу в банду в качестве дешевого расходного материала – «пехоты». Высокая смертность идет рука об руку с наркотизацией. Всего за девяностые питерская «братва», по подсчетам автора, потеряла около 6 тыс. бойцов, в основном погибших в братоубийственных «разборках». Оргпреступности не удалось взять власть в стране, ведь она сама себя уничтожила. Выжили прежде всего те, кто попался милиции и сел в тюрьму, – а вышел, когда бандитизм уже ушел с улиц. Выжившие перешли к спокойной жизни, уехали за границу или вернулись в тюрьму – уже на очень длинные сроки. И все поголовно перешли в православие, некоторые даже приняли постриг или стали батюшками! С идейной точки зрения они на склоне лет возвратились к тому, с чего начинали: идеям величия советской империи, сильной руки и защиты русского народа. Прошлая яркая жизнь им самим кажется сном, болезнью или умопомрачением… Теперь они – только зрители, а на сцене совсем другие актеры. По мере самоуничтожения «братвы» функции «крыши» коммерческих структур перехватили официальные силовики – прежде всего питерский РУБОП. Они постепенно и «отжали» весь перспективный бизнес. Впрочем, со временем «наследники КГБ вырвут эстафетную палочку у ментов». Но это уже другая история.

Роберт Гараев

Слово пацана

Криминальный Татарстан 1970-2010-х

M.: lndividuum,2024

Нашумевший в конце 2023 г. отечественный телесериал «Слово пацана. Кровь на асфальте» посвящен молодежным бандам Казани времен перестройки. В основу его сценария легла одноименная книга Роберта Гараева, который и сам в 1989–1991 гг. «мотался» (участвовал в одной из таких банд). Труд Гараева основан на результатах проведенного им качественного исследования и в обилии содержит цитаты информантов – «пацанов» разных поколений. Материал хорошо структурирован и раскрывает такие аспекты жизни группировок и их участников, как структура банд; способы попадания в них; иерархия и распределение власти в бандах; этический кодекс и «понятия» (правила поведения) пацана; взаимоотношения между бандами; отношение пацанов к семье и женщинам; экономическая основа и связи с властями; генезис «казанского феномена», эволюция группировок, история экспансии «казанских» за пределы родного города – и даже сегодняшний день выживших пацанов.

Казанцы были не единственными, кто на излете СССР прославился особо лютыми молодежными бандами, – за эту «славу» с ними соперничали Набережные Челны, Люберцы, Кривой Рог и др. Но здесь молодежная бандитская традиция, по всей видимости, сформировалась раньше всего (еще в 1970-х годах, чему примером знаменитое дело банды «Тяп-Ляп», наводившей ужас на город, пока дело не закончилось судами и смертными приговорами). И тут же она приобрела наибольший размах! Это сделало казанцев носителями своеобразного бренда, известного далеко за пределами города и внушавшего уважение/страх их современникам по всему советскому и постсоветскому пространству. Возникновение «казанского феномена» автор относит к концу 1960-х годов, когда дворовые компании молодых жителей быстро расширявшейся Казани стали постепенно трансформироваться в уличные территориальные группировки. Это время формирования уличных «понятий», ритуалов поведения и табу «мотающейся» молодежи. Расцвет движения пацанов пришелся на 1982–1991 гг., когда оно охватило весь город. «Группировки появились на каждой улице, соседи дерутся стенка на стенку за территории».

Что же это были за формирования? Гараев рассматривает их как «квазигосударства со своими гражданами, порядком и принадлежащей государству территорией» (определение Светланы Стивенсон). У них есть внутренняя и внешняя политика. Внутренняя политика определяет порядок рекрута кандидатов в группировку, прохождение ими «испытательного срока», дальнейшее движение по иерархической лестнице, а также порядок исключения – добровольного или нет. Важный элемент – финансы: порядок сбора денег с участников группировки и их распределения. Внешняя политика регулирует взаимоотношения с другими группировками, с органами и власти и милиции/полиции, с членами семей и женщинами «группировщиков». Иерархическая структура банд определяется возрастом участников. Основное структурное деление – «возраст», объединяющий пацанов примерно равного возраста и времени прихода в банду. Всего возрастов может быть от трех до шести, у каждого возраста есть «смотрящие» из более старшего возраста. Пацаны естественным образом взрослеют, переходя из одного «возраста» в другой – и попутно приобретая все более высокий статус в банде. Младшие беспрекословно подчиняются старшим. Лидер банды, или «пахан», избирался относительно демократически из самого старшего возраста. После службы в армии пацану предоставлялся выбор: вернуться в группировку или покинуть ее, сохранив статус «почетного члена» без особых обязанностей.

До 1991–1992 гг. группировки были преимущественно монолитными, что во многом обеспечивалось постоянными «войнами за асфальт», то есть за территориальные границы влияния. Эти границы определялись путем конфликтов – драк, в том числе массовых, и проч. Конфликты часто вели к уничтожению более слабых банд и поглощению их остатков более сильными и удачливыми. По мере появления кооператоров и мелких бизнесменов в конце 1980-х годов группировки перешли от «войн за асфальт» к более прибыльным и перспективным занятиям: играм в наперстки, крышеванию (рэкету) видеосалонов и частных кафе. В 1992–1999 гг. постепенно происходила маркетизация (рыночная трансформация) банд, они превращались в структуры «силового предпринимательства». В большинстве постсоветских городов пришествие рынка закончило историю молодежных группировок – старшее поколение криминального мира не собиралось терпеть мелюзгу, мешавшую заниматься «серьезным делом». В Казани, наоборот, группировки превратились в настоящие ОПП Прежние территориальные «квазигосударства» раздробились, происходили множественные конфликты «старых» и «молодых» пацанов за деньги и власть. Возникли «бригады» – экстерриториальные банды. Маркетизация породила конфликт между «старшими» и «младшими» возрастами за долю в криминальных доходах, что привело к выделению из банд «бригад», сложившихся, как правило, на базе младших возрастов. Это уже ОПГ в чистом виде – уличные драки им не были интересны, они промышляли заказными убийствами и прочими тяжелыми преступлениями. Таким образом процесс укрупнения банд, шедший в 1980-х годах, сменился центробежным процессом. После 1993 г. казанские пацаны массово отправились на захват чужих городов.

По мере маркетизации важным вопросом организации группировок стал порядок «крышевания» подконтрольных бизнесменов и иных способов получения криминальных доходов, – а также распределения получаемых от этого средств. В пределе процесс укрупнения банд мог бы привести к установлению монопольного контроля над городом. Война за это развернулась в начале 1990-х годов, когда на кону оказались серьезные в финансовом и статусном плане призы. Эта война закончилась неудачей, и казанские банды остались автономными. Они координировали свои действия и разрешали конфликты на двусторонней основе, без какого-то общего верховного правителя или совета. В 1999 г. начался разгром группировок правоохранительными органами, растянувшийся на целое десятилетие. Этому сильно помогли сами бандиты, в среде которых продолжались войны на уничтожение. Серьезно выкосила ряды уличных бойцов и тотальная наркотизация казанской молодежи, пришедшаяся на 1990-е. Меньшинство выживших перешло в категорию легальных коммерсантов и срослось с властями, большинство пыталось вернуться к обычной жизни вне группировок. Сегодня «группировки не исчезли, но, так как все процессы в руках силовиков, стараются не высовываться». Это уже не столько ОПГ, сколько часть «силовой» бизнес-системы города, работающей в полулегальной зоне. Их теперь обычно называют «улицы», а их исторические лидеры вошли в ряды бизнес-элиты. По утверждению Гараева, «вся властная структура республики… в какой-то степени продолжает быть пронизанной глубокими связями с криминалом». И что еще важнее, банды передали силовикам, власти и бизнесу свои «понятия», то есть этический кодекс. На улицах же нет-нет да и происходят инциденты, свидетельствующие о том, что пацаны сохранились не только в сериалах. И хотя такой «жести», как прежде, больше нет, до 30 % казанских школьников, по некоторым оценкам, и сегодня «мотаются»…

Элла Панеях

Правила игры для русского предпринимателя

М.: КоЛибри,2008

Эта довольно старая, но еще не окончательно устаревшая книга принадлежит перу известной петербургской либеральной исследовательницы, часто комментирующей актуальные события на страницах газеты «Ведомости» и других прозападных изданий с точки зрения «в России все плохо, Путин во всем виноват, будет только хуже». Ее тема – как малый бизнес взаимодействует с налоговиками, пожарниками и прочими государевыми слугами и ухитряется при этом выживать. Основана прежде всего на материалах 1990-х годов, но отчасти захватывает и эпоху Путина.

Эмпирический базис исследования – несколько сот личных интервью. Приемами работы с такого рода информацией в первую очередь и интересна эта книга. Как структурировать качественную информацию? Как увидеть за деревьями лес? Как продраться сквозь дымовую завесу бытового дискурса, узрев скрытые правила нашей жизни? В общем, все мы понимаем, что «на самом деле все не так, как в действительности», – но как восстановить первое, имея дело только со вторым?

Панеях с блеском демонстрирует умение реконструировать реальные законы предпринимательско-государственного взаимодействия, сильно отличающиеся оттого, что мы читаем в газетах или видим по ТВ. Работа – сугубо аналитическая, эмпирика подвергнута глубокой переработке, описательщина изжита напрочь. Но, к сожалению, книга написана под явным эмоциональным впечатлением от «дела ЮКОСа» и к концу сваливается в откровенный пасквиль и либерально-анархическую утопию.

Наталья Тихонова, Светлана Мареева

Средний класс: теория и реальность

М.: Альфа-М, 2009

Поиск в структуре нашего общества «среднего класса» в девяностых и нулевых годах был одним из любимых занятий российских социологов. Идеологемы рыночной экономики и демократической политики, принятые как официальные догмы, настоятельно требовали наличия в стране обширного и растущего среднего класса, способного выступать опорой демократии и главным бенефициаром свободного рынка. Поэтому целые поколения исследователей упорно искали этот самый средний класс (в основном на западные гранты). И, разумеется, находили! Из 2020-х годов эти поиски выглядят довольно смешно, но поучительно. Среди массы проходных работ, замечательных только по части «натягивания совы на глобус», выделяются редкие исследования, действительно имевшие отношение к изучаемому вопросу. Одно из них принадлежит Наталье Тихоновой и Светлане Мареевой из Института социологии РАН. Из четырех основных подходов к выделению среднего класса они считают применимыми к условиям современной России два: «неовеберианский подход, предполагающий использование принципа многомерной стратификации и учет… собственности, профессиональных статусов и образовательных характеристик», и подход ресурсный, анализирующий самые разнообразные типы активов, принадлежащих конкретному человеку. После сравнения их эффективности на эмпирических примерах окончательный выбор сделан в пользу неовеберианства.

Если американские неовеберианцы обычно делают упор на доход человека, то европейские видят основу принадлежности к среднему классу в его социально-профессиональном статусе. Российский подход образует комбинацию из обоих вариантов. Чтобы отнести человека к среднему классу, Тихонова и Мареева используют четыре критерия: нефизический характер труда, наличие по меньшей мере среднего специального образования, среднемесячный доход не ниже медианного для данного типа поселения и самооценку индивидами своего положения в обществе (от 4 баллов и выше по 9– или 10-балльной шкале). Выделенный таким образом средний класс «составлял в марте 2008 г. треть всего взрослого населения страны и около 40 % экономически активного городского населения. По сравнению с 2003 г. это очень большой численный рост»: тогда средний класс занимал только 29 % и 37 % соответственно. От среднероссийских показателей его отличали три главных момента: повышенная доля россиян в возрасте 22–50 и особенно 26–30 лет; доминирование выходцев из наиболее образованных слоев; повышенная доля горожан, особенно не в первом поколении. Таким образом, принадлежность к среднему классу в России оказалась тесно связанной с полученным в детстве культурным капиталом, а его ядро составили «лица, имеющие высшее образование и сами и общающиеся преимущественно в своем кругу».

Внутренняя структура среднего класса задается тремя осями: наличие/отсутствие высшего образования, профессиональный статус и культурный капитал. В зависимости от места на этих осях и выделились две главные группы, образующие этот класс. В первую вошли «служащие, рядовые работники торговли или сферы бытовых услуг и самозанятые со средним специальным образованием, имеющие, к тому же, весьма ограниченный культурный капитал». Во вторую – «имеющие заметно больший культурный капитал специалисты, руководители и предприниматели с высшим образованием». В случае перехода страны от индустриальной к информационной модели экономики две эти группы ожидает различная судьба: первая будет вымываться из среднего класса, вторая – укрепляться и расширяться. Именно вторая группа составляет ядро среднего класса, именно ее характеристики определяют его портрет. Важно, что в ядро «входят не просто те, кто имеет высшее образование, а те, для кого характерно, с одной стороны, межпоколенное воспроизводство культурного капитала, а с другой – наличие супругов и/или друзей с высшим образованием». По мере экономического развития число структурных позиций для такого ядра растет, но семьи здесь в основном малодетные, так что создается возможность для их замещения представителями первой группы, то есть подтягивания периферии среднего класса к его ядру.

Сравнивая российский средний класс с западным, социологи находят четыре ключевых отличия. Во-первых, это «огромная для индустриально развитой страны доля сельских жителей, очень низкий уровень производительности труда в сельском хозяйстве». Поэтому сельский средний класс у нас очень скуден и лишен возможностей к расширению. Во-вторых, слабая система пенсионного обеспечения, из-за которой при выходе на пенсию человек почти автоматически выпадает из среднего класса. В-третьих, в структуре занятости велика доля бюджетной сферы и госуправления с низким уровнем доходов. Четвертое отличие – самое главное: «Россия заведомо не может рассчитывать на столь быстрый рост среднего класса в структуре населения», какой отмечался на Западе в XX веке. Это обусловлено острой международной конкуренцией в тех отраслях, которые обеспечивают средний класс рабочими местами. И если в индустриальной сфере доминируют Китай и страны «третьего мира», то «экономику знаний» и сферу услуг монополизирует Запад.

Состав и структура среднего класса подвержены изменениям в зависимости от экономической динамики. Они значительно сокращаются в результате каждого нового кризиса. Подъемы же расширяют численность несвязанной с госсектором доли среднего класса. В него подтягиваются «прежде всего лица со средним специальным образованием из числа служащих, работников торговли и т. д.» Эти неофиты стараются максимально соответствовать стандартам жизни среднего класса, но для этого у них не хватает ни ресурсов, ни опыта управления ими, что приводит прежде всего к росту закредитованности таких людей. Стратегически пределом расширению среднего класса Тихонова и Мареева ставят отметку в 40 % от населения России в целом. Дело в том, что «в условиях глобальной экономики и распространения аутсорсинга массовое повышение зарплаты работников средней и низкой квалификации сверх некоторого предела даже в условиях высоких доходов государства от экспорта энергоносителей не может быть длительным» (что и показала Великая рецессия 2008–2009 гг.). Если нынешняя структура экономики страны сохранится, предел расширения среднего класса окажется непреодолим. Дальнейший его рост возможен только при условии «увеличения удельного веса в российской экономике рабочих мест, предполагающих высококвалифицированную рабочую силу, конкурентоспособную с учетом мировых стандартов». Впрочем, в такой сценарий авторы не слишком верят.

Ольга Крыштановская

Анатомия российской элиты

М.: Захаров, 2004

Классическое – и до сих пор, несмотря на прошедшие с момента выхода годы, никем не превзойденное исследование российской элиты принадлежит перу замечательного социолога Ольги Крыштановской. До нее советскую элиту всерьез описал только Михаил Восленский в незабвенной «Номенклатуре», постсоветскую же никто «разложить на составляющие» не решился. На базе многолетних наблюдений и статистических обследований Крыштановская, на протяжении длительного времени возглавлявшая Сектор изучения элиты в Институте социологии РАН, анализирует кадровый состав четырех когорт нашей элиты: брежневской, горбачевской, ельцинской (в ней, впрочем, отчетливо выделяются две разные подгруппы) и путинской (мы теперь можем уточнить: раннепутинской). Рассматриваются как способы входа в элиту (инкорпорации), так и выхода, исключения из нее (экскорпорации). В поле зрения не только властно-политическая, но и бизнес-элита. Различные когорты сравниваются по установленному списку характеристик в динамическом разрезе, причем динамика прослеживается через пять реперных точек: 1981, 1990, 1993, 1999 и 2002 гг. Таким образом, «история элиты» охватывает период с 1981 по 2003 г. Это было «время, когда произошли глобальные изменения российского общества: распад СССР и социалистического лагеря, крах номенклатуры, перестройка, гласность, становление рынка, многопартийной системы, а затем сворачивание демократических реформ и реставрация бюрократического государства». Все последующие события характеризуются скорее количественными, чем качественными изменениями: меняются лица, обстоятельства, детали, но принципы и основы остаются прежними, они были заложены и утвердились именно в период «бури и натиска» 1980-1990-х годов.

Итак, что же произошло с российской элитой за эти два ключевых десятилетия? В 1981 г. и власть, и собственность полностью принадлежали государству, а «политический класс был институционализован в виде номенклатуры, включавшей руководителей всех секторов социума. Государство представляло собой единую иерархическую корпорацию, а номенклатура была закрытой и сплоченной группой, которая строго контролировала как вход в элиту, так и выход из нее». Второй срез – 1990 г. – показывает, что началась глубокая трансформация, включая формирование класса собственников, и «элита открылась: возник новый канал рекрутации – альтернативные выборы. Были подорваны устои моноцентрического государства». Конкуренции элит пока не было, но исчезла принудительная социальная мобильность, и «слабые» социальные группы типа молодежи, женщин и т. п. потеряли свое представительство в элитах. Третий срез – 1993 г. – демонстрирует дальнейшее ослабление и раскол бюрократической системы. «Появилось множество центров власти. Возникла полиархия. Элита фрагментируется. Происходит ускорение элитной циркуляции». В Центре процесс идет быстрее, чем на местах: в первом случае «как в калейдоскопе меняются лица, институты, партии», во втором – в элите остаются во многом прежние люди, хотя власть они получают новыми способами.

К 1999 г. процесс деградации старой системы дошел до опасной точки, за которой был возможен ее полный распад – или, напротив, быстрое восстановление. Это время острой борьбы элитных кланов за «отсутствующего» президента. Государство слабеет, кадровый резерв как источник рекрутирования элиты исчезает, его заменяет «стихийный процесс вливания в элиту разночинцев». Происходит глубокая фрагментация и борьба «всех против всех». Регулярные выборы приводят в элиту не представителей различных социальных групп, как это предусматривалось советской практикой, а делегатов от враждующих элитных групп. Внешняя демократизация режима скрывает отчаянную борьбу за удержание остатков власти и контроля над ресурсами. На сцене появляется новый отряд элиты – крупный бизнес. Сначала он возникает как «класс уполномоченных», ставленников советской номенклатуры в бизнесе. Затем их зависимость от власти слабеет, крепнет чувство независимости. Далее они начинают свою игру, и «начинает казаться, что слабое государство перешло в собственность денежных мешков». Возникает олигархия. Тем не менее «полного обновления политического класса» не произошло. В 1991 г. более 50 % представителей старой номенклатуры покинули свои посты, но дальше темпы обновления стали снижаться. «В основном замены происходили постепенно, как это было бы и в условиях стабильного режима: одно поколение уступало место другому».

Последняя точка, 2002 г., показывает совершенно другую картину. «Приход к власти Владимира Путина был облегчением для российской элиты, которая утратила уверенность в завтрашнем дне из-за непредсказуемых действий верховной власти». Начинается стабилизация и реставрация моноцентрического государства. Альтернативные центры принятия решения нейтрализуются, выстраивается институциональная субординация. Важным инструментом для этого стало насыщение федеральных ведомств людьми в погонах: их число «достигает 25 %. Формируется милитократия». Возобновляется рост государства. Восстанавливается управляемость страной, утраченная элитой в 1990-е годы. «Сработали старые традиции и многолетний опыт: чиновники начали восстанавливать государство, построенное на принципах авторитаризма». Самодержавие не терпит в зоне своего управления сил, неподконтрольных государству, и под его каток попали слабое гражданское общество и бизнес. «Путин покорил российский бизнес, который признал свое поражение и сложил оружие. Бюрократия победила». Тем не менее класс крупных собственников не исчез, он только потерял политическую автономию, сохранив основные активы и даже получив расширенные возможности увеличивать свои состояния. В этом кардинальное отличие путинской элиты от брежневской: хотя многие элементы политики президента похожи на советские, советской страна не стала.

Путин не только восстановил стабильность в стране – он восстановил ее и в рядах элиты, и та после многих лет «сидения на вулкане» благодарно на это откликнулась. Новый лидер начал возрождать утраченный контроль государства над каналами элитной мобильности (кадровые резервы). Лояльность власти снова стала гарантией стабильности чиновничьего статуса. Ельцинские скорые увольнения по поводу и без повода сменились «бережным отношением к кадрам». К отставникам снова проявляют уважение, для них создают многочисленные синекуры. С ростом влияния государства и его экспансии в экономику расширяется число вакантных постов для кандидатов. Дефицит ресурсов сменяется изобилием. Идеологические разногласия внутри элиты теряют остроту, «борьба за власть перешла из фазы стычек кланов в фазу постоянного дележа портфелей и привилегий». Элита освободилась из-под давления общественного мнения и стала «окукливаться», занялась своими делами и «вовсе забыла о проблемах общества». Вертикальная мобильность падает, зато растет горизонтальная. Активно используются «резервации» – почетные, но маловажные институты типа Совета Федерации и Госдумы, где можно «пересидеть» и со временем вернуться на более значимый пост. Элита прощается с революционной турбулентностью и возвращается к «кадровой политике, основанной на предсказуемости и защищенности». Надолго ли? Как мы понимаем теперь, более чем на два десятилетия…

Хозяйство

Розалина Рывкина

Драма перемен

Экономическая социология переходной России

М.: Дело, 1998

Розалина Рывкина – соратница Татьяны Заславской, вместе с ней работавшая в новосибирском Академгородке в 1970-1980-х годах. Затем обе перебрались в Москву, где Рывкина работала во ВЦИОМ и Институте социально-экономических проблем народонаселения Академии наук и преподавала в Высшей школе экономики. Вместе с Заславской Рывкина заложила фундамент отечественной экономической социологии. Именно экономической социологии позднесоветской, перестроечной и постперестроечной России посвящена эта книга.

Целью этой дисциплины Рывкина считает анализ социальных процессов, связанных с экономикой, а главным принципом – выявление социальных субъектов, групп, от которых зависят те или иные экономические решения и процессы. «В системе общество – экономика главным объектом анализа должны быть те социальные проблемы, которые в этой системе возникают. Под ними понимают противоречия, напряженность, трудности, возникающие у людей в связи с их включенностью в экономику». К примеру, в девяностые годы в России миллионам работников не платили зарплату, Рывкина ставит вопрос: а почему им не платили? И дает ответ: причиной тому было поведение ряда социальных субъектов – от высших госчиновников до банкиров и директоров предприятий. «Рукотворны», по ее мнению, причины и всех других процессов в экономике. Дело в том, что в результате взаимодействия социальных субъектов – чиновников, банкиров, финансистов предприятий – складывается определенная система связей. Вот эта система «на выходе» и порождает кризис неплатежей.

Отсюда понятие «социальный механизм – совокупность взаимодействующих социальных групп, поведение которых порождает определенный социально-экономический процесс». В упрощенном виде, разумеется, поскольку в приведенном определении не указывается, что «поведение и взаимодействие людей складываются под влиянием их интересов и потребностей, что, в свою очередь, производно от ценностей и культурных ориентации участников». Тем не менее «главное в социальном механизме – это социальные субъекты, те социальные группы, активность которых порождает соответствующие процессы в экономике».

Другой пример социального механизма, характерного для России девяностых годов, – постоянное снижение уровня жизни населения. Экономисты объясняют это явление перенастройкой народного хозяйства с планово-командных рельс на рыночные («трансформационный кризис»), политологи и правоведы – обрушением государства, оказавшегося неспособным установить новые правила и нормы, гарантировать их исполнение в переходной ситуации. Рывкина рассматривает снижение уровня жизни социологически, то есть как результат взаимодействия социальных групп: госчиновников, местных руководителей, руководителей предприятий, жителей страны. «Все эти субъекты, находясь в конкретной жизненной ситуации, реализуют свои интересы и потребности, принимают определенные решения, диктуемые теми условиями, в которых они оказались. И главное – все они взаимодействуют между собой». И от качества этого взаимодействия, как выясняется, зависит, вырастет уровень жизни россиян или снизится; или вырастет только у немногих, а у большинства снизится; расширится средний слой или появятся полюса бедности и богатства.

Почему же так важно взаимодействие людей для изучения экономики и ее эффектов? Субъекты экономики, объясняет Рывкина, это те социальные группы, которые играютте или иные роли, скажем, наемных работников, потребителей, управленцев и др. Множество людей, функционирующих внутри экономики, «оживляют» и движут ее. Именно от них зависит эффективность экономики. Например, от того, как взаимодействуют политики и директора предприятий; банкиры и госчиновники; директора и инженеры; таможенники и бизнесмены и т. д. В России, утверждает автор, «человеческий фактор» в экономике особенно важен из-за неразвитости экономических и правовых институтов, включая правоохранительные и судебные органы, которые реализуют решения этих институтов. Слабость власти «позволяет людям игнорировать ее. Поэтому управляют экономикой не законы, а свободное от них население». Следовательно, задачу экономической социологии Рывкина видит в том, чтобы выявлять 1) социальные проблемы экономики, 2) субъектов, причастных к этим проблемам, их поведение и взаимодействие, 3) причины, определяющие характер этих взаимодействий.

Важный момент: люди как субъекты экономики не одномерны! Например, наемный работник на заводе – одновременно и избиратель (политический субъект), и член своей семьи, и житель региона / населенного пункта, и представитель своей национальности, определенного поколения. А директор завода – не только экономический управленец, но и член более широкой управленческой сети (на уровне региона, финансово-промышленной группы, отрасли, страны в целом), и представитель культурной традиции, на нормы которой он ориентируется, и член семьи (обычно глава), испытывающий влияние стиля жизни и запросов других членов семьи. Таким образом, в экономике взаимодействуют многомерные личности, и их экономическая активность зависит от их личностных качеств, формирующихся культурой, традицией, социальными институтами. Люди, организованные в группы, – это «каналы связей» между экономикой и другими сферами жизни общества (политика, культура, семья и др.). Так, через «группы власти» на экономику влияют политические факторы, через семью – демографические, через национальные группы – культурологические и т. п. Как конкретно осуществлялись это взаимодействие и это взаимовлияние и почему к концу девяностых годов мы пришли с плачевными результатами – узнаете из книги Розалины Рыбкиной, подробно анализирующей социальные корни советских экономических проблем, столкновение советского человека с рынком, формирование новых социальных институтов в ситуации распада СССР, процессы «самообучения рынку», итоги реформ и перспективы их продолжения/корректировки. Последнее сегодня особенно интересно – в плане анализа возможных вариантов исторического выбора, стоявшего перед нашей страной в начале эпохи Путина, и их сравнения со сделанным выбором.

Григорий Явлинский

Российская экономическая система

Настоящее и будущее

М.: Медиум, 2007

В результате распада СССР и неудачных «рыночных реформ» Россия фактически пережила реставрацию порядков столетней давности, воспроизведя режим позднего самодержавия, считает Григорий Явлинский. Политическая власть полностью сосредоточена в руках государственной бюрократии, подвидом которой является огосударствленная церковная иерархия. Налицо нераздельная и самодостаточная совокупность органов власти, своеобразное «суперправительство». В центре правящей бюрократии – несменяемый глава государства, обладающий правом назначения своего преемника. Его власть ограничена только пределами физически возможного контроля над аппаратом. Выборы допускаются лишь в качестве вспомогательного инструмента легитимации власти. Открытая оппозиция власти разрешена исключительно в маргинальной форме, ввиду ее несерьезности не угрожающей элите. Политические вопросы публично обсуждаются только в формате публицистических дискуссий.

Какое все это имеет отношение к экономике? По мнению Явлинского, самое прямое. В нашей системе закон вторичен по отношению к воле администрации. Но назвать это диктатурой нельзя, так как произвол возможен на всех уровня власти, а не только на самом верхнем. Решения по сколько-нибудь значимым вопросам принимаются бюрократией, а эффективных способов заставить власть принять во внимание частные интересы нет. Элементы гражданского общества и суд находятся в подчиненном и угнетенном состоянии. В весьма усеченном виде существует базовое для рыночной экономики право частной собственности. По сути, оно низведено до права временного распоряжения собственностью, которое может быть в любой момент – по поводу и без повода – отозвано бюрократией. Так называемые собственники с разрешения государства пользуются собственностью для извлечения прибыли, но всегда остаются под дамокловым мечом административного волюнтаризма.

Класс предпринимателей в России находится в самой начальной стадии формирования, у него нет «классового сознания», это пока только механическое объединение одиночек и очень узких корпоративных групп. Политическая роль бизнеса невелика и продолжает уменьшаться. Потерпев поражение в борьбе за политическое влияние в 1990-х годах, бизнес «пошел по пути индивидуальных сговоров с конкретными чиновниками». Бюрократы жестко отвергают попытки бизнеса конвертировать деньги в политическое влияние, в результате как политические, так и экономические (!) амбиции бизнеса существенно ограничены. Любое серьезное инвестиционное решение крупных частных компаний принимается государством – или хотя бы после консультаций с ним. Даже главы бизнес-империй осознали границы для своей экспансии, многие из них потеряли интерес к развитию своего дела и думают только о том, как его выгодно продать.

Бюрократия же, освобожденная благодаря распаду СССР от партийного контроля, увеличилась количественно и расширила свои властно-политические возможности. Уровень ответственности чиновников понизился, а уровень их материального благосостояния вырос. Извлекая наибольшую пользу из постсоветских трансформаций, бюрократия является опорой нового режима и, по сути, единственным правящим классом. Подчиняясь президенту как сюзерену, она, однако, расколота на множество конкурирующих кланов, не имеет общей идеологии и озабочена в основном сохранением административной ренты и личным обогащением. Так как публичная конкуренция в стране запрещена, а партии ничего не значат, соперничество кланов и клик происходит «под ковром». Активно вмешиваясь в экономические вопросы, бюрократия сращивается с крупным бизнесом в единый социальный слой, продолжая играть первую скрипку в этом союзе (чтобы там ни говорили о могуществе «олигархов»). Граница между ними весьма зыбкая, часты случаи переходов туда и обратно.

Характерная черта российской экономики – ее сырьедобывающий характер. В ведущих отраслях, работающих на мировой рынок, настолько высок «порог входа», что бизнес там имеет смысл вести только в очень крупном масштабе. Это приводит к монополизации экономики в руках небольшого числа бизнес-конгломератов, напоминающих корейские чеболи и японские дзайбацу. От СССР сохранились отдельные островки высокотехнологичных производств, но погоды они не делают: основная добавленная стоимость создается на добыче и экспорте сырья, продуктов его первичной переработки и производстве материалов и инструментов для сырьевых отраслей. Вес и влияние конгломератов в экономике настолько велики, что они могут существовать только под контролем государства, который носит неформальный, но весьма плотный характер. Часть же конгломератов напрямую находится в государственной собственности, они играют по тем же правилам, что и формально частные.

Все это очень напоминает типичную индустриальную периферию развитого мира, если бы не три особенности: 1) крупный национальный частный капитал, вполне конкурентоспособный с иностранным, 2) остатки высокотехнологичных производств мирового уровня и 3) относительно высокообразованное население. Эти три фактора только и способны, по оценке автора, в случае слома режима и решительного изменения экономической политики стать базой для «европейского пути России». Под ним автор понимает не дальнейшую деградацию и сползание в «третий мир», а сокращение разрыва с развитыми странами и вхождение России в состав мирового центра.

Григорий Явлинский

Периферийный капитализм

Лекции об экономической системе России на рубеже XX–XXI веков

М.: Интеграл-Информ, 2003

Отгремели «лихие девяностые». Претерпев колоссальные лишения, Россия все-таки стабилизировала экономику. И что получила на выходе? Стоило ли получившееся тех жертв, что были принесены на алтарь либеральных реформ? По мнению их авторов и исполнителей – да, безусловно! Оценки тех, кого наши реформаторы до власти не допустили, радикально противоположны, что вполне понятно. Однако спустя два десятилетия критика, даже пристрастная, звучит по-другому: появляется возможность отделить зерна от плевел, увидеть, в каких именно случаях эта критика была, что называется, «по делу». И критика со стороны Григория Явлинского, бессменного лидера социально-либеральной партии «Яблоко», с такой дистанции смотрится уже не как скучное ворчанье обойденного фортуной политика, а как трезвый и глубокий взгляд экономиста. Итак, что же он разглядел в той социально-экономической системе, которую создал его вечный оппонент Гайдар со товарищи? Главный вывод «яблочника»: реформы «привели к результату, отличному от общественных ожиданий, а также от целей, провозглашавшихся инициаторами». Наша реальность – «это и капитализм, и не совсем капитализм, а в чем-то даже и совсем не капитализм. В ней есть сектора, живущие по законам конкурентного рынка, но не они определяют ее лицо. Есть в ней также и полностью монополизированные сегменты; и зоны, контролируемые криминалитетом; и сферы, находящиеся под прочным административным контролем». Все вместе взятое образует «причудливую смесь институтов и отношений», эклектичную – но все-таки внутренне связную и устойчивую.

Между тем реформаторы обещали нам построить «конкурентную рыночную экономику с ясными и прозрачными правилами игры, обеспечивающую эффективное распределение и использование ресурсов, быстрый и устойчивый экономический рост». На деле возникла совершенно другая система, в которой нет места эффективной конкуренции, «не создан механизм рыночной концентрации и накопления капитала у эффективных фирм», нет стимулов для эффективного использования ресурсов, нет механизмов стимулирования эффективного роста. Отраслевая структура экономики не улучшается, а регрессирует. Доля накопления чрезвычайно низкая. Размер инвестиций, которые экономика способна генерировать и переварить, более чем скромен. Банковская система не способна финансировать эффективные инвестиции. В общем, «чего ни хватишься – ничего нет!»

По оценке Явлинского, так произошло не только ввиду допущенных реформаторами ошибок, но и по более глубоким причинам: из-за недопонимания реалий советской экономической системы, которую хотели реформировать, а также из-за того, что «истинные интересы и мотивы власти по большому счету не были связаны с декларировавшимися целями». Получилось так, что «новую систему формировали не либералы-реформаторы, а наиболее энергичная и „голодная“ часть старой советской бюрократии». Она имела свои представления о возможном и желательном и всеми силами их отстаивала. В результате ее давления государство принимало «именно те решения, которые создавали условия для успешной конвертации власти в собственность, и наоборот», а другие – или не принимало, или принимало, но не выполняло.

Главная отличительная черта возникшей системы – «преобладание в экономике неформальных отношений». Она управляется правилами и нормами, стихийно возникшими в ответ на разрушение советского хозяйственного механизма. Взамен ему была нагромождена масса неработающих законов и норм, зато базовых институтов, без которых рыночная экономика функционировать не может, создано не было. И на замену им в стихийном порядке возникли «эрзац-институты», заменившие формальный закон, корпоративное право, суд и правоприменение. Благодаря им экономика функционирует, но что это за экономика? Официально фиксируемая экономическая деятельность «является лишь внешней оболочкой, за которой скрывается и действует вторая, параллельная экономика». Почему это смогло заработать на практике? Потому что «отношения между экономическими агентами строятся на принципе принадлежности каждого субъекта к той или иной группе, которая берет на себя роль гаранта исполнения договоренностей». Вся необходимая коммерческая информация циркулирует внутри этих групп, редко выходя наружу. Для такой системы характерен крайний дефицит доверия всех ко всем (точнее, ко всем за пределами «своей» группы). Поэтому горизонт экономического планирования в ней весьма короткий, а «долгосрочные инвестиции возможны только для самых мощных и уверенных в своей неофициальной силе и влиятельности структур, но и для них они сопряжены с очень высокими рисками». Понятно, что высокотехнологичной инновационной экономики в такой среде не построишь – она просто не успевает окупиться за отведенное ей время, процветают же только простейшие и примитивнейшие способы экономической деятельности (добыча и экспорт природных ресурсов, к примеру).

Неофициальную экономику обслуживает неофициальная власть, которую персонифицируют особые люди, чаще всего не относящиеся к государственной администрации. Это могут быть руководители или владельцы предприятий, силовики, бандиты и проч. (в общем, «смотрящие»). Главное, что у них есть реальные возможности «контролировать распределение и использование экономических ресурсов» на определенной территории. Если государство не выполняет функцию гаранта и арбитра, то ее выполняют «сильные люди». В такой системе Конституция ничего не значит – как и бизнес, «государство живет по неписаным правилам» (добавим: по «понятиям»). Поэтому в крупных хозяйственных спорах решение принимается не по закону, а по «праву сильного», реализующего свои возможности использовать «административный ресурс, контроль над рынком или его субъектами или прямое насилие». Эти же «сильные», объединенные в группы, конкурируют за контроль над государственной властью. Группы организуются по разным признакам: территориальному, отраслевому, корпоративному, клановому и др. Главное, что они контролируют значительные хозяйственные ресурсы на внеправовой (политико-административной или криминальной) основе. Право собственности в такой системе носит во многом формальный характер, уступая в значимости «возможности реально контролировать ресурсы» (отсюда эпидемия «рейдерства»).

Необходимость собственными силами обеспечивать исполнение обязательств «с неизбежностью порождают олигархическую структуру экономики», где 70 % ВВП контролируется «двумя-тремя десятками бизнес-структур, решения в которых принимаются несколькими сотнями лиц, составляющими деловую и административную элиту России».

Олигархия – не исключение, а правило для такой системы. Как следствие олигархии, «общенациональный рынок распадается на отдельные территориальные и отраслевые сегменты», подконтрольные каждый «своей» группе. Это создает неприемлемо высокий «порог входа» на рынок для новых предпринимателей. Чтобы такой порог не снижался и позволял извлекать монопольную ренту, бизнес-группы всеми силами культивируют симбиоз с коррумпированным высшим чиновничеством, обеспечивая ему теневое довольствие («теневой бюджет»). Благодаря этому «не рынок определяет… движение громадных ресурсов между секторами, отраслями и регионами». Его определяют «кулуарные сделки и интриги в рамках узкого круга властной элиты». Обобщая, Явлинский называет такую систему «периферийным капитализмом». Имеется в виду, что возникший общественный строй явно имеет отношение к капитализму, но это не высокоразвитый, современный, обеспечивающий стране достойную жизнь строй. Это капитализм зависимый, вторичный, отсталый, словом – периферийный. Он во многом напоминает царский режим, свергнутый революцией 1917 г. Таким образом, заключает автор, вместо создания новой – демократичной и прогрессивной системы западного типа – реформаторы 1990-х реставрировали старую, имперскую, «с гипертрофированной ролью бюрократии в условиях авторитарной монархии и откровенной слабости институтов гражданского общества».

Максим Лебский

Новый русский капитализм

От зарождения до кризиса. 1986–2018 гг.

M.: URSS, 2019

Российский историк-марксист Максим Лебский определяет нынешний общественный строй нашей страны как «новый русский капитализм». Этот строй возник как следствие поражения тех сил, которые на протяжении 70 лет советской истории пытались преодолеть периферийный статус России и «стать альтернативным центром развития человеческой цивилизации». На руинах советского строя под влиянием двух главных факторов – разложения социал-экономических структур СССР и всемирной рыночной глобализации – и возник российский «капитализм периферийного типа». Лебский выделяет четыре этапа этого генезиса (1986–1991, 1992–1998, 1999–2008 и с 2009 г.). На первом этапе в недрах советского строя зарождались капиталистические отношения. Прежде буржуазных отношений в СССР возникло буржуазное сознание, и здесь Лебский отводит главную роль Третьей программе КПСС (1961), заложившей идеологическую основу для возникновения советского варианта «общества потребления». Оно и появилось в 1970-х годах одновременно с советской разновидностью «среднего класса». Проблема в том, что эпигонство в принципе не может быть выигрышной стратегией. Не принесло оно успеха и КПСС, стремившейся «догнать и перегнать» США. Америка «за счет эксплуатации мировой периферии, торгового посредничества в ходе двух мировых войн смогла создать запас экономической прочности», соревноваться с которым было бесполезно.

Проигранное «мирное соревнование» не только завело СССР в экономический тупик, но и подорвало его идеологическую основу, «сделав главным стержнем жизни миллионов советских людей погоню за новыми потребительскими благами». Вместо создания «нового человека» началось «обуржуазивание сознания советского обывателя». Стали формироваться «социальные слои с протобуржуазными интересами». Возник и стал расширяться теневой сектор советской экономики, паразитировавший на дефиците продуктов и товаров широкого потребления. Анклав теневого рынка стал со временем одним из источников возникновения капитализма. Затем, уже в ходе перестройки, реформа госпредприятий и создание кооперативов стимулировали концентрацию прибыли и ресурсов в руках директоров, избавленных от прежнего мелочного контроля со стороны КПСС. Трудящихся директора систематически подкупали, расходуя средства предприятий не на модернизацию, а на повышение зарплат. Кооперативы же просто паразитировали на госпредприятиях – с согласия их директоров, разумеется. Именно в кооперативах «будущие олигархи сколачивали свои первые капиталы». Одновременно молодое поколение номенклатуры – комсомольцы – получило собственный канал обогащения в виде «центров научно-технического творчества молодежи» (с такого начал, к примеру, Михаил Ходорковский). Центры НТТМ играли на разнице между официальным и теневым курсом доллара, беспошлинно ввозили из-за границы компьютеры, помогали госпредприятиям обналичивать средства.

Уже в 1989 г. началась скрытая приватизация госсектора: вместо министерств возникли концерны (например, «Газпром»), вместо отраслевых госбанков – коммерческие банки, вместо системы Госснаба – биржи и торговые дома. Государство в лице чиновников, по сути, приватизировало самое себя. Происходило встречное движение сверху, от номенклатуры, и снизу, от молодых кооператоров и комсомольцев. Этот мезальянс стал накапливать капитал, который на следующем этапе был использован для скупки по дешевке советских заводов и фабрик, что и породило «новый русский капитализм». Такое стало возможным, поскольку в недрах советского строя уже давно шла деградация командно-административной системы, которую сменила «распределительно-согласовательная» система (она же «административный рынок»). Ее главными игроками были мощные отраслевые комплексы, успешно лоббировавшие свои интересы вопреки потребностям экономики в целом. ЦК КПСС и Госплан уже не могли противостоять им. Таким образом, заключает автор, «советская экономика стала заложницей собственного развития, рождавшего новые противоречия, которые не находили разрешения в рамках структуры старых производственных отношений». Это противоречие разрешилось «снятием, в ходе которого была разрушена часть производительных сил и под них были подведены новые производственные отношения». Это «снятие» мы теперь называем «лихими девяностыми».

Виктория Дубицкая

Капитализм под копирку

Иллюзии эффективных менеджеров

М.: Альпина Паблишер, 2015

Жанр этой книги до конца не определен – то ли бизнес-роман, то ли научные мемуары, но Виктория Дубицкая предлагает интереснейшее чтение для социального исследователя: анализ становления нескольких крупных российских бизнес-организаций в «лихие девяностые». Повествование начинается с суперуспешного частного «Прима-банка» (название вымышленное, но намек на прототип весьма прозрачен) и заканчивается компанией «Росэнергосеть» (тут все еще понятнее). Дубицкая рассказывает о становлении этих бизнесов, а точнее – их организационных культур, и их трансформации в быстро меняющейся экономической среде. Отличную базу для такого рассказа создают материалы внутрикорпоративных исследований, которые автор самолично проводила «во время оно» по заказу руководителей этих компаний. А затем книга выходит на более широкие обобщения, касающиеся отечественной организационной культуры, применимости к ней новейших иностранных (прежде всего американских) рецептов и перспектив превращения нашей страны в «новую Америку» (о чем столь многие грезили три десятилетия назад, в самом начале создания современной русской государственности). Особенно интересно выглядит практический анализ результатов, полученных с использованием широко известных социологических методик, будь то репертуарные решетки Келли или методология Герта Хофстеде, переинтерпретированных с учетом отечественной специфики.

Триумф и трагедию «Прима-банка», системно строившего свою организационную культуру как «антисоветскую», или «западную» в тогдашнем понимании, автор описывает как неизбежную на определенном этапе развития организации. Молодой комбанк во главе с молодым же руководителем давал дорогу энергичным, самостоятельным и мотивированным: «резко поднимал людей, ставил их в ситуацию, о которой они мечтали для себя, может быть, только в отдаленном будущем. И это всегда срабатывало. Вызывало благодарность и мощную ответную реакцию – желание работать». Доверие со стороны руководителя давало «подняться людям, а люди достигают успеха и поднимают бизнес». В культуре банка закрепился паттерн: ставить почти недостижимые цели, но не стеснять в выборе путей их достижения, не опутывать мелочной опекой, а щедро вознаграждать за достижения. И в то же время – не терпеть любимчиков, легко расставаться с теми, кто перестал быть «голодным» и «агрессивным», утратил напор и бескомпромиссность. Руководитель, лично проводя собеседования с каждым кандидатом на работу, добился того, что в команде собрались люди честолюбивые, самолюбивые, голодные до денег. И наоборот, в банк «не брали тех, кто уже успел многого добиться в советское время или за годы перестройки», людей с опытом работы в советских банках, а также родственников уже работающих и вообще – людей старше 35 лет. Костяк команды образовали студенты-финансисты и недавние выпускники непрофильных для банковской сферы технических и экономических вузов, которые учились и работали одновременно.

По мнению Дубицкой, такой подход – следствие перепроизводства элиты, характерного для позднесоветского периода. «Неудачники», которым не досталось статусных мест в советской иерархии, стали создавать собственные «возвышающие» организации. Эта контрэлита по определению вынуждена быть «критичной, предприимчивой, оппозиционной, радикальной и революционно настроенной». Именно из этой среды вышли первые наши предприниматели, и они же стали «на глазок» нанимать себе последователей и соратников – по принципу их непопадания в старые советские фильтры, «инаковости». Новобранцев проверяли в деле – и оставляли, если они справлялись с новыми вызовами. Правда, период «бури и натиска» продлился недолго: «как только начал складываться новый слой, стало оформляться и новое „сито“». В «Прима-банке» удалось создать «территорию, на которой все советские социальные фильтры потеряли свою силу», но вместо них быстро – в течение нескольких лет – выстроились фильтры «антисоветские», которые сделали только что оформившуюся группу довольно закрытой. Беспрестанно доказывать свою эффективность на каждом новом повороте экономического развития весьма утомительно, и новая элита стала усиленно закреплять свои привилегии и создавать барьеры на пути опасных конкурентов-новичков. «Мы славно поработали и славно отдохнем», – сказали себе «эффективные менеджеры». Стремление лидера команды постоянно сохранять прежний агрессивный настрой начало вызывать все большее раздражение у коллег, пытавшихся вкусить сладость новообретенной богатой жизни. Рост организации – следствие ее успеха – лишил возможности выставлять слишком жесткий фильтр на входе, внутрь стали попадать люди с «совковым» менталитетом, которым прежде вход был заказан.

После пары лет безуспешной борьбы лидер-основатель сдался и покинул банк. А тот продолжил расти и процветать, но уже без претензий на особый, новый, «западный» корпоративный дух. Как отмечает автор, дистанция между созданной в «Прима-банке» уникальной корпоративной культурой «и современным ей обществом оказалась слишком велика, чтобы сделать ее устойчивой. Это и обнаружилось, как только встала задача наращивания размеров бизнеса и, соответственно, коллектива». Поразительно, но отказ от этой культуры – точнее, ее размывание, – был принят позитивно и верхами, и низами банка: «снизу шла волна неприятия самого принципа зависимости оценки и оплаты от удачи или неудачи на изменчивом рынке банковских услуг. Становясь профессионалами, сотрудники хотели получить соответствующую оценку в виде стабильного статуса и оплаты». Верхи же страстно «стремились закрепить свой новый статус в виде явных и неявных привилегий». Запрос на стабильность, как видим, очень быстро сменил порыв к переменам. И это, добавим, коснулось не одного банка, а всей нашей страны. На новом уровне и в новых обертках мы очень быстро вернулись к тому, от чего еще недавно бежали как черт от ладана. И это явно не случайность. А раз так, то встает вопрос фундаментальный: возможно ли построить в России устойчивую «плоскую» организацию, демократическую, а не иерархическую по своей природе (несбывшаяся мечта создателя «Прима-банка»)? Возможен ли, приемлем ли по культурным основаниям для нас «капитализм под копирку», снятый с американского образца?

На этот вопрос Дубицкая отвечает, анализируя по методике Хофстеде собранные ей уже в нулевых годах материалы обследования коллектива крупной компании «Росэнергосеть». Согласно им, Россия попадает в группу стран, где идеал организации – «хорошо смазанная машина». Вместе с нами эту группу составляют Германия, Австрия, Финляндия, Израиль… Для них характерен высокий уровень избегания неопределенности и малая либо средняя дистанция власти. «Плоские» организации, где все решается в ходе горизонтальных переговоров (англосаксонский вариант), здесь не в чести, преобладающий организационный тип – бюрократия. В таких странах ценятся профессионалы, например, новые работники в организации могут сразу получить высокий статус благодаря уникальным умениям. Правила технологии прописаны и выдерживаются жестко, правила взаимоотношений между людьми – расплывчаты и конвенциональны (у англосаксов все держится на неписаном, «латентном» праве). Ключевая часть организации – производство (а не сервис и службы поддержки, как в англосаксонской модели). В общем, потенциал развития у нашей организационной культуры есть, и немалый – достаточно посмотреть на наших соседей по группе. Однако для раскрытия этого потенциала следует опираться не на американские, а на немецкие или финские образцы «хорошо смазанной машины». И прежде всего снизить все еще значительную дистанцию власти! А этого не добиться без роста независимости и самостоятельности работников. Чего, в свою очередь, нельзя ждать от жителей бедной и трудоизбыточной страны. Итак, «экономическое развитие, подобное взрыву, которое сделает состоятельными людьми большинство работающего населения, – вот единственное, что может реально повлиять на нашу культуру». Осталось понять, как его добиться без «американских» рецептов, которые упорно пытаются насаждать все новые поколения «эффективных менеджеров», строящих у нас «капитализм под копирку».

Александр Аузан

Переучреждение государства: общественный договор

М.: Европа, 2006

Тема общественного договора, гласного или нет, обсуждается философами уже третье столетие. В наше время к этому термину часто прибегают, желая объяснить, почему общество не протестует против таких действий властей, которые по каким-то причинам возмущают журналистов или оппозиционеров. Стандартное объяснение таково: «общественный договор» власти не нарушают, поэтому общество их не замечает. И наоборот, решительные выступления населения против властей, если они происходят, объясняют порой не только происками иностранной агентуры, но и возмущенной реакцией людей на нарушение властями «общественного договора». Что же это за договор такой, кто его заключает, по какому поводу, как и почему он работает, как можно его усовершенствовать в благих целях всеобщего процветания? Ведущий теоретик «общественного договора» в России, экономист Александр Аузан давно развивает эту тему применительно к нашей стране. Рассуждая о «переучреждении государства», он предлагает не революционные, а именно договорные пути решения очевидных проблем нашей экономики.

Но сначала – о самом общественном договоре. По сути, это правила, о которых неформальным образом договариваются государство и общество в ситуации, когда формальных законов недостаточно для того, чтобы жизнь становилась лучше. Сами законы, несогласованные с обществом или отдельными важными социальными группами, как легко заметить, сплошь и рядом не выполняются, а игнорируются, причем даже в самых жестко авторитарных системах. Если законы создает только власть, то и добиваться их выполнения власти приходится силой – а она всегда в дефиците! Поэтому многие правила, создаваемые властью, являются правилами только с виду. Если же они все-таки выполняются, то за этим обычно стоит широкое общественное согласие, что такое правило действительно необходимо. Власть в таком случае просто оформляет уже сложившееся в обществе правило, санкционирует его. Кстати, не всегда реально действующие правила санкционируются властью – иногда она просто закрывает на них глаза, и общество придерживается этих правил самостоятельно. Такие правила зачастую еще более действенны, чем формальные законы, ибо за их выполнением следит не специальный аппарат насилия, а все общество!

К сожалению, в сложном, многослойном, гетерогенном обществе (а это явно наш случай) неформальные договоренности обычно действуют внутри сообществ, но за их пределы выйти не могут. Ведь у других сообществ – свои проблемы, свои интересы, а значит, и свои правила. Поэтому сами по себе неформальные правила обычно не могут закрепиться как общенациональные, они действуют только локально. Кроме того, в современном обществе поколенческие сдвиги часто приводят к тому, что прежние неформальные правила перестают приниматься новыми гражданами. Яркий пример – 1968 г., продемонстрировавший, что послевоенный социальный порядок больше не устраивает молодых европейцев и американцев и они готовы бороться за его изменение. Таким образом, проблема пересмотра прежних правил и формирования новых носит общемировой и постоянный характер – нельзя рассчитывать, что правила хоть когда-нибудь и где-нибудь будут столь разумны, что всегда будут устраивать всех. Наоборот, всегда будут такие зоны жизни, где пока еще нет правил, и такие, где правила уже не работают и нуждаются в изменении.

Важен и вопрос о составе участников социального договора: это отнюдь не только сами граждане, но и различные группы интересов, и государство, и криминал – исключить их из состава договаривающихся можно, но тогда вероятность выполнения правил резко снизится. Существуют социальные контракты разных уровней, и государство востребовано не на всех из них. Оно необходимо там, где долговременное поддержание принятых правил требует внушительных расходов и силовой поддержки. Криминал как альтернативная система силовой защиты менее устойчив и эффективен, в общенациональном масштабе он всегда проигрывает власти. Спрос на власть как участника социального контракта подпитывает капитализм, ибо он требует «постоянных контактов не только внутри одного сообщества, но и между разными сообществами». И чем больше неоднородность страны, «тем более необходимы формальные правила, понятные всем». Иными словами, законы и обычаи, чье исполнение гарантируется государством.

Современная российская специфика состоит в том, что наш социальный контракт не горизонтальный, как на Западе, а вертикальный. «При горизонтальном контракте существует неотчуждаемость некоторых прав и власть не может лишить гражданина прав принятия решений. Если базовые права… отданы на откуп государству, имеет место вертикальный контракт». Переход вертикального контракта в горизонтальный вполне возможен. Обычно это происходит, когда вся крупная собственность уже поделена и власть имущие оказываются заинтересованы не в рейдерстве, а в сохранении награбленного. То есть возникает запрос на такую перестройку системы правил, которая гарантирует неотчуждаемость прав собственности. Что-то подобное происходило в России в начале 2000-х годов, когда олигархи во главе с Михаилом Ходорковским готовили проект превращения президентской республики в парламентскую (она лучше подходила для защиты их активов). Заговор не удался, Ходорковский сел в тюрьму, а его компания «ЮКОС» перешла в собственность государства. В том конкретном случае «вертикальный контракт регенерировал», прежним олигархам пришлось потесниться, а новые элитные группы увлеченно занялись переделом собственности. Проблема в том, что вертикальный контракт возлагает слишком большую ответственность на государство: оно ведь захватило права граждан и теперь вынуждено единолично отвечать на их требования порядка и справедливости. Именно тема справедливости, как бы ее ни хотелось обойти правящему классу, становится главной для пересмотра социального контракта в России на длительную перспективу.

Александр Аузан

Культурные коды экономики

Как ценности влияют на конкуренцию, демократию и благосостояние народа

М.: ACT, 2022

Очередная книга ведущего российского экономиста-неоинституционалиста, декана экономического факультета МГУ Александра Аузана обобщает итоги его исследований социокультурных факторов, влияющих на функционирование и развитие экономики. Главный вопрос книги имеет не только теоретическое, но и сугубо практическое значение: как можно преодолеть длительный застой в российской экономике? Иными словами, можно ли покинуть ту «колею», в которой движется наше народное хозяйство (за 2010–2020 гг. средний темп роста ВВП не превысил 1 %), и перейти на другую, более продуктивную? Можно ведь ничего не делать, просто плыть по течению, надеясь на Бога, цены на нефть и т. п. Можно, наоборот, попытаться покинуть колею быстро, рывком. Для этого обычно востребуются инструменты, использовавшиеся для аналогичных попыток в прошлом. Это неэффективный путь, считает автор, потому что старыми «жесткими» методами подрывается хрупкий человеческий потенциал, «страна начинает демобилизацию, за которой следует новое сползание». Аузан предлагает третий путь – культурную трансформацию. В отличие от макроэкономистов, которые не видят путей повышения темпов роста России, институционалисты считают, что «значимый экономический рост в России возможен, если мы начнем опираться на факторы культуры»! Проблема этого пути в том, что он небыстрый. Чтобы двигаться вперед в таких условиях, нужен детально разработанный стратегический план, который будет неукоснительно выполняться. Примерно так, как сработал план «Великих реформ», разработанный в последние годы царствования Николая I и реализованный Александром II.

В чем суть «третьего пути»? Анализ немецкого и японского «экономических чудес» показал, что им предшествовал значимый скачокдоверия внутри страны. Сначала накопление доверия – затем быстрый и долгий экономический подъем! Если люди больше доверяют друг другу не нужно искать дополнительные гарантии, что тебя «не кинут», нанимать юристов, давать взятки и т. п. «Сила трения» между участниками экономических отношений снижается, они становятся более быстрыми и продуктивными. Проблема в том, что наше российское доверие стало жертвой распада СССР и последующей шоковой терапии – оно «сгорело в ходе тяжелых реформ, распада прежних социальных общностей». Уровень доверия вновь стал медленно расти только примерно с 2010 г. Этот тренд, считает автор, связан в том числе с цифровизацией, создающей «шеринговое», или распределенное, доверие. Возник новый институт, который Аузан считает ключом к росту доверия в целом. Если до этого доверие росло в основном в бизнес-среде, то благодаря развитию платформ типа «Авито», «Яндекс. Такси» и др. тренд вышел за пределы узкого слоя предпринимателей и теперь охватывает все большее число обычных людей. Этому здорово помогла пандемия коронавируса, подхлестнувшая и без того бурное развитие цифровой потребительской экономики. Вообще, коронакризис можно рассматривать как шок, который, с одной стороны, стимулировал поиск новых источников развития, а с другой – обеспечил переворот в общественных вкусах, предпочтениях и ценностях, создающий новый и масштабный внутренний спрос. Он же дал толчок развитию нового типа институтов, способствующих экономическому росту – цифровых платформ с агрегаторами и рейтингами.

Итак, в России «пошло активное движение от создания новых институтов к росту доверия» на их основе. Готовность к росту социального капитала, норм честности и доверия есть, потенциал роста – в два-три раза буквально за несколько лет. Он может быть реализован за счет дальнейшего распространения шеринговых цифровых платформ, которое будет давать и прямой экономический эффект (ведь снижение издержек общения приводит к росту объема рынка). Промышленные компании, в свою очередь, должны менять механизмы управления, переходить к сетевому менеджменту, снимающему барьеры между различными группами работников. В этом случае последует рост производительности труда, который внесет свой вклад в общий подъем экономики. Придется подтянуться и государству, причем главное здесь – повысить доверие общества к полиции (от нее доверие государству зависит даже больше, чем от качества предоставления госуслуг). Даже лучшие сервисы сами по себе не решат проблему недоверия силовым структурам. Это ключевая задача для государства, если оно хочет сделать свой вклад в ускорение экономического роста. Наконец, нужен прорыв в образовании и культуре: наиболее масштабный экономический рост связан с инновациями, а они – функция от уровня развития человеческого капитала в образовании. Правда, здесь велика инерционность, так что значимых результатов предстоит ждать лет десять. Но это (растянутость во времени) – общая характеристика культурных изменений.

Культурные трансформации – очень сложный процесс, и для их успеха критически важно, чтобы преобразования не повредили самое главное, а именно идентичность нации. Здесь помогает идея «промежуточных институтов», которые позволяют построить лестницу между культурой страны (с присущими ей ограничениями) и желательным экономическим будущим. Как это работает? Реформаторам нужно обнаружить ограничения, мешающие преобразованиям, придумать политику, их устраняющую, и построить механизм, позволяющий внедрять эту политику до момента внедрения целевого института. Найти в культуре опорные точки, опираясь на которые, сдвинуть другие – мешающие преобразованиям культурные элементы. Можно создавать сколь угодно странные и парадоксальные институты временного назначения, цель одна – последовательно прийти к желаемому результату. Скажем, Словения после получения независимости в 1991 г. разработала собственную модель приватизации предприятий, полностью противоречащую господствовавшим на тот момент неолиберальным установкам западных экономистов. Благодаря ей две трети предприятий оказались в собственности трудовых коллективов. В итоге Словения стала самой быстроразвивающейся страной посткоммунистического пространства и уже достигла уровня Португалии, о котором остальные продолжают только мечтать! Причина в том, что «странные и неэффективные на первый взгляд преобразования оказались соответствующими культуре. Друг к другу примкнули институты неформальные… и формальные». Сила трения (трансакционные издержки) снизилась, и запустился экономический подъем.

Такова продуктивность «промежуточных институтов», позволяющих без особых травм для национальной идентичности модернизировать экономику. Были успешные примеры и в российской истории – скажем, земство. Этот институт парадоксальным образом соединял гражданское общество, сословность и самодержавие. Позитивные эффекты земства оказались чрезвычайно широкими и длительными – и в экономической, и в правовой, и в санитарной, и в политической областях. В современной России промежуточным институтом могут стать строительные сберкассы (калька с австрийских Bausparkassen) как альтернатива дорогой и недоступной для большинства ипотеке – пошедшие этим путем Словакия и Чехия добились в жилищном строительстве гораздо больших успехов, чем мы. Другой возможный ход – селективное налогообложение, то есть возможность для человека «голосовать рублем», влияя на распределение собранных государством налогов. Это помогло бы россиянам понять значение и движение денег как общественных ресурсов, что повысит их ответственность за собственные решения, например, о том, за кого голосовать на выборах, и скорректировать общественный запрос к властям в более «взрослую» сторону. Нужно трансформировать и базовые социальные институты, такие как школа, тюрьма, армия и др.: они во многом определяют настоящее и будущее лицо общества, а значит, и его экономическую продуктивность. Такие трансформации не могут быть быстрыми, но зато носят фундаментальный характер – и не исчезают с лица земли тут же, едва задумавший их реформатор потеряет влияние или должность. Именно этот путь – путь культурных трансформаций – Аузан предлагает рассмотреть как основной и наиболее перспективный способ повышения темпов роста российской экономики.

Шоковая терапия 1990-х годов довершила все дело. Вслед за свержением власти КПСС в ускоренном порядке произошла уже официальная приватизация госпредприятий – по большей части по мошенническим схемам. Новые власти спешили создать себе социальную опору – слой «эффективных частных собственников». Их интересы были призваны сделать переход России к капитализму необратимым. Чтобы снизить сопротивление трудящихся, им было разрешено приватизировать собственные квартиры и дачи. Таким образом, настоящими частными собственниками стали десятки тысяч человек, но иллюзию такого рода теперь разделяли десятки миллионов, у которых не было ничего, кроме собственного жилья. Новые капиталисты занялись разукрупнением промышленности, попутно разными способами уничтожая и люмпенизируя советский рабочий класс. Затем последовало обратное укрупнение: уже де-факто подконтрольные директорам заводы были при поддержке государства скуплены или отняты группой крупнейших частных банков. Возникла «семибанкирщина» (она же «олигархия»). Так была выбита почва из-под ног слоя «красных директоров» и предотвращена угроза левого реванша. Проигрыш Зюгановым выборов президента – 1996 ознаменовал отказ КПРФ от реальной борьбы за власть и ее добровольное встраивание в новую властную систему в роли «оппозиции Его Величества».

Олигархическая вакханалия закончилась в результате дефолта 1998 г. С приходом к власти Владимира Путина новый русский капитализм вступил в фазу «стабилизации». Из слепого орудия олигархов бюрократия, военная и гражданская, превратилась в их «партнера». Произошла чистка олигархии с удалением самых экстремистских ее элементов (Борис Березовский, Владимир Гусинский). Стартовали два взаимных «процесса: обуржуазивание бюрократии и бюрократизация части олигархов». Государство теперь обеспечивало выжившим олигархам защиту собственности, но не ее легитимацию (что и позволяет власти постоянно держать олигархов «подвешенными на крючке»). Главной особенностью такой модели капитализма Аузан называет «инсайдерскую ренту» как особую форму прибавочной стоимости. Имеется в виду, что «формальное право собственника в российском капитализме имеет второстепенное значение, первостепенна – опора на неформальные методы контроля за активами». Права собственности обеспечены очень слабо, что «вынуждает крупную буржуазию тратить значительную часть прибыли на поддержание инсайдерской сети в виде взяток чиновникам и подкупа силовых органов». Зато на инвестиции в модернизацию предприятий денег не хватает. Другими формами инсайдерской ренты можно считать госкорпорации и крупные общенациональные проекты (Олимпиада и проч.), позволяющие приближенным капиталистам выводить средства из госбюджета. Накоплению капитала внутри страны это никак не помогает, наоборот, он постоянно экспортируется. Тем самым воспроизводится зависимая структура экономики и консервируется периферийность российского капитализма. Изменить это, подводит итоги Аузан, можно «лишь в случае радикального разрыва с мировым рынком».

Ольга Бессонова

Раздаточная экономика России

М.: РОССПЭН, 2006

Представитель нового поколения так называемой новосибирской экономико-социологической школы, созданной в 1970-х годах Татьяной Заславской, Ольга Бессонова развивает собственный подход к изучению отечественной экономики. По ее мнению, вся риторика о «возвращении» России после советского эксперимента на общемировой рыночный путь игнорирует важнейшие закономерности хозяйственного развития нашей страны на протяжении тысячи лет. И советская, и постсоветская экономическая система, утверждает Бессонова, есть этапы уникального эволюционного развития экономических отношений на территории России. В ходе этой эволюции сформировался специфический тип экономики, отличающийся от рыночной. Она функционирует не по команде, а на принципах самоорганизации, но по другим, нерыночным правилам. Эти правила задаются основным механизмом нашей экономики, который автор называет «сдачи-раздачи» (в отличие от рыночного механизма «купля-продажа»). Поэтому такой тип экономики можно назвать «раздаточным», или «раздатком». Названия для феноменов такой экономики Бессонова предлагает брать не из рыночной терминологии – она для этого не подходит в принципе, поскольку таких феноменов не знает, – а «из самой реальности, из устойчивых речевых стереотипов, подобно тому, как это было сделано на ранних этапах создания рыночной теории».

Механизм «сдач-раздач» состоит из двух тактов. Начнем с раздач. На всем протяжении русской истории имущество отдельных граждан образовывалось в результате «пожалования», «дарствования», «государского данья», «раздач». Главной государевой функцией было «служилых людей жаловати и против пограничных государей стояти». Правила и нормы раздач вырабатывались на протяжении всей истории. «В начальный период раздачи проявлялись в форме жалования дружине, получавшей от князя пищу, одежду, коней и оружие». В удельный период главным объектом раздачи стала земля. Постепенно – k XVI веку – ее стали раздавать по формуле «оклад – по чину, дача – по вотчине, придача и к окладу, и к даче – по количеству и качеству службы». К концу XVIII века, после отказа от принципа раздачи по заслугам, «формула раздачи земельного поместья свелась к раздаче по чину». В советский период «каждый советский гражданин получал в соответствии со своим должностным положением» (иначе говоря, по тому же чину). Иными словами, за сценой внешне уравнительной советской экономики функционировала сложная и высокодифференцированная нормативная база натуральных раздач и тарифная сетка должностных окладов. «Одновременно с выработкой правил раздач формировались способы пополнения доходов казны», то есть сдач. Сначала сдаточные отношения имели форму дани в разных видах: «урок», «полюдье» или «повоз». В удельный период к ним прибавился «корм» – управители «сами собирали мясо, печеный хлеб, сено, для чего в определенный период времени объезжали свои округа. Доля собранного шла в казну в пользу князя и центральных управителей». В XVI веке кормления были нормированы, затем заменены государственным оброком. Различными оброками население обкладывали вплоть до конца XIX века, а производительное население империи именовалось «податным».

Самое важное здесь – сообразность сдач и раздач. Как ее обеспечить, не убивая производство и не умаляя потребности получателей «раздач»? Поиск адекватной меры сдачи части произведенного продукта тоже шел на протяжении всей истории. Главный принцип – поголовное обложение всего населения пропорционально возможностям каждого. И поскольку возможности эти менялись, сформировалась крестьянская община с ее регулярными земельными переделами как инструмент обеспечения соответствия нормы «сдачи» возможностям производителя. В XX веке «плановая советская экономика также неукоснительно следила за тем, чтобы произведенная, а затем сданная государству продукция была пропорциональна тем ресурсам (основным и оборотным фонам), которыми располагала первичная экономическая организация». Стабильность раздаточного общества критическим образом зависит от соответствия сдач и раздач – «любые отклонения от установившихся пропорций сдач-раздач вызывают настолько сильное стремление к балансированию отдаваемых и получаемых потоков, что можно говорить о существовании закона соответствия сдач и раздач». В самом грубом виде этот закон можно сформулировать как «от каждого – по дати, каждому – по чину». Как следствие, если «объем раздач для какого-нибудь хозяйства или территории превышал объем сдач, то возникало активное стремление попасть туда». Именно так осваивались новые территории – нормы сдачи там были меньше, а нормы раздачи – выше. Регуляторами правильного соотношения сдач-раздач, которое должно было учитывать факторы миграции, текучки кадров, профессиональной карьеры и др., выступали административные меры – от крепостного права до советской прописки.

Контуром обратной связи в этой системе являются жалобы – самая доступная реакция на несоответствие потоков сдач-раздач. Ведь если в этой системе получить что-либо можно только путем «пожалования», то просить о пожаловании, то есть жаловаться, нормально и эффективно! Формат жалоб менялся, но его распространенность и действенность были неизменными. «Советская экономика довела до совершенства механизмы прохождения жалоб и принятия решений по ним». Разумеется, далеко не каждая жалоба являлась руководством к действию – необходима была критическая масса жалоб на каждом уровне, чтобы она перешла на следующий. Минимизация числа жалоб «была критерием поведения управляющих раздаточной системы». Эволюцию сдаточно-раздаточных отношений Бессонова прослеживает в виде трех этапов, выводя их из уровня общественного разделения труда и масштабов и локализации хозяйства. На первом этапе – в Древней Руси – «часть продукции отдается в виде дани, не меняя общинного или семейного воспроизводства. Этот процесс организовывался и управлялся старшим рода». На втором, поместном этапе «вся земля и часть средств производства (скот, посевные материалы) раздаются ступенчато (от государя – землевладельцам, а от них – крестьянам)», при этом сам крестьянин находился на самообеспечении. «На третьем этапе в едином раздаточном государственном хозяйстве вся произведенная продукция сдается, а все средства производства и предметы потребления раздаются либо в натуральном виде, либо через посредство денег». Единой государственной «книгой сдач-раздач» становится план.

Такие механизмы неценовой регуляции экономики открыла и использует раздаточная система… Безусловно, параллельно с раздаточными существовали и другие хозяйственные отношения, которые часто принимают за рыночные. Автор считает это ошибкой и предлагает называть их «нераздаточными». Она определяет нераздаточные отношения как «обмены дачами, то есть тем, что получено в результате раздач, или тем, что произведено с розданных средств производства». Да и сами раздаточные отношения в ходе своего развития неизбежно накапливают дисбалансы и исчерпывают свою полезность, что ведет к трансформации текущей модели раздатка и образованию новой, более прогрессивной и эффективной, но все-таки раздаточной системы. Как же она эволюционировала от царства к империи, от империи к советскому плану, от плана – к постсоветскому рынку? Какую роль играли на разных этапах развития российского «раздатка» деньги? И как функционирует раздаточная экономика сегодня, в Российской Федерации? Обо всем этом и многом другом, принципиально важном для понимания реалий отечественной экономики, – читайте в книге Ольги Бессоновой.

Ольга Бессонова

Рынок и раздаток в российской матрице: от конфронтации к интеграции

М.: РОССПЭН, 2015

Ольга Бессонова вот уже много лет развивает самобытную теорию «раздатка», посвященную изучению особенностей российского (и, шире, незападного) типа экономики. Ее очередная книга посвящена возможностям интеграции российского (раздаточного) и западного (рыночного) типов хозяйствования на новом этапе исторического развития нашей страны. Эти два типа Бессонова рассматривает как «две базовые модели развития человечества, не существующие одна без другой… На архетипическом уровне модель рынка – это отношения купли-продажи, частная собственность и прибыль как сигнальный институт. Модель раздатка включает отношения сдач-раздач, общественно-служебную собственность и административные жалобы в виде обратной связи». Совмещая две эти модели, получаем возможность придавать хозяйственному развитию, с одной стороны, динамизм и инновационность, с другой – стабильность и защищенность. Если в аналитических целях исследователь концентрирует внимание на различиях между двумя моделями, то синтез требует их сближения и взаимного обогащения. Автор считает, что представление о двух альтернативных путях развития, Западном и Восточном, устарело и должно уступить место представлению об общей эволюционной программе, которую в разных формах реализуют все страны.

Развитие происходит в форме циклов, «причем каждый цикл опирается на новые формы базовых институтов, новую трудовую модель и новую технологическую основу». К настоящему времени мир прошел уже три институциональных цикла, но прошел их по-разному: «страны Запада их реализовали на рыночном архетипе, а государства Востока и Россия – на раздаточном». Тем не менее рыночная система всегда включает элементы раздатка, а раздаточная – элементы рынка. Каждый раз идет поиск оптимальной конфигурации, которая со временем устаревает, теряет творческий потенциал и в муках и борьбе сменяется новой. Ярким примером такой удачной интеграции Бессонова считает модель социального рыночного хозяйства, выработанную Западной Европой в середине XX века. «Современная демократия с ее всеобщим избирательным правом появилась именно в связи с синтезом рыночных и раздаточных институтов». Демократия как политическая модель в условиях «чистого» рынка просто невозможна, она появляется как результат интеграции раздаточных элементов в экономику рыночных стран. Именно механизм рыночно-раздаточного равновесия определяет глобальную социально-экономическую динамику. Россия здесь не исключение. «В случаях резкого нарушения баланса „от дач-получений“ в обществе происходят революции либо рыночного буржуазного, либо раздаточного социалистического типа. Возникают новые религии и идеологии, с акцентом либо на индивидуальном, либо на коллективном». Современный кризис российской экономики, считает автор, это следствие исчерпания «модели квазирынка – основы всех капитализмов России. Исторически преодоление кризисов осуществлялось революционным переходом к экономике раздатка».

Как будет на этот раз? Бессонова фиксирует тенденцию к формированию нового институционального порядка, который она называет «контрактный раздаток». Этот тип интегрирует на новом уровне институты рынка и раздатка, что может со временем привести нашу страну в разряд «систем открытого доступа» (по Норту и Вайнгасту). До сих пор все три институциональных цикла функционировали в рамках «системы закрытого доступа», так что вырисовывается шанс на качественный скачок, способный решить многие проблемы российского общества. Новый тип еще не возник, а то, что мы имеем сегодня, это лишь кратковременная, крайне несовершенная переходная стадия, которую ошибочно принимают за вполне сложившийся порядок. Это короткая интермедия, перерыв на поиски и эксперименты, а не порядок! Развитие происходит в форме цикла, который имеет две фазы: основную и переходную. В основной фазе «преобладает общественно-служебная собственность и сдаточно-раздаточные отношения, а в переходные периоды внедряется частная собственность и распространяются рыночные отношения. Каждый цикл начинается с новой формы государственности и с отрицания институциональной среды переходного периода». Таким образом, сегодня мы переживаем переломный момент, когда финальная (переходная) фаза предыдущего (третьего) цикла – «административного раздатка» – должна смениться начальной (основной) фазой нового (четвертого) цикла – «контрактного раздатка». В финальной фазе рыночные институты, обычно находящиеся на периферии, становятся доминирующими и обеспечивают свободу поиска и инноваций. На основной фазе они возвращаются на периферию, сменяясь институтами раздатка.

Чтобы это произошло, должны быть приняты новые базовые законы и установления (конституции, судебники и др.), образующие обновленную институциональную матрицу общества. Их имплементация в реальность занимает немалое время и идет трудно, преодолевая сопротивление бенефициаров предыдущей фазы (в нашем случае – прежде всего олигархов, коррумпированных чиновников и их медийной и интеллектуальной обслуги). Но в результате формируется тип социально-экономических отношений, фундаментальный для нового цикла. Базовые раздаточные институты после периода угнетения начинают возрождаться в обновленных формах и требуют своего «места под солнцем». Иногда для этого требуется революция, иногда – репрессии. В любом случае переход протекает в борьбе и конфликтах. Да и как иначе, ведь происходят национализация (перевод в общественно-служебную собственность имущества частных лиц), коллективизация (частные и индивидуальные формы переводятся в общественно-служебные под управлением государства) и социальная фильтрация (частные лица возвращаются на службу государству независимо от их прежнего социального статуса). Но стоит ли грустить по «новому русскому» капитализму, который на наших глазах сначала покорил страну, а сегодня постепенно уходит? Ведь нынешний социально-экономический строй, вопреки замыслам его творцов и декларациям его выгодополучателей, представляет собой всего лишь «квазирынок». Он носит во многом паразитический характер и не способен обеспечить дальнейшее развитие страны. Он всего лишь «использует механизмы купли-продажи для присвоения уже созданных производственных систем и инфраструктуры» (вместо того чтобы создавать новые). Он движим интересами не потребителей и предпринимателей, а «обслуживает интересы властных структур через механизмы предпринимательства». Под внешне рыночными механизмами (тендеры, конкурсы и проч.) он скрывает «раздачи своим». Частные компании и фирмы в его рамках почти не вырабатывают рыночной стратегии, а ведут борьбу за госресурсы и используют связи в госорганах.

Итак, существующий сегодня строй – не более чем «институциональная ловушка», тупик, который в случае сохранения будет просто пожирать все новые ресурсы страны без адекватной отдачи. Стоящие перед Россией задачи он решить не может, его творческий потенциал исчерпан, его производительные задачи давно решены. На смену ему должен прийти «контрактный раздаток» – новый институциональный порядок. Но что же в нем будет нового, чем он будет отличаться от «административного раздатка» (так Бессонова называет советский институциональный порядок)? Вспоминая действительный смысл «переходных периодов», или «капитализмов в России», понимаем: именно они вырабатывают новые формы и технологии, которые затем интегрируются в раздаточный порядок. Квазирынок умрет, чтобы наиболее эффективные из его изобретений были поглощены и приняты на вооружение «контрактным раздатком». Это позволит российскому хозяйству перейти на новый уровень развития производительных сил и решить те задачи, которые сегодня кажутся – да и являются – принципиально нерешаемыми. Конкретные механизмы такого перехода автор рассматривает на примере одной из важнейших сфер жизни общества – жилищного хозяйства. Исчерпанность квазирыночного пути развития может (и должна!) смениться более интенсивным и гармоничным ростом – на базе восстановления в новых, «контрактных» формах традиционных для России раздаточных отношений.

Сергей Селеев, Александр Павлов

Гаражники

М.: Фонд поддержки социальных исследований «Хамовники», 2016

«Гаражная экономика – чрезвычайно распространенная форма экономической жизни, остающаяся, впрочем, практически незамеченной», – констатируют журналист Сергей Селеев и социолог Александр Павлов, приступая к описанию и изучению этого феномена. По их оценке, «практически каждый житель провинциального города так или иначе сталкивался с гаражной деятельностью», хорошо знают о ее существовании муниципальные власти, но выше района информация не идет. Отсутствует понятийный аппарат для описания этого явления, неясно, к чему его отнести – к бизнесу, к самозанятости, к чему-то третьему? Авторы подошли к знакомству с гаражами «снизу», без всякой предварительно сформулированной теории. В результате проведения серии интервью в 60 городах и поселках восьми регионов России они пришли к выводу, что «среда гаражников достаточно однородна. Их волнуют примерно одни и те же проблемы, их деятельность строится на схожих основаниях, их способы жизнеобеспечения во многом совпадают». Более того, распространение интернета привело к «объединению гаражников в виртуальные и реальные сообщества». В общем, налицо специфический социальный слой. Так в чем же его специфика?

Подавляющее большинство гаражников – это «типичные ремесленники», а их труд – классическая «промысловая деятельность, направленная не на аккумуляцию ресурсов, а на жизнеобеспечение». Она отличается от бизнеса тем, что обязательно носит личный характер – даже тогда, когда охватывает множество работников, имеет формально-юридический статус и т. п. «Без конкретной личности промысловика-основателя эта деятельность невозможна – настолько для нее важен его личный социальный капитал». Вся гаражная деятельность пронизана неформальными социальными связями, и в целом она представляет собой феномен скорее социальный, чем экономический, экономика играет подчиненную роль. Деньги здесь возникают из личных связей и практически не превращаются в капитал. Ключевыми особенностями гаражных промыслов Селеев и Павлов видят примат личного труда, опору на социальное окружение и гибкость. Навыки и знания мастеров зачастую уникальны, их передача осуществляется через институт ученичества, который не приносит экономической выгоды, но дает мастеру удовлетворение и веру, что его дело не погибнет. Социальное окружение дает гаражнику ресурсы и регулирует его деятельность (вместо государства, которого в этой системе нет). Гаражное ремесло редко перерастает в полноценный бизнес, не создает новых массовых рынков и вообще имеет низкий экономический «потолок».

Чем же конкретно занимаются гаражники? Спектр их занятий велик и зависит от имеющихся ресурсов, а также местных традиций. «В регионах, обеспеченных ресурсами, люди часто предпочитают самостоятельной гаражной занятости работу по найму, пусть и теневому», потому что получаемых таким образом доходов хватает на жизнь, а в гараже сильно больше не заработаешь. В Мордовии более выгодным считается отходничество (глубоко укорененная традиция), в Подмосковье – маятниковая миграция (близость к ресурсной Москве). В целом авторы выводят генеалогию гаражного промысла от «работных изб», существовавших в городских усадьбах еще дореволюционной России. Сегодня же в гаражники идут, чтобы обеспечить уровень дохода, необходимый для выживания – своего и семьи. Но есть и три других важных мотива: работать независимо, найти для своих трудовых навыков адекватное применение, реализовать себя как профессионала и получить соответствующее социальное признание. Не менее трети гаражников – бывшие мелкие предприниматели, ушедшие в гараж после того, как государство в очередной раз начало «закручивать гайки». Обычно гаражники работают в одиночку, иногда берут ученика. Часто используют один гараж по нескольку человек, у каждого из которых свой промысел. Работы по найму тут очень мало, основная форма кооперации – распределение дохода между участниками с учетом коэффициента трудового участия. В этом авторы также видят наследие артельной организации труда, характерной для русских ремесленников дореволюционной поры.

Многие гаражники совмещают свою деятельность с работой по найму вне гаража, которая приносит невысокий гарантированный доход и сохраняет «учетный статус», то есть определенные социальные гарантии. Постепенно обрастая социальными связями и формируя собственный пул клиентов, достаточный для обеспечения постоянной занятости, гаражник обычно отказывается от работы по найму. Для того чтобы такой пул сформировался, пользуются самыми разнообразными возможностями, удовлетворяющими потребности социального окружения гаражника. Любая вновь появляющаяся ниша быстро закрывается гаражным предложением. Большую роль в трансляции новых запросов рынка играют «барыги» – коммерсанты-посредники, заказывающие гаражникам изготовление товаров для последующей мелкооптовой продажи. Гибкость – отличительная черта гаражника, поэтому один и тот же человек может выступать членом сразу нескольких «артелей», комбинируя свой рабочий график и в результате набирая доходы, достаточные для закрытия жизненных потребностей. «Сегодня человек работает в бригаде грузчиков, так как есть заказ, завтра – в бригаде отделочников, послезавтра – в мебельном цехе, на четвертый день берет самостоятельный подряд на строительство бани, при этом не прерывая работы в собственном гараже, где восстанавливает автомобиль на продажу».

В статистику гаражники не попадают и в целом остаются невидимыми для официальных инстанций, при этом активно присутствуя в реальной жизни. Популярность видеолекций и видеоуроков, распространяемых через интернет, привела к становлению настоящего института «гаражного образования», полностью независимого от государственного и муниципального. Как не зависят гаражники от государства и практически во всех остальных отношениях, слабо его замечая и будучи слабо различимыми для него. Местные власти, отлично зная о гаражниках, предпочитают их не трогать, но только до определенного момента. «Настоящее давление начинается лишь тогда, когда оборот гаражной деятельности начинает превышать некий условный порог, то есть когда гаражник, по мнению власти, „богатеет“. В этом случае его деятельность либо обкладывается данью, либо насильственно легализуется, либо отнимается».

Сами гаражники к формальным механизмам во взаимодействии с государством не прибегают практически никогда. Между ними и властью есть посредник, обычно это председатель гаражного кооператива. «Случайных людей» среди председателей практически нет, это сплошь и рядом люди с большим жизненным опытом и значительным социальным капиталом (в том числе теневым). При «правильном» председателе все вопросы решаются внутри кооператива, а вопросы с внешними акторами, включая государство, берет на себя председатель. От государства гаражники ничего не ждут, надеясь только на себя и свое окружение.

Марина Беляева

Щепки летят

Как устроен лесозаготовительный промысел на Вологодчине

М.: Фонд поддержки социальных исследований «Хамовники», 2024

В серии эмпирических исследований реальной жизни и бизнеса в России прибавление: Марина Беляева выпустила книгу, где показывает «лесозаготовительную деятельность именно с точки зрения участвующих в ней людей и организаций, их описания, взаимодействия». Место действия – Вологодская область, третья в стране по объемам лесозаготовки. За счет этого бизнеса существуют многие населенные пункты региона, часто работа в лесу – единственная возможность заработка для местных жителей. Кроме того, основной материал для строительства частных домов здесь – дерево, а 75 % жилого фонда на селе обогревается печами, то есть дровами. Драматические изменения 2022 г., связанные с переориентацией экспортных потоков России с Запада на Восток, в книге не отражены – известно только, что объем лесозаготовки в 2022 г. сократился на 20 %.

Положенное в основу работы Беляевой полевое исследование прошло в 2020–2021 гг. и составило 70 интервью с рабочими лесорубочных бригад, операторами лесозаготовительной техники, лесничими, работниками местных администраций, просто жителями, предпринимателями в сфере лесозаготовки – как индивидуальными, так и представителями больших холдингов.

Изучая лесозаготовку, Беляева отмечает глубокую и все нарастающую трансформацию этого бизнеса. С трудоемкой советской технологии лесозаготовки перешли на скандинавскую – автоматизированную и капиталоемкую (одна машина стоит около 50 млн руб., все операции компьютеризированы, налажен дистанционный контроль и т. д.). «Ручной труд, труд лесорубочных бригад уходит в прошлое. Уходит в прошлое целое поколение лесорубов… Почти весь объем вырубок осуществляется сегодня с помощью лесозаготовительных машин-харвестеров и форвардеров. За сутки работы техники вырубается такой объем леса, какой лесорубочная бригада заготовила бы за неделю». Качествен – но изменилась организация труда: если раньше говорили «в лесу как на войне» (в связи с высоким травматизмом и смертностью), то теперь работу операторов машин описывают так: «работа в тапочках». Увы, большинство рабочих не смогли переучиться и приспособиться к новой технике, так что работает на машинах в основном молодежь, в то время как в «ручных» бригадах средний возраст – под 50. Условия труда и зарплата здесь существенно выше, но есть одно «но»: работа идет вахтой, тогда как раньше бригада редко удалялась от родного поселка. Теперь же операторы никак не связаны с местом работы, и часто это выходцы из других областей или даже крупных городов.

В результате экономико-технологической перестройки «порвалась цепь великая, порвалась и ударила» – преимущественно по местным жителям. Если раньше лесорубочные бригады, организованные живущими здесь же индивидуальными предпринимателями, были тесно связаны с поселками и поддерживали их финансово, то теперь даже налоги от лесозаготовки не доходят до муниципального уровня, а платятся по месту регистрации компании – чаще всего в райцентре. Малый бизнес теряет позиции, которые переходят к крупным лесопромышленным холдингам, руководствующимся глобально-экономической логикой. Они заготавливают от 500 тыс., а чаще около 1 млн кубометров леса в год, берут огромные участки в аренду на 50 и более лет. Перерабатывают лес на современных фанерных фабриках и целлюлозно-бумажных комбинатах, а не как местные – на небольших пилорамах. Индивидуальные предприниматели, на которых держится жизнь и работа в поселках, не могут конкурировать с холдингами за главный ресурс – участки под вырубку.

Поворот в сторону укрупнения и глобализации лесного бизнеса начался в 2010-х годах с принятием нового законодательства и изменениями в политике региональных властей. Если раньше они создавали преференции местным, то теперь через механизм приоритетных инвестиционных проектов и аукционов фактически отсекают «мелочь» от растущего (и уже достигшего рекордных советских объемов) рынка лесозаготовки. А число лесозаготовительных ИП с 2010 г. уменьшилось втрое… Прямым следствием такой экономической революции стало сокращение участия местных жителей в лесозаготовках, а побочным – резкое падение объемов «черной» (нелегальной) вырубки (примерно до 1 % от всей лесозаготовки). Новые люди в «черные» лесорубы не приходят, продолжают разбойничать в основном те, кто пришел в 1990-х – начале 2000-х годов. Они тоже потеряли конкурентоспособность, да и соперничать с мощными холдингами, вкладывающимися в охрану своих участков, им сложно. «Черные» рубят лес вручную, а значит – только зимой и днем, тогда кактехника холдингов работает круглогодично, а если надо – и круглосуточно. Масштабное воровство леса, распространенное еще 20 лет назад, закончилось, теперь воруют по мелочи. Зато сохраняется «промысел» по лесозаготовкам для нужд местного населения (под строительство и отопление). Мало кто самостоятельно вырубает небольшие делянки, отводимые каждому жителю под дрова и стройку согласно местному законодательству. Чаще всего квоту передают «промысловикам» – мужчинам среднего возраста, обычно объединенным семейными связями, работающим в пожарной охране или других службах, способным найти технику и нарубить достаточно леса, чтобы обеспечить местных потребителей. Одна бригада снабжает дровами 20–30 домов. Стоила телега дров в 2021 г. 5–8 тыс. руб., потребность на год на один дом – 5–6 телег.

Итак, коммерциализация и рационализация лесопромышленного комплекса, произошедшие в течение последних 15 лет, резко повысили продуктивность отрасли, снизили издержки, сократили число занятых, улучшили условия работы лесозаготовителей. В результате оказалась подорвана база существования местного малого бизнеса, что по цепочке сказалось на благосостоянии жителей небольших поселков. Многие из них лишились работы, финансовая база поселков, по сути, исчезает, выживать там теперь могут только пенсионеры. Холдинги относятся к региону как к объекту освоения, а не проживания, их цель – заготовить и вывезти побольше леса. С местными жителями они не пытаются строить отношения, хотя значимо затрудняют их жизнь. Среди прочего недовольство людей вызывают постоянно разбитые техникой дороги, а также плохая уборка вырубленных участков, которая подрывает лесные промыслы – сбор ягод и грибов. «Сейчас у лесозаготовителей нет ни необходимости, ни обязанности контактировать с поселковой администрацией», часто они почти ничего и не знают друг о друге. Решить же проблемы, создаваемые холдингами, муниципальная власть бессильна. Зато растут отчетные показатели, валовой региональный продукт, «инвестиционный климат» и прибыли крупного бизнеса! Такой тип освоения Русского Севера, по всем признакам, со временем приведет к исчезновению большинства малых поселков. Жизнь уйдет отсюда, останется только трудовая вахта.

Александр Павлов, Александр Прохоров, Сергей Селеев

Рои и ульи

Российское промысловое пчеловодство

М.; Ульяновск: Фонд поддержки социальных исследований «Хамовники»: Common Place, 2023[14]

Если в Европе главной пчеловодческой державой является Германия, то на постсоветском пространстве соперничают Россия, Украина и Узбекистан. Лидирует пока Украина, которая примерно десять лет назад прошла стадию экономической концентрации и технологического усовершенствования. Мед там стал важным экспортным продуктом, а промысел уступил место рациональному бизнесу. У нас похожий процесс идет медленно, а после начала СВО и вовсе затормозился. Зато существует обширное и разнообразное пчеловодческое сообщество, которое еще не подмяли под себя крупные аграрно-пищевые комплексы. Оно включает как бизнесменов, целенаправленно инвестирующих в пасеки, так и любителей, которые заводят пасеку исключительно для себя, без сбыта на сторону. Но костяк сообщества образуют «пчеловоды-промысловики, для которых занятие пчеловодством является важным, а часто и единственным источником средств к существованию и обеспечению своей семьи». Более 40 глубинных интервью с пчеловодами из этого «костяка», взятые в 2021–2023 гг., а также наблюдение более чем за 50 пасеками европейской части России составили эмпирический материал первого в отечественной литературе социологического описания пчеловодов. Книга снабжена кратким словарем основных пчеловодческих терминов и очерком истории развития русского пчеловодства.

К «роям и ульям» люди приходят несколькими путями. Чаще всего промысел переходит к ним от отца или деда, начинавших в советское время, когда Госплан широко поощрял колхозное пчеловодство в целях лучшего опыления полезных для растениеводства сельхозкультур. Промысел продолжается даже при переезде семьи на новое место жительства (например, в Россию из Средней Азии). Другой путь – перенять промысел у знакомого пчеловода в качестве ученика, а затем коллеги. Авторы выделяют несколько ключевых типов пчеловодов, исходя из различий в их картинах мира. Они по-разному организуют производственный процесс, относятся к пчелам, сбывают полученный продукт. Первый тип – «пчеловод-хозяин». Он относится к пчелам как к разумным существам, влюблен в них и в пчеловодство, ориентирован на постепенное расширение пасеки, продает мед по устоявшейся цене и личным каналам сбыта. Его образ действия – «добыча меда и продуктов пчеловодства для нужд семьи и продажи по ближайшему социальному окружению». Главные фигуры на пасеке такого типа – мужчины 50–70 лет, пришедшие в промысел в 1980-1990-х годах, рассматривающие пчеловодство как основной источник дохода. Это «профессионалы широкого профиля», умеющие почти все, что нужно для пасеки. Работают они обычно всей семьей, продают преимущественно мед, сбыт организовали за счет своих социальных связей – в розницу.

«Пчеловод-промышленник», в отличие от первого типа, ориентирован на удовлетворение нужд клиентов, минимизацию трудозатрат, увеличение сбора продуктов и их сбыта благодаря комбинации каналов продаж. Он относится к пчелам утилитарно, как к полезным сельскохозяйственным животным. Перспектива переключиться на другой вид бизнеса для него – совсем не трагедия. Третий тип – «пчеловод-коммерсант», он ставит во главу угла максимизацию прибыли, фокусируется не на производстве, а на сбыте продукции и вкладывается в рекламное продвижение, следит за конкурентами. Пчела для него – орудие производства. Фокусируясь на конкретном продукте пчеловодства, он продвигает его через оптовые продажи, собственные торговые точки, торговые сети. Сам процесс пчеловодства для него – лишь приложение к коммерции. Наконец, «пчеловод-пропагандист» стремится к завоеванию авторитета среди начинающих пасечников и для этого обеспечивает информационную и консультативную поддержку, зарабатывая на этом и продвигая в народ информацию о чудесных свойствах меда и способах его производства и использования. К своей пасеке он относится как к «демонстратору», а не как к производственному бизнесу.

Авторы застали отрасль «в состоянии серьезного переустройства, активно меняющихся практик и под воздействием массы новых внешних факторов». Вплоть до середины 2010-х годов ядром пчеловодческого промысла были семейные пасеки, начинавшие с малого, но со временем выросшие до 60-150 ульев. Продажа полученного меда в розницу гарантировала промысловику достойный доход. Что же поменялось? Выделяются четыре главных фактора воздействия на отрасль: развивается промышленное пчеловодство; растет товарная эффективность «пасек нового типа»; развиваются крупные сельхозпредприятия, ведущие интенсивное хозяйство; традиционные каналы сбыта стагнируют или исчезают, на что влияет как ужесточение регулирования со стороны государства, так и развитие интернет-торговли, особенно в период пандемии коронавируса. В результате классические пасеки постепенно эволюционируют в нетоварные или малотоварные, число ульев сокращается; распространяются «кочевые» пасеки большого размера; продажа меда в розницу уступает место централизованным, оптовым и эксклюзивным продажам; активно развиваются сопутствующие пчеловодческие промыслы.

Одновременно снизился порог входа в нетоварное пчеловодство, которое становится популярным видом досуга: «чтобы завести пасеку „для себя“, не нужно ничего, кроме подходящего участка и денег. Нет никаких проблем и с расширением пасеки». Что до денег, то стоимость организации пасеки на 15–20 ульев в 2023 г. оценивалась в 0,5–1 млн руб. в зависимости от региона. На практике начинающий пчеловод обычно заводит несколько ульев, а затем эволюционным путем достигает оптимального для себя размера пасеки. После достижения предела в 15–20 ульев резко повышается трудоемкость, так что дальше идут только те, кто решил сделать пчеловодство основным источником своего дохода. Расширение также упирается в проблему увеличения «взятка» (медосбора), то есть базы для создания пчелами меда. Так возникают кочевые пасеки, но они уже стоят дороже, а также требуют бóльших профессиональных знаний и несут бóльшие риски. Существуют также разведенческие и досуговые пасеки, причем первые специализируются на производстве «пчелопакетов» и маток для других пчеловодов, а вторые – на организации «околопчелиного» досуга, включая практики народной медицины. Возможно, последнее направление со временем ждет больший успех, но сегодня это пока скорее экзотика.

Сергей Селеев, Ольга Моляренко

Черные копатели

Этнография приборного поиска

М.: Фонд поддержки социальных исследований «Хамовники», 2023[15]

Перед нами очередная книга известной серии фонда «Хамовники», призванной описать и предъявить читателю образы неизвестной, но вполне реальной России. Она посвящена людям, увлекшимся поиском потерянных вещей, кладов, драгоценностей, металлов и проч. «Десятки тысяч людей в России имеют в личном пользовании металлоискатели и другое оборудование для поиска скрытых в земле и под водой предметов, представляющих ценность», – этих людей, их поисковые практики и изучают Сергей Селеев и Ольга Моляренко. А люди эти, как оказывается, «весьма разнообразные по целям, оснащению, мотивации, степени экономической вовлеченности и этическим установкам… Для одних это развлечение и хобби, для других – единственный источник дохода». В целом сообщество, сформировавшееся вокруг приборного поиска – или, на жаргоне самих поисковиков, «копа», – весьма многочисленно и сложно структурировано. Это, кроме самих «копателей», археологи, продавцы антиквариата, реставраторы, оценщики, музейные работники, сотрудники пунктов приема металлов, продавцы инструментов по поиску и даже чиновники, отвечающие за охрану археологических памятников. Представители всех этих групп из 31 региона РФ стали информантами, на взятых у них 75 интервью и базируется проведенное исследование. Самые информативные из интервью вошли в книгу и занимают в ней около половины объема. Таким образом, читатель, неудовлетворенный предложенным анализом, может сразу же обратиться к источникам, а также познакомиться с небольшим словником «копательского» жаргона.

Как массовое явление «коп», по оценке Селеева и Моляренко, пришел в Россию только в XXI веке. Хотя традиция поиска кладов и прочих ценностей прослеживается на территории нашей страны как минимум с XVIII века, массовость ей придали технологические и рыночные изменения. С одной стороны, процесс маркетизации страны в «лихие девяностые» показал людям, ранее занимавшимся «копом», что каждая вещь имеет на рынке свою цену, причем зачастую – немалую. С другой стороны, материальное положение россиян в эти переломные годы кратно ухудшилось, что стимулировало поиск людьми «промыслов» – любых занятий, способных прокормить их и их семьи. Не хватало лишь относительно недорогого и простого в использовании технологического оборудования, которое помогло бы неофитам быстро освоить новое занятие и начать извлекать из него финансовый эффект. Это оборудование – металлоискатели и проч. – стало доступным уже в начале 2000-х годов. Именно металлоискатели позволили перейти от «объектового» поиска (привязанного к определенному объекту – кургану, городищу и др.) к «территориальному» (гораздо более доступному и распространенному). Результатом стала массовизация «копа» – заметного явления нашей постсоветской жизни. То, что раньше было уделом «благородных пионеров», превратилось в примитивный, но эффективный промысел. Впрочем, не всегда примитивный и не всегда промысел.

В целом занятие «копом» авторы рассматривают «через призму присваивающего хозяйства, являющегося значимой частью экономики в сельских поселениях и небольших городах». По сути, копатели имеют дело с «антропогенными останками предшествующих эпох». Эти останки ничем принципиально не отличаются от природных ресурсов – дикоросов, рыбы, зверя, драгоценных и полудрагоценных камней и проч. Их сбор и реализация становятся источником существования значительного числа жителей «депрессивных территорий». Но и сами по себе эти занятия привлекают определенный тип людей, извлекающих из них не финансовую прибыль, а скорее духовное удовлетворение. Условно, есть рыбаки, которым улов дает деньги на жизнь, – а есть те, кому рыбалка приносит отдохновение и наслаждение. Причем то и другое вполне можно совмещать! Но не в случае с самым распространенным видом «копа» – сбором металлолома («коп по металлу»). Этот вид поиска наиболее маркетизирован, но переживает некоторый упадок после того, как в 2022 г. цены приемщиков металла упали примерно вдвое. Тем более что легкодоступные ресурсы такого рода за годы предшествующего бума уже во многом освоены, и теперь нужно прилагать больше усилий, чтобы заработать даже меньше, чем раньше. Подобный кризис не коснулся других видов «копа», поскольку археологическая освоенность территории РФ совершенно незначительна и поле для «копа по старине» у всех желающих – поистине необъятное. Тем более что эрозия почв, изменение русел рек и прочие природные процессы регулярно открывают перед искателями древних ценных артефактов все новые возможности.

Копателей часто называют «черными», но далеко не все из них именно таковы. Встречаются три вида копателей, различаемых по степени соблюдения законодательства и внутренних этических нормативов копательского сообщества: «черные», «белые» и «серые». Все, однако, отмечают неэффективность действующего законодательства (введено в 2013 г.), которое «не работает». Сточки зрения самих копателей, закон просто плохо задуман, плохо сформулирован и поэтому практически невыполним. Археологи и музейщики, со своей стороны, винят в его неисполнении «ленивых» полицейских и следователей. Поэтому «коп» находится в основном в серой зоне: он не является полностью нелегальным, но и абсолютно легальным – тоже. Санкции за нарушение законодательства слабые, стимулы за его соблюдение – еще слабее. Так что порхание на грани закона для копателей – повседневная реальность. Тем важнее нормы, которые они вырабатывают сами для себя. Среди этих норм есть приметы и обычаи, порой довольно смешные (например, не рекомендуется писать на поле, где намереваешься копать, ибо «удачи не будет»). Но есть и вполне прагматичные и рациональные правила, добровольное соблюдение которых снижает вероятность конфликтов копателей с полицией, археологами, владельцами земли, фермерами и проч. Скажем, разрытые ямы следует зарывать.

«Черными» сами копатели считают не тех, кто нарушает призрачный закон, а тех, кто не соблюдает «обычное право», то есть неписаные нормы копательского сообщества. Авторы замечают, что вероятность несоблюдения правил сильно выше у той части копателей, которая руководствуется преимущественно экономическими мотивами («коп по металлу», прежде всего). Остальные относятся к правилам более уважительно, да и в целом ведут себя с находками альтруистичнее. Скажем, могут подарить их музею или археологам, хотя не любят этого делать и чаще всего не встречают понимания и благодарности с другой стороны. Ведь для археолога любой «коп» – это безвозвратное нарушение целостности культурного слоя, то есть прямой вред науке. А для музейщика, лишенного фондов на выкуп ценных находок и их хранение, – лишь головная боль. Даже если экономические мотивы слабеют по объективным причинам, в «коп» приходят носители четырех базовых личностных характеристик. Это «внутренняя жажда поиска, интерес к находкам вообще»; страсть к коллекционированию; общий интерес к истории; увлеченность одним из видов досуга на природе, от которого довольно быстро переходят к «копу». Кроме самостоятельного интереса к поиску корпус «копателей» пополняется за счет тех, кто попробовал это занятие «за компанию», а начиная с 2014–2017 гг. – и благодаря просмотру видеоблогов и чтению «Яндекс. Дзена», где появилось немало материалов о «копателях» и от «копателей». Антикопательское лобби существует, но его мощь пока невелика, – тогда как тяга людей к «копу», по оценке авторов, неистребима.

Россия в мире

Ольга Малинова

Россия и «Запад» в XX веке

Трансформация дискурса о коллективной идентичности

М.: РОССПЭН, 2009

Мы и они: разделенные близнецы, жизнь каждого из которых пошла по-своему? Или же люди, не связанные родством, языком, религией, чужие друг другу, живущие по принципиально разным законам и обычаям? Спор об отношениях России и Запада, возможно, самый длинный спор в нашей интеллектуальной истории. В явном виде он длится с середины XIX века (знаменитая дискуссия «западников» и «славянофилов»). В неявном – вероятно, еще с XV века. Продолжается этот спор и сегодня.

Видная отечественная исследовательница политики Ольга Малинова изучает вечные споры западников и почвенников как важный, если не важнейший, «фактор структурирования политико-идеологического спектра». Она предлагает рассматривать их в качестве «систематически возобновляющегося дискурса», образованного бинарной оппозицией двух сил. И спор между ними идет не только об отношении к Западу, но и о самой России: что она такое – и чем должна стать? Для одних (либералов-прогрессистов) наша страна – это «тоже-Запад», для других (консерваторов-почвенников) – «не-Запад». Таким образом, мы имеем дело не с внешнеполитической или внешнеэкономической дискуссией, а с «дискурсом о коллективной идентичности», формирующим представление о том, «кто есть Мы, составляющие культурное и политическое сообщество».

Известно, что поиски идентичности «не только отражают реальность, но и в известном смысле порождают ее, обеспечивая систему координат» для социальной общности. Эти поиски также происходят «в контексте отношений власти, господства и доминирования», то есть напрямую отражают ценности и интересы правящих и полуправящих слоев. Наконец, дискурс об идентичности предполагает фигуру Значимого Другого, благодаря которой мы осмысляем и определяем себя самих; этой фигурой для нас и является обобщенный Запад, по отношению к которому вот уже третье столетие и определяется, и переопределяется наша идентичность. Однако и Запад, и Россия настолько разнообразны и несводимы к чему-то конкретному, что попытки сопоставить их между собой неизбежно заставляют делать слишком большие обобщения, игнорирующие реальность, точнее, создающие новую, превращенную реальность – идеологическую и мифологическую. В ней, этой мифореальности, как Запад, так и Россия составляют сплоченные и однородные общности, характеризующиеся яркими особенностями. Разница только во мнении участников спора, способна ли – и должна ли? – Россия изменить свои особенности, сменить их на западные или нет. И хотя на разных этапах различия между «Мы» и «Они» осмысливаются в разных категориях (нравственных, религиозных, классовых и др.), автор считает, что на самом деле это признаки различной «цивилизационной идентичности».

Другими причинами ей трудно объяснить, почему такое противопоставление упорно восстанавливается, несмотря на самые глубокие и решительные перемены в жизни и России, и Запада – такие, к примеру, как Октябрьская революция 1917 г. или распад СССР Прибегая ктермину Броделя, Малинова называет такую оппозицию «структурой большой длительности», то есть ментальными ограничениями, которые не меньше материальных влияют на ход истории и поведение людей. Извините, но ведь Россия «не уникальна в своей уникальности» – подобные споры характерны для многих стран за пределами «первого мира» (мирового Центра). Они долгое время велись, к примеру, в Германии, но там этот спор закончился после Второй мировой войны, когда страна была прочно интегрирована в НАТО и ЕС – корневые организации обобщенного Запада. Велись они в свое время и в Польше, а сейчас активно идут в Турции. Все это страны так называемого «второго мира», или полупериферии – слишком отсталые и небогатые, чтобы войти в состав мирового Центра, но слишком сильные и большие, чтобы прозябать в безнадежной нищете и дикости «третьего мира». Для полупериферии характерны амбивалентные отношения с Западом (он же центр Мир-системы), который и привлекает ее своими возможностями, и отталкивает своей наглостью, высокомерием и, зачастую, прямой агрессией.

Эта амбивалентность во многих случаях принимает форму колебательных движений: страна стремится то слиться с Западом, то максимально удалиться, закрыться от него. Но ни то, ни другое в принципе невозможно, так что внутриполитическая и культурная жизнь полупериферийной страны обречена оставаться полем нескончаемой битвы между «западниками» и «почвенниками». В разные исторические эпохи эти силы, одна из которых ставит на сближение с Западом, а другая – на удаление от него и «опору на собственные силы» (ибо переориентацию на другие мировые силы – «поворот на Восток» и т. д.), называются по-разному. Периодически одна из них побеждает и стремится ликвидировать своего оппонента, но заканчивается все ее собственным крахом – и маятниковым движением в противоположном направлении. И так – снова и снова… Для исследователя интеллектуальной традиции переоценивать значение «готовых форм», образуемых большими дискурсивными формациями, для оформления актуальных политических и экономических противоречий вполне понятно. Поэтому не будем критиковать автора за то, что она совершенно не замечает реальные причины устойчивого воспроизводства, казалось бы, избитых и давно всем надоевших и исчерпавших свою полезность споров «западников» и «почвенников». Эти причины – в объективном положении России (как и ряда других стран полупериферии) в Мир-системе. Она располагается на стыке мировых Центра и периферии, и положение это крайне неудобное, неустойчивое и дискомфортное.

Такое положение, видимо, просто обречено снова и снова воспроизводить спор «тоже-Запад / не-Запад» в слегка видоизмененных идеологических обличьях. И потому ветхие словесные «одежды» вновь и вновь будут извлекаться политиками и идеологами на свет Божий прежде всего потому, что таково объективное положение России на протяжении вот уже нескольких столетий. Колебательные движения к Западу/от Запада в российских верхах в общих чертах описаны еще Хантингтоном. В момент военной и экономической слабости отечественная элита ищет поддержки, технологий и денег на Западе. Ради этого она готова жертвовать и национальной идентичностью, и собственной автономией, и уникальной духовностью, и традициями, и Бог знает чем еще. После частичного успеха такого дрейфа положение страны более или менее стабилизируется. И в этот момент укрепившаяся и воспрявшая духом элита начинает требовать большего – признания Западом своего величия, то есть большего учета ее интересов в дележке мирового пирога. Для этого вытаскиваются из нафталина сданные туда несколькими десятилетиями раньше идеи о национальной самобытности и уникальности. Взаимодействие с Западом постепенно приобретает все более конфликтный характер, а внутри страны зачищается политическая и социальная база «западников». На долгое время почвенниками становятся буквально все правящие группы! Такой курс методом накопления ведет ко все большей отсталости, обеднению и ослаблению страны. Приближается очередная национальная катастрофа, на волне которой элита вновь обращает взоры на Запад. И так – по бесконечному кругу.

Анджела Стент

Почему Америка и Россия не слышат друг друга?

Взгляд Вашингтона на новейшую историю российско-американских отношений

М.: Манн, Иванов и Фербер, 2014

Анджела Стент – одна из ведущих американских «кремленологов», консультировавшая администрации Клинтона и Буша-мл. по российской повестке. Сегодня она преподает в Джорджтаунском университете в Вашингтоне, который считается кузницей кадров для американского госаппарата, чем-то средним между нашими МГИМО и РАНХиГС. Описывая историю российско-американских отношений в 1989–2014 гг., Стент насчитывает за это время аж четыре «перезагрузки», призванные начать эти отношения с чистого листа и освободить от груза прежних проблем. Увы, каждая перезагрузка со временем упирается в тупик, отношения исчерпываются – чтобы через год-полтора подвергнуться новой перезагрузке, обычно связанной со сменой президентов двух стран…

Автор не согласна с мнением, что демократы и республиканцы по-разному строят политику в отношении России. Напротив, она приводит убедительные примеры преемственности этой политики. Основные разногласия в данном случае проходят отнюдь не по партийной линии, они пролегают между «реалистами» (их несколько больше в рядах республиканцев, от Киссинджера до Трампа) и «либеральными интервенционистами» (их больше среди демократов, хотя республиканские «неоконы» придерживаются аналогичных взглядов). Таким образом, важно не то, какая формально партия сегодня у руля в Вашингтоне, а какая из неформальных фракций американской элиты определяет внешнеполитический курс.

Ну и, разумеется, важна конкретная ситуация, в которой этот курс проводится, ведь мы – далеко не единственная «головная боль» для Штатов, взявших на себя бремя глобальной власти, а лишь одна из многих. Периодически доктринальные подходы нового президента и его окружения, сталкиваясь с резкими изменениями в международной обстановке, отправляются в архив, и проводится политика чуть ли не противоположная той, которая провозглашалась в ходе предвыборной кампании и сразу после водворения в Белый дом (хрестоматийный пример – изоляционизм Джорджа Буша-мл., который после 11 сентября 2001 г. переродился в яростный «консервативный интервенционизм»).

Итак, американские внутриполитические и идеологические «разборки» первичны, а отношение к России, особенно после ухода из госаппарата (после 1991 г.) большого числа «русистов» и «кремленологов», – вторично. Но при всех внутренних противоречиях в американской элите Стент находит общее во взглядах на Россию: с точки зрения Вашингтона, наша страна должна справиться с постимперским синдромом, принять западные ценности и найти свое место в американоцентричном мире. Именно поэтому две страны и «не слышат друг друга»: Россия видит себя совершенно иначе, оценивая распад СССР и последующее мрачное десятилетие как историческую катастрофу, которую необходимо исправить. Сохранив все атрибуты великой державы, восстановив экономику и армию, активизировав свою внешнюю политику, Россия во главе с Путиным претендует если не на равноправие с США, то как минимум на тщательный учет Америкой российских интересов в чувствительных вопросах.

Не соглашаясь становиться безгласным сателлитом, лишь выполняющим указания из Вашингтона, Москва превратилась в постоянный возмущающий фактор американской политики. И приоритетным полем столкновений двух держав, разумеется, стало постсоветское пространство: для России это ее пояс безопасности и сфера геополитического влияния. Для Америки же это всего лишь такие же страны, как и все другие, с универсальным правом выбирать себе друзей и союзников – конечно, при условии, что это будут США. Иными словами, Америка, считая всю планету зоной своего влияния и контроля, запрещает другим державам создавать собственные мини-зоны, и это постоянно ведет к столкновениям. Что, собственно, и произошло в Грузии в 2008 г. и на Украине в 2014 г.

Почему же в отличие от американо-китайских отношений, также периодически переживающих плохие времена, российско-американские характеризуются особенно частыми маятниковыми движениями? Стент указывает на дефицит взаимозависимости в экономической сфере между нашими странами. Кроме некоторых важных, но частных сделок (например, поставки российского титана для американского Boeing) системное экономическое сотрудничество после распада СССР наладить так и не удалось. И здесь мы видим огромную разницу по сравнению с такими странами, как Китай или Мексика, тоже имеющими к США большие претензии, но тесно привязанными к ним экономически. Несвязанность делает отношения России с США заложниками геополитики и стратегии, превращая их скорее в пространство соперничества, чем сотрудничества. И другого при нынешнем раскладе сил в мире и внутри обеих стран, вероятно, ожидать и не стоит.

Джордж Кеннан

Воспоминания американского посла в СССР

Дипломатия Второй мировой войны глазами видного политолога и историка

М.: Центрполиграф, 2022[16]

Американский дипломат первой половины XX века, много занимавшийся Европой и Россией, Джордж Кеннан вошел в историю своей «длинной телеграммой». В этой депеше, отправленной им из Москвы в Вашингтон в феврале 1946 г., излагались аргументы в пользу стратегии «containment» (то есть сдерживания) СССР в послевоенной ситуации. Главными чертами этой ситуации были распад антигитлеровской коалиции и усиление соперничества прежних союзников за контроль над Европой. Кеннан рекомендовал именно «сдерживать» СССР а не воевать с ним или пытаться восстановить распавшуюся коалицию. Стратегия сдерживания стала одним из самых популярных подходов, использовавшихся американской и в целом западной дипломатией в ходе холодной войны, хотя ей и пришлось соперничать с другими стратегиями. Почему же Кеннану удалось сформулировать вполне жизнеспособные рекомендации на тему того, как Западу строить отношения с СССР, в чем они состояли и почему многие из них были воплощены в жизнь, а не остались на бумаге? Отчасти ответы дают мемуары Кеннана, охватывающие четверть века его активной дипломатической службы (1925–1950). Хорошо зная Россию благодаря длительной работе в Москве, Кеннан довольно быстро преодолел соблазн увидеть в СССР «светлое будущее всего человечества». Настроенный скептически и реалистически, он изучил приемы советской дипломатии и пришел копределенным выводам насчет того, как Западу удобнее всего решать вопросы с русскими.

Он установил, что «советский режим является, по существу, полицейским режимом самого высокого пошиба, культивировавшимся в духе полицейских интриг, привыкших мыслить и действовать с позиции силы». Он исходит не из трезвого анализа международного положения, а из интересов удержания кремлевской верхушкой власти в стране. «Основу невротического взгляда Кремля на международные события составляет традиционное, ставшее уже инстинктивным чувство неуверенности» в собственной безопасности. Это чувство «испытывали в большей степени правители России, нежели ее народ, поскольку понимали, что правление их носило устаревшие архаичные формы, было хрупким». Поэтому они боялись и боятся не столько иностранного вторжения, сколько контактов с внешним миром. Марксизм и коммунизм Кеннан рассматривает как «фиговый листок», очередную маску неуверенных кремлевцев, помогающую им обманывать свой народ насчет истинных сил и намерений Запада в отношении России. Такая политика, по мнению Кеннана, не соответствует ни интересам и чаяниям русского народа, ни реалиям послевоенного мира. Однако эта идеология действует в том числе и на самих советских вождей, многие из которых «игнорируют внешний мир и находятся в состоянии самогипноза».

Для Москвы нет ничего важнее, чем выжить в империалистическом и капиталистическом окружении, которому она не доверяет и которого боится. Коммунистическая верхушка постоянно ждет нового вторжения с Запада и готовится к нему тремя путями: делая все возможное для укрепления СССР как мирового игрока, углубляя и провоцируя конфликты между капиталистическими державами, используя «демократически-прогрессивные» элементы внутри Запада для давления на правительства в целях предотвращения войны с СССР Москва пытается раздробить и разложить единство Запада, в то же время организуя автаркическое (самодостаточное) хозяйство на подконтрольных себе территориях. Она не верит в свободу торговли и культурного обмена, все ее действия в этих сферах подчинены только интересам собственной безопасности и подрыва доминирования Запада как ее исторического врага. Именно для этого она пытается распространить антианглийские настроения среди американцев, насаждает ненависть к англосаксам в Германии и т. д. Именно ради этого она добивается выхода колониальных и зависимых стран из-под контроля Запада. Итак, Кремль считает, что альянс с США «не может носить длительного характера, что целесообразно подорвать внутреннюю гармонию нашего общества и нарушить наш традиционный образ жизни, а также сломать международный авторитет» Штатов.

«Каким образом можно совладать с этой силой?» – ставит вопрос Кеннан. И отвечает, что это вполне возможно без развязывания новой мировой войны. Прежде всего, СССР «в отличие от гитлеровской Германии не привержен к схематичности и авантюризму… Он не идет на необоснованные риски. Невосприимчивый к логике вещей, он признает логику силы… Он может отойти назад – что обычно и делал, – когда в каком-то пункте сталкивался с ожесточенным сопротивлением». Таким образом, нужно быть жесткими и стоять на своем, если хочешь чего-то добиться от СССР а не идти ему на постоянные уступки. Во-вторых, «Советы – не слабаки», и их силе надо противопоставить мощь и единство соединенного Запада. «Их успех или неуспех будет зависеть от степени сплоченности, решительности и энергии, с какой выступит западный мир. А на этот фактор мы сами можем повлиять». В-третьих, внутри советской системы возможны определенные подвижки и изменения. СССР постоянно подвергается испытаниям на прочность – то смертью очередного вождя, то трудностями интеграции вновь присоединенных территорий. «Поэтому внутренняя крепость и постоянство движения [СССР] не могут рассматриваться как гарантированные». Наконец, советская заграничная пропаганда «носит в основном негативный и разрушительный характер», поэтому борьба с ней не составит для Запада большого труда.

Дипломат рекомендует добиваться того, чтобы американская и в целом западная общественность «была в курсе реального положения дел в России», ей нужно целенаправленно и методично раскрывать на это глаза. И в целом нужно «лучше обосновывать и представлять другим нациям более позитивную и конструктивную картину мира», то есть вкладываться самим по полной в зарубежную пропаганду, как это делает СССР Непосредственно же в отношениях с Кремлем не нужно «быть слишком общительным. Это лишь приводит их в замешательство и усиливает подозрительность». Не следует «стремиться к общности целей, которой на самом деле нет». Не надо «делать глупых жестов доброй воли… Подобные акты срывают все их расчеты и выводят из равновесия». Не начинать серьезных переговоров с русскими «до тех пор, пока инициативы не будет исходить от них хотя бы на 50 %». Зато США «должны быть в принципе всегда готовы подкрепить любое наше высказывание соответствующим действием». Нельзя бояться использовать «кувалду, чтобы прихлопнуть муху», – в отношении русских это иногда необходимо. Не нужно пугаться скандалов и расхождений с общественным мнением – наоборот, нужно использовать «тактику сварливой бабы», ведь «русские становятся более сговорчивыми после того, как получают хороший нагоняй. Они охотно вступают в грубую игру». В целом, заключает Кеннан, «правящий класс России уважает только сильных». Так с ним и надо себя вести!

Петер Швейцер

Victory

Роль тайной стратегии администрации США в распаде Советского Союза и социалистического лагеря

Минск: Авест, 1995

Экономическая динамика позднего СССР, приведшая к распаду великой страны, давно разложена по полочкам. Внутриполитическая история этого периода описана существенно хуже. Но есть и третья плоскость, чрезвычайно важная для понимания причин краха СССР и советского проекта в целом, – та, о которой серьезные ученые и аналитики в наше время практически не говорят, оставляя ее на откуп конспирологам и «квасным патриотам». Речь идет о целенаправленной борьбе Запада против СССР – борьбе, без которой кризис 1980-х, скорее всего, не был бы таким глубоким и завершился бы не распадом, а перезагрузкой и модернизацией Советского Союза.

Именно эту тему поднимает американский журналист Петер Швейцер, чья книга написана по горячим следам тех событий и на основе бесед автора с ключевыми фигурами администрации тогдашнего президента США Рональда Рейгана и советскими перебежчиками на Запад – Гордиевским, Калугиным и др. Символично ее название – «Победа», подчеркивающее тот факт, что холодная война завершилась победой одной из сторон. И эта победа, разумеется, пришла не сама по себе, а стала результатом напряженной аналитической, идеологической, политической, финансовой и разведывательной активности Запада во главе с США.

Реконструкция технологии достижения такой победы, предложенная Швейцером, чрезвычайно важна для понимания набора возможностей и механизма действий США по ослаблению и подрыву основы независимости и суверенитета любой из стран мира, вставших на пути американской стратегии (позавчера это был СССР вчера – Россия, сегодня – Китай). Механизм основан на согласованной работе на нескольких уровнях: 1) Белый дом – кабинет министров – разведсообщество; 2) Белый дом – крупный бизнес; 3) США – их сателлиты по всему миру.

Достижение согласованности стратегии и действий на всех уровнях требует времени и политической воли, но затем дает потрясающий эффект. Это удалось сделать Рейгану с СССР не удалось – Обаме с Россией (банально не хватило времени) и неизвестно, удастся ли Трампу с Китаем. Отличие такого механизма от нашего, российского, в том, что он чрезвычайно затратен на этапе согласования, но зато весьма эффективен в стадии реализации. В нашем случае, как известно, все наоборот: решения принимаются обычно очень быстро, но реализуются как попало: медленно, непоследовательно или неверно.

Стратегия победы США над СССР, согласно реконструкции Швейцера, включала несколько главных направлений:

– Экономическое удушение путем снижения мировых цен на энергоносители, критически важные для торгового баланса СССР. Такое снижение, перешедшее в 1986 г. в настоящий обвал, было достигнуто путем заключения стратегического союза США с главным мировым экспортером нефти – Саудовской Аравией.

– Технологическая блокада: запрет на экспорт в СССР продукции высоких технологических переделов, которые автаркическая и архаичная экономика СССР сама произвести не могла.

– Новый виток гонки вооружений с целью подорвать советскую экономику, включая дезориентацию и запугивание СССР угрозой нарушения стратегического баланса благодаря реализации Америкой программы «Звездных войн».

– Финансовая, техническая и политическая поддержка оппозиции в Польше – тогдашнем сателлите СССР. После введения Западом санкций против Польши СССР пришлось взвалить на себя финансовое бремя по поддержке разваливающейся польской экономики.

– Поддержка антисоветского движения моджахедов в Афганистане с целью обескровить Советскую армию, деморализовать потерями советское общество, дискредитировать СССР в третьем мире, дестабилизировать советскую Среднюю Азию.

Швейцер довольно подробно рассказывает, как были реализованы замыслы Рейгана и его команды по каждому из этих направлений. Их результат – отказ Горбачева от слишком дорого обходившейся и уже экономически непосильной для СССР конфронтации с Западом уже к 1987 г. Полезно познакомиться с этой историей, чтобы не повторить ошибок наших предшественников и не попасть в очередной раз в ловушку наших заокеанских «партнеров».

Майкл Бешлосс, Строуб Тэлботт

На самом высоком уровне

Закулисная история окончания «холодной войны»

М.: Все для вас, 1994

Победив осенью 1988 г. на выборах президента США, Джордж Буш-ст. оказался перед лицом политического вызова со стороны Михаила Горбачева. Лидер СССР к этому времени уже стал живой иконой для всего мира и беспрерывно атаковал американских политиков все новыми мирными инициативами, побуждая их сокращать вооружения и требуя поддержки в деле преобразования архаичной советской экономики. Горбачева активно поддерживали лидеры Западной Европы, бизнесмены и культурные деятели всего мира. Однако Буш, политик куда как менее влиятельный и более осторожный, чем его предшественник Рейган, был вынужден прислушиваться и к антисоветским «ястребам» из консервативных кругов Республиканской партии, армии и ВПК, еврейской, польской и прибалтийских диаспор в США. Все они требовали не верить и не помогать Москве, а нажимать на нее все сильнее и жестче, чтобы вырывать новые уступки в одностороннем порядке, самим не поступаясь практически ничем. В результате вновь избранный президент был вынужден взять паузу, которая затянулась – и чуть было не разрушила многие совместные достижения Горбачева и Рейгана по уменьшению угрозы ядерного взаимоуничтожения.

В книге описывается эволюция политики Буша в 1989–1991 гг. от недоверия Горбачеву – через поиск общего языка и создание пространства доверия – к крупным решениям и развязкам застарелых конфликтов – и далее к беспомощному наблюдению за стремительным падением в бездну Горбачева и СССР вместе с ним. С учетом роли американского направления в советской дипломатии тех лет книгу смело можно назвать дипломатической хроникой драматического распада советской сверхдержавы – не менее важной для осмысления этой геополитической катастрофы, чем хроника экономическая и внутриполитическая. Только вместе взятые они позволяют понять, какой сложный узел проблем тщилась развязать перестройка, как слабы, неопытны и непредусмотрительны были ее лидеры – и как малы были их шансы на успех. И хотя это взгляд с американской стороны, он чрезвычайно полезен для понимания мирового контекста неудачи перестройки в СССР Он же позволяет и ответить на многие недоуменные вопросы насчет того, как и почему стал возможным в 1988–1991 гг. столь быстрый и односторонний уход Кремля из Восточной Европы и с других фронтов холодной войны – беспрецедентная в истории сдача столь долго удерживавшихся и дорого давшихся позиций практически без сколько-нибудь достойной компенсации со стороны Запада.

Хотя книга посвящена хитросплетениям внешней политики и ее основными действующими лицами являются лидеры, дипломаты, военные и разведчики, она хорошо демонстрирует, насколько большую роль даже в столь сложных и малопонятных для обычного человека вопросах играет общественное мнение. Оно то подгоняет, то ограничивает американского президента, вынуждает его то приукрашивать результаты переговоров с Советами, то камуфлировать их истинное состояние. Показана высокая структурированность американского общества: здесь вам и влиятельные столичные газеты, и вездесущие конгрессмены с сенаторами, и крупный бизнес, и разнообразные национальные диаспоры. Играет свою роль и общественное мнение в странах-сателлитах: Израиле, Германии, Британии, Франции… Со временем, по мере развала монолитной советской системы, общественное мнение в СССР тоже превращается в мощного актора советской внешней политики, с которым, как показывают авторы, приходится считаться не только Горбачеву, но и Бушу. Еще быстрее заставляют считаться с собой народы восточноевропейских сателлитов СССР, едва только почуявшие возможность вырваться из-под тяжелой длани Москвы.

Важное достоинство книги в том, что она демонстрирует процесс внешней политики как постоянный конфликт, борьбу, соперничество и кооперацию не просто разных стран, а различных институтов, подходов и тенденций внутри них. Так, с советской стороны ключевыми игроками сначала выступают лидер-генсек, министр иностранных дел и военные, затем на сцену выходят лидеры советских республик и, наконец, КГБ и консервативные силы в руководящем аппарате СССР. С американской стороны мы видим институционализированное соперничество за влияние на президента между госдепартаментом, Советом национальной безопасности и министерством обороны. На втором плане – ЦРУ, аппарат Белого дома, лидеры конгресса. Изредка подключается университетская экспертиза. В обеих странах четко прослеживается конфликт между политиками и чиновниками: советские дипломаты-арабисты и германисты пытаются затормозить активность Горбачева в связи с объединением Германии и военной акцией Запада против Ирака, тогда как американские разведчики и военные изо всех сил стараются не допустить всеобъемлющих договоренностей США и НАТО с Москвой о ядерном разоружении и сокращении вооруженных сил в Европе. И, разумеется, во всей красе предстают конфликты между профессиональными корпорациями, объединяющими, к примеру, дипломатов двух стран в их противостоянии военным, а тех – политикам, и далее по кругу.

Классический постулат о тесной взаимосвязи внешней и внутренней политики находит на страницах книги массу убедительных подтверждений. Горбачев в 1990 г. не может согласиться с историческим предложением Буша послать войска в район Персидского залива (мечта многих советских лидеров!) из-за «афганского синдрома»: советское общество и слышать не желает о войне с мусульманами. Буш в январе 1991 г. очень хочет (его заботит только Ирак и необходимость побыстрее разделаться с Саддамом!), но не может промолчать по поводу советских попыток ликвидировать сепаратистское движение в Литве – на него давят прибалтийские диаспоры в Америке, оппозиционные демократы в конгрессе и правое крыло в собственной Республиканской партии. И никто не может, как бы ни хотелось, противостоять всеобщему стремлению немцев к объединению, хотя оно пугает все без исключения великие державы.

«На самом высоком уровне» – это взгляд со стороны, но стороны, имеющей множество источников в Вашингтоне среди действующих лиц администрации Буша и глубоко погруженной в изучение американо-советских отношений. С учетом того, что в книге чиновника-демократа исследуется внешняя политика республиканской администрации, налицо и крайне необходимая в таких случаях критическая политическая дистанция. Аккурат после выхода этой книги Строуб Тэлботт стал заместителем госсекретаря в администрации Билла Клинтона, отвечающим за направление России и СНГ. Об этом периоде он расскажет позже в мемуарах «Билл и Борис».

Джеймс Голдгейр, Майкл Макфол

Цель и средства

Политика США в отношении России после «холодной войны»

М.: Международные отношения, 2009

Что пошло не так после 1991 г. и кто в ответе за то, что «потерял Россию»? Может быть, эта потеря была фатально предопределена и обвинять некого, кроме самих русских? Или все-таки Запад и сам совершил непростительные ошибки, в результате чего потенциал включения бывшей супердержавы в североатлантический лагерь был бездарно уничтожен? Этот вопрос обсуждается давно, как минимум с мюнхенской речи Владимира Путина (2007 г.), но уже в 1990-е годы в Америке периодически появлялись работы, критически осмыслявшие пройденный США и РФ после 1991 г. путь. Особенно много их стало после дефолта 1998 г. и последующей переоценки внешнеполитических приоритетов США в связи с переходом власти от демократа Клинтона к республиканцу Бушу-мл. Но тогда «потеря России» еще не казалась Западу окончательной, и критика сделанного дополнялась дискуссией вокруг возможного перезапуска двусторонних отношений. Активное участие в этой дискуссии принимал известный советолог Майкл Макфол. Позже, в 2011 г., Барак Обама назначил его послом в России, так что Макфол получил возможность опробовать свои идеи на практике (спойлер: ничего не получилось, Макфолу пришлось досрочно покинуть посольство, после чего он стал – и остается – одним из самых жестких «ястребов», постоянно призывающих ко все более тотальной и бескомпромиссной конфронтации с Москвой). В 2005 г. вместе с коллегой Голдгейром он опубликовал книгу, в которой осмыслил опыт полутора десятилетий после холодной войны и предложил новые подходы к отношениям США и России.

Авторы бескомпромиссно утверждают, что «после окончания холодной войны для интересов национальной безопасности США не было более важной проблемы, чем внутреннее преобразование России и ее интеграция с Западом». Но как именно они могли этого добиться? Здесь начинаются разногласия, зачастую окрашенные весьма личностно, ибо, несмотря на влияние конгресса, внешняя политика США остается прерогативой президента и его администрации. Эти разногласия Голдгейр и Макфол укладывают в классическую для американской внешней политики дихотомию: вести себя как традиционная великая держава, стремящаяся к сохранению глобального баланса, или нести миру свет прогресса, демократии и капитализма, содействуя преобразованию «отсталых» стран в направлении американского образца? Все игроки в американском истеблишменте были согласны с двумя ключевыми утверждениями: США остались единственной державой-гегемоном; демократизация, маркетизация и вестернизация России отвечают национальным интересам США. Спорным оставался вопрос приоритетов. «В одном лагере находились сторонники преобразования режима», предлагавшие «использовать всю имеющуюся в арсенале США мощь, кроме военной, для осуществления внутренних преобразований в России». Это «идеалистическое» течение было особенно влиятельным в верхушке Демократической партии. Республиканцы же традиционно склонялись к «реализму», утверждавшему, что «характер внутриполитического режима России не влияет на ее поведение на международной арене». Поэтому нужно «воспользоваться слабостью России и закрепить выгодное для США соотношение сил».

На практике действия по отношению к России всегда сочетали оба подхода, различаясь лишь акцентами: «независимо от „окраски“ президенты, склонные к балансированию силой, всегда будут испытывать давление исторического наследия США как лидера демократического сообщества в плане привнесения в силовую политику либеральных идей, а сторонники изменения режимов – понимать, что, когда Америка нуждается в союзниках, она всегда может закрыть глаза на попрание либеральных ценностей». Интересно, что именно идеологический фактор в определении американской политики Голдгейр и Макфол считают главным, сильно превосходящим два других – реальную расстановку сил на мировой арене и перипетии внутриполитической борьбы в США. Итак, президент Буш-ст. (1988–1992 гг.) был «реалистом» старого образца, озабоченным больше «сохранением глобальной стабильности, чем поддержкой свободы». Его приоритетом стало «гарантировать мирный переход… к новому мировому порядку». Это требовало обеспечения условий «для того, чтобы на постсоветском пространстве не возникло другой державы, которая могла бы противостоять американской гегемонии». Поощрением смены режима Буш не занимался, наоборот, радикальные перемены в СССР вызывали у него страх. Когда на месте Союза возникла независимая Россия, команда Буша сфокусировалась на обеспечении безопасности ядерного арсенала (что означало его консолидацию под российским контролем) и предотвращении дефолта России по унаследованному от СССР внешнему долгу.

Президент Клинтон (1992–1999 гг.), напротив, относился к числу «преобразователей режима» и стремился к «расширению сообщества демократических стран с рыночной экономикой». Он считал, что национальная безопасность США будет тем прочнее, чем прочнее будут демократия и свобода в посткоммунистических странах. Отсюда вытекала политика помощи России как средство ее интеграции в западный мир. И эту помощь Клинтон оказал, причем помогал он персонально Ельцину, который «олицетворял реформы, а его противники – регресс и возможный возврат коммунизма». Пролоббированное Клинтоном принятие РФ в «Большую семерку» означало именно признание ее членом Запада. Одновременно Клинтон «считал себя абсолютно свободным действовать в плане защиты национальных интересов США, даже когда Россия решительно возражала», – в деле расширения НАТО на Восток и войны против Югославии. В обоих случаях России предлагалось согласиться с решением США, получив лишь символическую компенсацию. Курс Клинтона завершился закономерным провалом, когда в 1998–1999 гг. лопнула ельцинская модель России: ее уничтожили экономический коллапс («дефолт»), война в Югославии и вторая Чеченская война. Стало понятно, что Россия не столько интегрирована, сколько потеряна для Запада. Приоритетность связей с ней была резко снижена, и президент Буш-мл. (2000–2008) сфокусировался на укреплении связей с традиционными союзниками, а не с Москвой.

Но такой «реализм» просуществовал ровно до 11 сентября 2001 г., после чего команда Буша отказалась от него в пользу «преобразования режимов». Теперь, однако, речь шла о преобразованиях на Ближнем и Среднем Востоке, а не в России. Несмотря на мелкие разногласия, президент Путин оказался важным и выгодным внешнеполитическим партнером для США, объявивших новый крестовый поход против «мирового терроризма». Впрочем, это не сказалось на американской оценке статуса России: споры по поводу расширения НАТО, войны против Югославии и вторжения в Ирак (2003 г.) показали, что «она не может помешать США проводить свою собственную политику». Постепенное изменение климата российско-американских отношений в 1991–2004 гг. испытывало влияние еще двух важнейших факторов, указывают авторы. Во-первых, переоценка российской мощи в сравнении с американской: «понимание этой асимметрии менялось медленнее, чем само соотношение сил, но со временем реальное распределение мощи прояснилось». Иными словами, чем дальше, тем меньше Вашингтон стеснялся действовать односторонне, без учета возможного силового ответа РФ (в годы холодной войны о таком даже подумать было нельзя). Именно осознание слабости России побудило Клинтона расширить НАТО на Восток и разбомбить Югославию. Во-вторых, исчезновение угрозы коммунистического реванша ближе к концу 1990-х годов снизило интерес США к Москве, так как наихудшие сценарии развития ситуации, казалось, теперь были исключены. Вашингтон мог переключиться на другие темы и регионы, тем более что «выработка политики в отношении России была самым трудным, противоречивым и требовавшим огромных усилий направлением».

Власть

Управление

Алексей Гамзов

Персия

Первая империя на Земле

М.: Пятый Рим, 2023[17]

Символ варварства и деспотизма – такой мы знаем из традиционных учебных курсов Древнюю Персию. Однако историю пишут победители, и если в случае с Карфагеном это делали римляне, то о персах мы знаем в основном от их исторических врагов – греков. Очевидно, что ждать объективности в такой ситуации не стоит. Именно в противостоянии с персами эллины стали осознавать себя как единая нация, тем самым заложив первые камни в фундамент своего будущего национального государства. Более того, «в столкновении греков и персов решалось, каким путем пойдет вся мировая цивилизация, какие архитектурные, литературные, изобразительные, музыкальные и в целом культурные каноны станут образцами для потомков… Победи Персия – и весь культурный пейзаж цивилизации был бы другим». Другим – но худшим ли по сравнению с тем, что мы имеем в реальности? Писатель и журналист Алексей Гамзов, реконструируя для современного читателя историю державы Ахеменидов, разбивает созданную ее могильщиками «черную легенду».

Прежде всего, Персия была по-настоящему первой империей на Земле. Персы не только «завоевали почти необозримые для древнего человека пространства, но и изобрели способы сцементировать конгломерат народов в единую структуру». Действительно, это было выдающееся политическое и управленческое достижение, плодами которого мы пользуемся до сих пор. Ни Ассирия, ни Вавилония, ни Урарту, ни Древний Египет не смогли сплотить вокруг себя такие разные народы и установить долговременный и прочный миропорядок – а персам это удалось. Они первыми «поделили государство на области, примерно равные по экономическому потенциалу и намеренно не совпадающие с этническими ареалами. Разграничили гражданскую власть и „силовиков“, назначили каждой независимого руководителя. Установили принцип регулярной сменяемости власти путем назначений из центра. Ввели институт „полпредов“ и „федеральных округов“… Разработали единую, прозрачную и посильную для населения систему налогообложения». Создали отличную инфраструктуру дорожно-транспортной сети (первая в истории транснациональная магистраль – «Царская дорога» из центра страны на запад) и связи. В военном деле персов характеризует небывалое внимание к вопросам и логистики, и снабжения, что позволяло масштабно увеличивать численность армии, не рискуя обречь ее на голод и истощение. Они также первыми из восточных царств оценили преимущества военного флота и взяли под контроль Восточное Средиземноморье. Как результат, «долгое время персы вообще не проигрывали кампаний, а их поражения и неудачи носили сугубо тактический характер».

Как и римляне, персы мало что изобретали с нуля, но мастерски развивали и доводили до ума уже имеющиеся идеи и изобретения. Так, они впервые организовали гигантский «общий рынок» в масштабах империи и сделали ставку не столько на земледелие, сколько на торговлю. А вот что действительно нового они подарили миру, так это монотеизм! Именно иранец Заратуштра в VI в. до н. э. «разработал концепцию четкого разграничения Добра и Зла, Света и Тьмы, Возвышенного и Низменного». Иудаизм и христианство многое взяли от религии персов. Так что сражались отнюдь не примитивные мракобесы из Персии и прогрессивные мыслители Греции – наоборот, религиозная система эллинов на тот момент была уже архаичной и реакционной, тогда как дуалистическое восприятие мира и единобожие, исповедуемые персами, имели в высшей степени прогрессивный характер. При этом завоеватели-персы никому не навязывали свою религию и уважали местные культы. В целом они придерживались управленческого подхода, ставшего известным в XIX веке благодаря Британской империи как «косвенное управление». Суть его в том, что властители не стремились изменить образ жизни покоренных народов, сохраняли почти в неприкосновенности структуры власти и элиты присоединенных территорий, старались не вмешиваться в местное управление, если выполнялись их главные требования: поддерживался порядок, шла торговля, платились налоги, а в случае войны местные воинские контингенты присоединялись к армии царя царей. И если раньше завоеватели обычно ухудшали жизнь простых людей в завоеванных землях, то при персах эта жизнь, наоборот, улучшалась!

Держава Ахеменидов просуществовала чуть больше двух веков – совсем немного по сравнению с такими национальными государствами, как Древний Египет или Ассирия. «За геополитические преимущества и масштаб деяний существует своя цена. Первыми узнали настоящую цену величия именно персы», – заключает автор. Он перечисляет главные причины краха Персии. Первая – столкновение с эллинами, чья скудная родина не могла прокормить достаточное количество жителей, из-за чего в каждом поколении выбрасывала вовне громадное число колонистов, переселенцев или наемных воинов. Постоянные войны между греческими городами-государствами привели к формированию высокой военной культуры, которая в конце концов победила на поле боя бесчисленные полчища персов. За два века оснащение и тактика персов практически не изменились, в то время как эллины совершили огромный скачок в военном деле. Осознав преимущество иностранцев, персы стали активно вербовать их в свою армию, так что она из национальной постепенно превратилась в наемную. При высокой эффективности наемники служили только тому, кто им платил и пока платил. В лице европейских греков персы нашли достойного противника, подорвавшего их господство на поле боя.

Второй причиной гибели империи стали внутриэлитные противоречия – как между короной и аристократией, так и между персами и элитами покоренных ими стран. В стремлении нейтрализовать аристократическую угрозу цари царей начали нарушать заведенные Киром – основателем империи – принципы ее устройства, навязывать своим разношерстным подданным все более высокий уровень централизации. По сути, это было движение к унитарному государству, что давало лишь временный выигрыш, но стратегически только приближало крах империи. Местные правители – сатрапы – всеми силами пытались передать свои полномочия по наследству, соединить в своих руках гражданскую и военную власть, превратиться в полунезависимых царьков. Финансовая же база государства подтачивалась «скопидомским» подходом персов к богатству: вместо того, чтобы расширять денежную массу, цари царей предпочитали копить огромные суммы в золоте и серебре в своих сокровищницах… Персия пала! Но не из-за своих грехов или варварства, и не от того, что находилась на «неправильной стороне истории». Ойкумена уже тогда, в VI–IV веках до нашей эры, была не ареной битвы Добра и Зла. Она была «сложным многополярным миром, в котором находилось место не только греческой демократичности и философским озарениям, но и греческой же тирании и жестокости, не только персидскому чинопочитанию и деспотии, но и персидской же толерантности и либерализму».

Джеймс Скотт

Благими намерениями государства

М.: Университетская книга, 2005

Джеймс Скотт – крупный американский социолог, профессор Йельского университета (главного поставщика президентов США). Его исходная специализация – общества Юго-Восточной Азии: Индонезии, Малайзии и др., а сфера интересов – изучение взаимосвязи государственной политики (а также политики крупных глобальных корпораций) и интересов обычных людей и их сообществ. Одна из лучших его книг посвящена анализу того, как создавались и рушились крупные проекты преобразований общества на научной основе.

Скотт начинает с изучения печального опыта «научного лесоводства». Еще в XVIII веке в Германии сформировался «научный подход» к ведению лесного хозяйства. Он предполагал, что при условии упорядочения лесоводства лес можно превратить в источник постоянного и устойчивого дохода для его владельца. Для этого надо убрать из леса все «лишнее», превратить его, по сути, в фабрику по выращиванию древесины на продажу. А значит, разнообразие лесных пород надо заменить одной – самой высококачественной и быстрорастущей. Такая порода была найдена и внедрена (норвежская ель), что дало быстрый коммерческий результат. Весь лес следовало поделить на участки, контролируемые каждый своим лесником. Высаживать ель следовало в геометрически стройном порядке – правильными рядами… в общем, организованный «немецкий лес» – мечта планировщика, чиновника и коммерсанта! И такой лес очень быстро обрел огромное число могущественных поклонников – от Америки до Индии.

Увы, через несколько десятилетий выяснилось, что «научное лесоводство» – это не более чем опасная химера. Норвежская ель быстро растет, но так же быстро исчерпывает питательные вещества из почвы. Регулярная уборка леса, его чистка от всего лишнего нарушает оборот минеральных веществ, убивает почву. Геометрически правильные леса беззащитны перед ураганами. Однородные леса – легкая добыча для эпидемий и вредителей. Ну а коммерческая ориентация лесоводства наносит огромный ущерб местному сообществу, на протяжении веков использовавшему лес как источник разнообразных ресурсов. В конце концов от «научного лесоводства» пришлось отказаться, затратив при этом огромные средства на восстановление погубленных горе-учеными лесов и земель.

От научного лесоводства Скотт переходит к деятельности революционеров начала XX века в России и Германии, сравнивая подходы Ленина и Розы Люксембург. Ленин создал учение о партии профессиональных революционеров – авангарде пролетариата. Партия учит рабочий класс, воспитывает его, управляет им, готовит к революции. Революция – это война, класс – это армия, а партия – генеральный штаб. Кстати, профессиональные революционеры – это не рабочие, а интеллигенты, овладевшие революционной теорией (марксизмом). Сами рабочие до марксизма дорасти не могут, их потолок – лейборизм и профсоюзы. Подход Люксембург – альтернативный: партия должна учиться у рабочего класса, сотрудничать с ним на равных. Революцией управлять невозможно, ее можно только пытаться как-то направлять, не более того. Партия не может стоять над классом, она – его орудие, а не управляющий центр.

Опыт реальной революции в России показал, что права была Люксембург, а не Ленин. Все происходило не так, как планировала партия большевиков, а скорее наоборот. Ни один прогноз Ленина не сбылся: не партия управляла массами (и событиями), а массы и события увлекали за собой партию. Таков еще один пример тщетности расчетов на заранее спланированное, научное управление социальными процессами.

Подобных примеров Скотт разбирает еще много: коллективизацию сельского хозяйства в СССР и постколониальных странах Африки, механизацию сельского хозяйства на Западе, строительство искусственных столиц (типа Бразилиа) и др. Он называет подход, лежащий в основе таких действий – централизующих, бюрократизирующих, диктующих людям и природе новые, невиданные принципы жизнеустройства, высоким модернизмом. Среди его теоретиков и практиков – Ленин и Ле Корбюзье, чиновники Всемирного банка и колониальные власти, барон Осман и американские химические компании типа «Монсанто».

Скотт подробно анализирует обстоятельства возникновения высокого модернизма, его авторитарную природу, причины его притягательности. Он также выясняет, чьим интересам служит высокий модернизм: интересам политиков, интеллигентов, чиновников и инженеров. Увы, среди его интересантов нет ни рабочих, ни крестьян, ни мелких буржуа. Эти классы – объекты и жертвы высокомодернистских проектов преобразований, которые обречены на провал, но при этом всегда погребают под собой множество человеческих судеб и даже жизней.

Так что же, Скотт – типичный консерватор, противник всего нового и революционного? Ворчун, старик, реакционер?! И да, и нет. Автор противопоставляет великие квазинаучные теории, разрабатываемые единицами, повседневному творчеству огромных масс людей. И те, и другие преобразуют мир, однако вторые делают это хоть и медленно, но не авторитарно, с меньшими ресурсами и рисками. Скотт выделяет особый вид знания, отличный от научного, – практическое знание («метис»). Почему гениальный физик не может управиться с кораблем в шторм лучше, чем малограмотный, но опытный моряк? Потому что большинство областей человеческой деятельности требует не теоретических знаний, а навыков, получаемых посредством долгого опыта практических действий по принципу «попробовал – ошибся – попробовал снова – получилось лучше». Метис – знание обычно «молчаливое», невербализированное, это знание рук, а не головы, оно не общезначимо, но конкретно. Зато крайне практично! Критерий его ценности – успех его обладателя. В отличие от научной истины, которая сама по себе еще ничего не дает человеку, метис реально помогает ему делать свою жизнь лучше здесь и сейчас.

Элвин Тоффлер

Метаморфозы власти

М.: ACT, 2001

Американский футуролог, автор концепции «третьей волны» развития человечества (информационной, или постиндустриальной, сметающей предшествующие две – аграрную и промышленную), Элвин Тоффлер (1928–2016) в 1990 г. опубликовал развернутое исследование о том, как трансформируется власть на этапе цивилизационного перехода. Перемены, какими бы хаотичными и случайными они ни казались, носят, по автору, направленный характер. А значит, к ним можно подготовиться – и даже управлять ими!

Главная гипотеза Тоффлера состоит в том, что человечество постепенно переходит к новой цивилизации, и этот переход связан с перераспределением власти на всех уровнях – глобальном, национальном, региональном, корпоративном и проч. Сегодня «вся структура власти, скреплявшая мир, дезинтегрируется… гигантские корпорации распадаются и объединяются… работники не подчиняются слепо приказам… они задают вопросы и требуют ответов»! Студенты не готовы слушать профессоров, а солдаты – офицеров. Распадается и глобальная структура власти, в ней появляются «черные дыры – великие всасывающие вакуумы власти».

Темп перемен таков, что «мировые лидеры скорее смываются волнами событий, чем руководят ими». Этот процесс стартовал в 1950-х годах и должен завершиться примерно к 2025 г. Все дело в том, что «новая революционная система создания материальных ценностей не может распространиться, не вызвав личных, политических и международных конфликтов». А впереди – еще бóльшая концентрация перемен! В итоге «массовое реструктурирование властных взаимоотношений приведет к редчайшему событию в человеческой истории – к революции самой природы власти».

Направление этой революции в самом общем виде таково: «усиление горизонтальной саморегуляции и ослабление контроля сверху». Слишком жесткое управление также опасно, какслишком слабое, напоминает автор, ссылаясь на плачевный пример СССР: «В наши дни государства, пытающиеся жестко управлять своим народом и своей экономикой, неизбежно разрушают тот самый порядок, которого они добиваются». Поэтому из трех главных инструментов – «триады власти» (насилие, богатство и знание) – в обществах «третьей волны» доминирует знание, которое дает «власть высочайшего качества».

Остальные инструменты действуют все хуже и с меньшим эффектом. Именно знание – самое «многостороннее» из источников власти – обеспечивает теперь приумножение богатства и силы. Например, боевая мощь до недавнего времени «полагалась на силу кулака. Сегодня военная мощь практически полностью полагается на концентрированный разум – знания, воплощенные в оружии и технологиях наблюдения… Истребитель в наши дни – это летающий компьютер… Умственная работа, человеческая и машинная – сегодня непременное условие военной мощи». Но и богатство все больше зависит от научных кадров, уровня образования рабочей силы, развитости технологий и процесса цифровизации!

Так знание становится важнейшим из источников власти, преобразуя и подчиняя себе остальные, перестает быть приложением к силе и богатству, превращаясь в их сущность. Под знанием автор, кстати, понимает «информацию, данные, представления и образы, а также подходы, ценности и прочие символические продукты общества».

«Умная» власть, разумеется, требует умных людей, так что возникает перспектива меритократического преобразования властвующей элиты, отбора туда по принципу наибольшего ума и владения знаниями. «И сила, и богатство по определению являются собственностью могущественных и состоятельных. Поистине революционная характеристика знания заключается в том, что им могут обладать также слабые и бедные. Знание – самый демократичный источник власти».

Тоффлер, однако, не питает иллюзий, что в новом обществе власть может быть распределена справедливо: «равноправное деление власти есть состояние невероятное», власть всегда асимметрична. «Полное равноправие подразумевает отсутствие перемен», то есть конец развития. Поэтому неравноправие не проблема, проблема – это «система, которая замораживает дурную схему распределения ресурсов, дающих власть».

Рецепт футуролога: перераспределение знания в мире может привести к перераспределению власти. А знания «ускользают из-под контроля узкого круга специалистов» и администраторов, все шире распространяясь между людьми. «И поскольку знания перераспределяются, то же самое происходит и с властью, на них основанной». Если раньше борьба за доминирование означала соперничество за богатство и силу, то теперь она превращается «в сражение за распределение и доступ к знаниям».

Именно контроль над знанием – «суть будущей всемирной битвы за власть во всех институтах человечества». Это связано с такими свойствами знания, как его способность заменять другие ресурсы, прежде уникальные, и постоянно инициировать изменения, происходящие с высокой скоростью. Со знанием ты всегда впереди остальных как минимум на шаг и меньше зависишь от редких и малодоступных ресурсов.

«Информационная революция снижает надобность в капитале на единицу продукции», так что бедные страны получают возможность ускоренного развития, если они умеют правильно работать со знанием. В целом «человеческий капитал заменяет долларовый капитал», сила преобразуется в закон (прямое насилие в изменившемся мире действует все хуже), труд из физического все больше превращается в умственный. Вот почему ценность знания неимоверно возрастает, а значит, вспыхивают и новые войны – «информационные», то есть войны за контроль над знанием.

Соотношение сил, утверждает Тоффлер, будет перераспределяться в пользу таких организаций, фирм и стран, которые лучше других освоят методы информационных войн и их главное оружие – информационно-коммуникационные технологии. Предельно важны также разнообразные информационные сети, контроль над ними усиливает власть экспоненциально. Эти сети становятся «экстраразумными», и вопрос контроля над ними приобретает политический характер. Еще более политизированной становится конкуренция между телекоммуникационными системами, а также война за стандарты. Наконец, информационные войны невозможны без тотального шпионажа всех за всеми – им теперь вынуждены заниматься не только государства, но и другие игроки.

В политическом отношении революционные изменения власти начинаются с ее деконцентрации: государства постепенно теряют ее, власть утекает ниже (к регионам и муниципалитетам), выше (к межгосударственным организациям) и вбок (к компаниям и гражданским ассоциациям). Основным противоречием вместо «лево-правого» противостояния, характерного для обществ «второй волны», становится конкуренция между «глобалистами», «националистами», «регионалистами» и «местными патриотами». Политическая стабильность подрывается новыми течениями и группами – от сепаратистов до экстремистов, – которые ставят под вопрос эффективность и легитимность прежней системы. В важнейшие вопросы политики превращаются иммиграция и экология.

Все эти перемены «отражают возрастающую социальную разнородность в странах с передовой экономикой. Они свидетельствуют о конце массового общества» и характерной для него модели репрезентативной демократии. Потребности людей демассифицируются – вместе с политическими требованиями! Массовые движения, партии и СМИ переживают кризис, потому что не умеют жить вне массовой парадигмы. Им на смену приходят разнообразные и многочисленные новые группы, постепенно формирующие новую политическую модель – «мозаичную демократию». Она более динамична и даже взрывоопасна!

Большинство теперь не играет особой роли, да и сложить его получается все хуже, новая демократия – это демократия меньшинств и коалиций «по случаю». Такие перемены вызывают страху многих людей и подпитывают консервативную волну, а она ведет к «брожению умов, которым спешат воспользоваться фанатики. Это предоставляет исключительные возможности опасным меньшинствам». Параллельно слабеет власть бюрократии, обеспечивавшей нормальное функционирование демократических стран, и это еще один важный фактор хрупкости нового мира. Мира, где все подвижно, разнообразно, непрочно и опасно. Мира, в котором довелось жить нам!

Ицхак Адизес

Политические озарения

М.: Рид Групп, 2012

Ицхак Адизес

Новые размышления о политике

М.: Манн, Иванов и Фербер, 2017

Гуру менеджмента, основатель собственного института Ицхак Адизес вот уже много лет раз в неделю публикует в своем блоге короткие заметки об актуальных проблемах современной политики и экономики. Он интересуется мировой динамикой, проблемами США (как их житель), Израиля (как его гражданин) и посткоммунистических стран (как выходец из Македонии). Постоянно путешествуя и консультируя политиков и бизнесменов из разных стран, Адизес публично размышляет над состоянием нашего мира и острыми проблемами, стоящими перед ним. На русский уже переведены два сборника заметок Адизеса, где он предлагает авторскую методологию диагностики и решения управленческих задач.

Глобальная экономика вступила в затяжной кризис, первопричина которого – в текущей модели капитализма, зашедшей в тупик. Так уже было с моделью свободного нерегулируемого капитализма, которая в 1929 г. ввергла мир в Великую депрессию. Тогда Кейнс придумал новую, регулируемую модель, которая спасла мир и дала ему огромный импульс к развитию. Увы, сегодня этот импульс иссяк, и нужен новый.

Проблема текущей модели – в разрыве между владельцами капитала и теми, кто им управляет. Сегодня капитализм построен на массовом инвестировании в акционерные компании. Инвесторы не управляют компаниями, ими управляют менеджеры. Если они управляют плохо, инвесторы продают свои акции. Таким образом, менеджеры заинтересованы только в позитивных краткосрочных финансовых результатах управляемой компании – если они будут плохими, котировки акций пойдут вниз. Никто не интересуется долгосрочными и нефинансовыми последствиями такой ситуации. А они ужасны!

Эта модель разрушает экологию, разрушает сообщество, разрушает доверие, разрушает сами компании. Ничего хорошего от нее ждать не следует, она будет только дальше подрывать экономику и общество. Нужно бороться не с ее последствиями, а с самой моделью. Ей на смену должна прийти другая, в которой конкуренцию потеснит сотрудничество между акционерами, менеджментом, работниками компании, ее поставщиками и клиентами. И перемены должны произойти не только в экономике, но и в политической системе, ибо она тоже дисфункциональна.

США сегодня, признает автор, переживают эпоху упадка, и это не случайность, а закономерная фаза жизненного цикла страны. Примерно начиная с 1970-х годов страна вступила в фазу старения, причина которого – чрезмерное развитие администрирования в ущерб производству, предпринимательству и интеграции (таковы четыре ключевые управленческие роли по Адизесу). Администрирование породило чрезмерную бюрократию, и на каждый новый кризис отвечает дальнейшим ростом бюрократизма. По мере старения система становится все менее управляемой, даже ее руководитель – президент США – начинает терять контроль. Проблемы множатся, решений не видно, и люди пытаются найти виноватого, запуская «охоту на ведьм» (вместо поиска системных решений).

Стареющей системе нужно больше интеграторов и предпринимателей. Барак Обама победил именно в качестве интегратора, но его ответом на системные проблемы стало лишь дальнейшее усиление администрирования и бюрократии. В итоге он мало чего добился, и народ выбрал новым лидером его оппонента, однако Трамп тоже почти ничего не смог сделать, ибо столкнулся со всесильной бюрократией и пал ее жертвой. Америке нужен не «новый наездник», утверждает Адизес, а «новая лошадь»! Смена президента не ведет к необходимым изменениям, и общество будет все быстрее разочаровываться в каждом следующем лидере. Нужно перестроить саму систему, сменить нынешнюю модель капитализма. Следует нарастить в ней потенциал взаимного доверия и кооперации, потеснив убивающую Америку изнутри беспощадную конкуренцию в достижении сугубо краткосрочных финансовых целей.

Израиль, считает Адизес, находится в тупике. Он не желает показывать слабость и идти на переговоры с арабами, в итоге проигрывая в общественном мнении Запада и всего мира. Его поддержка извне становится все более ограниченной, а требования палестинцев, наоборот, получают все больше голосов поддержки даже в США. Израиль как будто не пытается поработать со своим имиджем, объясняя свои невзгоды антисемитизмом: «Мир нас ненавидит, и точка. Они нас не слышат. Зачем пытаться?» Это со временем приведет страну к краху.

Что можно сделать? Нужно показать миру, что именно израильтяне хотят примирения гораздо больше, чем палестинцы. Пусть палестинцы оправдываются, почему они отказываются от мира на предложенных евреями условиях! При этом нужно заплатить палестинцам за землю, которую они считают своей, и заплатить щедро. Палестинцы проиграли все свои войны, но, чтобы достичь мира, нужно признать их потери – и компенсировать их, раз и навсегда закрыв земельный вопрос. Помочь палестинцам создать функционирующее государство, но сохранить израильский военный потенциал на случай, если когда-нибудь они или их мусульманские союзники попытаются вновь решить «еврейский вопрос» силой.

Если же такой сценарий не сможет реализоваться, еврейское государство ждут плохие времена. Затяжной мировой экономический кризис всегда заставляет людей искать виноватых, и вполне вероятно, что ими вновь «назначат» евреев. В этом случае Израилю не удержаться. Адизес рекомендует евреям спасаться от антисемитизма в Азии – там антисемитизм практически отсутствует, а экономический бум продолжается.

Главная проблема России, по мнению Адизеса, – это оставшаяся в наследство от коммунизма управленческая «культура страха». Начальники в нашей стране управляют, не слушая подчиненных и запугивая их. Как следствие – крайне малодостоверной и ценной информации передается по иерархической цепочке вверх. Принимаемые в такой ситуации решения не могут быть оптимальными, а творческие силы народа скованы цепями. Коммунизм насадил в обществе страх перед другими, перед властью, перед предательством. Он искоренил из русской культуры душевность, разрушил общественный дух и даже семейное единство. Убив доверие, он сформировал культуру, в которой человек постоянно находится начеку, не зная, от кого ждать угрозы (а значит, надо ждать ее от всех).

Российская нация пережила серьезную травму и продолжает страдать от посттравматического стресса. Адизес предлагает посмотреть этому страху в лицо: например, построить самый большой музей сталинских преступлений и сделать его посещение обязательным для школьников. Победа над страхом – неотъемлемое условие для развития инноваций и предпринимательства, поскольку ни то, ни другое невозможно в атмосфере страха. Предприниматели в России могут работать с опасной неопределенностью несколькими способами: эмигрировать или вывезти только семью, но всегда держать под рукой загранпаспорт, либо же обрасти связями с власть имущими, чтобы те предоставили защиту в случае необходимости. Кто не может себе позволить ни одной из этих альтернатив, продолжает жить в постоянном страхе.

Дафф Макдональд

The Firm

История компании McKinsey и ее тайного влияния на американский бизнес

М.: Азбука, 2014

Крупнейшая консалтинговая компания мира, McKinsey, «не только стала одним из примеров величайшего успеха в наше время, но и помогла изобрести и распространить по всему миру то, что мы считаем американским капитализмом», – считает журналист Дафф Макдональд. Несмотря на то, что McKinsey работала со многими крупными корпорациями, которые потерпели величайшие поражения (например, она отлично заработала на консультировании мошенников-миллиардеров из Enron), ее консультантов «редко винят в том, что их советы плохи. Во всяком случае, не публично» (дело в том, что McKinsey предусмотрительно не раскрывает имен своих клиентов, предоставляя им самим право почивать на лаврах или становиться мишенями для презрения).

McKinsey, эта «Goldman Sachs в мире консалтинга», ведет свою историю с 1920-х годов. Она обязана своим рождением уникальному человеку, превратившему бухгалтерский учет в настоящую науку – Джеймсу Маккинси. Именно он внедрил в практику американских корпораций бюджетирование (невероятно, но факт: до него корпоративная Америка, по сути, не знала, что также бюджет фирмы!). «До того времени бухгалтерию считали летописью прошлого. Маккинси обратил бухгалтерию к будущему и сделал ее инструментом эффективного управления». Но этим он не ограничился – и пошел дальше и глубже, в управленческое консультирование.

После ранней смерти Маккинси Фирму (именно так называют McKinsey ее сотрудники, нынешние и бывшие) возглавил Марвин Бауэр – человек, по сути, создавший профессию бизнес-консультанта. «Бауэр предусмотрел все, начиная с облика сотрудников McKinsey, методов их найма и профессиональной подготовки и заканчивая процедурой выбраковки с помощью безжалостной системы, известной как „расти или убирайся!“». Два столь неординарных человека смогли создать самую яркую звезду в консалтинговой отрасли, одновременно формируя и саму отрасль: без McKinsey ее точно не было бы в том виде, в котором мы ее знаем. И прежде всего эта компания стала первой в отрасли, применившей научные подходы к управлению и решавшей «проблемы бизнеса методом построения гипотез, сбора данных и доказательств». Эта работа не останавливалась ни на минуту, и последние полвека Фирма вкладывает огромные деньги в поддержку своей весьма дорогостоящей Базы знаний. База носит глобальный характер, глобальны и команды консультантов, которые McKinsey собирает для решения конкретных задач в интересах клиента. Самые яркие и визионерские идеи регулярно выдает Глобальный институт McKinsey, а отбор статей во внутрикорпоративный журнал устроен жестче, чем в большинстве американских научных журналов. В McKinsey действительно работают одаренные люди, и работают весьма напряженно. «У McKinsey – лучшая в мире армия аналитиков». Благодаря этому Фирма «продает свою компетентность, способность видеть вещи четче и лучше, чем клиенты».

И все-таки директор, приглашая к себе на работу людей из McKinsey, учитывает, что «иногда способность решать проблемы зависит просто оттого, кого вы знаете. А в McKinsey знают всех». Фирма тесно вплетена в процессы принятия решений в США, Британии, Германии, Китае и других ключевых странах – и речь идет не только о бизнесе, но и о государственном управлении. Как это получилось? Здесь надо рассказать, что в McKinsey умеют делать лучше всего. Дело в том, что там работают лучшие в мире «специалисты по вопросам управления и сокращения расходов, козлы отпущения и катализаторы корпоративных перемен». Джеймс Маккинси стал одним из первых проповедников «уменьшения размеров предприятий в целях экономии и других методов сокращения расходов как способа спасти компании, испытывающие трудности». Этот подход оказался весьма к месту во времена Великой депрессии, когда американский бизнес лихорадочно искал пути выживания после печального конца «Просперити» – грандиозного периода расширения и экспансии 1920-х годов. Таким образом, McKinsey с самого начала сумела удачно встроиться в глобальные циклы капитализма, каждый раз находя и предлагая клиентам то, в чем они в тот момент нуждались. Быстрое расширение бизнеса означало неизбежное снижение управляемости, капиталистам приходилось выбирать: снижать темпы роста или жертвовать качеством управления, передавая власть на места. McKinsey изобрела дивизиональную структуру управления и стала продвигать ее как оптимальный способ справиться с болезнями корпоративного роста. Кроме того, 1920-1930-е годы стали временем первой «Менеджерской революции», что тоже сыграло на руку McKinsey. К руководству компаниями, созданными великими предпринимателями, стали приходить наемные администраторы. Они оказались «идеальными клиентами McKinsey: профессиональные управляющие, чья власть не обладала легитимностью, обеспеченной реальными правами собственности, испытывали страшное давление и стремились показать, что применяют передовые методы». Именно такие методы им и предложили!

После Второй мировой войны McKinsey «первой приняла вызов глобализации и стала подлинно глобальной компанией» в мире консалтинга. Этого бы не удалось достичь без удачной системы управления, которая позволяла масштабировать бизнес: компания представляет собой партнерскую систему, а не акционерную. Этого бы не удалось достичь и без уникального имиджа консультантов, решающих самые серьезные проблемы самых крупных компаний мира. И это не сработало бы без специфического ноу-хау, позволяющего McKinsey удерживать клиентов на протяжении долгого времени, повторять и увеличивать заключаемые с ними контракты снова и снова. «Как только консультанты McKinsey проникают внутрь компании-клиента, они ловко и искусно выстраивают контур обратной связи, аккумулирующий сигналы о результатах всех их действий». В итоге у боссов компаний-заказчиков «порой вырабатывается настолько сильная привычка к присутствию сотрудников McKinsey, что без этих людей они не могут работать». И даже переходя из одной корпорации в другую, боссы тянут за собой полюбившихся им консультантов. Часто первое, что они делают на новом рабочем месте, – звонят людям из McKinsey. А те, проникнув за периметр компании-заказчика, чтобы выполнить одно конкретное задание, уже никогда (почти) не уходят. Кредо McKinsey – «настоящие перемены наступают только в результате долговременных отношений» – прекрасно сказывается на финансовом положении компании-консультанта.

Кадровая политика – еще один важный секрет неизменного рыночного успеха McKinsey. Фирма – «лучшая высшая школа в мире бизнеса, трамплин в карьере, и упоминание о работе в McKinsey – ценнейшее украшение любого резюме». Во многом так сложилось потому, что «Фирма сплела удивительно крепкую сеть бывших сотрудников, занимающих лучшие кабинеты и места в советах директоров по всему миру». Отличительная черта ее сотрудников, бывших и нынешних – «ощущение своей исключительности, избранности». Дело не только в престиже и репутации McKinsey, но и в способе подбора кадров. McKinsey первой в отрасли сделала ставку не на консультантов в возрасте и с большим жизненным и профессиональным опытом, а в полном смысле слова на «молокососов». Это стало сознательной политикой Марвина Бауэра, и это сработало – во многом благодаря опоре на конкретный вуз, Гарвардскую школу бизнеса. Талантливые выпускники, не готовые пока самостоятельно управлять бизнесом, получали выгодное предложение от McKinsey и работали на нее за весьма небольшие деньги, взамен получая пропуск в мир корпоративных топов, навык ведения дел и, конечно же, знания и веру в знаменитую «систему McKinsey» – основанный на науке и опыте управленческий подход, культивируемый в Фирме. Научить молодых проще, чем переучить опытных, молодые стоят дешевле, но при должном стимулировании («развивайся или умри!») готовы работать многократно больше. Через несколько лет они уйдут на сторону клиента, навсегда сохранив пиетет перед McKinsey и место в ее клубе alumni, а еще позже станут весьма доходными для Фирмы заказчиками.

Ричард Брэнсон

Мои правила

Слушай, учись, смейся и будь лидером

М.: Альпина, 2016

Британский предприниматель, основатель корпорации Virgin Group, включающей в себя около 400 компаний, Ричард Брэнсон – один из самых богатых жителей Британии, известный своими экстравагантными поступками, а в последнее время и книгами. Это своеобразный «поп-идол» среди современных предпринимателей, его книги расходятся огромными тиражами, и они всегда интересны и поучительны. В одной из них Брэнсон рассказывает о своем опыте построения глобальной компании, начиная с того, что какой бы блестящей ни была стратегия, она ничего не стоит без опоры на здоровую организационную культуру. Своим успехом Virgin Group на 100 % обязана культуре, которая ставит на первое место людей. Пример здоровой корпоративной культуры для Брэнсона – авиакомпания Southwest Airlines, руководствующаяся правилом: нанимать людей нужно за характер. А профессионализму – учить! Если в человеке изначально нет искры, то сколько ни подкладывай топлива – огонь не разгорится. Так и с позитивным настроем: ему не учат, с ним берут на работу. «Не тот» человек может нанести компании огромный ущерб, так что никогда не спешите с наймом!

Не нужно переживать из-за прибыли, утверждает Брэнсон – надо думать об обслуживании клиентов! Прибыль – побочный продукт хорошего обслуживания. Надо всегда работать в режиме «волонтера», а не «заключенного». Если мы сделаем наших сотрудников счастливыми и заинтересованными, они сделают счастливыми наших клиентов, а те вознаградят нас лояльностью, которая и превратится в прибыль для наших акционеров. Поэтому подход Virgin Group следующий: дать людям самостоятельность, свободу, поддержку и гибкий (во всем, кроме качества) бренд, который поможет им добиваться удивительных результатов.

Почему люди уходят из компании? Брэнсон называет четыре причины: они не до конца разделяют миссию компании; они считают, что их вклад в успех компании недооценен; они не ладят с коллегами или не уважают их; они считают, что у них ужасный босс. Чего здесь нет? Нет мотива «мало платят», который часто считают главной причиной ухода!

Брэнсон анализирует «бункерный эффект» как опасную угрозу для корпоративной культуры. В крупных компаниях сотрудники часто замыкаются в своих подразделениях, как в «бункерах». Старшее руководство заседает в собственном бункере, ИТ – в своем, финотдел – в своем. Мостики для перехода из бункера в бункер обычно есть только на верхних этажах, руководители еще могут встречаться, но обычные сотрудники – практически нет. Обитатели бункера лояльны к своей группе, а к мотивам и способностям остальных подразделений своей компании относятся с недоверием и подозрительностью. Финотдел не видит в бизнесе ничего, кроме кучи цифр, которые всегда получает с опозданием. Айтишники занимаются своим делом, и пока все работает, о них никто и не вспоминает. Отсутствие связи между подразделениями ведет к впечатляющим коммерческим провалам, которые уже укокошили немало компаний.

Синдромы «хронического бункерита»: вы тратите на общение с коллегами из других подразделений меньше 25 % своего рабочего времени и редко проводите с ними брифинги. В общем, надо уничтожить бункер, пока он не уничтожил компанию! Рецепты: еженедельное совещание старшего руководства. Гендир сообщает корпновости, каждый руководитель подразделения отчитывается о работе своей команды. Руководители также обмениваются запросами на поддержку. И еще: сотрудники должны узнать корпоративные новости не из газет, а из корпоративной сети! Еще одна частая причина неэффективных внутренних коммуникаций – в компании слишком много совещаются. Сотрудник не может добраться до руководителя, потому что он постоянно на совещаниях! На совещания нужно тратить не более 20 % времени, а на работу – остальные 80 %. Не наоборот!

Разрушив стены бункеров, вы превращаете работников в сотрудников – тех, кто трудится не рядом, а вместе! Они узнают о потребностях других подразделений и завязывают с ними контакты. В такой атмосфере новым идеям легче найти поддержку. А когда готовый новый продукт ляжет на полки магазинов – гордость испытают все! Но для этого все подразделения компании должны участвовать в разработке новых продуктов с самого начала. То есть с обсуждения концепции, а не тогда, когда продукт уже наполовину готов и внесение изменений стоит дорого и трудноосуществимо.

Отличный способ объединить ваших людей – поощрять их участие в общественной жизни и благотворительности. В Virgin Media каждый сотрудник получает раз в год выходной день, который он должен потратить на помощь местной общине. Нужно помочь людям принести пользу другим, тратя время, но не деньги! Это делается через несколько программ: «Поделись временем!» (волонтерские программы); «Поделись вещами!» (что для одного мусор, для другого – клад); «Подари жизнь!» (донорство); «Скажи спасибо!» (можно отметить работу коллег, сказав им «спасибо!» на их страничке в Интранете и внеся их в список кандидатов на получение корпоративной премии в 50 фунтов. Премии еженедельно разыгрываются в лотерею).

Чтобы команды работали эффективно, считает Брэнсон, им надо поставить задачу, но не давать конкретных указаний. Неопределенность поощряет креативность! И группа должна быть разумного размера (не более 20 человек). При этом лидер команды должен быть рядом каждый день и заниматься в том числе черновой работой. Помещения компании надо устраивать так, чтобы поощрять незапланированные встречи сотрудников разных подразделений и разных уровней. Это создает дух сотрудничества и рождает много свежих идей. Перекрестное опыление – работает!

И напоследок несколько афоризмов Брэнсона:

– «Все хорошие предприниматели начинают свой день с вопроса: „что сейчас в тренде и как пристроить к этому мой бизнес?“»

– «Не устраивай слепой гонки за объемами и прибылью. Стремись быть лучшим в том, что ты делаешь, а остальное приложится!»

– «Удовольствие является одной из важнейших, но недооцененных составляющих любого успешного предприятия. Если дело делается без удовольствия – вам пора поставить на нем точку и заняться чем-то другим!»

– «В каждой моей авантюре был момент, когда легче всего было унести ноги, пока цел. Но если не дрейфить, а встряхнуться и продолжить путь – вы даже не представляете, каких результатов можно достичь. В общем – не сдавайся (раньше времени)!»

– «Шампиньоны можно выращивать в темноте и изоляции. С людьми такой номер не пройдет. Так что – иди к людям! Создавай открытую рабочую среду, которая мотивирует сотрудников к общению и обмену мнениями».

– «Делай все, чтобы застраховаться от потерь. Особенно при запуске нового предприятия (проекта). Ищи оригинальные способы нивелировать риски. Уделяй больше времени предварительному изучению проекта. Главное, чтобы при этом тебя не парализовало и ты не впал в „аналитический ступор“»!

– «В кризисной ситуации не стоит оперировать мнениями или слухами. Жди, пока эксперты не назовут истинную причину провала. На это уйдет время. И пока оно идет, ты должен показать, что тебя тревожит ситуация, что ты сочувствуешь пострадавшим и поддерживаешь своих людей».

Александр Прохоров

Русская модель управления

М.: Журнал Эксперт, 2002

Всем известная вопиющая неэффективность, бездарность, ригидность отечественной системы управления, ведущая к огромным потерям материального и социального капитала, странным образом соседствует с феерическими успехами в решении, казалось бы, принципиально нерешаемых проблем (форсированная индустриализация, победа над Гитлером, запуск первого человека в космос и т. д.). Как это вообще возможно? Такой вопрос ставит талантливый ярославский экономист и исследователь Александр Прохоров в известной, выдержавшей уже несколько изданий книге «русская модель управления».

Он также признает эту модель неэффективной, но при этом обращает наше внимание на ее… результативность! Иными словами, самыми неоптимальными средствами наша страна – на всех уровнях, от семьи до государства, – регулярно достигает совершенно невообразимых, фантастических целей. Хотя периодически возникают и не менее фантастические провалы и поражения, не обусловленные никакими внешними причинами. Провалы и победы, утверждает автор, объясняются одной и той же системой управления, одним и тем же менталитетом населения.

Прежде всего, русская система управления (далее РСУ) носит неконкурентный характер. Конкуренция в ней подавляется всеми силами и на всех уровнях. И это само по себе неплохо, так как конкуренция всегда стоит больших средств – используемых непроизводительно с точки зрения общества в целом, а также простаивающих, не вовлекаемых в оборот ввиду воздействия этой самой конкуренции. Напротив, русская система мобилизует их практически все!

Конечно, обычно она их донельзя плохо, неэффективно использует. Но в критические моменты (катастрофа, кризис, война и т. п.) КПД этой системы резко повышается за счет применения ряда инструментов: мобилизации и перераспределения ресурсов на ключевые направления; централизованного контроля, а при необходимости и репрессий сверху; высокой автономности низовых подразделений. Это и есть ключевые факторы успеха РСУ на протяжении всей российской истории.

Такая система всегда обеспечивала нашей стране неизмеримо большую степень мобилизации ресурсов, чем другим. Отсюда приоритетное внимание к организации именно мобилизационной системы – при расточительном отношении к расходованию уже мобилизованных ресурсов. «Рационально мыслящий русский управленец не тратит время и силы на экономию, он тратит их на привлечение дополнительных ресурсов». И речь не только о людях, но и о деньгах, выкачиваемых посредством налогов. Опять-таки – система неэффективна, но весьма результативна!

Какие качества РСУ воспитывает в подчиненных? Прежде всего – умение выжить, то есть пережить очередную мобилизацию. А в управленцах? Прежде всего – умение мобилизовать и перераспределить ресурсы. «В отсутствие войн, кризисов или реформ система управления пребывала в стабильном, спокойном состоянии, поддерживая готовность мобилизовать ресурсы; она как бы „точила когти“». А когда наступал час X, «выживал тот управленец, который умел, используя накопленный предшественниками опыт и собственные навыки, должным образом мобилизовать и перераспределить ресурсы». И обратно: РСУ «не давала никаких преимуществ тому, кто экономнее расходовал ресурсы и из меньшего делал большее, так что при принятии решений предстоящие затраты обычно не учитывались». В неконкурентной экономике людям нет резона оптимизировать свою деятельность, чтобы производить больше (а таких резонов действительно нет – все произведенное свыше обычного традиционно изымается властями). Зато всегда «вознаграждалось умение в нужный момент собрать ресурсы в кулак и добиться выполнения поставленной задачи».

Господствующий класс, считает Прохоров, в России составляют именно перераспределители – и не обязательно это госчиновники. Если мобилизация и перераспределение носят административный характер, на первый план действительно выдвигаются бюрократы. Но если вдело вступают другие механизмы перераспределения, например криминальные, как в 1990-х годах, то и господствующим классом делаются, пусть на недолгое время, бандиты и олигархи. «Когда в период смуты государство слабеет или разрушается, любая группа людей, которая оказалась рядом и оседлала перераспределяющие структуры и процессы, становится господствующим классом». Спасли Россию в 1990-х не они, а «челноки» и прочие мелкие производители и торговцы. Но главную выгоду получили, как обычно, перераспределители! С пистолетом и в малиновом пиджаке.

Между прочим – как и тысячу лет назад, при зарождении Русского государства. По мнению автора, именно тогда сформировались основы РСУ, ее ключевые черты, которые до сих пор резко отличаются от западных систем управления. Русь, захваченная, но не покоренная варяжскими князьями, долго не знала феодализма: это с самого начала было централизованное государство, выбивающее налоги из своих подданных путем прямого применения угрозы насилия (полюдье). Дружина сидела с князем в Киеве и ежегодно отправлялась с ним на сбор дани, а затем с собранным возвращалась в столицу – тогда как в Западной Европе каждый рыцарь сидел в своем замке и непосредственно контролировал крепостных. Увы, на Руси последнее было невозможно: племена просто перебили бы рассевшихся «на земле» дружинников.

Именно из полюдья с присущим ему военно-налоговым и централизованным характером государства Прохоров выводит генетику РСУ, которая, на его взгляд, вряд ли в принципе может измениться. По крайней мере, в опыте других стран он примеров изменения культуры управления не находит и утверждает, что любая страна скорее погибнет, чем изменит свою культуру управления.

Преимущество РСУ в том, что она изначально ориентируется на преодоление кризисов и внешних угроз. Недостаток же в том, что в мирное время она работает неэффективно, генерирует «отставание страны в тех отрасляхи сферах деятельности, которые требуют частной инициативы, частного интереса и частных инвестиций, а потому лучше развиваются в условиях децентрализации». Зато там и тогда, где централизация объективно необходима, Россия имела и сохраняет важные преимущества. Более того, «во многих случаях централизация позволяет сконцентрировать ресурсы именно на тех направлениях, которые отстают от мирового уровня в силу той же самой централизации».

Кстати, в рамках РСУ вполне есть место и свободе – и в чем-то ее даже больше, чем на Западе. Эта свобода – не наверху (там тотальная централизация, деспотизм и «вертикаль власти»), а внизу! Ведь на ежедневное текущее управление власть у нас не имеет ни времени, ни желания, ни возможности. Поэтому внутри низовых ячеек сохраняются автономия и самоуправление («кластерные структуры» в терминологии Прохорова), в обычное время они живут и управляются так, как им удобно, не спрашивая властей. Зато в критические моменты любыми средствами должны выполнить поставленную сверху задачу и, что самое интересное, имеют для этого все возможности!

Философия РСУ, таким образом, проста и результативна: «Признавайте меня как верховного владыку, выполняйте основные правила или делайте вид, что выполняете, а в остальном живите, как раньше жили. Дань давай, а остальное меня не волнует».

Александр Зиновьев

Глобальный человейник

М.: Центрполиграф, 1997

Замечательный логик, философ и социолог Александр Зиновьев (1922–2006) подарил нам новый литературный жанр – «социологический роман». В нем герои выражают взгляды автора на социальную реальность, а их действия и взаимодействия служат цели раскрытия создаваемого им образа общества. В литературной форме довольно сложные интуиции и открытия Зиновьева подаются более понятно и просто, занятно и захватывающе. Один из таких «социологических романов» представляет будущее, наступившее после падения советского коммунизма и окончательного захвата Западом всего Земного шара. Как мы знаем, такой захват действительно произошел, но он был кратковременным и далеко не полным. Сейчас этот «момент однополярности» уже в прошлом, но реванш Запада и «западнизма» в той или иной форме все еще остается возможным. Более того, воздействие Запада на образ жизни и мыслей всего человечества остается глубоким и многообразным. Поэтому представления Зиновьева о будущем, которое ждет человечество в случае реализации мечты Фукуямы о «конце истории», весьма современны и спустя 30 лет после написания… Сюжет романа образует судьба одного из низкоранговых членов образовавшегося на нашей планете «сверхобщества». Заинтересовавшись судьбой русского коммунизма XX столетия, он попадает на работу в «супермозг» цивилизации – главный столичный вычислительный центр.

Войдя в число научных сотрудников, герой постепенно разбирается в устройстве «глобального человейника» – и помогает познакомиться с ним читателю. Мир XXI века называется Глобальным Обществом (ГО) и «имеет необычайно сложную, многомерную и динамичную структуру», соединяя около 10 тыс. суверенных стран. Эти страны объединяются в бесчисленные блоки и комбинации. Главных из них три: Западный, Евразийский и Восточный союзы. Хотя формально все организации и страны равны, безусловно главную роль играет Западный союз. Здесь проживает около 1 млрд человек (всего население планеты составляет около 10 млрд), производится около половины материальных ценностей и делается 70 % научных открытий и технических изобретений планеты. Западу же принадлежат 60 % крупнейших мировых банков и корпораций. ГО «создавалось по инициативе стран Запада, под их руководством и прежде всего в их интересах». Чтобы интегрировать весь мир, страны Запада предварительно «дезинтегрировали все страны, народы и регионы планеты, поссорили их между собою, снабдили их оружием, развязали войны». После чего устроили их воссоединение в ГО – уже на новых принципах, в составе и под контролем Запада. ГО объединяет не только государства, но и предприятия, учреждения, организации и самих людей, образуя настоящее Сверхобщество. Положение отдельных стран и регионов зависит больше от их места в Сверхобществе, чем от других факторов.

Это Сверхобщество автор и называет «глобальным человейником», уподобляя его муравейнику. В чем отличие? Во всех частях и сферах человейника идет «ожесточенная борьба между „человьями“, прикрываемая и сдерживаемая, но одновременно обнажаемая и поощряемая всеми достижениями цивилизации». Ученые ГО доказали, что «общество врагов, соблюдающих правила вражды, устойчивее общества друзей, нарушающих правила дружбы». Поэтому, однажды возникнув, ГО оказалось очень устойчивым образованием и всеми силами стремится самосохраниться. Сложился единый мировой язык на основе упрощенного английского, дезинтеграционные тенденции всячески пресекаются, потенциально опасные для сохранения единства планеты страны показательно избиваются и уничтожаются в превентивном порядке. Все человечество принуждено следовать за западными странами, подражать и завидовать им. При полном триумфе компьютерной и робототехники осуществляется строжайший контроль доступа к информации, прежде всего политической, идеологической и исторической. При полном развитии культурной и информационной сферы и доступности продуктов духовного производства их потребление происходит преимущественно механически, потому что так принято, но не влияет на умонастроение и поведение людей. Ибо «наш мозг развивался вовсе не для создания богатства внутреннего мира, а лишь для борьбы за богатства мира внешнего».

По сути, внутренний мир жителей ГО, и прежде всего Западного союза, пуст, он – лишь «концентрация улыбки от уха до уха по голливудским образцам». При всем декларируемом индивидуализме и уважении к свободе личности здесь господствует обезличка, всем правит и все определяет социальный статус, а не личность. Индивидуализм здесь в почете, как и самомнение людей, поддерживаемое всевозможными средствами. Но самой индивидуальности места нет, все строго иерархично, и даже «сам способ образования индивидуализированной элиты общества исключает проявление в ней личностей». Эта элита – суть лишь социальные символы элитарности, «они еще более пусты внутреннее, чем обезличенные миллионы». Таким образом, «результатом эволюции Я-цивилизации явился мир безликих величин». В этом огромном, многомиллиардном едином обществе есть, однако, своя стратификация. На вершине ее – «западоиды», которые создали ГО и стали его правящей расой. «Господствующее положение западоидов на планете общепризнанно… Все прочие народы подражают западоидам, завидуют им, стремятся попасть в их число и, само собой разумеется, ненавидят и презирают их». Тревогу в обществе вызывает не власть западоидов, а тенденция к сокращению их числа ввиду спада рождаемости. Дети для западоидов стали слишком дорогим и обременительным удовольствием, так что численность населения поддерживается только благодаря иммиграции с других континентов.

Почти половина семей западоидов – неполные, да и внутреннее устройство семей практически полностью переведено на рыночные обезличенные рельсы. «Дети в семьях проходят первую жизненную тренировку на качества западоидов – на заглушение человеческих чувств и выработку способности притворства и выдержки». В основном детей воспитывают не родители, а комиксы, мультфильмы и видео. Затем они попадают в школу, где им преподают и воспитывают их уже не люди, а роботы. Роботизирован не только процесс образования, но и его содержание: «нас учат не столько понимать что-то, сколько оперировать с интеллектуальной техникой». Функции понимания у людей отняты и переданы компьютерам, от людей требуется только уметь ими пользоваться. В результате молодежь поднимается только на самый примитивный уровень интеллектуальной техники, потому что просто не умеет думать: этому не учат! Зато учат – с самого раннего возраста – всему, что связано с сексом, и люди научаются отлично в нем разбираться, так что «уже никогда потом не испытывают никакого ощущения тайны, возвышенности, божественности и любви». Вместе с любовью, однако, уходит и сексуальная потенция западоидов, качество их спермы и способность к зачатию, что еще больше сокращает их количество и долю в мировом населении… Вы все еще уверены, что читаете антиутопию, а не реалистический роман из современной жизни?

Богатство

Карл Поланьи

Великая трансформация

Политические и экономические истоки нашего времени

СПб.: Алетейя, 2014[18]

Знаменитый экономист середины XX столетия, венгр Карл Поланьи в своем главном труде описал драматическую историю возникновения и утверждения капитализма. «Строй свободных собственников», провозглашенных тогдашними фукуямами венцом творения и счастливым концом человеческой истории, рухнул под собственной тяжестью и сгорел в огне двух мировых войн. И произошло это не по каким-то внешним причинам, а в результате органического саморазвития «свободного капитализма». На его руинах возникла совершенно другая государственно-монополистическая модель капитализма. Ей суждено было прожить около полувека – и тоже пасть. Сегодня мы живем в рамках третьей модели, которая тоже уже дала течь. Как видим, капитализм непрестанно меняется, движимый внутренними противоречиями. Его новые фазы порой напоминают предыдущие. Так, современный «турбокапитализм» в некоторых важных моментах вернулся к истокам: свел на нет профсоюзы, критически ослабил социальное законодательство, подорвал социальные связи, снял иммиграционные ограничения, выхолостил прогрессивное налогообложение. Такое «возвращение в детство» капитализма сопровождается возрождением в новой оболочке либеральных мифов, скрывающих суть этого общественного строя.

В высшей степени полезно вернуться к текстам Поланьи, чтобы понять, насколько далеки эти мифы от реальных процессов утверждения капитализма и его внутренней трансформации. Цивилизация XIX века, напоминает он, бесславно рухнула. Потерпели крушение все основные ее институты: система равновесия сил, международный золотой стандарт, саморегулирующийся рынок и либеральное государство. Идея саморегулирующегося рынка оказалась самой настоящей утопией: «подобный институт не мог бы просуществовать сколько-нибудь долго, не разрушив при этом человеческую и природную субстанцию общества». Общество, разумеется, сопротивлялось, что вносило дезорганизацию в работу свободного рынка. «Система равновесия сил уже не могла обеспечивать сохранения мира, коль скоро мировая экономика… потерпела полное банкротство». До тех пор не столько миролюбие великих держав, сколько международный финансовый капитал, заинтересованный в мировой торговле и инвестициях, предотвращал по-настоящему разрушительные войны. Однако уже около 1900 г. ввиду резкого обострения соперничества различных группировок международного финансового капитала начался распад мировой экономики. Он и стал причиной быстрого роста политической напряженности, в конце концов вылившейся в две мировые войны, похоронившие прежний порядок.

В итоге свободный рынок был вытеснен новыми формами экономической организации, он подвергся крупномасштабной государственной регуляции, на смену золотому стандарту пришли фиатные валюты, а «равновесие сил» уступило место разделу мира между США и СССР К моменту написания «Великой трансформации» новая модель еще не устоялась, шла борьба за то, какой она будет. Но прежняя модель уже пала, и это было закономерно, считает Поланьи, поскольку «первопричины катастрофы лежат в утопической попытке экономического либерализма создать саморегулирующуюся рыночную систему». Рыночную цивилизацию разрушили те самые механизмы, которые должны были обеспечивать рост материального благосостояния. Золотой стандарт лишил национальные правительства возможности легитимно защищать собственные рынки. Разрушительное воздействие рыночных сил пытались ограничить решениями центральных банков и таможенными тарифами. Протекционизм заставлял капиталистов искать политически незащищенные рынки, что привело к колониальному разделу мира между самыми сильными державами. Протекционизм же способствовал превращению конкурентных рынков в монопольные – как внутри, так и вовне национальных границ. Рынки земли, труда и денег все в меньшей степени оказывались свободными, и равновесие на них требовало поддержки уже не экономическими, а политическими методами. Итак, рынок съел сам себя.

В целом рыночная цивилизация XIX века, по мнению Поланьи, была слишком «экономической», чтобы выжить. Она представляла собой странное исключение из человеческой истории, в которой экономические мотивы всегда находились на втором или третьем месте по сравнению с социальными. Капитализм перевернул все с ног на голову, и люди, естественно, всегда пытались и будут пытаться поставить на его пути заслоны и преграды. Чем успешнее капитализм будет бороться против социальных институтов, защищающих людей от него, тем быстрее он уничтожит собственно человеческое общество. Чем сильнее будет сопротивление людей, тем сильнее будет подорвана свобода рынка, определяющая суть «свободного капитализма». В обоих случаях борьба людей против свободного рынка ведет к его краху и приближает создание новой, регулируемой модели, где рыночные силы оказываются подчинены другим императивам. Это совершенно не означает уничтожения индустриальной цивилизации, она будет только поставлена на службу человеку, тогда как утопический эксперимент либералов XIX века превратится всего лишь в ужасное воспоминание. «Рыночная система перестанет быть саморегулирующейся, даже в теории, ибо она уже не будет включать в себя труд, землю и деньги».

Поланьи видит несколько вариантов такой системы. Начнем с тоталитаризма, подчиняющего экономику абсолютной власти, избавленной от любых демократических ограничений. Это тоже способ лечения проблем свободного рынка, но такой, что от болезни ведет к смерти. Фашистская версия тоталитаризма, считал ученый, будущего не имеет, свою силу и влияние она получила ситуативно – благодаря стремлению униженной Версальским договором Германии воспользоваться моментом и восстановить свой статус великой державы. Гитлер пытался ускорить гибель старого мира, «рассчитывая получить фору перед конкурентами». Напротив, Советская Россия была искусственно изолирована Западом от мировой экономики и поэтому вынуждена искать свой автаркический вариант развития. Он оказался достаточно успешным, поскольку его строительство шло рука об руку с распадом системы «свободного рынка» и отнюдь не противоречило главному тренду общемирового развития. Здесь мы тоже видим всего лишь ситуативность. Наиболее же перспективен, с точки зрения автора, третий вариант – «социализм», под которым имеются в виду европейская социал-демократия, британский лейборизм и американский «Новый курс». Такой социализм есть «присущее индустриальной цивилизации стремление к выходу за рамки саморегулирующегося рынка путем целенаправленного подчинения его демократическому обществу». Именно он имеет наибольшие шансы загнать в бутылку капиталистического джинна, уничтожающего все вокруг своим духом абсолютного эгоизма, и стабилизировать мировое сообщество на новых – а на самом деле вполне традиционных и всегда присущих человеческому обществу, – началах.

Джованни Арриги

Долгий двадцатый век

Деньги, власть и истоки нашего времени

М. Территория будущего, 2006

Один из лидеров «мир-системной» школы в экономике и исторической социологии, выходец из семьи швейцарских банкиров и американский профессор Джованни Арриги посвятил свою главную работу истории эволюции мировой капиталистической системы. Он строит свой подход на сопоставлении «территориалистских» (имперских и государственных) и капиталистических логик власти, представляя историю человечества в последние семьсот лет как продукт их сотрудничества и противоборства. Кроме государственных и экономических элит в этой картине присутствуют и социальные низы, но их роль ученый очерчивает очень скупо. Главными игроками для него являются государства и экономико-финансовые клики (капиталистические классы).

В отличие от господства, основанного на принуждении, гегемония есть культурная сила, способная представить собственный интерес гегемона как общий интерес людей, их групп и целых стран. Гегемония в международных отношениях никогда не строилась только на голой силе, ибо никогда силы не было достаточно для подчинения всех – одному. Так, голландская гегемония в XVII веке сформировалась как инфраструктура, образец и инструмент противодействия более слабых европейских наций испанской короне, пытавшейся создать мировую империю. Вместо мира-империи получилась капиталистическая мир-экономика, руководимая и направляемая Голландией. Затем, по мере подъема новых крупных наций, прежде всего Франции и Британии, голландская гегемония ослабла и уступила место британской. Та в свою очередь стала возможной благодаря политике «фритредерского империализма».

Прямо подчиняя и захватывая колонии где только можно, Британия в то же время в одностороннем порядке открыла свой внутренний рынок для товаров со всего света. Благодаря этому она обрела инструмент для управления всей мировой экономикой. Этот инструмент в сочетании с политикой поддержки глобального баланса сил между державами («европейский концерт») и альянса с космополитической финансовой олигархией позволил Британии эффективно управлять мировой системой. Британская экспансия, развивая мировой рынок, соответствовала не только британским национальным, но и общим мировым интересам, что укрепляло и поддерживало британскую гегемонию. Возникнув как объединение всех монархов, недовольных агрессией наполеоновской Франции, британская гегемония затем превратилась в объединение состоятельных граждан всех держав, заинтересованных в обогащении путем международной торговли и развития ориентированной на нее промышленности.

Итак, Британия стала двуединой – имперской и капиталистической – державой, соединив инструменты и институты древних территориалистских династических империй и новых капиталистических государств. Получая огромную дань от колоний, Лондон обращал ее в капитал, вкладываемый по всему миру, и тем самым превратился в мировой финансовый центр. Фунт стерлингов стал всемирной резервной валютой, а Лондон – родным домом для «финансовой олигархии – тесно связанных между собой космополитических финансистов». Их глобальные сети превратились в еще один инструмент «британского управления межгосударственной системой» (правители, делающие неугодные британцам шаги, тут же оказывались лишены международного кредита).

Кризис британской гегемонии стартовал в конце XIX века в связи с подъемом двух новых крупных держав – Германии и Америки. Преимуществом немцев было эффективное соединение науки, промышленности и армии, породившее мощный военно-промышленный комплекс. Однако в мировом рыночном кругообороте Германия осталась донором, а не бенефициаром. Ее дань Лондону как центру мировой торговли и финансов дополнялась данью Нью-Йорку в виде потоков капитала, рабочей силы и предпринимательских ресурсов. Рост немецкого ВПК не переходил в рост влияния Германии на мировой рынок. Именно поэтому Германия бросила военный вызов гегемону, значительно ослабила его в двух мировых войнах, но и сама в итоге рухнула и отказалась от амбиций.

Перезревший плод британской гегемонии упал в руки США. Их главным преимуществом стал гигантский масштаб экономики, сформировавшийся благодаря территориальной экспансии и протекционистской политике. Открывая просторы Американского Запада для капиталистического освоения, США запрещали импорт товаров, но благоприятствовали импорту капиталов, технологий, рабочих рук и предпринимательских талантов. Так они создали настоящий насос, высасывавший наиболее ценные элементы европейской экономики. Размер американского рынка превзошел британский уже к началу XX века. Другим преимуществом США стали низкие оборонные издержки – если империя Лондона требовала постоянно растущих расходов на защиту колоний, то защита «мирового острова» обходилась США кратно дешевле. Наконец, рост мировой торговли и включение в нее Азии симулировали перемещение торговых потоков от Атлантики к Тихому океану, что позволило США перехватить у Британии роль главного узла мировой торговли.

Американская гегемония отличалась от британской своим антиимпериализмом. Если британцы опирались на буржуазию всего мира, чье стремление к обогащению ставилось ими выше привилегий и амбиций династий и аристократий национальных государств, то американцы оперлись на стремление широких масс всего мира к нормальной жизни («широким потребительским возможностям»). Они поддержали и легализовали процесс деколонизации, быстро включая освобождающиеся народы бывших колоний в мировой рынок уже на новых принципах. Это не были принципы свободной торговли британского образца. Отказавшись от территориального империализма, американцы пошли вперед по пути создания институтов глобального управления. Мировая система была приспособлена американцами для включения в нее прежде бесправных незападных народов и широких масс населения на самом Западе. Национальные правительства были резко ограничены в своих суверенных правах, например, на ведение внешних войн и на подавление неугодных им требований и действий широких масс граждан. Мировые деньги перешли под контроль ФРС, действующей в тесном контакте с центробанками нескольких важнейших союзных держав. Мировая торговля управлялась через механизмы ГАТТ (предшественницы ВТО), мировая политика – через ООН и НАТО.

В целом роль торговли в мировой экономике снизилась по сравнению с временами британской гегемонии. Главное значение получили прямые иностранные инвестиции, осуществляемые транснациональными корпорациями. До половины общего объема международной торговли превратилось во внутреннюю торговлю между национальными подразделениями транснациональных корпораций. ТНК стали новым весомым фактором, влияющим на политику всех правительств, включая американское. Таким образом, межгосударственная система при американской гегемонии санкционировала значительное ограничение национального суверенитета, включая власть правителей над своими подданными.

Внутренним механизмом мировой гегемонии Арриги считает «циклы накопления капитала». Если все государства-гегемоны капиталистической эпохи ориентировались как на образец и первоисточник на Венецию, то нетерриториальные деловые организации (такие как ТНК) ориентируются на Геную – впервые породившую широкую конфигурацию денежных потоков, не привязанных ни к какой конкретной территории, но при этом контролировавшую богатейшие и сильнейшие государства своего времени. Сформировавшаяся тогда международная финансовая олигархия была и останется верхним этажом мирового капитализма, всегда действующим по своим правилам.

Вкратце «системный цикл накопления» выглядит так: европейская мир-экономика осуществляет крупную материальную экспансию «посредством прокладки новых торговых маршрутов и задействования новых районов коммерческой эксплуатации». За ней следует этап финансовой экспансии, укрепляющей доминирование капитала над расширившейся мир-экономикой. Параллельно формируются силы – соперники, использующие противоречия и слабости существующего порядка для последующего восхождения к командным высотам мир-экономики. Обе фазы экспансии организует и возглавляет класс капиталистов, присваивающий наибольшие прибыли. Но если на первой фазе в среде капиталистов господствует кооперация (всем хватает места для роста и развития), то на второй конкуренция резко обостряется, становится антагонистической войной на взаимное уничтожение. Эта смена тенденции в середине цикла вызывает «сигнальный кризис», обозначающий исчерпание возможностей для вложений избыточного капитала в существующие материальные активы. Происходит переключение гегемонического класса с торговли и производства на финансовое посредничество и спекуляции. Именно этот, второй период обычно называют прекрасной эпохой. Затем наступает «терминальный кризис», знаменующий падение прежнего гегемона и замену его новым.

Первый системный цикл накопления капитала Арриги относит к XVI веку, когда сеть купцов и банкиров Генуи организовала финансовое обслуживание Испанской колониальной империи. Она превратила избыток капитала, сформировавшийся в Италии в результате интенсивного развития капиталистических городов-государств (от Милана до Венеции), в источник финансирования испанских военно-политических авантюр. Не серебро Нового Света, а прибыли итальянских купцов, трансформированные генуэзскими банкирами в займы короне, давали испанцам средства на столетнюю войну за доминирование в Европе и мире. Открытый генуэзцами системный цикл накопления затем повторился трижды – руками голландских, британских и американских капиталистов.

Время, отведенное под полный цикл накопления, Арриги именует «долгим веком». Долгий XX век – это время четвертого, американского цикла, стартовавшего в начале XX века и завершающегося в наши дни. В межвоенный период крах британской гегемонии сменился восхождением американской, основанной на экспансии большого количества вертикально интегрированных компаний. Построенные благодаря освоению огромных континентальных пространств США, а затем поглотившие все зависимые от них переделы и сектора рынка, они устремились в транснациональную экспансию. Профинансировав «план Маршалла» и другие программы помощи и объявив СССР холодную войну, потребовавшую гигантских расходов на перевооружение, новый гегемон запустил фазу материальной экспансии (1948–1968). Западный мир благодаря этому осуществил невиданный скачок в развитии производства и общем процветании.

Затем в 1968–1973 гг. произошло очередное «переключение» – сигнальный кризис, обозначивший невозможность дальнейшей материальной экспансии. Усиление конкуренции со стороны восстановившихся Европы и Японии, рост издержек на зарплату и сырье обессмыслили дальнейшие вложения американского бизнеса в традиционные сферы хозяйства. Избыточные капиталы стали изыматься из торговли и промышленности и перебрасываться в финансовые спекуляции. Попытки американского правительства стимулировать собственную экономику привели лишь к долговой эскалации. И тогда Рейган поддался давлению международной финансовой олигархии, отказавшись поддерживать отечественную промышленность. Так запустилась фаза финансовой экспансии, о которой сегодня вспоминают как об очередной ушедшей «прекрасной эпохе» капитализма. И как всякая финанциализация, она нанесла смертельный удар по среднему классу Запада, резко увеличив неравенство – ведь от игры на финансовых рынках, в отличие от развития промышленности и торговли, могут получать выигрыш лишь самые богатые.

Теперь система движется к своему терминальному кризису, но ее преемник пока не виден. Наиболее вероятным претендентом на эту роль Арриги считал Японию (книга вышла в 1994 г., до начала многолетней стагнации в Японии и китайского «экономического чуда»). Эта страна тесно связана с США соглашениями политического обмена (силовая защита в обмен на экономическую поддержку) и не обладает значимым военным и государственным ресурсом, чтобы стать мировым гегемоном. Теоретически можно предположить вариант перезаключения такого союза на новых условиях, когда лидером в альянсе станет Япония. Другим вариантом видится создание глобальной империи на базе уже существующих органов международного управления (G7, МВФ, СБ ООН и др.). Третий сценарий предполагает гибель капиталистической системы в огне новой мировой войны из числа тех, что всегда сопровождали падение очередной гегемонии.

Джеффри Сакс

Эпохи глобализации

География, технологии и институты

М.: Издательство Института Гайдара, 2022

Глобализация существенно изменила лицо нашей планеты за последние три десятилетия – и продолжает его менять! Баланс плюсов и минусов динамично меняется. Например, «выгоды глобальной торговли и путешествий всегда сопровождались всемирным распространением инфекционных и других болезней» – напоминает американский экономист Джеффри Сакс. Но и глобализация науки внесла свой вклад в борьбу с распространяющимися болезнями… Итак, все сложно! Можно ли поставить глобализацию под контроль, сместив баланс в пользу бенефитов? Это трудно по нескольким причинам. Во-первых, глобализация «предполагает замысловатое переплетение физической географии, человеческих институтов и технических умений и навыков». Во-вторых, глобализация – это явление далеко не новое. «Человечество было глобализованным всегда», – утверждает ученый, однако характер глобализации менялся от эпохи к эпохе. Всего Сакс выделяет семь таких эпох. Каждая из них приводила к изменениям всемирного масштаба благодаря взаимодействию географии, технологий (производственных систем) и институтов (политики, законов, направляющих культурных идей и практик). Автор ставит в этой связи пять главных вопросов: каковы главные движущие силы изменений? Как взаимодействуют география, технологии и институты? Как изменения проникали из одного региона мира в другой? Как изменения повлияли на глобальную взаимозависимость и какие уроки глобализации помогут нам сегодня?

Все началось около 70 тыс. лет назад – в палеолите. Охотники и собиратели, постоянно передвигаясь в поисках ресурсов для пропитания, вступали в новые для себя регионы. Им приходилось осваивать новые способы поиска, ловли и сбора добычи – и конкурировать с другими гоминидами (наподобие неандертальцев и денисовцев). Соперничество с ними внесло вклад в формирование базовых культурных паттернов, сохранившихся до наших дней. Завершение Ледникового периода обозначило наступление второй, неолитической эпохи глобализации. Был сделан принципиальный прорыв: появилось сельское хозяйство двух видов (земледелие и скотоводство). Кочевники стали оседать на земле. Масштаб сотрудничества между людьми вырос: от клана – к деревне, затем появились политические и торговые отношения между деревнями. Торговля редкими предметами велась на расстояния в сотни километров. «Одомашнивание лошади ознаменовало наступление третьей эпохи глобализации – эпохи всадников» (примерно от 3000–1000 г. до н. э.). Благодаря лошади стали возможны быстрая наземная транспортировка и передвижение на дальние расстояния. Одомашнивание лошади – поистине революционная технология! В политике лошадь «ускорила появление государства», произошла и революция в военном деле.

Около 1000 г. до н. э. наступила «классическая эпоха» глобализации. Возникли крупные сухопутные империи, конкурирующие друг с другом и развивающие территориальную экспансию, «необычайную роль в восхождении империй играли идеи. Стимулами для крупных империй выступали новые религиозные и философские взгляды». Установилась трансъевразийская торговля – от Рима до Китая. Около 1400 г. н. э. «достижения в океанском мореплавании и военных технологиях способствовали переходу к новой – океанической – эпохе». Впервые империи стали трансокеанскими (по сути – мировыми). За этим последовали подъем мультинациональных корпораций, расширение трансокеанской торговли, массовое перемещение людей через океаны. Политика приобрела глобальный масштаб, начались мировые войны, ведущиеся одновременно на нескольких континентах. Около 1800 г. все снова изменилось: на сцену выступила промышленность, что привело к индустриальной эпохе глобализации. Могущественный союз науки и технологий породил несколько последовательных волн прогресса. Энергию дало ископаемое топливо: уголь, затем нефть и газ. Быстро росли производство продовольствия и численность мирового населения. Появился первый по-настоящему мировой гегемон – Великобритания (около 1945 г. эта роль перешла к США).

Около 2000 г. Сакс датирует наступление седьмой, современной эпохи глобализации, которую называет цифровой. Ее движущая сила – всеобщая цифровизация. Информационные технологии вторглись во все сферы жизни людей, глобальная передача данных стала вездесущей. «Повсеместные потоки информации глобализировали экономику и политику более прямым и безотлагательным способом». Появились возобновляемые источники энергии: солнце, ветер, приливы. В военном деле особую роль начали играть кибервойны. В геополитике гегемонизм уступил место многополярности. Три важнейших проблемы современной глобализационной эпохи Сакс видит так: сможем ли мы выбрать «путь общего процветания, социальной инклюзивности и устойчивости окружающей среды» (вызов устойчивого развития)? Как должно быть организовано глобальное управление в многополярном мире (вызов многостороннего управления)? Возможен ли мир во всем мире, и если да, то на основе какой модели человеческого взаимопонимания и этики (вызов универсальных ценностей)? Все эти вопросы остаются нерешенными, вокруг них ведется ожесточенная борьба.

Автор предлагает несколько важных выводов из истории глобализации. Во-первых, изменения ускоряются по суперэкспоненте, «их темпы нарастали, а наибольшие перемены произошли в самом недавнем прошлом». Это подтверждает динамика мирового населения и уровня урбанизации, а также объем глобального валового продукта на душу населения. Во-вторых, глобализация приводит к увеличению масштаба рынка, что, согласно экономической теории, способствует более высоким доходам населения и более быстрому росту. Таким образом, сама по себе глобализация позитивно влияет на мировую экономику и благосостояние людей (хотя возможны и значительные отклонения, во многом обусловленные географией). В-третьих, глобализация ведет к общественному прогрессу, но этот прогресс проблематичен – не только из-за стимулируемого им неравенства, но и из-за нерешенности «проблемы Мальтуса», то есть опережения роста рождаемости над ростом наших возможностей поддерживать жизнь продовольствием и другими ресурсами. В-четвертых, глобализация приводит не только к урбанизации, но и к постоянному перемещению рабочей силы из первичного (сельское хозяйство) и вторичного (промышленность) секторов в третичный (рынок услуг), и этот процесс, кажется, неостановим. В-пятых, двигателем глобализации являются не отдельные факторы, даже столь масштабные, как технологии, институты и география, но их интенсивное взаимодействие. Именно благодаря интенсивности такого взаимодействия, полагает Сакс, в свое время произошла Промышленная революция, и оно же двигает мир вперед в современную – цифровую – эпоху глобализации.

Скотт Рейнольде Нельсон

Океаны зерна

Как американская пшеница изменила мир

М.: Директмедиа Паблишинг, 2023[19]

Взаимосвязь между доступностью продовольствия и социальными потрясениями в разных странах и эпохах подмечена давно. Достаточно вспомнить примеры дефицита продовольствия в Париже и Санкт-Петербурге, оказавшего огромное влияние на революционные перевороты 1789–1792 и 1917 гг. соответственно. Из более свежего – резкое повышение цен на продовольствие в мире незадолго до Арабской весны 2010–2011 гг. Но как именно войны и революции связаны с пшеницей – основным источником дешевых углеводов для населения европейских стран? Изучению этого вопроса посвятил свою книгу американский экономический журналист и историк Скотт Нельсон. По его мнению, именно борьба за дешевое зерно стала движущим фактором войн и революций в последние двести лет. Начиная с русско-турецких войн времен Екатерины Великой кормилицей Европы стала освобожденная от турецкого владычества и татарских набегов Новороссия – с ее лучшими в мире черноземами и идеальной логистикой, замкнутой на Одессу как главный экспортный порт на Черном море. Если прежде экспорт зерновых из России ограничивался отсутствием дорог и портов, то теперь все изменилось. Еще до начала наполеоновских войн Ливорно, Лондон и Ливерпуль превратились в главные порты – импортеры русского зерна. Эффективность центрально– и западноевропейских полей резко упала, не в силах выдержать конкуренцию с огромными объемами дешевой пшеницы из Одессы, были введены запретительные «хлебные законы», но русское зерно все равно пробивало себе путь на европейские рынки.

Эпидемия картофельной чумы в 1840-х годах не только привела к крупнейшему голоду в Ирландии, но и побудила европейские элиты смягчить законы, защищавшие собственных аграрных производителей, в пользу закупок заграничного зерна. В выигрыше оказались не только Россия, но и Америка. Так «началась столетняя конкурентная борьба» двух стран за право накормить рабочий класс Европы. Сначала в этой борьбе безусловно лидировали русские. Но в 1860-е годы, после Гражданской войны в США, ситуация изменилась. Это стало следствием целого ряда технологических, финансовых и политических перемен. Освобождение крестьян в России надолго парализовало отечественное сельское хозяйство: помещики лишились рабочих рук, а крестьяне стонали под гнетом непосильных выкупных платежей за землю. Американские капиталисты, напротив, не только получили громадные выгоды от уничтожения рабства, но и придумали новый финансовый инструмент – фьючерсный контракт. Вкупе с трансатлантическим телеграфом и новыми океанскими пароходами фьючерс радикально снизил риски для торговцев зерном. Именно фьючерс создал систему всемирной торговли зерном в том виде, в каком она существует сегодня. Главным центром этой системы стала не Одесса, а Чикаго с его зерновой биржей и удобными судоходными каналами, по которым зерно перебрасывалось с американского Запада на Восток и далее в порты Северной Атлантики.

За 1868–1872 гг. цены на пшеницу в Европе упали вдвое! На тех же кораблях, которые везли американское зерно на Восток, обратным путем следовали миллионы европейских иммигрантов. Расцвет Одессы завершился, а в зернопроизводящих районах России, Германии, Австро-Венгрии и Османской империи начался длительный период упадка. Наоборот, Западная Европа, получив подпитку в виде дешевого хлеба, резко ускорилась в развитии. В выигрыше оказались не только рабочие, которые теперь могли позволить себе гораздо лучше питаться, но и элиты, научившиеся через импортные пошлины на хлеб расширять свои бюджетные возможности. Германия, Франция и Италия «обчистили карманы рабочих, чтобы купить канонерки… Великие державы построили военно-морские и торговые флоты», которые превратили Африку и Азию в их колониальные угодья. Россия смогла оправиться от американского удара только к 1890-м годам. Нельсон пишет о дерзком плане Сергея Витте проложить железнодорожный путь на Дальний Восток с выходом к незамерзающему порту – Порт-Артуру, этой своеобразной новой Одессе. Целью было вовлечь в сельскохозяйственный оборот новые земли в Сибири и Центральной Азии и создать новое, азиатское направление для зернового экспорта. Этот план вовлек Россию в схватку за контроль над Северным Китаем (Маньчжурией), завершившуюся поражением в Русско-японской войне.

В итоге железная дорога была проложена, но план не сработал, громадные инвестиции (в основном на заемные европейские деньги) не окупились. В стране разразилась первая революция… Единственным экспортным направлением для России осталось черноморское. Увы, в случае войны русский зерновой экспорт легко блокировался Стамбулом, из-за чего и возникла мечта русской аристократии и буржуазии захватить «Святую Софию» и проливы. Первую мировую войну автор называет «войной за иностранный хлеб». Основная борьба в ней разворачивалась не на сухопутных, а на морских театрах. Антанта лишилась русского хлеба, заблокированного турками в Одессе, но сумела нейтрализовать все попытки немецкого флота через неограниченную подводную войну перерезать снабжение американским зерном. Германия и ее союзники, напротив, доступ к иностранному хлебу потеряли. В результате к 1918 г. они уже вовсю голодали и были принуждены капитулировать, хотя так и не потерпели военного поражения. Все европейские империи, кроме Британской, рухнули, а первенство в мире стало переходить к новой, Американской империи, выросшей на торговле дешевым зерном. В России победившие большевики сначала раздали землю крестьянам, а затем забрали ее обратно, вновь превратив зерно в главный экспортный товар, чтобы осуществить дорогостоящую индустриализацию.

Если первым главным героем книги Нельсона является зерно, то вторым – загадочный персонаж рубежа XIX–XX веков, революционер и богач Александр Парвус. Именно он пришел к выводу, что «пшеничные поля – главное богатство России и Америки… что банковские вклады – самое уязвимое место империи, что борьба за контроль над узловыми пунктами международной торговли зерном – первопричина Первой мировой войны». Страстный противник царизма, Парвус приложил огромные усилия для модернизации Турции после младотурецкой революции 1907 г. Он был посредником между турецкими военными и немецкими промышленниками, когда потребовалось перевооружить армию и защитить черноморские проливы от союзников. Он помогал немецкому Генеральному штабу установить связи с русскими революционными эмигрантами и организовать знаменитый «запломбированный вагон», на котором Ленин и его соратники весной 1917 г. вернулись в Россию. И даже если рассуждения о вкладе Парвуса в главные события начала XX века преувеличены, неоспоримым фактом остается его авторство теории, постулирующей, что «зерно правит миром». Теории, которую применяет к современной истории мира Скотт Нельсон.

Ха-Джун Чанг[20]

23 тайны: то, что вам не расскажут про капитализм

М.: ACT, 2014

После трех с половиной десятилетий идеологической монополии, установленной неолиберализмом, мало кто в мире понимает, как на самом деле устроена капиталистическая экономика, каковы ее правила и исключения, к каким последствиям ведет экономическая политика и есть ли альтернатива существующему положению дел. Кембриджский экономист Ха-Джун Чанг полагает, что логичным результатом неолиберального курса стала Великая рецессия – крупнейший (после 1930-х годов) мировой кризис, последствия которого не преодолены до сих пор. Нам предлагали просто положиться на рынок и не мешаться у него под ногами, обещая взамен всеобщее обогащение. Увы, на практике «политика свободного рынка привела к замедлению темпов роста, усугублению социального неравенства и повышению нестабильности». В странах побогаче эти явления маскировались грандиозной раздачей кредитов почти всем желающим. В странах победнее не было даже такой возможности, так что там жизнь за столь длительный промежуток вообще не улучшилась. Есть ли исключения? Есть, и это… Китай и Индия! По странному совпадению эти страны отказались принимать политику свободного рынка, позаимствовав только некоторые ее элементы. Благодаря этому они обеспечили быстрый экономический рост и сокращение бедности, правда, ценой резкого роста неравенства.

Неэффективность неолиберального курса очевидна всем, кто умеет видеть: это учение, будучи реализованным на практике, не выполняет данных обещаний. Но есть ли ему альтернативы? Любая идеология пытается представить себя единственно истинной и опорочить конкурентов либо даже отрицать их существование. Вот и о более эффективных моделях капитализма мы почти не знаем ввиду засилья неолиберальной пропаганды. А эти варианты есть, их много, они абсолютно реалистичны и более успешны по сравнению с тем, что предлагают неолибералы (именно поэтому говорить о них в «приличном обществе» считается некомильфо). И это не КНДР, а развитые капиталистические страны, которые, будучи вынуждены на словах поддерживать неолиберальную риторику, на практике все делают иначе. Чтобы рассказать о них, Ха Джун Чанг формулирует 23 тезиса, являющихся частью неолиберального символа веры, и последовательно разоблачает их на реальных примерах.

Начнем с базового постулата о «свободном рынке»: утверждают, что любое ограничение, которое вводит правительство на свободное движение рыночных сил, снижает эффективность обмена и в конечном счете делает нас беднее. Если предоставить людям «свободу выбора», они быстро разбогатеют! Увы, любой рынок по определению имеет пределы и рамки, которые устанавливаются правительством. И любое правительство всегда вовлечено в происходящее на рынке. Неолибералы не исключение, они очень жестко регулируют рынки, но только там и тогда, где и когда это выгодно их спонсорам из крупного бизнеса.

Скажем, в XIX веке Британия провозгласила нечестивым делом торговлю людьми и упорно боролась за принятие этого запрета всем миром. Как же так, зачем запрещать торговлю столь ценным товаром, зачем мешать работорговцам накапливать богатство и вносить свой вклад в процветание родины? Или детский труд на английских фабриках: он был запрещен только после длительного и яростного сопротивления их хозяев. Каждый запрет такого рода давался тяжело, но в конечном счете сделал наш мир лучше. Любое ограничение или, наоборот, либерализация рынка – это сиюминутное политическое решение, принимаемое в конкретных обстоятельствах благодаря сложившемуся в этот момент уникальному соотношению сил. Идеология же свободного рынка используется бизнесом и его агентами во власти только в тех случаях, когда им это выгодно. Никто из них не думал об идеологии в 2008–2009 гг., когда американские власти залатывали дыры в балансах крупнейших частных банков и страховых компаний! Эти средства были колоссальными, и это были средства налогоплательщиков, используемые для спасения частной собственности… Не правда ли, странное поведение для неолибералов? Нет, абсолютно нормальное, ведь неолиберализм – он «для кого надо», а остальным просьба не беспокоиться. «Символ веры» имеет весьма относительное влияние на практику неолиберализма, он обращен к доверчивым массам, а реальную политику определяют крупный бизнес и его агенты в своих интересах. И они весьма прагматичны, легко отбрасывают постулаты «единственно верного учения» сплошь и рядом, где им это выгодно.

Кстати, о частной собственности: неолиберализм предполагает, что только частная компания может добиться успеха, поскольку лишь ее владельцы способны заботиться о ее бизнесе по-настоящему. Одной из движущих сил неолиберального курса стала приватизация госкомпаний, другой – «возвращение компаний акционерами», то есть смена менеджмента частных компаний с целью заставить их меньше тратить на развитие и больше отчислять акционерам в качестве дивидендов. Увы, в большинстве случаев приватизированные компании стали работать не лучше, а хуже. Многие из них по-прежнему требуют обширных государственных дотаций. А некоторые даже пришлось вернуть государству в результате полного развала работы новыми частными владельцами (хрестоматийный пример Британских железных дорог)! Но даже успешные частные компании постепенно движутся к упадку в результате диктата акционеров, выбирающих большие дивиденды в ущерб капиталовложениям в будущее. Максимизация акционерной стоимости часто вредит самой компании, не говоря уже о ее работниках, потребителях и поставщиках. Именно эти три силы, наиболее заинтересованные на практике в процветании компании, благодаря неолиберальному курсу оказываются лишены влияния на корпоративную политику. Результат ожидаем: частные акционеры богатеют, компании стагнируют, рабочих увольняют, потребителей лишают свободы выбора, неравенство растет.

И таких «тайн капитализма» автор раскрывает немало. Макроэкономическая стабильность – еще один фетиш неолибералов – не делает экономику стабильнее, а чаще всего подрывает потенциал ее роста. Бедная страна не может разбогатеть, следуя неолиберальным советам. Африка и другие слаборазвитые страны мира вовсе не обречены на нищету и отсталость вследствие якобы «лени» или «примитивности» их населения. Если богатые богатеют, это не делает богаче все общество. Сверхвысокие зарплаты менеджеров не имеют никакого разумного обоснования, кроме алчности частных акционеров компаний (те готовы много платить топ-менеджерам за политику высоких дивидендов и при этом не думать о будущем самой компании). Интересы частного бизнеса далеко не всегда совпадают с интересами страны и общества, а чаще, наоборот, им прямо противоречат. «Общество равных возможностей» на самом деле не обеспечивает людям равных возможностей: юридическое равенство на практике неосуществимо из-за крайне неравномерного распределения общественного богатства. И, наконец, для хорошей экономической политики совершенно не требуются хорошие экономисты! «Чудо» Японии, Южной Кореи, Тайваня было сотворено правительствами, в которых таких экономистов не было! Зато они с избытком были представлены в правительствах стран, которые так и не сумели разбогатеть – вопреки всем жертвам, принесенным на алтарь неолиберального учения. Похоже, пора наконец свергнуть этого Молоха, пожирающего целые страны и общества, пока он не пожрал всю планету. Но времени на это у нас все меньше…

Ха-Джун Чанг

Тайная история капитализма

Почему мы бедные, несчастные и больные

М.: Родина, 2023[21]

Кембриджский экономист, выходец из Южной Кореи (и даже сын бывшего министра экономики этой страны) Ха-Джун Чанг известен своими разоблачениями лицемерия и лживости неолиберальной ортодоксии. Одна из его работ в оригинале называется «Недобрые самаритяне». Так он именует западных идеологов, уже несколько десятилетий самоуверенно прописывающих всему миру рецепты спасения от бедности. Эти рецепты не только не работают, но приводят принявшие их страны ко все более частым кризисам. «Правительства богатых стран используют свою финансовую помощь и доступ на свои рынки как морковку, чтобы побудить развивающиеся страны принять неолиберальную политику. Это делается в интересах конкретных лоббирующих компаний, но обычно чтобы создать общую благоприятную обстановку для иностранных товаров и инвестиций… Эти правительства и международные организации поддерживает целая армия идеологов. Некоторые из них – это высококвалифицированные ученые… Эти различные органы и частные лица составляют могущественную пропагандистскую машину, финансово-интеллектуальный комплекс, опирающийся на деньги и власть».

Проповедуя прежде всего свободный рынок и свободуторговли (книга вышла в 2006 г. – еще до того, как США и другие страны Запада развернулись в сторону от свободы торговли, подменяя ее растущим числом запретов и санкций), эти «недобрые самаритяне» преследуют очень прагматичные цели. Им нужно захватить как можно бóльшую долю рынков развивающихся стран и предотвратить возникновение в них конкурентов собственному доминирующему положению. Ради этого неолибералы радикально переписали собственную историю, скрыв тот факт, что и Британия, и США, и практически все остальные страны Запада пришли к процветанию противоположным путем. Те немногие развивающиеся страны, которым в XX веке удалось присоединиться к процветающему Западу, тем более действовали совершенно нелиберально. Ярчайший пример – Южная Корея, одна из беднейших стран мира, сумевшая со временем войти в десятку экономических лидеров планеты. Она сделала ставку на тотальный протекционизм, огосударствление банковской системы, многолетние масштабные государственные инвестиции в специально отобранные отрасли промышленности, субсидирование убыточных частных предприятий, целенаправленное выращивание компаний-«чемпионов», всеобщее воровство иностранной интеллектуальной собственности и т. п. Как только страна отказалась от такой суперэффективной политики, так тут же ее настиг тяжелейший финансовый кризис 1997 г. И выйти из него удалось только вопреки, а не благодаря советам неолиберальных идеологов…

Ранее аналогичный путь прошла Япония. До нее – США. До них – Британия. Последняя, к примеру, перешла к политике свободной торговли только в 1860-х годах, полностью получив все возможные бонусы от протекционизма – и развив под его покровом собственную промышленность. Также поступали и США, снявшие бóльшую часть протекционистских барьеров только в XX веке – уже после того, как создали крупнейшую и сильнейшую в мире индустрию. А сегодня Запад рассказывает всему миру, что пришел к богатству через свободный рынок и свободу торговли! Это пошлое вранье полностью игнорирует все известные ученым и историкам факты. США и Британия не только не являются родинами свободной торговли, но, наоборот, на протяжении долгого времени были самыми протекционистскими странами в мире. Еще более лживо утверждение неолибералов, что их учение, пусть и ведет к росту неравенства, но все же способствует обогащению и процветанию стран в целом. Экономическая статистика показывает, что все наоборот: среднегодовой темп роста развивающихся стран в 1950-1970-х годах, когда протекционизм и импортозамещение были в моде, почти в два раза превышал показатели 1980-2010-х годов, когда правили бал свободный рынок и свободная торговля! Таким образом, усилиями неолибералов мир получил взрывной рост неравенства – на фоне снижения темпов экономического роста.

Ну и как после этого верить «нечестивой троице» международных организаций (МВФ, Всемирный банк и т. д.)? А верить и не надо. Нужно поступать не так, как говорят идеологи западных стран, а так, как западные страны в соответствующих обстоятельствах поступали сами. Действовали они практично и прагматично, не сильно заморачиваясь идеологическими спорами – и реализуя ту политику, которая была для них наилучшей в каждый конкретный момент. Автор выдвигает и доказывает на реальных примерах несколько еретических с точки зрения неолиберальной идеологии тезисов. Так, свободная торговля на практике не увеличивает, а уменьшает свободу выбора для бедных стран. Недопущение иностранных компаний в долгосрочной перспективе может быть не бедой, а благом. Некоторые из лучших компаний мирового класса принадлежат государству и управляются им. Низкая инфляция и чрезмерная экономия государственных расходов могут нанести вред экономическому развитию. Свободный рынок и демократия не всегда идут рука об руку… Увы, развивающиеся страны зачастую слишком слабы, чтобы противостоять неолиберальной ортодоксии, чьи настойчивые поучения подкреплены мощью государственной политики западных стран. Прогибаясь под их требования, лидеры «третьего мира» обрекают свои страны на то, чтобы навсегда остаться бедными.

Только те, кто выбрал альтернативный путь, имеют шанс развиться по-настоящему и разбогатеть. Это сложно, но возможно! Как напоминает Ха-Джун Чанг, «рынки имеют сильную тенденцию укреплять статус-кво». Рынок диктует странам держаться за свои сравнительные преимущества. В случае бедных стран это означает: занимайтесь по-прежнему низкопроизводительной деятельностью и оставайтесь бедными – никто лучше вас в мире этого не делает! Те же, кто хочет выбраться из бедности, «должны бросить вызов рынку и заниматься более сложными и трудными вещами, которые приносят более высокие доходы». Идти против течения трудно, но именно этим и занимаются каждый день руководители коммерческих компаний. Они строят далеко идущие планы и упорно претворяют их в жизнь, не обращая внимание на краткосрочные финансовые результаты. Компания Samsung, к примеру, десять лет субсидировала свое юное электронное подразделение за счет доходов от текстиля и сахара, прежде чем оно принесло доход. Странам нужно пожертвовать сиюминутными интересами, если они хотят построить производственные мощности, обещающие выигрыш в долгосрочном плане. Это даже может потребовать временного сокращения уровня потребления из-за запрета на покупку дешевых иностранных товаров. В конечном счете все обернется на пользу стране, уверен автор. А начать путь к богатству нужно с отказа от того, чтобы слушать лживых и лицемерных неолиберальных идеологов – и бояться стоящих за ними капиталистов, чиновников и военных Запада.

Роберт Шапиро

Прогноз на будущее

М.: ACT, 2009

В 2008 г., на пороге Великой рецессии, американский экономист, бывший заместитель министра труда в администрации Билла Клинтона Роберт Шапиро выступил с прогнозом развития мира на период до 2020 г.

По его мнению, будущее должно было определиться в результате взаимодействия трех самых мощных факторов: демографического переворота (снижение рождаемости и старение населения), глобализации экономики, ускоряемой и углубляемой информационно-коммуникационной революцией, и геополитических сдвигов (крах Восточного блока и американский «момент однополярности»). Глобализованная экономика, стареющее население и американская гегемония – вот три главных черты мира-2020 согласно Шапиро.

Сила этих факторов такова, что ни одно государство не может их игнорировать и вынуждено строить свою политику с учетом их воздействия. Каковы же основные последствия взаимодействия трех главных тенденций? Во-первых, «демография и глобализация усилят экономическое неравенство почти везде. Китай и США, два главных двигателя и ведущих элемента глобализации, уже представляют собой два самых неравных в мире крупных общества». Прибыль от международных инвестиций обогащает богатых, а потери от международной конкуренции снижают зарплаты рабочих и бедняков. Бум в ИТ также содействует росту неравенства, ведь в экономике «идеи сменяют физические активы как основной источник богатства», и работникам «старой» экономики все труднее удерживаться на плаву. Тогда как инвесторы, менеджеры и крутые профессионалы почти всегда остаются в выигрыше. Старение также ведет к углублению неравенства, ведь старые и больные получают обычно меньше, чем молодые и здоровые.

Вторым последствием видится кризис здравоохранения. Рост доли пожилых граждан дополняется прогрессом в медицине, который превращает «все большее количество болезней, угрожающих жизни, в хронические состояния и позволяет людям на последней стадии болезни выживать» еще долгое время. Законы развитых стран дают пенсионерам возможность требовать новых видов лечения. Увеличение продолжительности жизни сопровождается ростом возрастных заболеваний, прежде всего онкологических. Новые препараты и методы лечения стоят все дороже, чему виной глобализация. Она создала для медтеха рынок планетарного масштаба, который способен окупить самые дорогостоящие инновационные разработки. Но чтобы схема работала, нужны драконовские законы о защите патентов на новые лекарства – поэтому они и стоят очень дорого. Общий рост затрат на здравоохранение повышает стоимость медицинских услуг не только для пожилых, но и для всех. Госбюджеты трещат по швам, а политики не могут сократить эту статью, ведь единственный сегмент электората, который непрерывно растет, это пожилые люди! Усиливается тренд к росту налогов и перераспределению госрасходов в сторону здравоохранения. Альтернативы – деградация медпомощи в сторону низкотехнологичной либо… реформа системы защиты интеллектуальной собственности в мировом масштабе!

Третье главное следствие – рост цен на энергоресурсы. Повышенный спрос на них предъявляют поднимающиеся страны Азии. Цены также растут ввиду хронической нестабильности в главном нефтедобывающем регионе мира – на Ближнем Востоке. Наконец, борьба против изменения климата переходит из стадии дебатов в стадию правительственной политики. Это требует дорогостоящих разработок и поддержки новых видов энергии, и деньги на это государства возьмут из налогов на традиционную энергетику. В общем, все дороги ведут к росту цен на энергоресурсы. А значит, усилится и борьба за контроль над странами-нефтедобытчиками. Так, Китай неизбежно втянется в геополитические игры на Ближнем Востоке, откуда он черпает значительную часть необходимой ему нефти, а также в других регионах мира. Ближний Восток в целом ждут большие и драматичные перемены! Главным же проигравшим от роста цен могут стать США с их расточительной, энергоемкой и зависимой от импорта энергоносителей экономикой (спойлер: нет, Америку спасли сланцевые нефть и газ, которые помогли ей выйти на самообеспечение энергоресурсами и даже стать их крупным экспортером).

В прогнозе Шапиро присутствуют и две «дикие карты», способные изменить будущее в неизвестном направлении. Это международный терроризм и исламский фундаментализм, которые могут заставить США дополнительно сфокусироваться на странах Ближнего Востока и уделять меньше внимания другим регионам. Вторая «дикая карта» – технологический прогресс, темп которого ускоряется, но точное время и влияние его плодов останется трудно предсказуемым. Скажем, «выстрелят» ли нанотехнологии, которые некоторое время назад казались ключом к светлому будущему? Оправданны ли ставки на широкомасштабные последствия расшифровки человеческого генома? Найдут ли все-таки лекарство от рака?.. Каждый из подобных прорывов может сильно скорректировать картину будущего.

Что будет в «мире по Шапиро» с основными странами? Хуже всего, считает автор, придется Евросоюзу и Японии. Причины – слабая демография, слишком жесткое госрегулирование экономики и рынка труда, недостаточный приток молодых трудоспособных иммигрантов. Обоим потребуется повышение налогов, чтобы профинансировать растущие расходы на здравоохранение и поддержку стареющего населения. Глобализация стимулирует деиндустриализацию, но что взамен? Либо ставка на развитие рынка услуг, в том числе на экспорт, либо перевод промышленности на инновационные рельсы. То и другое маловероятно в силу сопротивления профсоюзов и культурных ограничений этих стран. Рецепт спасения от Шапиро прост: по возможности обнулить защиту труда, уничтожить госрегулирование бизнеса, дать полную свободу капиталу! И будет им счастье (нет). Впрочем, могут помочь расширение ЕС за счет слаборазвитых стран и перевод японской промышленности за границу (прежде всего в Китай).

Больше всего выиграют Америка и Китай, которые во многом похожи. Население стареет везде, но в этих двух странах количество работоспособных граждан вырастет. Американская система соцобеспечения на фоне европейской выглядит издевательством над трудящимися, а в Китае она почти отсутствует. Это позволяет капиталистам поддерживать высокие темпы роста и почти полностью присваивать плоды глобализации, инновационного бума и информационно-коммуникационной революции. Неравенство растет, социальное недовольство – тоже, но в Китае его сдерживает жестокий коммунистический режим. Актуальная задача для КНР – создать современную финансовую систему, зачатки системы соцобеспечения и сделать качественный рывок в транспортной инфраструктуре (спустя 15 лет можно сказать, что Китай свое «домашнее задание» выполнил на отлично). Дальнейшие экономические успехи Китая повысят его геополитический вес так, что Америке придется начать волноваться – и прежде всего заняться предотвращением альянсов Китая с другими крупными мировыми игроками, такими как Россия и Европа.

Будущее Америки, по мнению автора, феерично: неолиберальная система позволит ей успешно конкурировать на экономическом поле, стать крупнейшим научным центром и центром высшего образования, а также качественно модернизировать промышленность, переведя ее на инновационные рельсы (этого, как мы знаем, не произошло, наоборот, продолжился процесс деиндустриализации). Геополитическая гегемония, основанная на военном преимуществе США, сохранится. Главной же проблемой будет соперничество с поднимающимся Китаем. Особых внутриполитических проблем в США Шапиро не видит (!).

Многое в его прогнозе схвачено верно, многое упущено, многое не сбылось. Похоже, дело не в прогностических способностях или недоинформированности автора, а в его идейно-политической позиции. Как соратник Клинтона – первого «президента глобализации» – автор придерживается неолиберальных убеждений и игнорирует базовые закономерности развития капитализма, например неизбежность его кризисов – циклических, структурных и системных. Он недооценивает потери, приносимые «свободным капитализмом» собственным странам, и политический потенциал углубляющегося неравенства. Также он переоценивает динамизм явно все более паразитического американского капитализма, привыкшего к тепличным, неконкурентным условиям и крайне благожелательному (если не сказать продажному) государству, работающему в режиме «чего изволите?». В его прогнозе нет ни Великой рецессии, ни пандемии коронавируса, ни Арабской весны, ни Брекзита, ни Трампа, а есть только мир безбрежного соревнования рыночных сил, то поддерживаемых, то слегка сдерживаемых государствами. Этот прогноз как будто сделан из середины XIX века, то есть из времен домонополистического капитализма, только-только приступившего к разделу мира. Но с тех пор сменились уже три капиталистические эпохи, и на подходе – четвертая. Спасибо Шапиро за отличное подтверждение древнего тезиса: «многознание уму не научает!» Кроме обширных знаний и способностей к анализу для прогнозирования требуется еще и хорошая теория, а ее-то у автора и нет…

Роберт Райх

Послешок

Экономика будущего

М.: Карьера Пресс, 2012

О Великой рецессии – самом тяжелом экономическом кризисе XXI века – сегодня уже подзабыли. Слишком изнурительными оказались последующие испытания, такие как Брекзит, пандемия, СВО и т. д. Причинно-следственные связи с потрясениями 2008–2009 гг. увидеть легко, но толпа предсказуемо предпочитает искать еврейских беженцев в авиамоторах! Не помогают и высокоумные философы типа Фрэнсиса Фукуямы, объявляющие причиной глобальной турбулентности «возрождение идентичности» и прочие трудноуловимые вещи. В отличие от них, бывший министр труда США в администрации Билла Клинтона, а ныне профессор экономики Роберт Райх твердо стоит на земле. Он утверждает: не сделав выводов из Великой рецессии и не устранив ее фундаментальные причины, не стоит ждать спокойного и мирного развития! Ни таких выводов, ни радикального переустройства системы, неумолимо и последовательно генерирующей новый крах, не случилось. Виной этому – эгоизм главных бенефициаров американской экономики. Сначала власть имущие довели ее, а с ней и весь мир, до тяжелейшего кризиса. Затем забросали его деньгами налогоплательщиков. И в довершение всего – блокировали предлагавшиеся меры по устранению причин краха. Немудрено, что весь мир после этого корчит, корежит и выворачивает наизнанку! А мы рассказываем сказки про «идентичность»…

Нужно вскрывать истинные причины происходящего! И называть интересантов такого устройства американского рынка, которое, подобно часовой бомбе, заставляет всех в комнате, кто понимает, что происходит, леденеть от ужаса. Официально признано, что причины Великой рецессии – в расточительности американцев из среднего класса и ниже. Они-де жили не по средствам и приобретали в кредит то, что на самом деле было им не по карману. А банки им в этом потворствовали. Так, да не так: «американская экономика росла, как на дрожжах, и американцы среднего класса естественно рассчитывали на получение своей доли ее доходов. Увы, они просчитались. Все бóльшая доля экономических достижений доставалась верхушке общества». В отличие от «Великого тридцатилетия», последовавшего за Второй мировой войной, когда рост экономики сопровождался расширением среднего класса и ростом его доходов, экономический рост 1980–2007 гг. почти ничего не принес среднему классу, составляющему большинство американского общества. Если первый этап современного американского капитализма (1870–1929) привел к высочайшей концентрации доходов и капитала, то на следующем этапе тренд сменился на противоположный. Но начиная с 1980 г. мы вновь наблюдаем концентрацию финансов в карманах немногочисленной верхушки. Это происходит на фоне обеднения общества в целом. Вот что в конце концов привело к Великой рецессии!

Почему же Америка в свое время, еще при Рейгане, свернула не туда? Прежний экономический механизм дал сбой, когда во много раз выросли мировые цены на энергоносители. Новый технологический скачок, связанный с компьютеризацией, позволил работодателям экономить на рабочей силе. Стартовавшая глобализация помогла им освободиться от высокооплачиваемых и объединенных во влиятельные профсоюзы американских рабочих, перенеся производство в страны «третьего мира». Там к их услугам оказались миллионы нищих и забитых мексиканцев и китайцев. Так «американский средний класс попал в клещи глобальной конкуренции с одной стороны и технологий автоматизации работы – с другой. Но вместо того, чтобы наращивать систему социального обеспечения, укреплять профсоюзы, совершенствовать образование и профессиональное обучение… для повышения конкурентоспособности американской рабочей силы», политики неолиберального толка наперегонки принялись освобождаться от важнейших элементов модели всеобщего благосостояния. Последовали приватизация, дерегуляция, антипрофсоюзная политика, снижение налогов для богатых и ослабление системы социальной защиты. Результат – «замораживание зарплат большинства американцев, уменьшение гарантий занятости и продолжающийся рост неравенства». Кто же оказался в выигрыше? Миллиардеры! Если в 1979 г. 1 % самых богатых людей США получали менее 9 % национального дохода, то в 2007 г. – уже 23,5 %. В последний раз такая ситуация, к слову, наблюдалась в 1928 г., и все совпадения здесь совершенно не случайны, утверждает Райх.

Великая рецессия создала хорошую возможность все изменить. После нее, как после Великой депрессии 1930-х годов, можно было ожидать смены курса, за которым последовало бы возрождение американской экономики. Увы, ничего подобного не произошло! Многомиллиардные вливания средств налогоплательщиков в частные финансовые структуры позволили потушить пожар и удержать экономику от полного коллапса. Но робкие попытки администрации Обамы провести системные преобразования были эффективно заблокированы финансовой олигархией. Ведь богатая верхушка «защищает свои непропорционально высокие доходы, считая их неразрывно связанными с собственными выдающимися талантами и важнейшей ролью в обществе». Как результат, «не было предпринято практически ничего для уничтожения растущего неравенства и соответствующей ему нестабильности». Второго «Нового курса» Рузвельта не получилось. А значит, главные проблемы только углубляются. Прежде всего потому, что компенсаторные механизмы, работавшие в 1980–2007 гг., исчерпались. Что это за механизмы? Увеличение продолжительности и интенсивности труда, отказ женщин от роли домохозяек в пользу работы на рынке и массовое кредитование. Долгое время они помогали среднему классу и экономике в целом держаться на плаву. Но теперь эти ресурсы исчерпаны! «Не имея достаточной покупательской способности, средний класс не сможет поддержать устойчивое оздоровление экономики». А супербогатые предпочитают копить, а не тратить, их потребительского спроса совершенно недостаточно для экономики таких масштабов!

И пока фундаментальная деформация в распределении доходов сохраняется, «неизбежно придется выбирать между ростом недовольства (и все более опасной политикой) и фундаментальной социально-экономической реформой». А значит, «политическая арена станет местом борьбы реформаторов и демагогов». Таков прогноз Райха, сделанный в 2010 г. Как мы видим, он последовательно реализуется: в 2016 г. к власти пришел правый демагог Трамп, вновь снизивший налоги для богатых и развернувший торговые войны с Китаем и Европой. Прогрессивная социальная реформа была заблокирована, и главный политический водораздел пролег уже не между демократами и республиканцами. На одной его стороне оказались «истеблишмент – политические инсайдеры, политические воротилы, главы крупнейших американских корпораций, уолл-стритовцы и основные СМИ, а по другую – все более обозленная общественность, намеревающаяся „отобрать“ у них Америку». Байден в рамках борьбы с пандемией предоставил беспрецедентную финансовую помощь простым американцам, но без соответствующего повышения налогов для богатых и демонополизации экономики это просто перегрузило финансовую систему гигантским долгом. Страну же продолжает разрывать на части социальный конфликт, маскирующийся под «культурные войны», BLM и т. д. И все будет становиться еще хуже, ведь «ни один американец не сможет жить спокойно и счастливо в стране, где малая доля людей получает все более крупную часть национальных доходов, а то, что остается большинству, постоянно уменьшается».

Тома Пикетти

Краткая история равенства

М.: ACT, 2023

Новая книга одного из самых известных и уважаемых в мире экономистов, автора «Капитала в XXI веке» француза Тома Пикетти посвящена истории борьбы человечества за равенство. А точнее, анализу тех способов, которыми до сих пор удавалось снижать неравенство, и поиску новых путей, призванных вести эту борьбу дальше. Тема более чем актуальная с учетом того, что последние 40 лет равенство в мире не растет, а сокращается! И это не случайность, а закономерный итог (да в каком-то смысле и цель) антиэгалитарного и неолиберального «турбокапитализма» Рейгана и Тэтчер. Тем не менее, утверждает автор, уже давно, примерно с конца XVIII века, «существует долгосрочное движение к социальному, экономическому и политическому равноправию». Прогресс в области равенства, достигая успехов в одной области, обычно демонстрирует новые грани неравенства, и за их преодоление начинается новая борьба. Ведь неравенство может быть основано не только на юридическом статусе, но и на «владении средствами производства, на уровне доходов, на образовании, на принадлежности к тому или иному полу, национальности, этносу и расе». Ключевую роль в этом движении играют не просвещение, достижения науки или гуманность богатых и сильных. Все меняют «революции, восстания, общественная борьба и всевозможные кризисы».

Пикетти утверждает, что при одинаковом уровне экономического и технологического развития «режим владения собственностью, режим государственной границы, налоговый режим, образовательную и общественно-политическую системы можно организовать совершенно по-разному». Этот выбор, таким образом, носит политический и обратимый характер, а не сакральный, естественный, незыблемый и проч. Иными словами, равенство (как и неравенство) – это не естественное, а рукотворное состояние человечества, результат усилий и борьбы людей. Эти усилия приводят к изменениям в ходе конфликтов и кризисов, по итогам которых переопределяется баланс социальных и политических сил. Каждый острый конфликт приводит к созданию все новых институтов, расширяющих равенство. Среди самых эффективных из них Пикетти называет «равенство с точки зрения закона; всеобщее избирательное право и парламентскую демократию; бесплатное и обязательное образование; всеобщее страхование здоровья; прогрессивный налог на доходы, наследство и собственность; участие трудящихся в управлении средствами производства; наделение профсоюзов широкими правами» и др. Ни один из этих институтов не ведет к полному уничтожению неравенства, но существенно ограничивает его – и создает основу для дальнейшего движения общества к большему равенству.

Это движение продолжается и сегодня, но медленнее, чем нужно. Чтобы дать ему новый импульс, следует «пошатнуть и переформатировать существующие институции». Потребуются снова «кризисы и пересмотр баланса сил», а чтобы к этому подготовиться – «массовая мобилизация общества для выработки новых политических решений». Только мобилизация масс в ситуации кризиса способна преодолеть сопротивление элит, ведь они сегодня, как и всегда, находятся на страже своих привилегий и порождаемого ими неравенства. В перспективе борьба за равенство, полагает экономист, должна привести мир к социализму нового типа: демократическому, партисипаторному, федеральному, экологическому, децентрализованному, – а значит, равно далекому как от бюрократического советского, так и от олигархического китайского образцов. Возможно, толчок к такому переустройству мира даст обострение экологического кризиса, которое принудит человечество наконец предпринять по-настоящему радикальные действия. Вряд ли экологическая катастрофа позволит миллиардерам (не только людям, но и целым странам!) безнаказанно продолжать свои сумасбродства – скорее общество воспылает к ним настоящей враждой. Чтобы избежать катастрофы, придется «коренным образом трансформировать мировую экономическую систему и пересмотреть принципы распределения богатств».

В этом процессе будут не только победители, но и проигравшие. Главной альтернативой гуманному демократическому социализму как новой мировой системе Пикетти видит не неолиберализм образца Тэтчер и Рейгана – он уже выдохся и провалился, не выполнив ни одного из своих обещаний. Не пугает его и популизм образца Трампа, разжигающий вражду между людьми, но не имеющий никакой реальной программы решения проблем человечества. Гораздо более реалистичной выглядит китайская альтернатива всеобщего высокотехнологичного государственного контроля и надзора. В отличие от стран Запада, КНР находится в хорошей финансовой форме и эффективно управляется, быстро мобилизует ресурсы и не стесняется менять экономическую политику по необходимости. Подорвать растущее могущество Китая и привлекательность его модели для мира мог бы решительный поворот в политике Запада, но поворот куда? Не к еще более жесткой конфронтации в милитаристском духе, который сегодня уже де-факто осуществляют США. Это должен быть отказ от узко понимаемого капиталистического национализма, от неоколониалистского курса, к большей фискальной справедливости и перераспределению доходов транснациональных корпораций и миллиардеров в мировом масштабе. Только такой поворот мог бы получить поддержку Глобального Юга и ослабить авторитет Китая.

Затянувшийся кризис Запада Пикетти предлагает лечить не очередной денежной эмиссией или новыми долгами, как это происходит на деле, а решительным изменением налогового законодательства. Богатые должны платить больше – так уже было на Западе на протяжении основной части XX века. Поразительно, но экономический рост в этот период был в среднем почти вдвое выше, чем после прихода к власти неолибералов, резко снизивших ставки прогрессивного подоходного налога! Прогрессию надо вернуть, а для этого – лишить миллиардеров и их компании возможности шантажировать страны «налоговым бегством» в уютные офшоры, чем они сегодня широко пользуются. Денег у государства станет больше, что позволит быстрее решать социальные и экологические проблемы. Высокая же инфляция постепенно погасит значительную часть госдолга, принадлежащего богатым. Поэтому бояться ее не стоит, наоборот, она поможет государству освободить бюджет от непродуктивного бремени и направить средства на более актуальные задачи (ровно так и было в Европе после Второй мировой войны). Да, богачи будут сопротивляться, но государство сильнее их – и должно этим пользоваться в интересах основной массы граждан. Необходимо уничтожить хваленую «независимость центральных банков», которые на самом деле не зависят только от демократии, зато полностью контролируются миллиардерами. Консенсусом и мирными переговорами до достижения устраивающего всех результата в данном случае ничего не добиться. Это касается как внутриполитической арены, так и мировой: должно наконец найтись государство, которое первым сделает шаг к новой модели «всеобщего развития, основанной на универсальных ценностях».

Хадас Вайс

Мы никогда не были средним классом

Как социальная мобильность вводит нас в заблуждение

М.: Издательский дом ВШЭ, 2021

Появление новых общественных классов, претендующих на выражение «духа времени», – таких как креативный класс и прекариат, – смещает фокус внимания со среднего класса. А ведь в течение XX века он был главным предметом исследований социологов и поклонения западных политиков. Но в последние несколько десятилетий средний класс на Западе беднеет, сжимается и размывается. Его не получается воспевать и славить столь же убежденно, как прежде. Скорее, приходится его оплакивать и искать пути его спасения. Параллельно в странах Востока и посткоммунизма средний класс растет и расширяется, но занимает далеко не лидирующее положение. Почему это происходит – да и существует ли средний класс вообще? Этот вечно актуальный вопрос поднимает левый израильский социолог Хадас Вайс в своей книге 2019 г. Напомнив о сомнительности самого названия «средний класс» и слабости разнообразных подходов к его научному определению, она замечает, что эмпирические исследования жизни современных представителей среднего класса разительно отличаются от тех апологетических и исполненных надежды построений, которыми полны все либеральные учебники.

Людей среднего класса сегодня «объединяет не процветание, а мучительная нестабильность, отягощенное долгами имущество и вынужденная переработка». Они пытаются откладывать часть своего дохода, инвестировать его в жилье или страховые полисы. Они весьма политически прагматичны, не питают особых симпатий ни к предпринимательству, ни к демократии. На уровне общественного сознания это описывается так: «мы берем ответственность за свою судьбу, прилагая все возможные усилия в работе и одновременно воздерживаясь от ряда незамедлительных удовольствий, потому что мы сокращаем свои расходы… чтобы в будущем получить вознаграждение за эти лишения». Итак, мы имеем три факта: крайнюю расплывчатость самой категории «средний класс», очевидный контраст между его воображаемым и реальным образом жизни, продолжающееся активное использование понятия «средний класс» политиками, институтами развития и специалистами по маркетингу. Взятые вместе, они приводят Вайс к выводу, что средний класс является не частью социальной структуры, а… разновидностью идеологии! Необходимой, чтобы апологизировать «главных героев капитализма – трудящихся, которые вносят свою лепту в накопление не только посредством своей работы, но и с помощью добровольных жертв в других сферах».

Это ложная категория в том смысле, что «подразумевает силы, которыми мы не обладаем». И эти силы привлекаются «для целей, которые не являются нашими собственными, а последствия не идут нам во благо». Кому же служит эта идеология? Ради кого она заставляет людей идти на всевозможные жертвы? Автор указывает, что момент кризиса среднего класса совпадает с нарастающим «господством глобальных финансов. Доминирование финансового сектора экспортирует свойственные среднему классу идентификации в недавно либерализованные экономики и одновременно выкачивает ресурсы домохозяйств в тех странах, население которых давно считалось относящимся преимущественно к среднему классу». Институты капитализма, напоминает Вайс, «предназначены не для удовлетворения потребностей и желаний людей, а для регулирования их усилий по поддержанию собственных домохозяйств с помощью труда и потребления, опосредованных рынком. Тем самым они подпитывают процесс накопления». Идеология среднего класса «порождается капиталистической системой и обслуживает ее», но как именно? Здесь автор обращает внимание на инвестирование, которое становится «пульсирующим сердцем идеологии среднего класса». Речь об инвестициях не только в финансовый рынок, но и в себя, свой персональный «человеческий капитал»: здоровье, образование, связи и др.

В отличие от низших классов, у «средних» есть некоторые ресурсы, превышающие те, что необходимы для покрытия их самых минимальных жизненных потребностей. И эти ресурсы логично было бы пустить на текущее потребление, чтобы сделать свою жизнь ярче и приятнее. Но такое решение категорически противоречит потребностям капитализма. Система заинтересована в том, чтобы не упускать ни крохи из потенциально доступного капитала! А значит, нужно убедить средний класс не тратить, а откладывать. Инвестировать, а не наслаждаться жизнью. Так возникает «идеология самоопределения, основанного на инвестировании, которая… усвоена теми, кто располагает средствами для инвестирования дополнительного труда, времени и других ресурсов в свое благополучие в будущем, а не тратит все имеющееся у них на немедленное удовлетворение своих желаний». Благодаря этому капитализм извлекает все больше ресурсов из людей, не возвращая им обещанного вознаграждения. Нас заставляют не только экономить ради инвестирования, но и работать больше – для того, чтобы было что вкладывать! «Они твердят, что мы должны быть искушенными финансовыми субъектами, которые вместо того, чтобы терять деньги, позволяя им томиться на банковском счете, где их ценность будет пожирать инфляция, должны инвестировать их в глобальные финансы, используя риски для извлечения прибыли и диверсифицируя их, чтобы оседлать волны волатильности рынка». И тогда «ценность, реализованная по итогам инвестирования, считается результатом усилий и инициативы».

Однако подвижность и непредсказуемость глобальной финансовой системы делают «ценности… слишком нестабильными, чтобы инвестиции приносили предсказуемые результаты». Из-за такой непредсказуемости планирование теряет свою обоснованность и само по себе превращается из рационального занятия в иррациональное, идеологически обусловленное. Инвестиции становятся не разумными вложениями, а «характерными для среднего класса ритуалами инициации и нормативными признаками взрослости». Инвестирование «создает впечатление, будто ценность наших сбережений и… активов, зачастую приобретаемых в кредит, в рассрочку или посредством страховых взносов, каким-то образом сохраняется и доступна нам всякий раз, когда она нам понадобится». Разумеется, это не так! Наоборот, «осмысляя себя в качестве принимающих самостоятельные решения инвесторов, мы неосознанно встаем на сторону сил накопления прибавочного продукта». Сила идеологии так велика, что мы скорее переживем наказание в виде снижения рыночной ценности своих активов, чем усомнимся в необходимости и дальше инвестировать, пока еще есть силы и средства. «Самоопределение, подразумеваемое средним классом, лживо», – заключает Вайс. Мы работаем не на себя, а на систему, но не понимаем этого. А она этим пользуется, натравливая «нас друг на друга в конкуренции за преимущества… для защиты ценности наших инвестиций».

Дана Томас

Fashionopolis

Цена быстрой моды и будущее одежды

М.: АНФ, 2022

Никогда не думал, что буду писать рецензию на книгу об одежде, но… из России ушли Zara, Uniqlo и другие глобальные одежные сети. Рынок опустел, и нельзя сказать, что его быстро смогли захватить российские производители, ранее жаловавшиеся на невостребованность и нечестную конкуренцию со стороны этих мировых монстров. Дефицит недорогой качественной одежды в России сохраняется, а цены на нее быстро растут. Что же делать? Радоваться надо, сказала бы автор книги Fashionopolis, редактор журнала Vogue Дана Томас. По ее мнению, Zara и ей подобные компании «быстрой моды» разрушают планету, подрывают моду и красоту, обворовывают талантливых дизайнеров и поощряют потогонные и неэкологичные практики в швейной промышленности стран «третьего мира». Неужели все на самом деле так плохо? Нет, все еще хуже, заявляет автор. Компании типа Zara эксплуатируют тот факт, что «одежда – старейший и простейший инструмент коммуникации. Она отражает наш социальный статус и материальное положение, род занятий, устремления и самооценку. Одежда может придать нам уверенности или чувственности. Она показывает, насколько мы уважаем – или не уважаем традиции», и т. д. и т. п. Zara создала бизнес-модель, благодаря которой «ежедневно миллиарды людей приобретают новую одежду не задумываясь и без малейших угрызений совести по поводу того, какие последствия влечет за собой их покупка».

Нас соблазнили возможностью недорого и стильно одеться, а затем выбросить купленную вещь в мусор и тут же пойти в магазин за следующей! Автор утверждает, что «с тех пор, как почти два столетия назад изобрели механический ткацкий станок, мода стала грязным и беспринципным бизнесом, владельцы которого эксплуатируют людей и землю ради щедрых прибылей. Цепочка поставок неизменно включала и включает в себя такие элементы, как рабство, детский труд и труд заключенных». Попытки устранить эти позорные элементы при помощи трудового и торгового законодательства неизменно терпят поражение: «торговые сделки, глобализация и жадность перечеркивают все начинания». И вот в конце 1980-х годов сформировался сегмент «быстрой моды», представляющий собой «высокоскоростное массовое производство ультрамодной одежды на фабриках субподрядчиков и ее последующую реализацию тысячами сетевых магазинов». Реализацию по низким ценам удается поддерживать за счет предельного сокращения производственных расходов. Это возможно благодаря перемещению производства в беднейшие страны мира, такие как Бангладеш и Вьетнам, где в изобилии присутствует сверхдешевая рабочая сила, а трудовое и экологическое законодательства практически отсутствуют или не исполняются. «Индустрия быстрой моды задала новый ритм всем процессам – от замысла до рекламы и продаж всех видов одежды».

Успех бизнес-модели оказался ошеломляющим: за 30 лет рынок модной одежды, прежде разделенный национальными границами и достигавший оборота 0,5 трлн долл. в год, превратился в общепланетарный – с выручкой уже около 2,4 трлн долл. Для Запада вывод производства одежды за рубеж обернулся упадком большинства «текстильных городов» и внушительным торговым дефицитом (Британия в 2017 г., к примеру, импортировала 92 % одежды, а из всех стран Евросоюза только Италия продолжает экспортировать одежду в значимых масштабах). Число работников текстильной отрасли в США сократилось на 1,2 млн человек, в Британии – на 900 тыс. человек. Сегодня более 75 % текстильщиков работают в странах «третьего мира», и это очень много: «каждый шестой житель нашей планеты работает в индустрии моды» (это больше, чем в сельском хозяйстве и ВПК!). Это в основном женщины, но есть и подростки, и дети. Их доходы часто не дотягивают до прожиточного минимума даже той бедной страны, в которой они живут. Производственный травматизм на потогонных фабриках достигает ужасающих масштабов, но никакого социального обеспечения и пенсий не существует.

Низкая цена в сочетании с большими масштабами производства дает владельцам фабрик достаточную прибыль, и они выжимают из работниц все соки, а заказчики – престижные западные бренды – закрывают на это глаза, ведь юридически они никак за это не отвечают. Зато в список 55 богатейших людей планеты в 2018 г. вошли пятеро владельцев домов моды – и это не считая совладельцев сети Walmart! Природа – еще одна жертва индустрии моды: поглощая четверть общемировой химической продукции, последняя обеспечивает 20 % промышленного загрязнения вод и 10 % выбросов углерода в атмосферу. При стирке синтетические ткани оставляют в воде микроволокна, до 40 % их «попадают в реки, озера и океаны». Из производимых ежегодно 100 млрд предметов одежды не распродается около 20 %. Их обычно закапывают, измельчают или сжигают. За последние 20 лет американцы стали выбрасывать вдвое больше одежды, и сегодня ее вес достиг 36 кг на человека в год. Основная часть одежды содержит синтетику, которая не поддается биоразложению.

Как же все это изменить? Россия уже дала свой рецепт, но вряд ли ему решатся последовать другие… Автор книги призывает читателей искать пути вернуться в мир до эпохи «быстрой моды». Она утверждает, что это вполне возможно – благодаря новым технологиям и развивающемуся тренду на экологическую и социальную ответственность. «Титаническими усилиями отважных борцов за справедливость, творческих людей из мира моды, предпринимателей, новаторов, инвесторов и розничных торговцев, а также благодаря честности запросов подрастающего поколения добросовестных потребителей индустрия моды вынуждена менять курс в направлении системы ценностей, построенной на принципах». Появилась бизнес-модель «гиперлокализма», благодаря которой текстильная промышленность возвращается туда, откуда ее изгнали 30 лет назад. Уже есть примеры более чистого и экологичного производства одежды на всех стадиях – от выращивания хлопка до окраски одежды. Создаются вертикально интегрированные производственные системы, сохраняющие весь процесс в одной локации и избегающие непрозрачных поставок по всему миру. Движение slow food, полагает Дана Томас, может быть воспроизведено и в масштабах модной индустрии. Ведь именно «мы, потребители, играем ведущую роль в происходящем. Пришло время покончить с бессмысленным шопингом и подумать о том, что мы делаем… Мы небрежно относимся к своей одежде, но можем начать одеваться сознательно».

Диана Койл

Секс, наркотики и экономика

Нетрадиционное введение в экономику

М.: Альпина Бизнес Букс, 2004

Британский экономист Диана Койл в 2002 г. предприняла 101-ю попытку реабилитировать в глазах обычных людей «мрачную науку» – экономику. Как и всякая наука, она сложна, часто контринтуитивна и противоречива (чему пример – существование конкурирующих школ экономистов). По мнению Койл, экономика все же может принести пользу обществу – если ее рассматривать как «скептицизм, примененный в отношении человеческого общества и политики». Иными словами, она важна не сама по себе, а в качестве «особого подхода к пониманию мира, который можно использовать практически в любой ситуации, затрагивающей отдельных людей, компании, отрасли промышленности и государства». Применение этого подхода позволяет понять, «какие стратегии будут способствовать лучшему функционированию общества». Однако успех такого подхода часто зависит от его комбинации с другими – демографическими, социологическими, культурологическими и проч. Например, без привлечения психологии невозможно адекватно объяснить происходящее на важнейшем участке современной экономики – фондовом рынке. А тенденции в области брака и разводов экономика объясняет лишь отчасти, – но если позвать социологов, то их совместное с экономистами исследование поможет понять реалии этой сферы гораздо глубже. «Экономическое объяснение никогда не является естественным, но оно создает основу для социальных и политических объяснений». В общем, перед нами – «один из путей к пониманию человеческой природы», причем, возможно, самый прозрачный. Каждый, кто хочет сделать мир лучше, заключает автор, должен уметь рассуждать, как экономист!

Ну что ж, попробуем. Начнем с многомиллиардной секс-индустрии, оборот которой в Англии, к примеру, сопоставим с рынком электротехники. Зарплаты в секс-индустрии настолько выше, чем в соседних магазинах, офисах и на заводах, что возникает вопрос: почему так мало женщин идут в секс-работницы? Прежде всего, эта сфера жестко регулируется государством, а где больше запретов – там выше цены. Иная ситуация с легальной порнографией: этот рынок растет, но женщины неохотно идут в него – как из-за опасения криминала, так и из-за социальных предрассудков. Чтобы их преодолеть, и нужна очень большая зарплата! Кроме того, секс-карьера обычно длится недолго (не дольше, чем спортивная), работникам нужно откладывать деньги на последующую жизнь – а значит, их зарплата в моменте должна быть высокой. Всеобщая интернетизация изменила легальный секс-рынок, сделав порнографию гораздо более доступной и почти убив сегмент порножурналов. Однако рынок порнографии в целом значительно вырос, особенно в богатых странах, где базовые потребности людей в основном обеспечены и у них остается больше средств на необязательные расходы – например, развлечения. Этот же фактор усиливает рост проституции, которую можно рассматривать как часть быстрорастущего сектора личных услуг. Сегодня он предоставляет потребителям «доступную роскошь», спрос на которую растет по мере увеличения доходов населения в целом.

А как обстоит дело с наркотиками? Мир колеблется между тремя подходами к их употреблению: это экзистенциальное зло, а значит, надо бороться с ними любыми доступными способами; это болезнь, а значит, борьбы и запретов недостаточно, нужны медицинская и социальная помощь наркоманам; люди могут употреблять все, что захотят, только если это не вредит другим. Долгое время доминировал первый подход, что привело к гигантскому росту расходов на полицию и другие средства борьбы с наркотиками. Параллельно выросли цены на них, так как рынок оказался сильно монополизирован и приносит его бенефициарам крупные прибыли (мировой оборот наркотиков оценивается дороже, чем оборот нефти). Число наркоманов тем временем растет. Поэтому в развитых странах начались эксперименты со вторым подходом, которые сильно сократили расходы на полицию, уровень преступности, связанной с наркотиками, и смертность от них. Сейчас наметилось движение в третьем направлении, предполагающем легализацию легких наркотиков на определенных основаниях. Легализация ведет к падению цен и соответствующему снижению наркопреступности, сокращению расходов на полицию и тюрьмы и росту налоговых доходов. Опасность состоит в дальнейшем росте числа потребителей, и снизить его может установление высоких налогов на наркотики – скажем, на том уровне, которым сейчас в Англии облагаются табак и алкоголь. Важно, однако, не переусердствовать с налогами, иначе наркотики снова уйдут в тень, как это происходит с контрабандой сигарет и алкоголя.

Теперь попытаемся применить экономический подход к анализу иммиграции. В абсолютном выражении поток иммигрантов из бедных стран в богатые сейчас выше, чем сто лет назад, но в относительном – меньше примерно в два-три раза. Капитал и технологии передвигаются по планете куда интенсивнее, чем труд, что связано с общественным недовольством в принимающих странах и соответствующей политикой их властей. В то же время глобализация и информационно-коммуникационная революция постоянно стимулируют увеличение иммиграционного потока (рост предложения). Падение рождаемости и старение населения в развитых странах действуют аналогично (рост спроса). Особенно высок спрос на иммигрантов в сферах ИТ и здравоохранения. При внимательном подсчете оказывается, что издержки принимающих государств на прием иммигрантов довольно незначительны, ведь мигрируют обычно молодые и трудоспособные люди, а не старики и дети. Они работают, платят налоги, но их нагрузка на социальную сферу ниже, чем у местных жителей. Они также охотно идут в те отрасли и профессии, куда местных не заманишь и калачом. Высокая безработица в депрессивных регионах развитых стран обычно не связана с иммигрантами, ведь они едут туда, где есть работа и экономический рост. Однако конкуренция со стороны приезжих снижает зарплаты местных, что выгодно для работодателей. Во втором поколении уровень зарплат обычно выравнивается. Из минусов отметим повышение уровня преступности и наркомании в местах компактного проживания мигрантов, а также повышенную нагрузку на социальную инфраструктуру. В то же время иммигранты дают мощные стимулы для развития целых регионов (стала бы Кремниевая долина такой, какой мы ее знаем, без приезжих из Индии и Китая? Стал бы лондонский Сити мировым финансовым центром без массового притока евреев?). Отъезд людей также облегчает судьбу слаборазвитых стран, которые вместо «лишних ртов» получают денежные переводы, инвестиции от эмигрантов и укрепление связей с развитыми странами.

В заключение Койл формулирует десять правил экономического мышления:

– За все надо платить! Имеется в виду, что наши ресурсы всегда ограничены: выбирая одно, ты обязательно отказываешь себе в другом. Правильный ли выбор ты сделал? Сначала посчитай!

– Все всегда меняется. Экономическая наука не работает, если воспринимает все окружающее как неизменную реальность. Любые объяснения должны начинаться с наблюдения за изменениями в реальной жизни.

– Бомбы замедленного действия не взрываются! Смысл в том, что простейший экстраполяционный прогноз (например, теория Мальтуса) обычно не срабатывает, ибо исходит из того, что изменится только одна переменная, а все другие останутся неизменными. На деле изменения многочисленны и их взаимовлияние трудно предсказуемо.

– Цены – лучший стимул. Законы и запреты работают, но изменение рыночных цен влияет на поведение людей гораздо быстрее и эффективнее.

– Спрос и предложение связаны друг с другом. Многие общественные проблемы решаются легче, если перевести их в показатели спроса и предложения.

– Легкой прибыли не бывает. Точнее, чем выше прибыль, тем обычно выше и риск. Тогда как умеренный риск предполагает умеренную прибыль.

– Люди делают то, что хотят. Все взаимосвязано: вы можете выбрать для жизни хороший район с качественными школами, но тогда вам придется больше платить за жилье. Компания может открыть завод в стране с дешевой рабочей силой, но ей придется смириться с ее низким качеством и низкой производительностью. Каждый выбирает сам, но беспроигрышного выбора не бывает.

– Всегда ищите факты! И проверяйте их. А затем – думайте над ними! Заявления, противоречащие фактам либо игнорирующие их, сточки зрения экономиста – табу.

– Если экономист противоречит здравому смыслу, то прав обычно экономист.

– Экономика – это наука о счастье. «Несмотря на то, что все считают работу основой капитализма, залогом успешной экономики являются удовлетворенность и спокойствие людей».

Том Уэйнрайт

Narconomics

Преступный синдикат как успешная бизнес-модель

М.; СПб.: Пальмира, 201

Война против наркотиков, развернутая странами Запада более полувека назад, проиграна! Бесчисленные расходы и жертвы привели лишь к осознанию печального факта: наркотики проще и дешевле легализовать, чем уничтожить. И вот уже половина американских штатов легализуют марихуану, к ним присоединяются европейские и латиноамериканские государства, всерьез обсуждается аналогичная перспектива и для более тяжелых наркотиков… Почему это происходит? Журналист британского «Экономиста» Том Уэйнрайт в своей книге пытается подвести базу под экономический подход к наркобизнесу. Он утверждает, что бороться с наркобаронами станет легче, если рассматривать их как бизнесменов, а не преступников. Он пытается объяснить поведение наркокартелей по аналогии с легальными капиталистическими концернами и корпорациями. Например, «колумбийские производители кокаина сохранили выручку путем усиления контроля над цепочками поставок, следуя ровно тем же принципам, что и Walmart. Мексиканские картели расширили сферу своего влияния на основе франчайзинга, как это в свое время сделал McDonalds… Карибская мафия использует тюрьмы как центры занятости, тем самым решая вопрос с нехваткой человеческих ресурсов». И, разумеется, наркоторговля перемещается в онлайн, как и ритейл по всему миру. В общем, все как говорил во времена оны Билл Клинтон: «Это экономика, чувак!»

Что же может дать экономический подход к наркобизнесу, кроме общего понимания принципов его устройства и функционирования? Прежде всего, «действия картелей можно будет предсказывать куда точнее», если рассматривать их как обычные ТНК. Можно сэкономить много денег, избегая неэффективных мер по борьбе с наркотиками. «Только прямые расходы налогоплательщиков США на борьбу с наркотрафиком превышают 100 млрд долл. в год. Ежегодно полиция арестовывает около 1,7 млн человек, из них 250 тыс. отправляются в тюрьму». А сколько еще стоит содержание заключенных? А зарплата полицейских, судей, тюремщиков? Итак, предлагается качественнее бороться с этим злом на основе понимания его бизнес-логики, и главные рецепты таковы. Во-первых, сегодня государства борются в первую очередь с производителями наркотиков, но эффективнее было бы бороться с их потреблением. Чем больше полей коки и мака уничтожат полицейские и военные, тем выше поднимутся цены на них. Однако спрос это не снижает: в крайнем случае наркоманы переключаются на более дешевые наркотики, сейчас преимущественно синтетические. Наркобизнес сохраняет прибыльность. И где здесь смысл? Нужно выбить из-под наркобизнеса экономическую почву, лишив его сверхприбылей! А для этого нацеливаться надо на самую маржинальную часть цепочки наркопоставок, то есть на самый дорогой товар (а это товар, уже доставленный в точку продажи).

Во-вторых, наркобизнес чувствует себя вольготно там, где нет хорошего управления. Правительства борются в основном с последствиями собственного плохого управления. Наркосиндикатам крайне неуютно на хорошо управляемой и охраняемой территории, но они великолепно чувствуют себя в «несостоявшихся государствах». А значит, нужно повышать дееспособность государств, вкладывать больше средств в профилактику и превентивные меры, препятствовать провалам государства и появлению вакуума, в который неизбежно хлынут наркобанды. На практике же государства предпочитают тратить деньги на полицию, армию и тюрьмы, то есть силовые инструменты, почти забывая о превентивных мерах. Но ведь «намного дешевле вылечить наркозависимого и найти для него работу, чем гоняться за ним на БТР»! Вместо этого на Карибах тюрьмы превращены в биржи труда для наркокартелей, а в Мексике наркосиндикаты завоевывают общественное признание благодаря политике «корпоративной социальной ответственности». Их воспевают в «наркобалладах», возник даже специальный песенный жанр… Вместо того чтобы помогать молодым гражданам искать работу, власти центральноамериканских государств ждут, пока те сами найдут ее в одной из местных наркобанд. Гораздо умнее и дешевле было бы вести ответственную экономическую и социальную политику, чем потом бороться с последствиями ее отсутствия!

В-третьих, «несмотря на то, что структура картелей глобальна, подвижна и адаптивна, неуверенные попытки их контроля предпринимаются пока только в региональном масштабе». Наркопроизводители с легкостью ускользают от преследователей, просто меняя свое местоположение. Наркоторговля – это экономика, а экономика сегодня глобальна, транспортные издержки уже не играют такой роли, как в эпоху до глобализации. Изгнав наркобизнес из одной страны, мы почти сразу же видим его в другой. Успех в первом случае на самом деле означает провал! И так будет до тех пор, пока не будет сформирован единый общемировой фронт борьбы против наркотиков. Но о таком фронте пока ничего не слышно, хотя разговоры ведутся десятилетиями… Происходит местное лечение глобальной болезни – разумеется, без особого эффекта. Именно так Мексика превратилась в страну, где в целых штатах господствуют наркокартели: они пришли сюда после того, как США в 1980-х годах перерезали крупнейший маршрут наркотрафика из Колумбии через Карибский бассейн в Майами. Тотальное уничтожение плантаций коки в Колумбии никак не сказалось на глобальном наркорынке: производители просто ушли в другие страны. Наркокартели столь же и даже более глобализованы, чем сама экономика, а вот государства остаются скованы национальными границами.

Ну и главный рецепт экономиста: «запреты на наркотики, которые на первый взгляд кажутся самой важной и разумной мерой, на деле делегируют управление многомиллиардной отраслью преступникам». Но ведь «контролировать распространение наркотиков и обеспечивать здоровье общества будет куда как проще, если забрать их из рук мафии и включить в правовое поле». По сравнению с «полнейшим провалом антинаркотической политики по другим фронтам», заключает журналист, легализация марихуаны пока что полностью себя оправдывает! В мягком виде легализация происходит не только в США, но уже и в странах Евросоюза: специализированные клиники во многих из них получили право выписывать рецепты на героин для лечения наркозависимых. Больше всего наркокартелям повредит не очередное усиление репрессий, а легализация хотя бы части их рынка. Она ликвидирует сверхприбыли и потеснит нелегальных торговцев. Их место освободится для легальных производителей и распространителей, которых гораздо легче ограничивать и контролировать. Что уже и происходит в случае с легализацией марихуаны и синтетических наркотиков (да-да, такое тоже есть – правда, пока только в Новой Зеландии).

Раймонд Фисман, Эдвард Мигель

Экономические гангстеры

Коррупция, насилие и бедность национальных масштабов

М.: Альпина Бизнес Букс, 2012

Два западных экономиста, Фисман и Мигель, посвятили свою работу выяснению главных препятствий на пути победы над бедностью и отсталостью большинства стран мира. Общепризнано, что многолетние программы экономической помощи, реализуемые международными финансовыми организациями и богатыми странами Запада, большого результата не дали.

Из ловушки нищеты за последние 70 лет вырвались считаные страны, причем в основном те, которые не получали значимой международной помощи. Те же, кому активно помогали, как правило, сохраняют колоссальное отставание. Известны два основных подхода к разгадке этого парадокса. Джеффри Сакс считает, что нужно просто не жадничать и дать Глобальному Югу гораздо больше денег, чем давали до этого. Билл Истерли утверждает, что не нужно давать даже того, что дают сейчас. Аргумент: основная часть помощи разворовывается либо тратится без существенной отдачи, на ненужные и неактуальные проекты.

Фисман и Мигель пытаются разобраться, действительно ли коррупция является главной причиной неэффективности международной помощи или все-таки нужно просто давать больше денег. И так как исследование реальной коррупции провести очень сложно, примененные ими методы оказываются нетривиальными – как и некоторые выводы. Первый из них касается компаний, имеющих тесные связи с властями слаборазвитых стран. Они владеют инсайдерской информацией и легко получают лицензии и концессии, поскольку всегда готовы «отблагодарить» президента, его семью или министров. Отличным примером здесь является Индонезия, где семья диктатора Сухарто напрямую или скрыто владела, возможно, чуть ли не 25 % национальной экономики. Что интересно, страна при этом динамично развивалась, а вот после свержения диктатора темпы развития… резко упали! В этом исследователи увидели отличие организованной коррупции от неорганизованной: если в стране один центр принятия решений и он строго исполняет свои неформальные обязательства по коррупционным сделкам, экономика растет. Если же ему на смену приходит вакханалия взяточничества, когда каждый министр или клерк пытается урвать свое, бизнесу становится почти невыносимо жить.

Кстати, степень аффилированности с властью той или иной компании экономисты научились замерять по скачкам курса ее акций после появления важных новостей, касающихся, к примеру, здоровья Сухарто. Другим способом выявления преступной деятельности в экономике стало сличение таможенной статистики стран – торговых партнеров. Сравнив декларации экспортеров продукции из Китая и ее импортеров в Гонконг, авторы обнаружили обилие «липовых» документов. Рост международной торговли объективно затрудняет работу таможенников, которые вынуждены от сплошного контроля перейти к выборочному. Но еще больше урона наносят странные и произвольные таможенные ставки различных стран. При детальном анализе они оказываются следствием лоббистской активности внутренних производителей – либо вообще не имеют рационального объяснения. Законодатели как бы сами приглашают торговцев обманывать таможенников! Как? Например, декларируя облагаемые по высокому тарифу товары как похожие на них, но с более низким тарифом (документируя ввозимых кур как индеек и т. п.). Более того, удалось установить, что существенное повышение ставок таможенных сборов ведет к увеличению числа мошенничеств, так как выигрыш от обмана в этом случае только растет. Благодаря такому эффекту при высоких и сверхвысоких пошлинах торговцы могут позволить себе коррумпировать все большее число таможенников. А те, в свою очередь, могут лоббировать дальнейшее повышение ставок и ужесточение проверок для увеличения собственных незаконных заработков. И так по кругу…

Возвращаясь к теме международной помощи, экономисты обращают внимание на самый бедный из континентов – Африку. Они приходят к выводу, что здесь коррупция сама по себе не является главной причиной растущей бедности. Гораздо бóльшую роль играет изменение климата, которое приводит к более частым засухам. Это подрывает сельское хозяйство, а именно оно остается основой благосостояния африканских обществ. Наиболее надежный ключ к анализу экономической динамики Африки – суммарное количество выпадающих осадков. Чем оно меньше, тем больше дестабилизируются африканские общества, тем чаще в них возникают гражданские конфликты и даже войны. Ни этническая рознь, ни политические противоречия не объясняют африканские войны настолько полно, насколько климатические потрясения. Но есть и второй важнейший фактор – колебания мировых цен на сырье, производимое Африкой. Показательно, что ужасающий геноцид 1994 г. в Руанде состоялся после того, как за четыре года цены на кофе – основной экспортный товар этой страны – упали вдвое, в результате чего многие руандийцы оказались на грани голодной смерти. Бедность и война идут рука об руку, а бедность – это функция от климата и колебаний мировой конъюнктуры.

В отличие от развитых стран, бедные не имеют запасов и альтернативных отраслей экономики, которые могли бы прокормить их жителей в тяжелый год, и регулярно срываются в дурную бесконечность голода и насилия. Как же на самом деле можно им помочь? Дать еще больше денег или не давать вовсе? Или, к примеру, давать их только мелким предпринимателям или некоммерческим организациям, надеясь, что они менее коррумпированы, чем власти? Фисман и Мигель рекомендуют прежде всего озаботиться поддержкой уязвимых экономик Юга в ситуации засух и экономического спада. Именно в такие моменты принципиально важно поддержать безработных молодых мужчин, которые в ином случае превратятся во взрывчатый материал для новых гражданских войн. Надо дать им возможность выжить, не прибегая к насилию! Хороший пример программы, действующей уже около полувека в этом направлении, авторы нашли в Ботсване: это своеобразное государственное страхование фермеров от засухи. А еще можно профинансировать программы переобучения молодых людей на «хлебные» специальности. Другие, более дорогостоящие программы помощи нужно предварительно тестировать по примеру того, как врачи тестируют новые лекарства: через рандомизированные количественные исследования с обязательной контрольной группой. Такой подход позволит масштабировать только по-настоящему эффективные программы вместо того, чтобы зарывать деньги в землю или умножать богатство коррумпированных диктаторов. Борьба с «экономическими гангстерами» должна быть продолжена, заключают ученые, иначе победа над бедностью невозможна.

Пол Мейсон

Посткапитализм

Путеводитель по нашему будущему

M.: Ad Marginem Press, 2016

Тридцатилетие неолиберального «турбокапитализма», с триумфом шагавшего по планете, завершилось. За собой он оставил гигантски выросшее неравенство, дисфункциональные политические системы, идеологическую пустоту, изломанную социальную структуру. Социальные достижения послевоенной Европы отринуты и преданы поруганию. Рабочие партии продались, профсоюзы раздроблены, герой нашего времени – неустроенный и бесприютный прекарий. Идеалы глобализации тоже померкли, им на смену пришли торговые войны и реорганизация мира по блоковому принципу. Можно ли что-то построить на этих руинах? Британский экономист и журналист Пол Мейсон утверждает, что лучшие времена капитализма уже позади и ядерный мир катится к кризису глобального порядка. Этот порядок может выжить, но будет существенно ослаблен: «мировая элита будет цепляться за власть, перекладывая издержки кризиса на плечи трудящихся, пенсионеров и бедняков». Чтобы неолиберализм выжил, демократия должна умереть, – об этом ясно говорит опыт преодоления Великой рецессии, которое прошло по сценарию «национализации убытков и приватизации прибылей». Альтернативный сценарий предполагает, что пожар разгорится в самом центре системы, центристы уступят власть крайне правым и левым, и мы увидим повторение трагических 1930-х годов. Фоном будут изменение климата, старение населения в развитых странах и его рост в слаборазвитых.

Есть и третий сценарий, который сегодня кажется наименее вероятным. Мейсон видит его так: «Во-первых, надо спасти глобализацию, ограничив неолиберализм; затем нужно спасти планету – и уберечь нас самих от потрясений и неравенства, – преодолев сам капитализм». Причем «ограничить неолиберализм – самая простая часть этой задачи». Правда, это еще никому не удалось, и пример самой пострадавшей от Великой рецессии страны – Греции – показывает, что даже самое левое правительство бессильно перед церберами мировой финансовой системы, полных решимости уничтожить любого во имя сохранения неолиберальной монополии на мысль и действие. Для одного процента самых богатых «неолиберализм обладает силой религии: чем больше вы ей следуете, тем лучше вы себя чувствуете – и тем богаче становитесь». А что с оставшимися 99 %? Они лишены четкой объединяющей программы, ясной альтернативы, и поэтому протестные движения до сих пор не добивались успеха. Чтобы это изменить, нужна «не просто яркая идея… а новая всеобъемлющая модель». Такую модель, признаки постепенного складывания которой Мейсон уже различает в современных социальных и экономических процессах, он называет посткапитализмом.

Капитализм автор уподобляет живому организму, у которого «есть свой жизненный цикл – начало, середина и конец». Это организм адаптивный и самообучающийся: «В поворотные моменты он видоизменяется и мутирует, реагируя на опасность». Увы, есть пределы и его адаптивности, и они достигнуты. За последнюю четверть века «человеческие возможности… выросли больше, чем когда-либо еще», но они сковываются капиталистической системой, не позволяющей им реализоваться во благо человечества. Информационные технологии и старые общественные формы плохо сочетаются друг с другом. Они способны разлагать рынки, уничтожать собственность и разрывать связь между трудом и зарплатами – и уже делают это! «Когда капитализм утрачивает способность адаптироваться к технологическим изменениям, посткапитализм становится необходимым» (привет Марксу!). Прежде левые полагали, что рабочий класс, взяв под контроль государственные механизмы, должен покорить рыночную стихию, сделать ее управляемой. Этот подход провалился, но Мейсон полагает, что «технологии проложили новый путь». Это путь постепенного прорастания в недрах капитализма элементов новой системы.

Уже сейчас мы видим, что «параллельные валюты, банки времени, кооперативы и самоуправляемые пространства получили широкое распространение… Новые формы собственности, новые формы кредитования, новые законные контракты», шеринговая экономика (не только в потреблении, но и в производстве!). Все это стало возможным благодаря буму ИТ. Они «уменьшили необходимость труда, размыли границы между трудом и свободным временем и ослабили связь между работой и зарплатами». Они «разъедают способность рынка к правильному ценообразованию». Посткапиталистический сектор уже существует, но для развития ему необходима поддержка государства. «Совместное производство, использующее сетевые технологии для изготовления товаров и оказания услуг, которые могут существовать, только если они бесплатны, указывает путь отхода от рыночной системы». Сетевизация общества может стать основой для самовоспроизводящейся нерыночной системы. Создав сети, «информационный капитализм породил новый источник перемен в истории: образованных и связанных между собой людей». Они уже протестуют против несправедливости и угнетения, но главное – они постепенно создают различные элементы новой социальной реальности: посткапитализма. Со временем эти элементы смогут объединиться в систему, которая придет на смену капитализму. Падение капитализма «будет ускорено внешними потрясениями и будет сопровождаться становлением человека нового типа».

Но вот только есть ли у человечества это время? Для власть имущих ставки очень высоки. «Главное противоречие сегодня – это противоречие между возможностью беспрепятственного получения бесплатных товаров и информации и системой монополий, банков и правительств, которые пытаются добиться того, чтобы вещи оставались в частном владении, чтобы их было мало и чтобы они продавались. Все сводится к борьбе между сетями и иерархией», между старыми и новыми общественными формами. Центробанки провоцируют паническое изъятие банковских вкладов там, где возникает угроза прихода к власти противников неолибералов. Элиты контролируют правительства почти всех стран мира. Но «в большинстве стран они практически не имеют поддержки и непопулярны среди обычных людей». Зазор между популярностью и властью опасен: в него может просочиться правый авторитаризм. «Демократия спецназа, коррумпированных политиков, контролируемых магнатами газет и тотальной слежки, выглядит такой же фальшивой и хрупкой, как Восточная Германия тридцать лет назад». И Мейсон рассчитывает, что многие социалистические идеи, которые в XIX веке оказались утопичными из-за неразвитости экономики, технологий и человеческого капитала, теперь смогут реализоваться благодаря прорыву во всех трех областях.

Культура и медиа

Роже Шартье

Культурные истоки Французской революции

М.: Искусство, 2001[22]

Двухсотлетие Великой французской революции, отмечавшееся в 1989 г., прошло в тени более актуальных событий – перестройки в СССР и «бархатных революций» в Восточной Европе. Тем не менее юбилейная дискуссия о событиях 1789 г. имела место, ведь значение этой революции для мировой истории настолько огромно, что каждое новое поколение исследователей старается внести свой вклад в ее изучение. Французский историк Роже Шартье в своей книге, увидевшей свет в 1990 г., сфокусировался не на причинах или движущих силах революции, а на ее культурных истоках, то есть тех условиях, которые сделали ее возможной. «Возможной же она стала потому, что стала мыслимой». По сути, речь идет о связи между Просвещением и Революцией: действительно ли первое идеологически подготовило вторую, как мы привыкли думать, или же все сложнее? Шартье считает, что ответ не так прост, как кажется. Возможно, все было наоборот: Революция, нуждаясь в идеологической легитимации, поставила себе на службу Просвещение, приписав его деятелям собственные цели и ценности, назвав их своими предтечами и провозвестниками.

Для этого революционерам «пришлось осуществить строгий отбор литературного и философского наследия и привести совершенно различные мнения и позиции к общему знаменателю». В реальном Просвещении соседствовали реформаторы и утописты, умеренные и радикалы, монархисты и республиканцы. Вместо этого многообразия и сумбура была искусно сконструирована совершенно другая картина. Просвещение предстало в глазах потомков как «свод однородных, всеобщих, неизменных идей и твердых убеждений». Как же так вышло? Дело в том, что усилиями деятелей Революции был создан «пантеон» мыслителей и написана «родословная» революции, для чего пущены в ход все доступные тогда методы культурно-информационной борьбы: речи, праздники и рисунки. Это получилось не сразу, ведь всякая из враждующих революционных партий имела свое видение мира и свой образ Просвещения, призванный подвести под него базу, но все-таки получилось. Однако почему же все-таки нельзя считать Просвещение подготовкой к Революции?

Шартье называет натяжкой «выводить поступки и политические воззрения из мнений, мнения – из круга чтения, а понимание текстов – из самих текстов». Считается, что поток обличительных текстов, порожденных Просвещением, подорвал легитимность «старого порядка» и побудил французов к свержению режима. Тексты эти, однако, не только сами по себе крайне разнообразны и противоречивы, но, что важнее, чаще всего дают возможности для самых разных интерпретаций. Интерпретация смысла подпольной литературы зависит не только от того, что вкладывают в свои произведения авторы, но и от ожиданий и запросов их аудитории. Отход французов от почитания монархии и «старого порядка» в целом, считает историк, это не результат широкого распространения «философических книг», а наоборот, условие и залог их популярности. Жизнь общества и его запросы серьезно изменились к тому моменту, как деятели Просвещения «пошли в народ». Если бы этого не произошло, ни на какую популярность их смутные и путаные писания претендовать бы не могли. «Война памфлетов», разразившаяся за полтора десятилетия до революции, упала на хорошо унавоженную почву: процесс десакрализации монархии и всего с ней связанного Шартье скрупулезно прослеживает вплоть до начала XVIII века.

Конфликт между французской монархией и влиятельным католическим движением «янсенистов», проповедовавшим строгие моральные ориентиры, в свое время побудил короля провести размежевание государственных интересов и моральных суждений. Первые были признаны единственным критерием правильности действий государя, мораль же оттеснена в область приватного. Сначала это помогло королю диктовать свою волю вопреки моральному осуждению религиозных авторитетов. Но когда кризис в стране стал очевидным, критерий соответствия действий короны государственным интересам обратился уже против монархии! Вот тут-то и разразилась «война памфлетов», в конечном счете дискредитировавшая монархию. И эта война стала возможной благодаря долговременному (он занял почти полтора века) процессу развития «литературного поля» страны. Литература при поддержке короля и его приближенных постепенно превратилась во влиятельный общественный институт. Сформировался рынок независимых суждений, и «общественное мнение в конце концов стало более могущественным, чем сам государь».

Парадоксальным образом изменения в культуре, подготовившие революционный перелом, связаны не с упадком монархии, а, наоборот, с ее могуществом. И Просвещение, и Революция – оба этих явления не более чем элементы общего исторического процесса. Это распад традиционного и становление современного общества. В этом процессе выдающуюся роль сыграли и абсолютная монархия («старый порядок»), резко усилившая центральную государственную власть в противовес местным деспотам, и революция, освободившая нацию от покорности династии и религии. Монархия объединила страну и создала арену, где позже развернется битва за волю нации, и сделала возможным появление языка, на котором будут обсуждаться общественные проблемы и формулироваться революционные программы. Просвещение было не более чем непреднамеренным последствием развития французского абсолютизма, когда уверенная в себе династия и высшая аристократия допустили развитие литературы и появление поля независимых суждений, подорвавших впоследствии их собственную легитимность.

Роберт Дарнтон

Поэзия и полиция

Сеть коммуникаций в Париже XVIII века

М.: НЛО, 2023[23]

Считается, что мы живем в информационном обществе, которое отличается невиданным обилием информации, легкостью и скоростью ее распространения. В этом преимущество нашего века и, возможно, залог светлого будущего… Увы, «чудеса технологий коммуникаций последнего времени создали неверное представление о прошлом». На самом деле наше общество было информационным всегда, и это можно надежно доказать! На базе источников давностью в несколько столетий это делает американский историк, профессор Гарварда Роберт Дарнтон. Специализируясь на изучении интеллектуальной и культурной истории Франции, он воссоздал устройство парижской коммуникационной сети середины XVIII века. Тогдашняя инфосфера строилась преимущественно на устном общении, но все-таки оставила после себя некоторые важные артефакты. Дарнтон отталкивается от изучения судьбы шести стихотворений, сочиненных парижскими студентами, нотариусами и священниками и попавших в руки полиции. Стихотворения носили сатирический характер и содержали критику короля и его новой фаворитки маркизы де Помпадур. Клевета на короля считалась государственным преступлением, поэтому полиция озаботилась поисками авторов и распространителей крамольных стихов. Позднее эти стихи стали доказательствами на судебном «процессе четырнадцати», завершившемся ссылкой и другими наказаниями для его участников.

Именно материалы этого дела позволили историку «обнаружить сложную сеть коммуникаций и изучить, как распространялась информация в полуграмотном обществе». Выяснилось, что стихотворения прошли через руки целого ряда молодых парижан. Автор найден не был, ясно только, что он был выходцем из образованного среднего класса. Но, по-хорошему, это было коллективное творчество: по мере удаления от источника распространители добавляли строфы и меняли текст по собственному вкусу. Сеть трансляторов опутала самые известные коллежи (школы) Парижского университета и вышла за пределы Латинского квартала. «Передача информации шла через запоминание, записки и цитирование в местах дружеских встреч». По данным полиции, «повсюду оказывался кто-то читающий или поющий едкую сатиру на двор и короля. Это безобразие распространялось среди молодых интеллектуалов внутри духовенства». Происходила игра более опасная, чем это казалась ее участникам, – они ведь чаще всего просто хотели блеснуть остроумием. Но при этом стихи вполне отражали господствовавшие в этой среде настроения. В 1749 г. дела во Франции шли не лучшим образом, общество волновалось. Стихи были носителем, а стихосложение – процессом формирования и распространения общественного мнения. Получается, что «это явление уже существовало двести пятьдесят лет назад. Десятилетия набирая силу, оно нанесло решающий удар» в 1789 г.

Тем не менее за 40 лет до революции никакой серьезной опасности для старого порядка парижские рифмоплеты не представляли. Архивы указывают на чрезвычайную распространенность стихов на бытовые, моральные и политические темы в Париже тех лет. За рамки среднего класса – в городские низы – они переходили очень часто. Для этого использовался корпус популярных мелодий, на которые ложились каждый раз новые стихи. «Популярная песня стала гибким носителем, способным вобрать предпочтения разных групп и расширяться, чтобы включить все, что интересовало общество в целом». Поэзия, положенная на музыку, распространяла сообщения по всему обществу. Поэтому король постоянно интересовался, о чем поют сейчас горожане, и был крайне чувствителен ко всему, что говорилось о нем, его фаворитках и министрах. Шеф полиции постоянно предоставлял ему отчеты о «сплетнях и злословии» парижан. Отсюда – частые попытки придворных интриганов использовать народные песенки как орудие воздействия на суверена. «Двор мог внедрять сообщения в сеть коммуникации и получать их из нее… Большая доля стихов, распространяющихся по Парижу, была написана в Версале». И это был не просто элемент придворной культуры, а способ свалить фаворита или фаворитку, отомстить за лишение поста в правительстве и/или милость государя, побудить его к определенным решениям или отказу от них. Дарнтон прослеживает связь между «процессом четырнадцати» и главной придворной интригой 1749 г. – попыткой отставленного первого министра Морепа очернить новую фаворитку Людовика XV мадам де Помпадур, чтобы король отдалил ее от себя.

Подданные абсолютной монархии отлично знали, «что победа в будуаре может привести к большим переменам в политической расстановке сил». Мишенями стихов были король и фаворитка, и полиция сбилась с ног, чтобы схватить клеветников. Но рукой, которая водила парижскими стихотворцами, явно был сам Морепа (либо его приближенные), рассчитывавший вернуться в правительство. Итак, «политика двигалась интригами двора, но все же двор не был замкнутой системой. Он был подвержен внешним влияниям. Французский народ мог заставить свой голос звучать в закоулках Версаля». Особенно громко в тяжелые времена – как в 1749 г., отмеченном неудачным для Франции завершением войны за австрийское наследство, позорным выдворением из Парижа последнего Стюарта – претендента на британский престол и всеобщим недовольством по поводу введения нового налога на недвижимость. Происходили стихийные протестные выступления, множились критические стихи и песни. Вскрытая полицией «сеть четырнадцати составляет лишь крошечный сегмент огромной сети коммуникаций, проникающей во все слои парижского общества». По сути, сформировалось именно то сочетание элементов, которое через 40 лет привело старый порядок к краху: огромный госдолг, попытки правительства ввести новые налоги для его покрытия, сопротивление парламентов и уличные волнения, негативно настроенное к властям общественное мнение, выраженное в песнях и стихах.

Это мнение формировалось в коммуникационной сети, «столь плотной, что весь Париж гудел от новостей о государственных делах. Информационное общество существовало задолго до интернета». Благодаря сложившимся цепям коммуникации новости получали определенную окраску и значение. Со временем общественное мнение, которым прежде пренебрегали как капризом переменчивой и необразованной толпы, стало важным фактором для философов и публицистов. Они начали взывать и апеллировать к нему как к высшей инстанции. Правительство оказалось вынуждено принимать его во внимание. Тем не менее «Месье ле Публик» как сила, исходящая от улиц, существовал задолго до его признания философами. По утверждению Дарнтона, он «существует по сей день, каковы бы ни были успехи социологов, пытающихся занять его место». Его генеалогия становится понятной благодаря работе историков, овладевших методом детективного расследования, – именно так автор называет свой подход, основанный на анализе данных полицейских архивов. В середине XVIII века Париж еще не был готов к революции, но в нем уже сложилась «эффективная система коммуникации, информирующая общество о важных событиях и дающая постоянные комментарии к ним. Коммуникации позволяли сплотить общество благодаря актам передачи и получения информации, построенным на общем ощущении вовлеченности в государственные дела». И «процесс четырнадцати» позволяет нам изучить этот важнейший процесс с короткой дистанции.

Ги Дебор

Общество спектакля

М.: Опустошитель, 2020

Знаменитый французский леворадикальный мыслитель и художник Ги Дебор (1931–1994) в 1967 г. подарил нам важную метафору, описывающую современное общество, – «спектакль». Речь идет прежде всего о том, что мы не актеры, а зрители, наблюдающие за тем, как жизнь проходит мимо нас, и довольствующиеся этим наблюдением. Нашу пассивность Дебор объясняет вполне по-марксистски – как следствие отчуждения трудящихся от средств производства. Зато само устройство «общества спектакля» автор описывает весьма остро, свежо и ярко. По его мнению, наша жизнь сегодня – это «необъятное нагромождение спектаклей. Все, что ранее переживалось непосредственно, теперь отстраняется в представление».

Развитие процесса специализации людей зашло настолько далеко, что мы получили автономный «мир образов, где обманщик лжет себе самому». Увы, форма и содержание спектакля подчинены единственному императиву – оправдать цели и условия существующей общественной системы. Спектакль не говорит нам ничего, кроме того, что все вокруг – благо и ничего кроме блага. Он – «солнце, никогда не заходящее над империей современной пассивности». Спектакль говорит от имени других, как «дипломатическое представительство иерархического общества перед самим собой, откуда устраняется всякое иное слово». Это «непрерывная речь, которую современный строй ведет о самом себе, его хвалебный монолог». Поэтому общество спектакля – общество зрительское, и в этом качестве «спектакль есть основное производство современного общества».

Почему это плохо? Потому что спектакль есть утверждение видимости – и всякой человеческой жизни как видимости. По сути, это «отрицание жизни, ставшее видимым». Это экономика, развивающаяся ради самой себя, а не ради человека. Начиная с устранения «быть» ради «иметь», она трансформирует «иметь» в «казаться». Кроме того, спектакль занимает у людей основную часть времени, проживаемого ими вне рамок производства. Чем больше человек созерцает, тем меньше он живет! Мы попали в «дурной сон современного общества, который в конечном счете выражает только его желание спать. И спектакль – страж этого сна».

Спектакль зиждется на разделении и пролетаризации мира, он – «циклическое производство разобщения». Все блага, которые мы получаем от спектакля, постоянно упрочивают условия разобщенности масс, превратившихся в «одинокие толпы». В спектакле одна часть мира представляет себя всем миром и объявляет себя высшей по отношению к нему. Чувственный мир искусственно замещается набором разрешенных образов. Это «мир товара, господствующий над всем, что переживается». Экономика преобразует мир, но преобразует его только в мир экономики! Итак, «спектакль есть капитал на той стадии накопления, когда он становится образом». В его мире «сконструированный и выбранный кем-то другим образ становится главной связью индивида с миром, на который он прежде смотрел сам».

В «Комментариях к обществу спектакля», написанных двумя десятилетиями позже (1988), Дебор дает еще одну формулировку спектакля: это «неограниченное правление рыночной экономики, достигшее статуса никому не подотчетного суверенитета, и система новых технологий управления, сопутствующих такому правлению». Волнения 1968 г., в которых автор принял активное участие как идеолог «Ситуационистского интернационала», по его признанию, не смогли поколебать основы спектакля: «он выучился новым приемам защиты, как это обычно случается с властью, которая подвергается нападению». Более того, под владычеством спектакля выросло новое поколение, подчиняющееся его законам. Началась конвергенция двух соперничающих форм спектакля – сосредоточенной (тоталитарной) и рассредоточенной (либеральной). Первая выдвигает на первый план идеологию, сфокусированную на какой-нибудь авторитарной личности. Вторая побуждает людей выбирать между огромным многообразием товаров и услуг. Но от каждой из этих форм часть потенциальных зрителей ускользала.

На смену им идет третья, «включенная» театрализация, интегрирующая наиболее эффективные элементы двух предыдущих форм. В ее центре не располагаются ни вождь, ни идеология. В отличие от предшественников, от «включенной» формы не ускользает никто: «спектакль стал составной частью любой действительности, проникая в нее подобно радиоактивному излучению». И как результат – «ни в культуре, ни в природе больше не существует ничего, что бы не было трансформировано и загажено сообразно средствам и интересам современной индустрии». Управляемый спектакль распоряжается и нашими воспоминаниями, и всеми проектами, формирующими будущее. Он создает представление о себе как «хрупком совершенстве», которое поэтому не должно подвергаться никакой критике, ибо она, с одной стороны, разрушительна, а с другой – вредна.

На стадии «включенной театрализации» общество характеризуют пять главных черт: непрерывное технологическое обновление, слияние экономики и государства, всеобщая секретность (спектакль имеет целью вообще устранить историческое познание и мастерски организует неведение относительно происходящего, а затем – почти сразу забвение того, что все-таки могло быть понятым), безоговорочная ложь (ложное стало неоспоримым, а истинное сводится к состоянию гипотезы, которую почти невозможно доказать) и «вечное настоящее» (то, о чем спектакль перестает говорить в течение трех дней, уже не существует, ибо в это время спектакль говорит уже о чем-то другом). Создание настоящего «достигается за счет непрестанного кругооборота информации, в каждое мгновение возвращающегося к очень краткому перечню одних и тех же мелочей, со страстью провозглашаемых как важные новости, тогда как по-настоящему важные известия… приходят теперь редко».

Важную роль в этом играют лживые СМИ (естественно, каждое из них имеет хозяина и сознает, что в любое время может быть заменено на другое, более угодливое и сервильное) и услужливые псевдоэксперты («где индивид больше ничего не узнает сам, его неведение официально укрепляет эксперт»). На службу системе поставлена и наука, от которой больше не требуется ни понимать мир, ни улучшать его – ей следует только оправдывать происходящее. Такой механизм становится тотальным и абсолютно бесконтрольным, поскольку «теперь не рискует получить никакого иного ответа… Ибо Агоры больше не существует, нет и повсеместных общин, ни даже ограниченных сообществ», нет вообще мест, где обсуждение истин, касающихся людей, могло бы хотя бы временно освободиться от давящего дискурса СМИ и других инструментов спектакля.

«Включенная театрализация» доводит беспомощность и паралич своих зрителей до предела: «повсюду, где царит спектакль, единственными организованными силами являются силы, его желающие», на остальных распространяется закон молчания и бездействия. «Считается, что зритель ни о чем не знает и ничего не заслуживает. Тот, кто всегда лишь смотрит, чтобы узнать последствия, никогда не будет действовать, – но ведь таким и должен быть зритель». Зрелищный дискурс просто замалчивает все, что ему не подходит, а от демонстрируемого «всегда отделяет окружение, прошлое, намерения и последствия». Он воспитывает людей как невеж, не умеющих мыслить и разговаривать, распознавать главное и второстепенное, важное и не относящееся к делу – «такая болезнь намеренно была привита населению в большой дозе». Воспитанный таким образом индивид с самого начала ставится на службу общественному порядку, что бы он о нем ни думал.

Глобальная деревня, в которую превратило планету развитие средств массовой коммуникации, как и деревня настоящая, всегда находится «под властью конформизма и разобщения, мелочного надзора, скуки, всегда повторяющихся сплетен об одних и тех же немногочисленных семьях». Идеальный враг такой системы – терроризм, ведь по сравнению с ним все остальное кажется допустимым и приемлемым. Из всех социальных преступлений ни одно здесь не считается серьезнее «непонятного притязания желать еще что-то изменить» в этом идеальном обществе. И нетрудно догадаться, что правящие обществом спектакля деятели экономики и менеджмента ведут мир к огромной катастрофе.

Рональд Инглхарт

Неожиданный упадок религиозности в развитых странах

СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2022

Последняя книга замечательного американского социолога Рональда Инглхарта (1934–2021) посвящена драматическим изменениям в общественных установках человечества. Вопреки популярным не так давно рассуждениям о возрождении религии автор утверждает, что «Рост экзистенциальной безопасности и культурные изменения, связанные с модернизацией, приводят к снижению значимости религии – и в странах с высоким уровнем дохода населения этот процесс недавно достиг переломной точки, в которой секуляризация ускоряется». Если до недавних пор секуляризация только набирала темпы в большинстве стран мира, то теперь Рубикон перейден, и даже такая «отсталая» в смысле религиозности страна, как США, вышла на траекторию быстрой секуляризации. Более того, начиная с 2007 г. США секуляризируются быстрее, чем большинство других стран. В чем же дело? Базируясь на огромном массиве разнообразных опросов, охватывающих 90 % мирового населения в период с 1981 по 2020 г., Инглхарт показывает, что виной всему – изменение ситуации с выживанием и безопасностью. «В течение многих веков в большинстве стран сложился стройный набор норм, помогающих поддерживать высокий уровень рождаемости, которые предписывают женщине производить как можно больше потомства, осуждают разводы, аборты, гомосексуальность, контрацепцию» и др. Мировые религии поддерживают подобные нормы как «помогавшие в прошлом выживать обществам, в которых была высокой младенческая смертность и низкой – продолжительность жизни».

Но сегодня нормы рождаемости перестали влиять на выживание общества! Чтобы выживать и развиваться, нам больше не нужно 8-10 детей на семью. Таким образом, экзистенциальная необходимость таких норм отпала, и они стали уступать место новым – нормам «индивидуального выбора, поддерживающим тендерное равенство и толерантность к разводам, абортам и гомосексуальности». Отказ от традиционных норм «подтачивает» религиозность. Быстрая смена базовых норм «создает поляризацию между теми, кто придерживается традиционных мировоззрений», и адептами новых. Результат – появление политических сил и фигур типа Трампа, «Альтернативы для Германии» и т. д. Это вызывает сильный политический конфликт и ставит под вопрос стабильность старых западных демократий. Интересно, что сейчас в мире религиозных людей больше, чем полвека назад, поскольку мировые религии поощряют многодетность, а секуляризация подавляет ее. Поляризация коэффициентов рождаемости – важный факт современности, но он не должен затенять другой факт, а именно то, что секуляризация продолжает наступать. В том числе и в странах с низкими доходами, по мере их модернизации. Именно «модернизация приносит благосостояние, приводит к снижению уровня насилия и улучшению здоровья населения, уменьшая таким образом спрос на религию». Секуляризация развивается прежде всего там, «где достигнут высокий уровень экзистенциальной безопасности, и может повернуть вспять там, где продолжительное время безопасность будет подвергаться эрозии».

Россия представляет собой именно такой «возвратный» случай. Инглхарт рассматривает ее как часть группы «посткоммунистических стран», чье население пережило в 1990-х годах сильнейший шок вследствие ломки привычной общественной системы. «Безопасность имеет как психологический, так и физический аспекты. Коллапс системы убеждений может уменьшить ощущение безопасности в такой же степени, как война или экономические трудности». Коммунистическая идеология носила квазирелигиозный характер, вселяя в людей «уверенность, что мир находится в руках непогрешимой высшей силы, гарантирующей тем, кто следует ее правилам, в конце концов благополучный исход». Крах коммунизма «привел к масштабному снижению субъективного благополучия среди жителей бывшей советской империи». Это и позволило «религиозности и национализму заполнить идеологический вакуум». Как результат, в посткоммунистических странах произошло возрождение религии. Они в большинстве своем до сих пор остаются на обочине секуляризационного процесса. Однако в тех из них, где экономические трудности оказались быстро и эффективно преодолены (например, в Словении), рост религиозности уже прекратился, и движение сменило свой вектор. Теперь бал там правят постматериалистические ценности свободного выбора, что ведет к снижению религиозности, но с определенным лагом по сравнению с другими странами с высокими доходами.

Еще одним известным исключением из процесса секуляризации до последнего времени были США. Если в целом по миру рост доходов и повышение безопасности вели и ведут к распространению норм индивидуального выбора, что снижает уровень религиозности, то в Америке это было не так. Однако в последние годы и здесь ситуация радикально поменялась. «В 1990 г. жители Швеции были первыми, кто достиг переломной точки, в которой поддержка норм индивидуального выбора превысила поддержку норм рождаемости; в дальнейшем к шведам присоединились жители почти всех богатых стран, последней из которых не так давно стали США». Драйвером здесь, как и везде, стала смена поколений. Если в 1982 г. 52 % американцев сказали, что Бог очень важен в их жизни, то в 2017 г. – только 23 %. Доля тех, кто никогда не посещает богослужений, выросла с 16 до 35 %. Когда доля людей, придерживающихся норм индивидуального выбора, достигает критического уровня, вектор изменений меняется на противоположный, и приверженцы традиционных норм оказываются в меньшинстве. Это ведет к культурному и политическому расколу, который, однако, не может остановить дальнейший дрейф в сторону секуляризации. Вопрос о США правильнее формулировать так: почему эта богатая страна так долго оставалась в стороне от общего тренда?

По оценке Инглхарта, это происходило по причине пониженной по сравнению со странами Европы и Японии экономической безопасности. В США отсутствует современная общественная система медицинского обслуживания, крайне жесткие нормы трудового права, сильное антипрофсоюзное законодательство и т. д. Именно поэтому большинство американцев до недавнего времени находили в религии защиту от трудно предсказуемых и неуправляемых рыночных сил. В других странах с высокими доходами такую защиту обеспечивает государство всеобщего благосостояния. Но означает ли снижение религиозности наступление царства аморальности и гедонизма? Наверное, это самый серьезный вопрос всей книги. Консерваторы, приходящие в ужас от забвения молодым поколением норм рождаемости, освящаемых религией, именно так и думают. Автор же полагает, что это не так. Будущее мира, по его мнению, лежит в распространении североевропейской общественной модели, наиболее ярко представленной Скандинавскими странами и Нидерландами. Здесь религиозность близится к нулю, но уровень преступности крайне низок, а уровень взаимного доверия, вовлечения людей в демократическую политику, альтруизма, толерантности, наоборот, рекордно высок. Конкурирует с североевропейской моделью не американская, которая сейчас переживает эрозию, а китайская – тоже секулярная, но гораздо более авторитарная. Автору она несимпатична, и он находит множество аргументов (правда, не основанных на данных) против нее. Крах религии открывает перед миром самые разные возможности, а какая из них реализуется – зависит от всех нас.

Од де Керрос

Современное искусство и геополитика

Хроники экономического и культурного доминирования

М.: Кучково поле, 2022

Есть ли связь между искусством и жизнью, насколько она тесна, является ли одно– или двунаправленной? Или творчество и реальность – совершенно не связанные и далекие друг от друга области? Спор об этом идет веками. Французская художница и искусствовед Од де Керрос на материале современного искусства показывает, что такая связь не просто существует – она определяет успех или поражение целых течений в искусстве. Именно в реальном мире экономические и политические элиты одни культурные течения объявляют правильными и открывают им все двери, другие же обрекают на забвение и нищету. Последние сто лет реальность, диктующая волю искусству, стала реальностью геополитики. Соперничество мировых держав протекает теперь не только на силовом, дипломатическом и экономическом фронтах, но и в культурно-идеологическом пространстве. Особую актуальность борьба за умы приобрела после мировых войн, когда планета разделилась на две системы – капиталистическую и социалистическую, – схлестнувшиеся в мирном (по большей части) соревновании. Все средства в их борьбе были хороши, и одним из них стало «правильное» искусство. Началась борьба за право решать, где будет твориться современное искусство, кто будет задавать его стандарты, получать от этого прибыль и зарабатывать на этом идеологические бонусы. «Совриск» стал объектом внимательного кураторства и финансовой поддержки со стороны Госдепартамента и ЦРУ США.

И это дало результаты: «Холодная война культур была выиграна при помощи махинаций со смыслами». Падение СССР воссоединило мир под эгидой капитализма, более не сдерживаемого никакими противниками и условностями. Наступил век глобализации, и все словно с цепи сорвались. «Всемирно признанными и ликвидными оказались три вида материальных ценностей: сырье, финансы и… искусство» (про технологии автор забывает, но художнице это простительно). Не требующее перевода, современное искусство транслирует нужные идеи и стирает все границы. Его стоимость произвольна и изменчива, что превращает его в востребованный «финансовый инструмент, очень кстати не облагаемый налогами, нерегулируемый, неуловимый». Уже в конце 1980-х начались «умопомрачительные рекорды арт-рынка» – разумеется, рекорды финансовые. Повсюду, где велика концентрация миллионеров, распространились аукционные дома. Они «стали определять стоимость арт-объектов благодаря новым способам секьюритизации». Двухуровневая структура арт-рынка – внизу галереи, вверху аукционные дома – рухнула. Возникла новая финансовая технология: «крупнейшие коллекционеры стали заранее кооптировать художников, которым предстояло прославиться, затем содействовали проведению их выставок на престижных площадках и лишь после этого выставляли работы на аукционах, где известность их авторов становилась всемирной, а цены – космическими».

Благодаря изощренным финансовым махинациям была установлена американская гегемония в сфере искусства, продвигавшая исключительно «концептуальное искусство» и его идеологию вопреки всем традиционным культурам, объявленным «ограниченными» и «закрытыми». В глобальном мире искусство стало продуктом, цену на который назначают аукционисты, в совершенстве владеющие маркетинговыми и пиаровскими технологиями. Уже в прошлом поколение состоятельных англосаксов и европейцев, которые правили арт-рынком в конце XX века. Те, кто пришел им на смену, куда богаче, и их гораздо больше: число коллекционеров увеличилось до 77 млн человек (!). Такому спросу нужно расширенное предложение, и вот уже «совриск» перестает быть строго концептуальным и доступным «горсточке счастливцев». Оно стало «мешаниной из любых „концептов“ мира искусства, моды, дизайна и т. п.» Почти любой предмет теперь можно превратить в арт-объект простым решением аукционного дома! «Совриск» оказывается хорошим вложением, которое приносит около 9 % годовых для произведений стоимостью выше 20 тыс. долл. и 10–15 % – для тех, что дороже 100 тыс. Финансовые консультанты рекомендуют инвесторам хранить до 20 % своих активов в произведениях искусства, что к тому же дает налоговые льготы и выгоду в правилах наследования. Сформировалась международная инфраструктура, позволяющая хранить арт-объекты в зонах порто-франко – «вне юрисдикции государств и вдали от посторонних глаз».

Де Керос обращает внимание, что главные способы повышения стоимости произведений современного искусства в эпоху глобализации резко поменялись. Прежде предмет искусства был «общепринятым средством прославления, обольщения, украшения». Теперь же, чтобы поднять стоимость арт-объекта, нужно сделать его известным. Наилучшие способы для этого – «гигантомания, китч и скандалы». Такие произведения «вызывают отвращение и нацелены на поругание места, где они экспонируются». Восхищение, одобрение, согласие не вызывают такого отклика, как осуждение, возмущение и отвращение! Поэтому «совриск» должен не нравиться – такова жестокая финансовая необходимость. Мировой рынок очень эффективен, он постоянно растет, он выстоял под ударами кризисов 2001 и 2008 гг. Доминируют на этом рынке США, давно потеснившие Францию и Великобританию. Англосаксонские мейнстримные СМИ «просто оставляют без внимания многоликий и сложный мир активных и конкурирующих друг с другом деятелей искусства, который существует за пределами навязанной системы». Эти творцы хотят взаимодействовать со всем миром, не теряя собственной свободы и идентичности. Они противостоят глобальному массовому искусству, которое отказалось от эстетических критериев и теперь отражает образ «какого-то абстрактного человека, которого никто никогда не видел: массового человека, потребителя, конформиста».

В последние десять лет главным конкурентом США на культурном поле стал Китай, чей собственный арт-рынок динамично растет и уже обзавелся всей необходимой инфраструктурой. Две страны борются за доминирование, проповедуя во многом противоположные ценности и подходы. «США призывают всех перейти на „сторону добра“, чтобы обеспечить мировое согласие: обогащайтесь, защищая гуманистические ценности! Китай выступает в качестве защитника различных культур и их наследия». Глобализация развивается не по плану: революция в коммуникациях позволила общаться напрямую всем, кто близок по духу, а «Современность» больше не является синонимом Запада. «Мягкая сила» США слабеет, их влияние более не безраздельно. «Чем больше страны мира связаны между собой, тем более очевидно, насколько они не похожи, и тем больше эти различия ценятся». Тенденция к разнообразию начинает превозмогать волю к унификации, исходящую от Запада (и лишь слегка камуфлируемую фальшивым «мультикультурализмом»). Продвигаемое Америкой «концептуальное искусство» как единственный допустимый вид «совриска» переживает глубокий кризис. Его содержание, форма и повестка основательно поизносились. «Гегемония США не выдерживает взаимодействия культурных сообществ… Искусство гибнет в замкнутой системе и процветает в открытой среде, обогащаясь через разнообразие… Отвергнутое глобализмом искусство с опорой на традицию оказалось более открытым, нежели современное концептуальное искусство, порабощенное во имя извлечения выгоды». Финансовый кризис заставляет государства постепенно закрывать налоговые лазейки для этой отрасли. Это делает искусство менее привлекательным для инвесторов. Олигополия нескольких аукционных домов размывается появлением новых конкурентов. Система торговли «глобальной культурой» попала в уязвимое положение…

Тим By

Главный рубильник

Расцвет и гибель информационных империй от радио до интернета

М.: Манн, Иванов и Фербер, 201

Юрист и профессор Колумбийского университета, Тим By работал членом Федеральной комиссии США по торговле, занимаясь антимонопольными расследованиями. Затем он перешел на работу в администрацию Джо Байдена, где стал отвечать за технологическую и конкурентную политику. Его книга посвящена истории передачи информации в США в последние полтора века – начиная с телефона и заканчивая интернетом. Она описывает «целый ряд многообещающих и открытых медиатехнологий, каждая из которых со временем стала закрытой и управляемой индустрией». Атак как «media is a message», состояние информационной индустрии напрямую влияет на уровень свободы слова – даже в самой рыночной из экономик (американская, кстати, к таким уже давно не относится).

Рассказ об эволюции информационных индустрий везде рисует одну и ту же картину: от открытого и конкурентного – к закрытому и монопольному статусу. Так разоблачается тщательно пестуемая ложь о целительной свободе рынка даже в этой, важнейшей сточки зрения прав и свобод американских граждан сфере. Какие бы смелые общественные изменения ни обещали технологические прорывы в области передачи информации, «каждое из них стало высокоцентрализованным и интегрированным бизнесом», управляемым гигантскими частными конгломератами. Их цель – деньги, а не свобода слова и доступ людей к информации, так что содержание транслируемых сообщений «строго контролируется согласно соображениям прибыли». Достойную же прибыль, как хорошо известно, невозможно получить на конкурентном рынке (здесь она стремится к нулю), она возникает только в монополизированном (или в лучшем случае олигополизированном) экономическом ландшафте.

Итак, типичный путь информационных технологий, и интернет здесь отнюдь не исключение, таков: «сначала это чье-то хобби, потом – чей-то бизнес. Сначала хитроумная штука, сделанная на коленке, затем – чудо массового потребления. Сначала канал, открытый всем, а потом – источник, жестко контролируемый единственной корпорацией или картелем». Открытая система сменяется закрытой, и этот путь кажется неизбежным. Правда, постепенная деградация закрытой сферы со временем вызывает все больше попыток ее открыть, и она «становится привлекательной добычей для находчивых умов. С течением времени закрытая индустрия может вновь открыться… А затем предпринимаются новые попытки ее закрыть».

Ведущую роль в этом цикле играют: вначале – неутомимые изобретатели, делающие возможным новое техническое средство передачи информации, затем – крупные компании с солидным капиталом. Они совершенствуют и масштабируют изобретение, делают его доступным для всех, но взамен требуют от государства особого режима регулирования. Его цель – сделать вход на рынок для новых игроков запретительно дорогим. И все, как ни странно, получается! Новые изобретения скупаются монополией и кладутся под сукно, чтобы не нарушать нормальное течение бизнеса, а перспектива нового технологического прорыва отдаляется на много лет.

Единственным выходом для технического прогресса остается создание альтернативы – новой информационной отрасли, которая во многом обесценивает предыдущую. Так произошло с телефоном, который подорвал монополию на дальнюю связь, установленную телеграфными агентствами; с кабельным телевидением, создавшим альтернативу триополии гигантских телевизионных станций, контролировавших всю Америку; наконец, с интернетом, сформировавшим совершенно новую площадку для обмена всеми видами информации и отодвинувшим телевидение на задний план.

Трансформацию отрасли от открытости к закрытости (и наоборот, но с тем же конечным результатом) By называет «Циклом» и считает, что интернет, как бы мы ни привыкли к его открытости, со временем тоже имеет все шансы закрыться (книга написана в 2011 г., то есть еще до формирования знаменитой «большой пятерки» FAANG в составе Facebook[24], Apple, Amazon, Netflix, Google, де-факто монополизировавших интернет в США и большей части мира). Ведь «каждые несколько десятилетий появляется новый способ связи, ослепляющий своими возможностями. Он дарит своему поколению мечты о лучшем обществе», однако на практике масса недоделок и неудобств со временем снижают энтузиазм пользователей. Вот здесь-то на сцену и выходит новый гигант, который обещает «навести порядок в отрасли и сделать ее эффективнее на благо всех пользователей…»

Обеспечивая более качественный или более надежный продукт, новый правитель-гигант провозглашает «золотой век» в истории данной технологии. «Теперь работа отрасли основана на улучшенной схеме, дающей стабильную прибыль», а монополист взамен получает контроль над потенциалом имеющейся технологии. Он тщательно защищает его от улучшений со стороны – ради сохранения всей системы и прибыли от «эффекта масштаба». Однако со временем централизованная система настолько стагнирует и загнивает, что сама становится мишенью для атаки. «Порой она принимает форму инновации, которая пробивается сквозь все преграды и становится фундаментом „мятежной“ отрасли», например персональных компьютеров или интернета. Иногда само государство, доселе защищавшее монополию, по каким-то причинам начинает ее подрывать. Парадоксально, но после демонополизации «расколотые силы сливаются вновь – либо в поразительно похожих формах… либо в образе новых организаций».

Категорически неправильно, убежден By, относиться к информации как к обычному товару, а к информационной индустрии – как к обычному бизнесу. Дело в том, что «их структура определяет, кто будет услышан, а кто нет…» Любым вопросам свободы слова предшествует вопрос о том, «кто владеет рубильником». В тоталитарных государствах наподобие СССР или гитлеровской Германии это хорошо понимали и не скрывали. А в рыночной Америке на протяжении многих лет отрицали – и продолжают отрицать.

Платой за это служит самое реальное и грубое ограничение свободы слова – как бы это ни противоречило американской официальной идеологии («Первая поправка» и вот это все). Яркий пример таких запретов дает пресловутый «Кодекс Хейса», три десятилетия определявший, что Голливуду можно показывать, а что – нельзя. Кодекс в 1930-х годах был добровольно принят киноиндустрией, что стало возможным только благодаря ее олигопольному устройству. Само же это устройство, организованное несколькими гигантскими кинокомпаниями-мейджорами, пришло на смену периоду независимого кино 1930-х годов. Сотни небольших кинокомпаний никогда бы не пришли к согласию относительно столь строгих моральных запретов, но несколько королей киноиндустрии легко сделали это. Зачем? Чтобы удовлетворить требования консервативного католического движения, выдвинувшего требование «убрать аморализм с экрана». Ради чего? Ради стабильной прибыли от кинозрителей-католиков.

Американское общество заплатило за этот дьявольский союз миллиардеров и святош многими годами запрета на показ сколько-нибудь социально острых и творчески передовых фильмов и уничтожением духа кинотворчества. Точно так же триополия телекомпаний ABC, CBS и NBC несколько десятилетий держала американскую телеаудиторию в железных тисках «усредненного» телеформата, проникнутого ценностями массового общества, – пока распространение «партизанского» кабельного телевидения не создало этим «душнилам» пусть и не слишком высококачественную, но зато крайне разнообразную альтернативу.

Технический прогресс двигают вперед не хорошо финансируемые корпоративные лаборатории, пишет By, а одиночки-изобретатели, создающие по-настоящему прорывные (а точнее, подрывные) инновации. На долю тех инженеров, которые работают на компании-монополисты, остаются лишь «умеренные и аккуратные» новшества (они же «поддерживающие» инновации). Чужаку невключенность в систему дает свободу делать открытия, способные со временем подорвать бизнес-модель существующей отрасли. Тем же, кто и так находится у кормушки, «просто нельзя изобретать вещи, которые разорят их работодателя».

Именно поэтому телеграфные монополисты в 1870-х годах пытались выкупить патенты на новоизобретенный телефон, чтобы не дать ему создать конкурирующую отрасль. Именно поэтому знаменитая радиомонополия RCA больше 20 лет (!) мешала развиться телевидению, блокируя все попытки смелых изобретателей дать американцам возможность не только слышать, но и видеть передачи. Именно поэтому она же почти полвека не давала распространиться прогрессивному – более качественному и дешевому – формату FM-радио, заставляя американцев слушать давно устаревшее и хуже передающее звук АМ-радио. Нечто подобное мы сегодня наблюдаем в отрасли персональных компьютеров и интернета.

By откровенно рассказывает о позорных страницах истории Apple, сначала закрывшей для покупателей ее прекрасных компьютеров возможность их самостоятельного усовершенствования, а затем создавшей изначально закрытую экосистему iPhone. Мы видим перед собой очередной пример прогрессирующей монополизации в еще вчера, казалось бы, абсолютно свободной отрасли интернета. Это уже происходило много раз с информационными индустриями – и, вероятно, будет происходить снова и снова. «Порой их закрывают господствующие силы, которые видят в новых технологиях угрозу. А зачастую сегодняшние революционеры завтра поддаются соблазну стать императорами».

Капиталист убил в Томасе Эдисоне изобретателя, как он убил его в Стиве Джобсе. Остановить этот замкнутый «Цикл», – продолжим мысль автора, – капитализму не под силу, и глупо даже возлагать на него подобные надежды. Если кто-то на это способен, то только общество, осознавшее угрозу со стороны информационных монополистов – и решившее взять судьбу свободы слова и информации в свои руки.

Эдвард Эпштейн

Экономика Голливуда

На чем на самом деле зарабатывает киноиндустрия

М.: Альпина, 2011

Пандемия отучила нас от походов в кино, а грянувшая за ней «война санкций» и исход из России западных компаний довершили разгром кинопроката. Но отдельные новые американские кинокартины все-таки удается посмотреть. К сожалению, качество их таково, что лучше бы и не видеть. После очередного низкопробного «Тор 5» или другой подобной жвачки ясно понимаешь: мы ничего не потеряли от того, что Голливуд нас покинул. Что же случилось с американским кино? Почему смотреть его взрослому человеку стало просто неприлично? Американский киножурналист Эдвард Эпштейн приоткрывает завесу над происходящим на деградировавшей «фабрике грез». Его ответы предельно материалистичны: дело не в отупении киносценаристов и не в заказе темных сил на оболванивание широких зрительских масс. Дело, как почти всегда в Америке, в деньгах! Голливуд больше не способен зарабатывать на киноискусстве – и не пытается. Вместо этого он зарабатывает на низкокачественной, но почти гарантированно продаваемой кинопродукции. И никаких других вариантов в будущем не предвидится. Это как с загрязнением мирового океана пластиком: поток киномусора необратим и будет только нарастать…

Извне трудно понять, что же произошло с Голливудом, ведь единственный источник информации о кинобизнесе – это отчет о кассовых сборах. Но он уже давно ни о чем не говорит, ведь сегодня кинокомпании зарабатывают преимущественно на том, что «создают авторские права и продают лицензии телекомпаниям, разработчикам видеоигр и продавцам DVD-дисков» (книга написана в 2010 г., место дисков теперь заняли онлайн-кинотеатры). Кассовые сборы кинотеатров даже в 2007 г. обеспечивали только 10 % от выручки кинокомпаний (еще 10 % – сборы иностранных кинотеатров по всему миру). Так было не всегда: еще в 1948 г. две трети американцев посещали кинотеатр хотя бы раз в неделю, ежегодно выходило около 500 картин, в кинопроизводстве было занято 320 тыс. человек, а «актеры были связаны по рукам и ногам долгосрочными контрактами» с киностудиями. Основатели кинокомпаний входили в число богатейших бизнесменов Америки… Золотой век кино! Но вот появилось телевидение – и посещаемость кинотеатров сразу стала падать. Всего за десять лет, с 1948 по 1958 г., количество зрителей уменьшилось наполовину! Студиям пришлось расстаться со своими киносетями. Актеры отказывались подписывать долгосрочные контракты. Голливуд начал конкурировать с независимыми и иностранными кинопродюсерами не только за удобное время показа в кинотеатрах, но и за кинозвезд.

И тем не менее он не только удержался на плаву, но и сумел стать центром всей индустрии развлечений. Правда, для этого пришлось пожертвовать искусством: оно просто не продается. Искусство окончательно стало уделом независимого кино, которое тоже переживает финансовый кризис и находится в удручающем положении. Ему можно надеяться только на удачу, а она внезапно «может прийти под видом богатого родственника, китайского промышленника или индийского миллионера, который спит и видит, как бы поучаствовать в кинобизнесе». Когда-то давно, в 1927 г., владельцы киностудий организовали премию «Оскар» с целью «создать в обществе представление о киноиндустрии как об отрасли, заслуживающей уважения». Цель достигнута, и в конкурсной программе «Оскара» порой участвуют действительно классные фильмы, которые больше совершенно не типичны для Голливуда. «Талантливым, поистине художественным и социально значимым картинам в этой модели бизнеса места, увы, не осталось. Ведь такие фильмы невозможно превратить в многосерийную франшизу, и они вряд ли заманят в кинотеатры толпы зрителей в день премьеры». Независимые киноталанты должны найти новую стратегию финансирования, тогда как Голливуд ее нашел уже давно.

Сегодня кинокомпаниями руководят почти исключительно выходцы из телевизионного бизнеса, что отражает факт коренного изменения киноаудитории. В 2009 г. в кино ходили только 2 % американцев, а 90 % смотрели ТВ у себя дома на диване. Поэтому «мало кого в Голливуде теперь занимают посетители кинотеатров, все внимание сосредоточено на телезрителях и пользователях интернета». Громкие кинопремьеры «служат лишь для того, чтобы обеспечить хорошие продажи DVD-дисков, вызвать интерес у производителей видеоигр, телеканалов и других покупателей лицензий». Голливуд не бедствует, потому что уже полвека производит огромное количество телесериалов, лицензирует бóльшую часть фильмов и передач из своих огромных фильмотек, кабельные сети и местные телеканалы платят ему за демонстрацию кинопродуктов, то же делают онлайн-кинотеатры и магазины по продаже видео. Сами киностудии, – а главных из них всего шесть, – диверсифицировали бизнес: Universal NBC является крупным оператором кабельного ТВ, Sony главную прибыль извлекает из производства бытовой электроники, в том числе игровых приставок PlayStation и телевизоров, и т. д. Киностудиям приходится «производить такую продукцию, которую зрители могли потреблять, не выходя из дома, фильмы на DVD, телевизионные шоу, видеоигры и детские игрушки».

Где же здесь собственно кино? Оно остается, только это кино однотипное: зрелищное, увлекательное, технически сложное, но содержательно плоское, ориентированное главным образом на детей и подростков. Такой выбор финансово эффективен. Когда единая киноаудитория исчезла, продюсеры оказались вынуждены научиться «создавать для каждого фильма свою аудиторию». Эта задача решается прежде всего посредством массированной телерекламы. Киностудия бомбардирует телезрителей рекламными роликами, так что каждая рекламная кампания обходится в десятки миллионов долларов. Самой податливой к телерекламе аудиторией оказались тинейджеры. В отличие от взрослых, они часто смотрят одни и те же передачи на кабельных телеканалах типа MTV и легко поддаются на главный посыл рекламы: иди на премьеру! Придя в кинотеатр, они покупают в огромных количествах попкорн и сладкую газировку, обеспечивая киносетям рентабельность (на самих билетах кинотеатры практически не зарабатывают). Наконец, тинейджеры активно покупают видеоигры, спортивные товары, фастфуд и другие продукты, лицензируемые киностудиями. В 2009 г. более 70 % посетителей американских кинотеатров не достигли 21 года. Таким зрителям нравятся горящие машины, гонки, стрельба, сказочные сюжеты, супергерои, целомудренные или платонические отношения, счастливый конец. Именно поэтому «в Голливуде совсем не приветствуются новые сюжеты». Вместо них востребованы ремейки, сиквелы, фильмы на основе киносериалов и компьютерных игр. С соответствующим уровнем сюжета и игры актеров. Ничего личного – только бизнес!

Юрген Хабермас

Новая структурная трансформация публичной сферы и делиберативная политика

М.: НЛО, 2023

Самый титулованный из ныне живущих западных философов, Юрген Хабермас под закат жизни вернулся к теме, с которой давным-давно, еще в 1962-м, начал свою карьеру социального мыслителя. Тогда в работе «Структурная трансформация публичной сферы» он выдвинул тезис о конституирующей роли «обсуждения, дискуссии или делиберации» для выживания демократического общества. Без делиберативной политики демократия выдыхается и мутирует во что-то другое, поэтому критически важно сохранять пространство публичного обсуждения важнейших общественных проблем. Только благодаря ему свободные индивиды, озабоченные сугубо собственными интересами, вступают в диалог с другими об общем благе. Это позволяет надеяться на компромисс ради общих ценностей – и регулярно обновляет демократическую легитимность, а значит, и гражданское самосознание. Спустя 60 лет в социальном и технологическом ландшафте публичной сферы Хабермас видит существенные изменения, которые несут для нее – для западной демократии в целом – серьезные угрозы. Главная из них заключается в том, что на фоне падения значимости традиционных СМИ все большее влияние обретают крупные интернет-платформы.

В отличие от газет и журналов с их твердыми редакционными установками, профессиональными журналистскими коллективами, строгими этическими кодексами и проч. соцсети якобы озабочены сугубо финансовыми целями и безразличны к содержанию коммуникации, на которой они зарабатывают миллиарды. Такая перемена декораций вызывает озабоченность автора, поскольку подрывает функционирование делиберативной политики. Главным маячком стала победа Дональда Трампа на президентских выборах в США в 2016 г., одержанная вопреки единодушной блокаде со стороны мейнстримных медиа. Решающий вклад в успех Трампа внесли «интернет-партизаны», создавшие альтернативную арену для публичной дискуссии. Это подорвало многолетнюю монополию официальных СМИ на формирование западного общественного мнения. В ходе эпического противостояния двух поколений медиа родились выражения «постправда», «альтернативные факты» и проч. Всем стало понятно, что базовый идейный консенсус в американском обществе (а стало быть, и во всех сателлитных ему) умер. Священный ужас, обуявший от этого не только клерков, но и кукловодов «глубинного государства», оказался весьма заразительным. Давний нудеж традиционных СМИ, чьи охваты и бюджеты постоянно падали по мере роста проникновения интернета, обрел политическое измерение.

В поисках виноватых в победе Трампа либеральный истеблишмент призвал к ответу владельцев «социальных медиа», которые якобы плохо контролировали своих пользователей. Последующие разоблачения показали, что на самом все было ровно наоборот: Марк Цукерберг и его коллеги, засучив рукава, цензурировали все, что хотя бы издали напоминало трамповскую пропаганду. Секрет поражения демократов, разумеется, не во всевластии политически безответственных и корыстолюбивых платформ, а в их собственной политической безответственности и выходящей за границы всякого разумения продажности. Во имя реванша их вожди многократно усилили давление на интернет-магнатов, заставив тех взять на себя повышенные обязательства в части политической цензуры. Эти обязательства начали действовать в полную силу уже во времена коронавирусной пандемии. Достигнутый уровень идеологического контроля за социальными медиа продемонстрировал свою высокую эффективность в конфликте вокруг итогов президентских выборов – 2020. С началом российско-украинского конфликта цензурный комитет Facebook[25] и проч. гарантируют, что ни слова правды о происходящем не достигнет глаз и ушей западного обывателя. Ура, бунт соцсетей, по поводу которого так беспокоится Хабермас, подавлен!

Несмотря на отдельные недоработки, такие как покупка Twitter Илоном Маском, своеволие интернет-платформ больше не угрожает монополии старых элит на власть. Идейно-политический кризис на Западе, однако, продолжается. Дело ведь, разумеется, не в том, чтобы прочно закупорить каналы выхода растущего общественного недовольства. Надо хотя бы попытаться устранить его причины! Но как раз этого делать никто не собирается, ибо это означало бы проститься с монополией узкого элитарного круга на власть и богатство. Именно эта монополия и губит западные общества, заставляя их искать любые, даже самые экзотичные и странные пути к выживанию. И теперь уже Трамп уверенно идет к победе на выборах-2024, а позиции либерального истеблишмента по обе стороны Атлантики слабеют день ото дня. Поэтому вместо «безответственного» (в прошлом) Facebook[26] в эрозии «доброго старого» порядка теперь обвиняют националистов, ксенофобов, антимигрантов, антифеминистов и проч. Действительно, вся эта чрезвычайно рыхлая и разнообразная коалиция недовольных сложившимся статус-кво не хочет играть по правилам политкорректности, которых неукоснительно придерживались политики ушедшей «золотой эпохи». Они не становятся на колени перед памятью погибших наркоманов «правильного» цвета кожи. Они внушают ужас тем, кто привык управлять миром через «политику различий» и ни в коем случае не допускать в свой круг никого лишнего.

Хабермас, при всей его глубине, считывает происходящее всего лишь как кризис делиберативной политики. Прежде она позволяла гражданам рационально взвешивать все «за» и «против» входе взаимно уважительного диалога между «системными» партиями. Проблема, заявляет философ, в дефиците «фактчекинга» и «редактуры», которую осуществляли истеблишментарные газеты и журналы. Теперь их просто никто не читает, а читают плохо отфильтрованные и не прошедшие цензуру бесчисленные послания самозваных авторов в интернете. Итак, дух рациональной дискуссии гибнет, а с ней – и приверженность граждан демократии. Виноваты же во всем гонящиеся за наживой интернет-платформы! Тупиковость политики «системных» партий, которые систематически обманывают своих избирателей, Хабермаса почему-то не беспокоит. Между тем все новые радикальные силы появляются на сцене западной политики, и они требуют решительных изменений статус-кво. Эти силы выламываются из прежнего консенсуса, поскольку именно этот консенсус, при всей его внешней благопристойности и благонамеренности, и довел до ручки нынешний мировой порядок. Переживет ли очередной кризис западная демократия? Или, как мельком оговаривается Хабермас, мутация уже состоялась, это уже и не демократия вовсе, а манипулируемое олигархами и их политической обслугой псевдодемократическое пространство? В любом случае искать «смерть Кощееву» в наступлении технологических платформ – большая глупость. Многолетний патриарх западной социальной философии промахнулся – несите нового!

Евгения Стулова

Четыре всадника информационного апокалипсиса

Краткое пособие по управлению репутацией политика в условиях новой информационной реальности

Екатеринбург: Альпина PRO, 2021

Автор, исполнительный директор «Минченко Консалтинг» и жена известнейшего российского политтехнолога Евгения Минченко, написала небольшую – в 90 страниц – книгу на очень актуальную и пока еще мало осмысленную тему: что происходит в мире публичной политики в ситуации тотальной информационной перегрузки и наступления так называемой омниканальности? И куда теперь деваться «бедному» политику/чиновнику, который не хочет утонуть в этом море информации?

А происходит, утверждает Стулова, «информационный апокалипсис». Он характеризуется пятью главными признаками:

– круглосуточность: теперь все ЛПР находятся в зоне общественного внимания 24/7 (еще совсем недавно это было не так – в модели доминирующего центрального телевидения все тщательно режиссировалось и продюсировалось, а основную часть времени политик мог заниматься своими темными делишками, не заботясь об утечках и возможной реакции толпы);

– смерть верификации: в условиях информационных сверхскоростей и исчезновения монополии на доставку информации респектабельными телеканалами/газетами никто уже не тратит время/усилия на проверку информации; пышным цветом расцветают всевозможные фейки и дезинформация;

– мышление заголовками становится основным типом восприятия и, как следствие, превалирующим способом подачи информации в перегруженном сообщениями мире современного медиапотребления; смысл послания обрезается до нескольких слов, сами слова подбираются в угоду кликбейту, а не смыслу;

– однажды созданный нарратив получает собственную жизнь и существует без/против воли создателя (прежде всего это касается негативных нарративов и/или негативной интерпретации нейтрального/позитивного нарратива; в общем, слово (движение, жест, поступок) сегодня – не воробей, вылетело – теперь уже точно не поймаешь);

– новая искренность – предпочитаемый стиль общения в «блестящем новом мире». Ключевой общественный запрос сегодня – на демонстрацию такого поведения, которое разрушает шаблонный образ респектабельного политика во всем, от одежды и манеры держаться до языка и предпочитаемых форматов коммуникации с избирателями.

Таковы правила информационного апокалипсиса наших дней. Чем это опасно для политиков? И здесь мы подходим к анонсированным «четырем всадникам». На смену голоду, бедности, болезням, смерти пришли:

– информфастфуд: в мире, где царит клиповое мышление, субъекты коммуникации вынуждены упаковывать свои сообщения коротко, быстро и визуально (в идеале – демотиватором); такой информфастфуд безоговорочно вреден тем, что отучает рефлексировать и отключает механизмы защиты от фейков;

– постправда – это информационная среда, в которой объективная реальность влияет на общественное мнение меньше, чем обращение к эмоциям и убеждениям; постправда убивает профессиональную миссию журналистов – беспристрастно и честно доносить до широкого круга людей различные мнения;

– фейк-ньюс – явление, когда на малоизвестном сайте размещается дезинформация, которая за счет активного распространения в соцсетях постепенно завладевает общественным мнением и воспринимается как правда, хотя и не имеет никакого серьезного подтверждения;

– Большой Брат. Эпоха расцвета соцсетей и сетевых СМИ из царства свободы превратилась в жестко контролируемую информационную олигополию. Среди магнатов-цензоров – Facebook[27], Google, Twitter и Яндекс. Они способны умертвить любого информационного субъекта, и активно пользуются этой возможностью (вспомним, как в одночастье Instagram[28] заблокировал аккаунт Рамзана Кадырова с 2 млн подписчиков).

Теперь, когда автор набросал основные черты новой (дез)информационной реальности, можно ответить на вопрос: и как же вести себя в таких невозможных условиях политику (управленцу, публичному лицу)? Стулова предлагает несколько рецептов и правил, но подробности, конечно, оставляет за скобками. Ведь вся брошюра, по сути, является рекламой (и эффективной, на мой взгляд) платных обучающих курсов «Минченко Консалтинг».

Политика

Демократия

Роберт Аллан Даль

Полиархия: участие и оппозиция

М.: Издательский дом ВШЭ, 2010

При каких условиях возможна трансформация авторитарного режима в демократический? А точнее, в «полиархию» – современное демократическое государство с развитой системой сдержек и противовесов, политической конкуренцией и регулярной сменой власти? Термин «полиархия» введен в политическую науку в середине XX века американцем Робертом Далем. Он предложил удобную схему оценки степени демократизации политической системы в зависимости от присутствия гарантий политических прав и свобод – части или всех из необходимого списка. Сам список включает восемь позиций: свободу создания и вступления в организации; свободу самовыражения; право голоса; право избрания на государственную должность; право на состязательность выборов и общественных инициатив; свободу информации; свободные и честные выборы; обязанность правительства реагировать на волеизъявление граждан. Располагая реальные политические режимы на координатной сетке, образуемой двумя главными критериями – равное право выбирать и быть избранным и возможность безнаказанно публично оспаривать действия правительства, – политолог предлагает четыре идеальных типа государства.

Если оба права не соблюдаются, такое государство можно назвать «закрытой гегемонией». Это наиболее авторитарный вариант из всех возможных. Если подобный режим в какой-то момент допускает возможность оспаривания, он трансформируется в «конкурентную олигархию». Такой процесс можно назвать либерализацией режима (но не демократизацией). Если же он допускает равенство прав выбрать и быть избранным, но без права оспаривания, то режим мутирует в «открытую гегемонию». Путь к нему – расширение политического участия (но не либерализация). И только если соблюдаются оба права, режим можно считать демократическим. Впрочем, по мнению Даля, «поскольку демократия может предполагать большее количество измерений… ни одна крупная политическая система в реальности не является полностью демократической». Поэтому их лучше называть «полиархиями». Демократизацией можно считать продвижение любого из оставшихся трех типов к идеалу полиархии.

Анализируя исторический опыт западных стран, ученый формулирует три пути движения к полиархии. Первый, назовем его либерализацией, начинается с того, что в закрытой гегемонии по какой-то причине начинают расширяться возможности публичного оспаривания. Режим начинает меняться в направлении конкурентной олигархии. Со временем открытость режима, то есть допуск к правам более широких групп населения, расширяется. Тем самым конкурентная олигархия превращается в полиархию. Таким путем прошли аристократические Британия и Швеция. Второй вариант начинается в той же точке, но идет по пути расширения политического участия: закрытая гегемония становится открытой. Со временем расширяются возможности публичного оспаривания, что позволяет режиму стать полиархией. Это путь поствеймарской Германии. Наконец, закрытая гегемония может превратиться в полиархию и напрямую, «в результате неожиданного предоставления всеобщего права голоса и права на публичное оспаривание». Это путь революционной Франции. Наименее болезненным и наиболее вероятным Даль считает первый вариант (либерализация с последующей демократизацией). В его ходе «нормы, практика и культура конкурентной политики сначала распространились среди небольшой элитарной группы». Тяжесть конфликтов в такой ситуации «сдерживалась дружескими и семейными связями, интересами, классовой общностью, идеологией, которые пронизывали ограниченные группы знати». Демократизация позволяет новым группам, допущенным к политике, «легче освоиться со стандартами и практикой конкурентной политики, уже разработанными элитами».

Тезисы Даля, сформулированные в 1971 г., сохраняют значение для тех, кто изучает политику, и сегодня. Прежде всего потому, что назойливое желание «подтолкнуть» процессы развития стран в «правильном» направлении с помощью давления, насилия или манипуляций, принудительно «демократизировать» их остается характерным для политической элиты США. Даль же весьма осторожен в оценке реалистичности внешнего «подталкивания к демократизации». Он полагает, что подлинные политические изменения возможны только в длительной перспективе, исчисляемой скорее поколениями, чем годами или президентскими сроками. Ситуация может быстро измениться только в тех странах, где все основные условия для полиархии созрели, но по каким-то причинам действует «навязанная непопулярная диктатура». Увы, таких стран автор насчитывает совсем немного. «Экспортеры революции» сформировали три стратегии, но все они, по оценке ученого, неудачны. Во-первых, можно захватить и оккупировать страну, сменить в ней политический режим и затем защищать его столько, сколько потребуется. Сложность здесь в ресурсах, выделяемых на решение указанной задачи: их потребуется очень много и на долгое время. Если таким образом удалось демократизировать Германию и Японию, поскольку США пришли туда всерьез и надолго, то Вьетнам, Ирак и Афганистан – уже нет: просто в какой-то момент кончились деньги и желание… Вторая стратегия – поддерживать революционное движение в другой стране финансово, оружием и др. К сожалению, революционеры, свергающие диктатуру, обычно заменяют ее на собственную, а вовсе не на полиархию. Да и правительства стабильных полиархий вряд ли будут рисковать ради революционеров. В-третьих, можно поддерживать существующее правительство в другой стране, оказывая на него давление с требованием перемен. Увы, «не так-то просто привлечь диктаторов и олигархов к разрушению их собственного режима», как показали те же Южный Вьетнам или многочисленные латиноамериканские диктатуры…

Что же делать американским альтруистичным демократизаторам и прогрессорам, чтобы их мечты хотя бы чуть-чуть приблизились к исполнению? Даль утверждает, что имеет смысл помогать только тем политическим игрокам в недемократических странах, которые ориентированы на демократическое развитие. При этом не следует помогать им брать власть – это их собственная задача и их собственный риск; все, что можно делать из-за рубежа, – это помогать им экономически и технически, то есть советами и деньгами. Какими же должны быть эти советы? Автор выделяет три главных. Во-первых, путь к полиархии может занять много времени и чреват срывами. Значит, нужно создать взаимную заинтересованность различных элитных групп в его продолжении. Это возможно только в том случае, если все будут иметь гарантии самосохранения и защиты своих коренных интересов. Поэтому секрет успеха – во взаимных гарантиях между победителями и побежденными, новаторами и реакционерами. Принцип «победитель получает все» – самый короткий путь к провалу демократизации. Во-вторых, необходима сильная исполнительная власть. При реформах время дорого, и чрезмерное влияние парламента может эти реформы похоронить. Значит, нужно сильное и полномочное правительство, которое могло бы игнорировать попытки депутатов затянуть или выхолостить преобразования. В-третьих, необходимо манипулировать избирательным законодательством так, чтобы избежать чрезмерной многопартийности и способствовать образованию нескольких крупных партий, с которыми будет легче договариваться правительству. Четвертый совет – демократизация на местном уровне, то есть предоставление больших прав местным органам управления. В совокупности эти четыре элемента и обеспечивают движение к искомому идеалу Даля – полиархии.

Стивен Льюкс

Власть: радикальный взгляд

М.: ГУ ВШЭ, 2010

Британский социолог и политолог, а ныне профессор социологии Нью-Йоркского университета Стивен Льюкс в начале 1970-х годов написал небольшую книгу о власти – о том, как ее следует понимать и как изучать. Речь шла прежде всего о власти в развитых демократических странах – тех, где, по идее, она должна избираться народом и подчиняться ему в своих решениях и действиях. Марксисты, однако, еще в XIX веке яростно разоблачали видимость демократии, за которой скрывается власть одного класса над другим. Моска и Парето обосновали существование особой социальной группы – элиты, властвующей в любом обществе, включая демократические. Чарльз Райт Миллс в середине XX века показал на американском примере, насколько далеки от действительности представления о демократическом характере власти в буржуазном обществе. Естественно, что буржуазные идеологи всегда пытались разными способами опровергнуть эту критику. Так, в 1960-х годах широкое распространение получила теория Роберта Даля о «плюралистическом» характере власти, предполагавшая, что различные социальные группы, как высшие, так и низшие, имеют примерно равный доступ к власти, если рассматривать ее какуспех в принятии определенных решений вопреки чужим требованиям.

В отличие от Даля, Стивен Льюкс предлагает «тройной» взгляд на власть. Первым, самым простым и очевидным – «одномерным» – ее измерением он считает взгляд так называемых плюралистов, которые фокусируют внимание только на наблюдаемом поведении социальных и политических игроков в их взаимодействии. А значит, их главной задачей становится изучение примеров принятия решений. Реальная власть, по их мнению, проявляет себя в конфликте между различными интересами, понимаемыми как «предпочтения, отдаваемые какой-либо политике и обнаруженными благодаря политическому участию». Если эти интересы в конфликте себя не обнаруживают, то получается, что их как бы и нет… Но что если настоящая власть состоит не в победе в конфликте по заданным правилам, а в определении этих правил? «Двумерный» взгляд на власть начинается именно с этой точки. Он предполагает, что «в той степени, в какой личность или группа – сознательно или бессознательно – создает или усиливает барьеры для публичного обсуждения политических конфликтов, та личность или группа обладает властью». Если так, то власть можно определить как «совокупность доминирующих ценностей, верований, ритуалов и институциональных процедур („правил игры“), которые систематически и последовательно функционируют ради выгоды определенных лиц или групп в ущерб другим».

«Двумерный» взгляд на власть позволяет увидеть конфликт не внутри политической системы, куда допущены только тщательно отобранные игроки, а на ее границе. Это конфликт между теми, кто вовлечен в процесс принятия решений, и теми, кто исключен из него. Такой подход «включает в анализ властных отношений вопрос о контроле над политической повесткой» и о способах такого контроля. Однако он оставляет за скобками случаи, когда исключенные силы не демонстрируют своего недовольства принятыми решениями и самим фактом своего исключения, – а такие случаи весьма многочисленны. И здесь Льюкс переходит к «трехмерному» взгляду, рассматривая в качестве высшего проявления власти «воспрепятствование людям в какой бы то ни было степени испытывать недовольство посредством формирования у них такого восприятия и понимания, таких предпочтений, которые обеспечивают им принятие своей роли в существующем порядке вещей». Власть, по мнению автора, сохраняет устойчивость благодаря принуждению особого рода, которое «направлено на то, чтобы те, кто его испытывают, усвоили верования и сформировали желания, порождающие согласие на господство над ними и принятие его».

Благодаря целому ряду механизмов «третьего измерения» власти ей удается привести «тех, кого требуется подчинить, к восприятию условий своего существования как „естественных“ и заставляет даже ценить их, а также не осознавать источники своих желаний и верований». Тем самым власть действует против «интересов людей, вводя их в заблуждение и… разрушая их способность суждения». Отсутствие недовольства само по себе не означает подлинного консенсуса, ведь возможен ложный консенсус, достигнутый манипулятивными средствами. Конфликт возможен не только как открытый, но и как скрытый – между интересами тех, кто властвует, и тех, кто исключен. При этом исключенные могут их – свои реальные интересы – не осознавать, ведь «сами желания людей могут быть производными от системы, которая работает против их интересов». Такой подход Льюке называет радикальным, в то время как одномерный взгляд – либеральным, а двумерный – реформистским. И только радикальный подход может объяснить, «каким образом политические системы препятствуют тому, чтобы требования становились политическими проблемами, или даже тому, чтобы они просто были заявлены».

Социальные конфликты 1968 г. и последующих лет на Западе, казалось, подорвали все основания доверять «плюралистам». Однако спустя еще два десятилетия крах СССР и победное шествие неолиберализма по планете вернули в строй это, как и целый ряд других, буржуазное учение. Таким образом, вопрос о власти при буржуазной демократии и о том, кому она на самом принадлежит, а также почему угнетаемый народ не восстает против нее, не теряет актуальности. Чарльз Тилли составил исчерпывающий список вариантов ответа на него, и позиция Льюкса укладывается в один из них: «вследствие мистификации, подавления или просто недоступности альтернативных идеологических рамок подчиняющиеся так и не осознают свои истинные интересы». Таким образом, автор развивает тезис Антонио Грамши о «культурной гегемонии», которая принадлежит господствующему классу и помогает ему держать в подчинении общество в целом. С учетом растущей информатизации и медиатизации общества в 1990-2020-е годы тема использования информации, дезинформации, пропаганды в интересах власти становится все более интересной и важной. В этом контексте работа Льюкса, несмотря на полвека, прошедшие с момента ее написания, кажется удивительно современной.

Альберт Отто Хиршман

Риторика реакции: извращение, тщетность, опасность

М.: Издательский дом ВШЭ, 2021

Американский экономист разбирает три главных способа дискредитации прогрессивных изменений, применяемых консерваторами во всем мире на протяжении последних трех столетий. В целом реакцию Хиршман рассматривает как ответ консерваторов на прогрессивное движение общества, выразившееся в Великой французской революции, последующем введении в Западной Европе всеобщего избирательного права и, в дальнейшем, создании государства всеобщего благосостояния. Все три волны реакции, указывает автор, используют примерно сходные аргументы в попытках остановить прогресс или даже обратить течение истории вспять.

Первый из них – это тезис об извращении «профессорами» изначального смысла реформ: «попытка развивать общество в определенном направлении ведет его к движению в прямо противоположном направлении. Попытки достичь свободы топят общество в рабстве, поиск демократии ведет к олигархии и тирании, программы социального обеспечения ведут к еще большей бедности». По причине глубоко прогрессистского характера современности реакционеры почти всегда находятся во враждебном окружении. Поэтому они чаще всего не решаются подвергнуть сомнению благие помыслы реформаторов, а пытаются убедить окружающих в том, что по цепочке непреднамеренных последствий реформа приведет к прямой противоположности провозглашаемой цели.

Хиршман опровергает этот тезис, указывая, что едва ли извращенные последствия прогресса имеют место в тех масштабах, о которых говорят реакционеры. Эффект извращения есть крайний пример непреднамеренных следствий. Такие следствия могут быть как позитивными, так и негативными, но реакционеры закрывают глаза на эту вариативность и заранее объявляют реформы неудавшимися, игнорируя примеры удачных реформ.

Второй тезис реакции – о тщетности усилий реформаторов: «попытка реформы всегда обречена на неудачу, поскольку перемена – это лишь ширма, фасад, поверхность, за которой скрывается неизменность и нетронутость глубинных структур общественного бытия». Среди апологетов этого тезиса – Алексис де Токвиль, Гаэтано Моска и Вильфредо Парето. Однако, утверждает Хиршман, реакционеры слишком рано начинают говорить о тщетности, хватаясь за первое свидетельство того, что реформа не работает так, как было задумано. Возможность социального обучения и постепенной корректировки курса реформ ими не рассматривается вообще. То есть действенность критики в адрес реформаторов обесценивается.

Наконец, третий тезис – об опасности последствий реформ: «предлагаемая реформа, пусть даже ее цели выглядят привлекательно, подразумевает неприемлемые издержки или негативные последствия. Демократия угрожает личной свободе, а государство всеобщего благосостояния угрожает и свободе, и демократии». Его выдвигали в разные времена Маколей, Моска и Хайек.

Однако и этот тезис опровергается Хиршманом, так как исходит из видения мира как пространства игры с нулевой суммой. Это крестьянское видение мира, располагающего исходно ограниченным набором благ, который не может быть увеличен. Но мир принципиально иной, он представляет собой пространство игры с ненулевой суммой. Рост демократии не обязательно ограничивает пространство личных свобод, он может, напротив, расширить и укрепить эти свободы.

Чарльз Тилли

Демократия

М.: Институт общественного проектирования, 2007

Крупнейший историк и политолог современности, Чарльз Тилли (1929–2008) известен своим образом «демократии как озера». Смысл образа в том, что нет никакого «нормального» пути к демократии. Путей, как и горных речек, несущих свои воды в озеро, может быть множество. История многовариантна и оттого малопредсказуема, хотя с некоторой долей вероятности можно просчитать доступные нам политические варианты…

Различные пути к демократии (и от нее тоже!) Тилли рассматривает в одноименной книге, которая, на мой взгляд, абсолютно необходима для понимания плюралистичности современного мира. Даже объединенный демократическим идеалом, он не становится более однородным и поэтому терпимым к самозваным апостолам единственно верных образцов, эталонов демократии и программ перехода к ней.

Тилли начинает с того, что никакая демократия не сможет функционировать, если у государства не будет возможности обеспечивать демократический процесс принятия решений и проводить эти решения в жизнь. Потенциал государства, то есть его способность навязывать обществу свои решения, может варьироваться в очень широком диапазоне. Таким образом, к делению государств на «демократические/недемократические» необходимо добавить деление на «низкий/высокий потенциал государства».

На выходе получаем четыре кластера государств: недемократические с высоким потенциалом (слабый голос общественности, силы безопасности вовлечены в публичную политику, режим может измениться в результате раскола в верхах или восстания снизу) – Казахстан, Иран; недемократические с низким потенциалом (боевики, этнические и религиозные союзы, холодные/горячие гражданские войны, политические убийства) – Сомали, Конго; демократические с низким потенциалом (широкий круг социальных движений, парламентская демократия, но большое участие полу– и нелегальных акторов в политике, политические убийства) – Ямайка, Бельгия; демократические с высоким потенциалом (широкий круг социальных движений, группы интересов, партии, официальные консультации с народом, включая выборы, низкий уровень политического насилия) – США, Франция, Германия.

Режим можно признать демократическим, считает Тилли, если политические отношения между гражданами и государством выражены широкими, равноправными, защищенными и взаимообязывающими процедурами обсуждения. Демократизация для него означает движение в сторону более широкого по охвату, более равноправного по сути, более защищенного и более обязательного к исполнению согласования по поводу назначения на политические посты и принятия государственных решений.

Демократизация и дедемократизация различаются движением в разных направлениях по трем осям: нарастание или ослабление связи межличностных сетей доверия с публичной политикой; нарастание или ослабление изоляции основных категориальных неравенств от публичной политики; нарастание или ослабление автономности крупных центров власти от публичной политики. Тилли выделяет три фундаментальных процесса, всегда и повсюду способствующих демократизации: все бóльшая интеграция сетей доверия в публичную политику; все бóльшая изоляция категориального неравенства от публичной политики; уменьшение независимости крупных центров власти от публичной политики.

Не бывает, по мнению Тилли, государств полностью демократических и полностью недемократических. Есть государства, в настоящий момент демократизирующиеся и в настоящий момент дедемократизирующиеся. Не бывает и государств, однажды и навсегда ставших демократическими. Демократизация и дедемократизация – это постоянно идущие процессы, а не состояния. Открытие «рецепта демократии» одними странами слабо помогает демократизации других стран: демократия приходит в страну не в результате «экспорта» из других стран, а в результате борьбы государства и граждан. Путь каждой страны к демократии уникален, поэтому «экспорт демократии» просто не имеет смысла, а часто даже вреден!

Закономерности демократизации, указывает автор, представляют собой не стандартные последовательности, но повторяющиеся причинные механизмы, которые в различных комбинациях вызывают изменения категориального неравенства, сетей доверия и негосударственной власти. Так, дедемократизация обычно происходит, когда правители и элиты реагируют на кризис режима, несущий вызов их власти. Демократизация обычно случается, когда государство неохотно реагирует на голос народа уже после того, как кризис режима ослабел.

При низком потенциале государства коллективные требования граждан обычно не могут завершиться переменами в общественной жизни в сторону демократизации. При высоком потенциале государства правители неизбежно склоняются к тому, чтобы использовать этот потенциал для сохранения своего положения во власти. В длительной перспективе рост демократии и рост потенциала государства взаимно усиливают друг друга.

Самюэль Хантингтон

Третья волна

Демократизация в конце XX века

М.: Российская политическая энциклопедия, 2003

В 1991 г. Самюэль Хантингтон констатировал факт окончания идеологических войн и наступление новой эры войн за идентичность. Этот рубеж оказался перейден в результате важнейшего глобального процесса конца XX века – «перехода примерно тридцати стран от недемократических к демократическим политическим системам». Эту «третью волну демократизации» автор датирует 1974–1990 гг. (распад СССР произошел чуть позже).

Почему и как эта волна реализовалась? Чем она отличается от двух предыдущих волн? И что следует сделать, чтобы демократизация прошла успешно и не повернула вспять? Три этих вопроса находятся в центре внимания автора, который выступает в амплуа одновременно идеолога и ученого, исследователя и консультанта.

Изучая процесс демократизации, он утверждает, что «демократия – это само по себе хорошо», она имеет «позитивные последствия для индивидуальной свободы, внутренней стабильности, мира во всем мире и США». И не стесняется давать «советы демократизаторам» в духе «демократического Макиавелли». При этом суть демократии он интерпретирует в традиции Шумпетера («демократический метод – это такое институциональное устройство для принятия политических решений, при котором отдельные индивиды обретают власть принимать решения в результате конкурентной борьбы за голоса людей»), вслед за Робертом Далем делая акцент на соревновательности политического процесса и участии в нем широких слоев населения. Автор напоминает, что современная демократия – это демократия национального государства, а не села, племени или полиса.

Решающий момент в процессе демократизации – замена правительства, сформированного недемократическим способом, на новое, избранное входе свободных, открытых и беспристрастных выборов. Обычно демократизации предшествует либерализация авторитарного режима, а иногда – его распад в результате обострения внутренних противоречий и др. Либерализация сама по себе не ведет к демократизации, ибо обычно останавливается на полпути, не подвергая руководящую верхушку «тесту выборов». Если же недемократический режим все-таки рушится, то благодаря выборам ему на смену приходит режим демократический. Чтобы он стал устойчивым и вновь не уступил место авторитаризму, демократическая система нуждается в консолидации.

Переход группы стран к демократии Хантингтон называет «волной демократизации», за которой, как правило, следует откат. Первая такая волна стартовала примерно в 1828 г. в США и завершилась в 1920-х годах в Европе, где на развалинах четырех империй возникло множество национальных государств, часть из них – демократические. Первый откат начался с фашистской революции 1922 г. в Италии и завершился Второй мировой войной.

Победа над нацизмом запустила «вторую волну демократизации», охватившую Европу и ее колонии. Эта волна выдохлась к началу 1960-х годов, сменившись вторым откатом – серией военных переворотов и установлением диктатур в Азии, Африке, Латинской Америке и даже Европе (Греция).

Деколонизация Африки вообще «привела к сильнейшему в истории увеличению числа независимых авторитарных правительств». Наконец, Апрельская революция 1974 г. в Португалии запустила «третью волну демократизации», это установление демократии в Греции и Испании, падение диктатур в Бразилии, Аргентине, Чили и других странах Латинской Америки, демократизация Турции, Южной Кореи и Пакистана. Главным же прорывом стало падение социалистических режимов в странах Восточной Европы и СССР.

Почему возникают волны демократизации? В совсем разных странах порой важные политические перемены происходят почти синхронно (вспомним европейские революции 1848 г. и всемирные волнения 1968 г.). Успех «первой волны» Хантингтон приписывает экономическому и социальному развитию ведущих стран мира и победе Антанты в Первой мировой войне. Выигрыш во Второй мировой войне сделал возможным успех «второй волны», ему также способствовал крах европейских колониальных империй.

С «третьей волной» все сложнее, автор указывает целых пять причин ее развертывания: ослабление легитимности авторитарных режимов в результате военных поражений, успехов партизанского движения, экономических неурядиц и нефтяных кризисов 1970-х годов; глобальный экономический рост 1960-х годов, способствовавший повышению уровня образования и расширению городского среднего класса; переход католической церкви в 1963–1965 гг. от апологии статус-кво к борьбе против авторитаризма и за реформы; поворот стран Севера (США – ЕС – СССР) в сторону защиты прав человека на декларативном (1970-е) и практическом (1980-е) уровне; эффект «снежного кома» (демонстрационный эффект), созданный первыми переходами кдемократии и усиленный средствами международной коммуникации. Сегодня мы можем добавить такой фактор, как эффект победы Запада в холодной войне.

Последует ли за «третьей волной демократизации» третий откат? Тридцать лет после выхода книги показали, что он неизбежен. Что способствует откату и можно ли сократить его масштабы?

Хантингтон выделяет две главные проблемы «демократического транзита»: что делать с «палачами», то есть деятелями свергнутого авторитарного режима? Рекомендуется их не наказывать, ведь важнее всего, чтобы консервативные силы примирились с демократией, а для этого нужно уверить их, что карать их не будут. Если же суды неизбежны – осудите только лидеров авторитарного режима и сделайте это быстро! Не увлекайтесь люстрациями и т. д.

Вторая проблема: как ограничить участие армии в политике? Провести чистку офицерского корпуса как от сторонников, так и от противников (!) свергнутого режима, сократить численность армии, повысить ее денежное довольствие, перевооружить («дайте военным новые игрушки!»), вывести армию из столицы, дать ей внешнюю угрозу и т. д.

Самые трудноразрешимые проблемы автор называет «контекстуальными», то есть коренящимися «в природе самого общества, его экономике, культуре и истории». Они свойственны конкретной стране, а не демократическому или авторитарному режиму.

Наконец, существуют проблемы, характерные для самой демократической системы: это «создание патовых ситуаций, неспособность принимать решения, тяготение к демагогии, господство своекорыстных экономических интересов». Теперь понятно, почему очень немногие страны в XX веке создавали устойчивые демократии с первой попытки. Но «наличие прежнего демократического опыта более благоприятно для стабилизации демократий третьей волны, чем его отсутствие», – заключает Хантингтон. И тем, кто попытался сделать это впервые, вряд ли будет сопутствовать успех, однако следующее поколение сможет много лет спустя опереться на их опыт и с большей вероятностью создать в своей стране устойчивую демократию.

Майкл Паренти

Демократия для избранных

Настольная книга о политических играх США

М.: Поколение, 2006

Американский политолог Майкл Паренти известен своим радикально-критическим взглядом на современное капиталистическое общество. Его книга «Демократия для избранных», постоянно переиздаваемая в США и по всему миру, подвергает деконструкции расхожие представления, в первую очередь миф о том, что в американской политической системе воплощен демократический идеал, на который необходимо ориентироваться всему миру. Такая точка зрения, считает Паренти, избегает темных сторон политической жизни США. Ее придерживаются апологеты сложившегося в Америке общественного устройства, изображающие «любой недостаток американской социально-политической системы в качестве свидетельства ее силы». Они убеждают нас, что абсентеизм американцев говорит об их удовлетворенности жизнью; что многочисленные лоббисты в Вашингтоне всего лишь «выполняют информационную функцию»; что сильное президентство и ослабление власти конгресса не вредят демократии; что двухпартийная система идеально отражает весь «здоровый» политический спектр. С другой стороны, тотальная критика лицемерной и лживой американской политии игнорирует существующий в ней демократический потенциал и реальные достижения народа в борьбе за политическую свободу. Сам Паренти ставит целью показать, что «капиталистический общественный порядок постоянно нарушает демократию», но народ продолжает бороться за нее – и нередко достигает успеха.

Итак, автор возвращает в центр политической дискуссии фактор, который политологи обычно «не замечают»: вся современная демократия существует в рамках капитализма, определяется – и используется! – прежде всего им. Рассуждая о политике, Паренти предлагает думать не только о том, кто правит страной, но и о том, к каким результатам это приводит. Кто и что получает благодаря функционированию системы власти? Ее структура, которую привыкли изучать политологи, интересна не столько внутренним устройством, сколько влиянием, которое она оказывает на жителей Америки и на мир в целом. Бóльшая часть происходящих в американской политике событий, уверен автор, неслучайны, они результат определенной «организации системы власти, благосостояния и богатства, общественных классов и институтов», формирующих политику и само общество. Даже политические заговоры – любимая тема конспирологов! – должны рассматриваться с точки зрения интересов определенных органов власти или групп людей во властных структурах. Некоторые заговоры являются продуктом вымысла, но другие – Уотергейт, Иран-контрас и др. – вполне реальны. Это не прискорбные исключения из в целом законной и моральной практики, а продукт самой структуры власти. Такой подход полностью противоречит тому идеализированному представлению об американской демократии, которое «продают» жителям США и всего мира.

США созданы и функционируют на основе конституции; пожелания народа выявляются посредством выборов, через партии и свободную прессу; США являются свободным многорасовым государством; их институты устроены таким образом, что обеспечивают власть закона, а не отдельных лиц или групп: таковы основные идеи, в которых нас пытаются убедить апологеты «американского образа жизни». Предполагается также, что «государство представляет собой нейтральное образование, оно не имеет специальных тесных связей с теми, кто владеет землей, производственными предприятиями и капиталом». Все эти мифы Паренти аргументированно развенчивает, показывая, что они носят не объективный и аналитический, а сугубо пристрастный и идеологический характер. На самом деле американская полития «чаще представляет интересы привилегированного меньшинства, чем общества в целом», а выборы и партии не могут в реальности защитить государство от разлагающего влияния крупных корпораций. Политические решения редко имеют нейтральный характер, обычно они благоприятствуют интересам одних групп и ущемляют интересы других (иначе не было бы нужды ни в политике, ни в политических махинациях!). Но и народ не является пассивной жертвой или добровольным соучастником этой мистификации: «Массы простых людей добились важных политических и экономических завоеваний, как правило, в результате длительной и ожесточенной борьбы», – и далеко не только на выборах!

Тем не менее американская полития, как подробно показывает автор, имеет очень отдаленную связь с демократией. По сути, это олигархия, или плутократия, – власть крупнейших корпораций, которые сами ничего не производят, но эксплуатируют трудящихся с целью максимизации прибыли своих акционеров. «Чтобы выжить при капитализме, предприятия должны постоянно расширять свою деятельность. Остановить рост – означает прийти в упадок», то есть понизить прибыли. Этого допустить нельзя, так что приходится постоянно изобретать новые способы обогащения. Но кто сказал, что это можно делать только путем изобретений и инноваций? Гораздо проще заняться политическим лоббированием, чтобы создать тепличный режим для себя и концлагерный – для конкурентов! Так «огромное богатство превращается в большую власть. Власть класса предпринимателей такова, что с ней не может сравниться власть ни одного другого класса». Именно корпорации определяют направление и темпы технологического развития, задают стандарты потребления, формируют вкусы публики, предоставляют политикам деньги на выборы. Они решают, какому городу или штату предстоит процветать, а какому – впасть в нищету. Никакой свободной конкуренции здесь нет, американскую экономику контролирует небольшое число диверсифицированных конгломератов, находящихся друг с другом зачастую в симбиотических отношениях. А если нет конкуренции в экономике, то не будет ее и в политике – за одним широко разрекламированным, но на самом деле вполне фейковым исключением.

Речь идет об ожесточенной конкуренции двух партий, которая в действительности поддерживается капиталистами лишь для того, чтобы не допустить к выборам политические силы с действительно радикальными и альтернативными программами. Каковы же результаты? Они ровно такие, каких и ожидают инвесторы и топ-менеджеры крупнейших корпораций – настоящие бенефициары американской политии. Самые низкие корпоративные и личные налоги среди индустриально развитых стран, самое слабое регулирование деятельности корпораций, самое беззубое природоохранное и климатическое законодательство, самый незащищенный от увольнений трудящийся, самая высокая преступность, самая высокая доля бедных среди населения, самая высокая детская смертность и смертность среди молодежи от самоубийств… Рыночная система, освобожденная президентом Рейганом и его преемниками от большинства ограничений, продуцирует именно такие «бенефиты» для большинства населения. Зато она полностью устраивает правящий класс: предприниматели не только охотно финансируют политиков и лоббистов, но и сами активно идут в политику на выборные должности. А также – успешно противодействуют всем попыткам всерьез реформировать политическую систему. Демократия для избранных – это система правления богатых и в интересах богатых, показывает Паренти, внимательно препарируя основные элементы и механизмы этого громадного и очень опасного Левиафана.

Джеффри Сакс

Цена цивилизации

М.: Издательство Института Гайдара, 2012

В России американский экономист Джеффри Сакс известен скорее как кровожадный людоед, деятельно помогавший команде Гайдара разрушить советскую экономику и превратить наших людей в нищих. В его родной Америке капиталисты не любят Сакса за жесткую критику сложившегося социального порядка. Он призывает резко повернуть руль влево, в сторону большей социальной направленности экономики и более активной помощи развитых стран – развивающимся. На самом деле значение советов, которые Сакс давал Гайдару, сильно преувеличено. Его идеал – Скандинавские социал-демократические страны, где капитализм укрощен, а человек защищен ценой высоких налогов и дорогостоящих социальных инфраструктур. Он активно оппонирует господствующей неолиберальной ортодоксии и считает, что именно во времена Рейгана США вступили на гибельный и саморазрушительный путь. Правые навязали обществу мнение, что в экономических проблемах виновато «большое государство». Победив на выборах с этим лозунгом, Рейган начал планомерный демонтаж вполне эффективных госпрограмм и ограничил госрегулирование экономики. Последствия оказались катастрофическими: резкое усиление неравенства, деиндустриализация, кризис инфраструктуры, рост бедности. «Большой крах» – так он оценивает результаты нескольких неолиберальных десятилетий. Былое процветание утрачено, наступил «моральный кризис: упадок гражданской добродетели среди американской политической и экономической элиты… Америка создала самое конкурентоспособное рыночное общество в мире, но на этом пути растратила свои гражданские добродетели».

Кризис поразил как экономику, так и политическую систему. Процветающая экономика служит лишь «узкой части общества», но политика не может вернуть страну на правильный путь. «Эти люди гонятся за богатством и властью – до всего остального им нет дела». Две партии мало чем отличаются друг от друга, разве что спонсорами: если за демократами стоит Уолл-стрит, то за республиканцами – нефтянка. Их соперничество не решает проблем, стоящих перед страной, ведь обе партии заняты «хитроумными уловками, которые отвлекали американцев от более радикальных реформ». Политические институты США разрушены, и «широкая общественность более не может привлекать элиту к ответу» (книга написана до избрания Трампа президентом, но диагноз, как видим, верный). Америка созрела для радикальной реформы, считает Сакс, однако ей противостоят элиты, финансируемая и коррумпируемая ими двухпартийная политическая система и мейнстримные СМИ. Последние вносят особый вклад в недопущение реформ. Во многом благодаря им стране была навязана опасная иллюзия, что «здоровое общество можно организовать на основе целеустремленной погони за богатством». Эта погоня истощила американцев и лишила их «выгод, которые приносят общественное доверие, честность и сострадание». Америка общественной активности и многочисленных ассоциаций, описанная Токвилем, осталась в далеком прошлом. Сегодня здесь «человек человеку – волк», а в боулинг, как сказано в известной книге, играют в одиночку…

СМИ заполняют мозги людей «шумом, отвлекающей информацией и искушениями», пропагандируя консьюмеризм и страсть к обогащению. Они также постоянно критикуют государство, подрывая веру американцев в его способность изменить жизнь людей к лучшему. Все это на руку только политикам, состоящим на содержании у плутократов, ведь никто из них не указывает настоящего выхода из клубка проблем, одолевших Америку. Отвлекать внимание простых людей от заботы о будущем страны – весьма эффективная стратегия. Но людей она счастливее не делает, о чем говорят низкие показатели США в международных рейтингах. Американцы очень быстро бегут за своим счастьем, но остаются на месте… в капкане! Решающее значение для выживания Америки, считает автор, имеют сегодня четыре проблемы. Во-первых, образование. Без диплома колледжа или его эквивалента в сфере среднего профессионального образования практически невозможно найти хорошо оплачиваемую работу. Места, не требующие квалификации, заполняют иммигранты, их уничтожает цифровизация, перехватывает иностранный аутсорсинг. Тем не менее молодые американцы все чаще бросают школы из-за растущих цен на обучение и дороговизны образовательных кредитов. Молодежь лишается будущего!

Вторая проблема – истощение ресурсов природной среды. США – наименее рачительная и экологически ориентированная из всех индустриально развитых стран, ее природоохранная и климатическая политика постоянно тормозится и подрывается крупным бизнесом. Экологические проблемы США огромны и быстро усугубляются, ведь для их предотвращения не делается ничего! Вместо предотвращения торнадо, наводнений, засух и т. д. приходится платить за устранение их последствий, и расходы на это будут только расти.

Третья проблема – геополитика. Положение экономики США непрерывно ухудшается, тогда как страны Глобального Юга (прежде всего Китай и Индия) динамично развиваются. Соотношение сил меняется. Управлять межгосударственными отношениями в такие времена очень сложно. В похожих обстоятельствах в начале XX века разразилась Первая мировая война. Такая угроза реальна и сегодня.

Четвертая проблема – управление разнообразием. «Мы вступили в глобальное общество, но с клановыми инстинктами» времен собирателей и охотников. Разнообразие нарастает, а справляться с ним Америка умеет очень плохо. Возможно, с приходом к власти миллениалов дела улучшатся, но пока до этого далеко. С неверного пути надо сойти, однако после тридцати лет движения в неверном направлении за поворот предстоит заплатить. Это будет стоить дорого, и заплатить должны будут богачи и крупные корпорации. Иными словами, речь идет о значительном повышении налогов, которое помогло бы собрать деньги на решение накопленных Америкой тяжелых проблем. Такова «цена цивилизации», то есть возвращения на путь современной социальной рыночной экономики. Сакс предлагает весьма проработанную и комплексную программу вывода страны из кризиса, но кто способен ее осуществить? Власть монополизирована плутократами, средний класс пытается только остаться на плаву, а бедняки отказались от всякой политической активности, не в силах свести концы с концами.

В современной Америке, по оценке автора, борются три тенденции: консервативная инерция (привилегированные группы, контролирующие деньги и власть, но утратившие легитимность и общественное доверие), реакционная (разгневанные белые американцы среднего возраста из среднего класса, быстро утрачивающие остатки своего привилегированного положения) и реформистская (новое поколение – миллениалы, более образованные, более прогрессивные, менее религиозные, более открытые переменам). Пока их противоборство лишь воспроизводит статус-кво, американская политика движется в прежней колее, в то время как проблемы страны лишь усугубляются, ведь ни мир, ни природа не ждут неповоротливых американцев. Такая политика лишь приближает общенациональную катастрофу, о которой не хотят думать власть имущие. Впереди – неизбежный бюджетный кризис и государственный дефолт США. Происходящее напоминает автору последние годы существования СССР когда страна стремительно неслась к гибели, хотя никто в последнюю не верил. Принимаемые властями решения – снижение налогов, промедление с климатической политикой и др. – выстраиваются в цепочку, которая неумолимо ведет к обрушению американского государства… Книга вышла в 2011 г., и пока все происходящее подтверждает выводы и прогнозы Сакса. А мы-то думали, что его ЦРУ к нам прислало СССР добивать!

Ирина Жежко-Браун

Современная американская революция

Социальные технологии и динамика

М.: Новый хронограф, 2018

Автор этой небольшой книги – социолог из Новосибирска, с 1989 г. живущая и работающая в США. Работа посвящена различным аспектам современной социально-политической борьбы в США. Она рассказывает о движении «социальных организаторов», сыгравшем значительную роль в победе Барака Обамы на президентских выборах 2008 и 2012 гг. Обама с момента окончания колледжа был тесно связан с этим движением, корни которого уходят еще в 1930-е годы. Его создатель – социолог и криминалист из Чикаго Сол Алинский. Он начинал с объединения жителей самых бедных районов для защиты собственных интересов и создания сильных «комьюнити», способных постоять за себя и вырвать у государства причитающуюся им, по их мнению, долю социальных благ.

Инициатива Алинского оказалась успешной и породила целое движение «социальных организаторов» – профессиональных революционеров, чья цель – переформатировать американское общество, перегрузить государство социальными расходами, подорвать могущество капиталистов и бюрократов. За последние 40 лет движение «социальных организаторов» выросло в многомиллиардную корпорацию ACORN (сегодня она называется иначе), ставшую фактически «глубинным государством» для Демократической партии. Во многом благодаря ресурсам ACORN, и прежде всего ее многотысячной армии организаторов, Обама одержал победу на выборах (и щедро отплатил государственными грантами для ACORN и иже с ней). Эту «партию в/вне партии» Обама пообещал поставить на службу Хиллари Клинтон в 2016 г., рассчитывая на ее безусловную победу в президентской гонке.

Хиллари Клинтон долго «к успеху шла», но пришла, наоборот, к унизительному поражению на выборах президента в 2016 г. Клинтон тесно связана с движением «социальных организаторов», лично знакома с Алинским, посвятила ему панегирическую выпускную работу в колледже, а затем работала юристом по делам защиты прав детей в организациях, близких к ACORN. Хиллари представляет собой «второе поколение» «социальных организаторов» – тех, кто в отличие от Алинского разочаровался в перспективе изменить капиталистическое общество снизу, путем давления неимущих на верхи. Второе поколение сделало ставку на приход к власти с тем, чтобы поставить ее на службу народу.

Но путь власти – это путь обмана, компромиссов и моральной коррупции, и Хиллари пошла им, не останавливаясь ни перед какими моральными табу и запретами. Прямо по Ленину: для революционера морально только то, что служит его цели, а что ей препятствует – аморально. В книге приводится масса скандальных примеров аморального политического поведения Хиллари. Закономерным итогом такого пути стало всеобщее недоверие американцев к циничной и лживой Хиллари, предопределившее ее провал на выборах 2016 г. и последующий демонтаж «наследия Обамы» президентом Трампом.

Важную роль в этой драме сыграл «современный американский самиздат» – россыпь независимых интернет-сайтов, конкурирующих с мейнстримными медиа на поле новостей и аналитики. Самые известные из их авторов – Брейтбарт, Драдж и О'Киф. Особое место занимает Стивен Бэннон – заместитель Брейтбарта, который в 2016 г. примкнул к Трампу и вошел в его команду. Движению «гражданской журналистики» (так они себя называют) уже около 20 лет, и на выборах 2016 г., по признанию Обамы, демократы проиграли именно из-за них.

Мейнстримные медиа в США (газеты + ТВ) давно и плотно контролируются левоглобалистской элитой и работают исключительно на Демократическую партию (единственное исключение – телеканал Fox). Обе победы Обамы были бы невозможны без использования всей их мощи. А поражение Клинтон объясняется в том числе тем, что Америка к 2016 г. вступила в эпоху социальных сетей, где более доступны и влиятельны альтернативные официозным СМИ источники информации.

Именно они как «современный американский самиздат» и приложили огромные усилия для разоблачения политики Обамы и срыва победы Клинтон на выборах президента. Именно они помогли «молчаливому большинству» американцев (имеется в виду белый средний класс и нижние слои) обрести своего представителя в политике (Трампа) и привести его к победе.

Такой впечатляющий итог был бы невозможен без честной и профессиональной работы «гражданской журналистики» по расследованию темных и неприглядных аспектов деятельности американских властей и Демократической партии. Как в СССР в условиях тотальной информационной монополии граждане активно искали и потребляли информацию из запрещенных источников (западные голоса, «тамиздат» и «самиздат»), так и в США сегодня мейнстримные медиа из-за самоцензуры и тенденциозности проиграли битву за доверие аудитории антиистеблишментарным «партизанам» – гражданским журналистам.

Книга Жежко-Браун открывает необычные и малоизвестные аспекты актуальной американской политической истории, заставляет с нестандартной точки зрения взглянуть на причины побед Демократической партии в 2008, 2012 гг. и поражения в 2016 г.

Колин Крауч

Постдемократия

М.: Издательский дом ВШЭ, 2010

Английский политолог-социалист Колин Крауч анализирует реалии неолиберального мира, сформировавшегося в результате реформ Тэтчер и Рейгана, в парадигме введенного им понятия «постдемократия», обозначающего новую стадию развития капиталистических обществ. В недемократических обществах классовые различия выставляются напоказ; демократия бросает вызов классовым привилегиям от лица подчиненных классов; постдемократия же отрицает, по мнению Крауча, существование и привилегий, и подчинения.

Социальный ландшафт эпохи постдемократии таков: закат рабочего класса (переход к постиндустриальной экономике разрушил политическую силу рабочего класса, выраженную в профсоюзах и лейбористских партиях); слабая сплоченность и политическая пассивность других классов (на смену рабочим пришло фрагментированное и политически пассивное население, не способное создать собственные политические организации); работа в быстрорастущей сфере услуг влечет за собой подчинение трудящегося нанимателям и клиентам, возрождая унизительные черты прежнего мира домашней прислуги.

Как результат, рабочие партии и профсоюзы – организации, созданные, чтобы доводить до политиков чаяния народа, – все сильнее отдаляются от людей труда и подают политикам дезориентирующие сигналы. Ведь природа не терпит пустоты, и вакуум, возникший в социальной базе рабочих партий, бросились заполнять крупные компании. В Англии это произошло при Тони Блэре с его «новыми лейбористами». Теперь лейбористы зависят от финансирования со стороны крупного бизнеса так же сильно, как раньше – от финансирования со стороны профсоюзов.

В политике постдемократия отвергает модель массовой партии и возвращается к элитарной, «кадровой» партийной модели. Прежняя социальная база уходит, в попытке восполнить ее партийные лидеры начинают заигрывать с массовым избирателем. Однако этот неорганизованный избиратель задействуется не как политический субъект, а как объект изучения на фокус-группе. Структура партии драматически меняется: у нее исчезают члены и даже сторонники, остаются лишь лидеры и избиратели. Вокруг лидеров группируются советники и лоббисты.

Эти три группы и образуют постоянный состав партий, их внутренний круг. Лоббисты компаний регулярно общаются с советниками, а советники периодически получают в компаниях должности штатных лоббистов. С тех пор, как высшей целью человеческого существования была провозглашена страсть к наживе, политики и их советники стали считать продажу своего политического влияния нормальным и даже обязательным делом.

Исторически главная ценность активистов для партии заключалась в их работе с потенциальными избирателями. Теперь эту функцию перехватили СМИ. Но сверхэффективные СМИ очень дороги и требуют огромных денег, которые есть только у крупных компаний. А тем чужды идеи и ценности активистов, им необходимо решение совершенно конкретных, практических вопросов, связанных с госрегулированием и доступом к господрядам. Профессиональные советники, управляющие имиджем партий и лидеров, в мире постдемократии гораздо полезнее и эффективнее, чем мотивированные активисты-дилетанты.

Партия XXI века состоит из самовоспроизводящейся элиты, далекой от массовых движений, но уютно устроившейся среди нескольких крупных корпораций. Идеальный пример такой партии – «Вперед, Италия!» Берлускони, функции политических активистов в которой выполняли наемные сотрудники многочисленных предприятий партийного лидера.

Постдемократия, утверждает Крауч, это система, в которой политики замыкаются в своем собственном мире, поддерживая связь с обществом при помощи манипулятивных техник, основанных на рекламе и маркетинговых исследованиях, в то время как все формы, характерные для здоровой демократии (свободные выборы, конкурентные партии, свободные дебаты, права человека, прозрачность государства), внешне сохраняются. Но жизненная сила политики при этом возвращается туда, где она и находилась в эпоху до демократии, а именно к немногочисленной элите и состоятельным группам, концентрирующимся вокруг властных центров и стремящимся получить от них привилегии.

При этой модели предвыборные дебаты превращаются в спектакль, срежиссированный соперничающими командами профессионалов и ограниченный небольшим кругом тщательно отобранных этими командами проблем. Масса граждан играет пассивную роль, откликаясь лишь на посылаемые ей сигналы. Людей едва ли не за руку, полунасильственно тащат на избирательные участки, общественность дезориентирована и не имеет собственной повестки дня. За этим спектаклем разворачивается непубличная реальная политика, представляющая собой взаимодействие между правительством и деловыми кругами.

Мир постдемократии – это мир шоу-бизнеса и рекламы. Политики здесь превращаются из правителей в лавочников, которые в стремлении сохранить свой бизнес озабоченно выясняют все пожелания своих клиентов-избирателей. Они выясняют настроения общества, не позволяя последнему взять контроль в свои руки. Технологии манипулирования общественным мнением приобретают все бóльшую изощренность, тогда как содержание партийных программ и межпартийное соперничество становятся все менее интересными и выразительными. Бедные постепенно утрачивают интерес к политике и даже перестают ходить на выборы.

Политики в первую очередь отзываются на интересы горстки вождей бизнеса, отстаивание их интересов вытесняет из политики любое другое содержание. Крупные корпорации в условиях глобализации превосходят способность отдельных государств контролировать их. Если им не нравится регуляторный режим, они легко могут перебраться в другую страну и используют эту возможность для шантажа и навязывания политикам своих требований. При этом сами компании быстро меняют все, от продуктов и поставщиков до собственного названия и корпоративной идентичности, и становятся трудноуловимы для внешнего воздействия (не меняются только их владельцы!).

Правительство завидует невиданной гибкости и необыкновенной эффективности глобальных компаний и пытается подражать им (министерства перенимают институциональные модели компаний, а не наоборот!), приглашая их менеджеров на ключевые посты и передавая сферы госрегулирования (от здравоохранения и питания до тюрем и полиции) на аутсорсинг. Государство теряет веру в свои силы и утрачивает компетенцию в тех сферах, где еще вчера оно господствовало…

В Англии даже политические исследования в интересах партий, включая лейбористов, оплачиваются частными компаниями! Они финансируют опросы общественного мнения, услуги советников и СМИ в обмен на политическую поддержку и господряды. Растущая зависимость государства от знаний и опыта корпоративных вождей, а партий – от их средств, заключает Крауч, ведет к созданию привилегированного класса, соединяющего экономическое могущество с политической властью.

Иван Крастев

Управление недоверием

М.: Европа, 2014

Книга ведущего современного восточноевропейского политического философа Ивана Крастева посвящена кризису, который переживает демократия в наши времена. Она, по оценке автора, находится под угрозой ввиду падения роли и значения демократического избирателя. «Наши права более не обеспечиваются нашей коллективной властью как избирателей, но подчиняются логике финансового рынка и существующим конституционным механизмам… Элиты освободились от идеологической и национальной лояльности и стали глобальными игроками, оставив общество у разбитого корыта национального государства».

Избиратели чувствуют собственное бессилие и разочарованы в демократии, они «вынуждены признавать, что не от них теперь зависит, в каком обществе они будут жить». Люди голосуют все чаще, но считают, что политика государства зависит от них меньше, чем раньше. И глубоко неслучайно «меньше всего склонны голосовать бедные, безработные, молодежь, то есть именно те, кто должен быть в наибольшей степени заинтересован в использовании политической системы для улучшения своего положения». Просто они раньше всех поняли, что демократия на них больше не работает.

Как символ нашей общей веры демократия остается на высоком пьедестале, идеологической альтернативы ей не видно, а число демократий в мире растет. Однако «доверие к компонентам демократии – партиям, выборам, парламентам, правительствам – находится в серьезном упадке». Одно из следствий этого – рост популярности экстремистских и антидемократических сил. Крастев усматривает в этом нарушение связи между «персональной свободой индивида и коллективной мощью избирателей». Прежде, чтобы защитить свои права, индивид нуждался в поддержке партий, профсоюзов и других организованных сил. Сегодня он не верит в демократические организации. Происходит «зарождение постполитической демократии. Именно политика переживает кризис».

Правительства по-прежнему зависят от воли избирателей, но управление экономикой больше не в их власти: «политика свелась к искусству регулирования императивов рынка». Иными словами, неолиберальные реформы и глобализация обессилили национальные правительства, перешедшие в услужение транснациональному капитализму. «Только рынок сейчас решает, какой будет экономическая политика» (уточним: не рынок, а глобальные монополии, давно покончившие с рыночной конкуренцией).

Не видя перемен в своей жизни вне зависимости от того, какое правительство находится у власти, избиратель теряет интерес к политике, ведь она ничего не решает. Демократия превращается в дорогостоящую бутафорию, все больше по-настоящему важных вопросов просто исключается из сферы компетенции национальных правительств. Глобализация, демократия и национальный суверенитет взаимодействуют так, что мы имеем «демократию без выбора, суверенитет без смысла, глобализацию без легитимности». Избиратель утратил «способность противостоять власти рынка ради общественного интереса», и теперь его голос «становится простым шумом».

В Западной Европе эта проблема стала следствием в том числе интеграционного проекта, передавшего власть наверх, в неподконтрольный избирателям Брюссель. В Америке, запустившей неолиберальный и глобализационный процессы, ситуация обстоит не лучше: там «демократия превратилась в цыплячью игру, в которой не допустить другую сторону к управлению важнее, чем управлять самому». Результат – тотальный «затор» (gridlock) в политической системе. Американские политики поддерживают интерес избирателей к выборам, заставляя их выбирать между черным и белым; европейские более изобретательны в стилевом разнообразии. Однако и там и сям политика выхолащивается и теряет свое демократическое содержание.

Альтернативные политические движения, растущие на этой почве, смотрят не вперед, а назад: «они хотят перемен, но не имеют ясного представления, какими должны быть эти перемены и откуда они могут начаться. Они прекрасны в своих политических жестикуляциях, но слабы в осуществлении политического действия». В отличие от поколения 1968 г., требовавшего нового мира, нынешнее поколение выходит на улицы, чтобы потребовать дать «право жить в мире своих родителей». Левые политические силы деморализованы и разгромлены, лишены привлекательного идеала, и на авансцену выходят ультраправые, настроенные ксенофобски и сверхконсервативно.

Им помогает тот факт, что «запуганное большинство – те, кто имеет все и кто тем не менее всего боится, – стало главной силой европейской политики». Открытость мира и свобода передвижения сыграли злую шутку в этом деле: теперь граждане «реагируют на неудачи демократии тем же способом, каким они выражают свое разочарование рынком. Они просто уходят… покидая страну или переставая участвовать в выборах». Но ведь именно готовность остаться и изменить реальность лежит в основе демократической политики!

Снова и снова Крастев утверждает: «граждане утрачивают доверие к демократическим институтам не потому, что эти институты стали менее эффективными или более коррумпированными, но потому, что мы утратили способность влиять на них. Вопрос доверия к демократии – это вопрос влияния». Ученый не верит в цифровизацию как рецепт возвращения доверия: «смартфоны могут облегчить нам контроль за политиками, но доверие имеет отношение к работе институтов, за которыми люди не могут непосредственно следить». Борьба за «открытое правительство» усложнила жизнь правительствам, но не повысила доверие граждан к ним. Вопрос остается без ответа, а демократический процесс превращается в демократический тупик.

«Управление недоверием» становится единственным реалистичным способом политики в тяжелые времена, а само понятие демократии редуцируется к процедуре. Такая демократия не может вдохновлять людей. Решение явно лежит по ту сторону современного «турбокапитализма», который давно исчерпал свой демократический потенциал, но по-прежнему использует демократическую фразеологию, чтобы устранить всякую конкуренцию на поле идей. Сколько же еще ему удастся обманывать человечество?

Ананд Гиридхарадас

Победители получают все

Уловки элит, (не) меняющие мир

М.: ACT, 2024

Американский журналист индийского происхождения в 2018 г. написал книгу о странном, но весьма распространенном в наши дни явлении. «Люди, преуспевшие в условиях сложившегося крайне несправедливого статус-кво, объявляют себя приверженцами изменений». И не просто приверженцами – они «очень хотят возглавить усилия по поиску выхода» и называют свои рецепты спасения наилучшими из имеющихся. Такие рецепты, отражая видение мира, присущее этой группе людей, никогда не делают ставки на государство, взамен полагаясь на активность частного сектора, гуманизм и щедрость бизнесменов и корпораций. Таков путь «Рыночного мира» (так автор называет бенефициаров неолиберального капитализма). Люди, ответственные за худшие беды нашей эпохи, пытаются представить себя нашими спасителями! Скажем, Uber объявляет себя спасителем бедняков, и то же пытается сделать Airbnb. «Несмотря на усилия элит исправить сложившееся положение, эти самые элиты продолжают присваивать себе абсолютное большинство плодов прогресса».

Большую помощь в этом им оказывают лидеры общественного мнения! Впрочем, следует различать два вида мыслителей: есть интеллектуалы, а есть «лидеры мнений». Первые критически мыслят, обобщают, срывают покровы, призывают к общественным переменам. Как правило, это журналисты или профессора. Тех и других стало сильно меньше: редакции урезают, постоянные профессорские должности в университетах сокращают. Оставшиеся крутятся как белки в колесе, чтобы сохранить работу. На исполнение роли публичных интеллектуалов им зачастую уже не хватает времени и сил. Политическая поляризация привела к тому, что люди все меньше интересуются критикой, зато им все больше нравится получать просто подтверждение своих взглядов. Обвал доверия к правительству и другим институтам понизил статус публичных интеллектуалов. Но больше всего повлиял рост социального неравенства: плутократы стали поставлять манящие стимулы для тех мыслителей, кто не говорит о настоящих проблемах, забивая идейное пространство пустозвонством и оттесняя на задний план публичных интеллектуалов. И последние проиграли эту схватку.

Победителей же – лидеров мнений – активно приглашают на бизнес-конференции, платят им большие гонорары и всячески помогают им заглушать голоса радикальных критиков. Чтобы ненароком не скатиться в гетто публичных интеллектуалов, нужно строго выполнять три правила:

– Фокусироваться в своих выступлениях на жертвах, а не на обидчиках. Не надо искать виноватых, ведь ненароком можно выйти на спонсоров вашего выступления!

– Персонализировать политические вопросы. Надо смотреть на проблемы, как на чьи-то личные трагедии, а не коллективные или систематические. Мыслители обозревают проблемы глобально, системно и структурно. Но если вы хотите стать лидером мнений, надо научиться сосредотачиваться на частностях! Грубо говоря, феминистки, рассуждая о том, как мужчина избивает женщину, говорят: дело не в этом конкретном мужчине, а в системе мужского превосходства в целом. Лидеры мнений, рассуждая о людях, которых увольняют, не задерживаются на системных причинах увольнений, а фокусируются на уязвимости увольняемого и как помочь самому себе.

– Побуждать к конструктивному действию. Критиковать недостаточно (лучше вообще не критиковать), нужно предлагать и рекомендовать – но только частные, персональные решения. Покровители лидеров мнений «хотят конструктивности, позитива и надежды». Людям нужно давать простые решения, как они могут улучшить себя – и, возможно, вместе с тем весь мир.

Финансирование из кармана плутократов оказало на рынок идей огромное влияние. Эти идеи были выхолощены, смещены в определенную сторону и многие превратились в рекламу. Все это – для того, чтобы заставить нас поверить, что «влиятельные люди – люди хорошие, они поступают правильно». Даже талантливые журналисты и исследователи один за другим поддаются искушению и смягчают, искажают свои первоначальные идеи, чтобы быть принятыми как лидеры мнений в Рыночном мире. И после такой трансформации ваша карьера построена: вас будут засыпать хорошо оплачиваемыми приглашениями, а о реальных глубоких исследованиях вам придется забыть. «Если вы нравитесь Рыночному миру, он хочет получить вас в виде продукта». Яркие примеры лидеров мнений, исповедующих принципы деполитизации, запрета на поиск виноватых и побуждения к действию, – журналисты Малькольм Гладуэлл, Томас Фридман, бывший историк Нил Фергюсон. Яркий пример площадки, где они продвигаются, – конференции TED.

Непрерывно растут ряды «теоретиков изменений, не затрагивающих источников проблем». Именно таких людей обычно на каждом шагу останавливают незнакомые люди и благодарят за изменение чьей-то жизни к лучшему. В чем же секрет их бизнес-успеха? В том, что они «транслируют не свои ценности, а ценности представителей элит Рыночного мира». И за это им готовы платить, и много! Происходит постоянная взаимная подстройка: лидеры мнений подмечают, какие из их идей позитивно воспринимает бизнес-аудитория, и концентрируются на них, за что получают аплодисменты и гонорары. И все счастливы! Вот только аудитории «заходят» лишь такие идеи, которые носят сугубо частный характер, не представляют настоящей угрозы ее благополучию, не критикуют социальный порядок и не вводят в уныние.

Так лидеры мнений «становятся частью повестки Рыночного мира, убеждающего нас в том, что изменений в мире добиться легко, что они обоюдовыгодны и не требуют жертв». Элите выгодно казаться сторонниками изменений, но только эти изменения должны происходить по их собственному плану. Качество школьного образования падает? Не стоит и думать о том, чтобы увеличить финансирование государственных школ! Лучше давайте привлечем большие данные, чтобы больше платить лучшим учителям и отсеивать худших! Растет неравенство? Никаких разговоров о повышении налогов с богатых! Давайте лучше поднимем зарплату руководителям благотворительных фондов, чтобы вопросами бедных занимались наиболее способные люди! Так мы изменим все (с виду), ничего не меняя (в действительности).

Все эти идеи исходят из официального набора аксиом Рыночного мира: «Бизнес – двигатель прогресса, государство должно делать как можно меньше, рыночные силы – лучший способ… решать проблемы, люди по природе своей рациональные и своекорыстные». Говорить о бедности можно, о неравенстве – нельзя и т. д. «Давайте людям надежду. Не пытайтесь плыть против течения. Таков путь Рыночного мира». Победители нуждаются в мыслителях, которые сформулировали бы видение «правильных», то есть приемлемых для элиты изменений. Которые убедили бы людей, что именно элита меняет мир к лучшему (а поэтому саму элиту менять не нужно). Кто создал бы для элиты этично выглядящую социальную философию. Кто изобрел бы язык, оправдывающий поведение элит для них самих и для других. И «лидеры мнений дали победителям то, в чем те нуждались».

Конечно, дело не в лидерах мнений, а в самих «победителях», обязанных своим успехом многолетнему триумфу Рыночного мира. Победители обещают решить те проблемы, которые создала эта политика, но на деле те только усугубляются. И это ведет к росту общественного недовольства, переходящего в возмущение и политическое действие. Это действие уже оседлали правые популисты. Именно так, по мнению автора, в США пришел к президентству Дональд Трамп, а в Британии победили сторонники Брекзита. В ответе за это – либеральные бизнесмены, которые думают, что проведением своих роскошных конференций в горах или на круизных лайнерах они помогают спасти мир. Что предоставление грантов и стипендий – это решение. Что распространяемая ими идеология win-win и преуспевания за счет помощи другим на самом деле работает. Что решение могут предложить люди, институты и идеи Рыночного мира – те, кто и создал проблемы нашего мира.

Даже самые гуманно и либерально настроенные представители Рыночного мира не предпринимают действий, которые могут по-настоящему решить острые проблемы. Они активны, «когда речь идет о создании бизнеса, лоббировании, помощи конкретным людям посредством филантропии… Однако они оказываются парализованы, когда речь заходит об уплате более высоких налогов, более справедливых общественных институтах», о снижении неравенства и т. д. Здесь они оказываются беспомощны! Довольно странно, ведь те же самые люди и их единомышленники поколением раньше эффективно боролись за снижение налогов, дерегулирование бизнеса и финансов, снижение защиты труда – и оказались очень успешны! Благодаря этим масштабным изменениям многие из них невиданно разбогатели, что и дало им время и возможность задуматься о путях улучшения мира. Этим они и занимаются, но их действия больше напоминают мелкие подачки и попытки откупиться по дешевке от людей, потерявших работу, стабильность и самоуважение из-за всех тех изменений, которые сделали представителей Рыночного мира богачами. В результате общественные проблемы продолжают усугубляться, а их быстрое и радикальное решение предлагают только правые популисты. И либеральные капиталисты впадают в недоумение, почему же народ поддерживает агрессивных и фанатичных питекантропов типа Трампа.

Рыночный мир сделал все для того, чтобы ослабить веру людей в государство, лишить его легитимности, сократить его ресурсы, освободиться от его правил. Возникшие в результате тяжелые проблемы он попытался решить присущими ему способами: частной благотворительностью, социальным предпринимательством, добровольным следованием этическим кодексам бизнеса и проч. Это, разумеется, не сработало, но дало людям «Рыночного мира» почувствовать себя спасителями человечества. Когда предприниматели зовут себя лидерами и решателями проблем общества, это помогает скрыть их ответственность за создание тех самых проблем. И прежде всего – за ослабление государственных институтов, которые единственные могут, хотя бы в потенциале, решить подобные проблемы. Так что решение, полагает автор, состоит не в «добровольной помощи» эксплуататоров, а в том, чтобы заставить государство работать на общество. Не разрушать или ослаблять его, как делают неолибералы, а укреплять и ставить под демократический контроль. Только в этом случае у нас появится шанс на настоящее решение.

Балинт Мадьяр

Анатомия посткоммунистического мафиозного государства

На примере Венгрии

М.: НЛО, 2016

Когда-то, в 1960-1980-х годах, Венгрия считалась «самым веселым бараком социалистического лагеря». Иными словами, будучи социалистической страной и союзницей СССР она позволяла себе определенные вольности во внутренней политике. Режим был там менее жестким и репрессивным, чем, например, в ГДР или Румынии.

Сегодня Венгрия – член Евросоюза и НАТО, рыночное и демократическое государство. Тем не менее Евросоюз имеет огромные претензии к венгерскому государству и его политике. Периодически Европарламент пытается ввести санкции против Венгрии за якобы нарушение принципов свободы слова и печати, независимости судебной системы, экономической конкуренции и прозрачности при распределении денег и подрядов на конкурсах. Еще бóльшим нападкам подвергается внешняя политика Венгрии, ведь страна – один из самых близких партнеров России в Евросоюзе, активно выступающий против антироссийских санкций, поддерживающий прокладку «Газпромом» новых газопроводов в Европу, согласившийся на строительство «Росатомом» новой АЭС «Пакш» на своей территории.

Венгрию настойчиво, но пока безуспешно пытаются дискредитировать и изолировать, а ее власти – свергнуть. Главная цель евробюрократов при этом – Виктор Орбан, многолетний премьер-министр Венгрии и один из самых близких друзей Путина в Евросоюзе. Зато среди самых яростных противников Орбана – американский миллиардер и бывший венгерский еврей, идеолог неолиберального глобализма Джордж Сорос.

Книга Балинта Мадьяра – подробнейший социологический и политологический анализ современного устройства венгерского государства. Мадьяр характеризует его как «посткоммунистическое мафиозное» и находит тесную связь между ним и типологически близкими ему государствами посткоммунистического мира (Черногорией, Македонией, Россией, Азербайджаном, Казахстаном, Туркменистаном и др.). Кстати, Фарид Закария открыто считает режим Орбана разновидностью «путинизма». Поэтому книга интересна не только и не столько для тех, кто изучает Венгрию саму по себе, а для всех, кто хочет разобраться в принципах функционирования посткоммунистического государства (при этом Мадьяр оговаривается, что отнюдь не все посткоммунистические страны пошли этим путем).

Итак, почему посткоммунистическое мафиозное государство? Посткоммунистическое – потому что оно возникло на развалинах однопартийной коммунистической диктатуры, в процессе становления либерально-демократического государства – процесса, который по разным причинам завершился неудачей. Это продукт разложения коммунистической системы. Мафиозное – потому что государство в Венгрии, полагает автор, захвачено квазимафиозной группировкой, которую он называет «приемной политической семьей». Элита такого государства построена по мафиозному принципу, то есть складывается в основном посредством семейных связей или скрепленных общим бизнесом связей внутри «приемной семьи». С помощью нитей родства и лояльности к мафии присоединяются все новые и новые семьи, из которых формируется пирамидообразный иерархический порядок.

Во главе пирамиды стоит Виктор Орбан – «отец нации», национальный лидер, глава партии, победившей на выборах и узурпировавшей все властные рычаги в политике и экономике. Лидер распоряжается государством, как собственностью своей большой семьи, произвольно включая в нее всех, кто готов признать его главенство и авторитет. Его цель – одновременно расширение власти и обогащение своей «приемной политической семьи» посредством использования государственной власти и других ресурсов государства.

Классическая мафия есть попытка реализовать в условиях современного общества характерные для досовременного общества права главы патриархальной семьи (включая определение статуса, роли и компетенции всех «домочадцев», опеку и даже насилие в отношении членов семьи). Это такая приемная семья, где связи между ее членами требуют преданности и безусловной взаимопомощи.

Мафиозное государство отличается от классической мафии тем, что мафия является криминальным «подпольем», коррумпирующим государство ради достижения собственных целей. Мафиозное же государство является скорее криминальным «надпольем», которое взяло в заложники целую страну и целенаправленно выкачивает ее ресурсы в целях собственного обогащения. Это паразитическое государство, приватизированное «политической приемной семьей».

Отношения между мафиозным государством и собственно мафией, то есть организованной преступностью, не равноправные, а иерархические: мафиозное государство уничтожает или резко ограничивает, дисциплинирует (характерный для «лихих девяностых») анархический разгул олигархов и бандитов: на его территории могут «крышевать» и рэкетирствовать только члены «приемной политической семьи», но никто более. Стационарному бандиту «кочующие» конкуренты не нужны.

Ключевая фигура в мафиозном государстве – «полигарх». В отличие от олигарха, чье могущество основано на экономических активах, которые он защищает, коррумпируя госчиновников, полигарх базирует свое господство и влияние на политических ресурсах. Используя большинство в парламенте, законотворчество, судебную власть, ресурсы государственной администрации, полигарх отчуждает в свою пользу экономические активы (в том числе у олигархов). Олигарх, чтобы сохранить свое состояние, приносит присягу лояльности полигарху – либо лишается его, а иногда и свободы и даже жизни (вспоминаем судьбы многих звезд бизнеса 1990-х). Автономных олигархов в мафиозном государстве не бывает.

Итак, мафиозное государство выглядит патриархально, его глава – не просто избранный политический лидер, а глава нации, понимаемой как семья, он не просто управляет страной, а учит и воспитывает граждан, его авторитет непререкаем, все его оппоненты быстро разоряются, низводятся до ничтожества, садятся в тюрьму либо выдворяются за границу. Он использует государственный аппарат как свой личный, насаждает внутри него принципы личной лояльности, а независимых и непокорных профессионалов разными способами изгоняет. Его родственники и приближенные наделяются государственными постами и экономическими активами, изъятыми у олигархов или приватизированными по заниженной цене. Создается сеть подставных лиц, на которых записывается нелегитимное состояние – полигарха и членов его «приемной семьи». Он разоряет и законодательно ограничивает независимые и иностранные СМИ, создавая искусственную монополию на массовую информацию. Также он формирует целые социальные группы, зависимые от его расположения и подачек, – новое «служилое дворянство» (в виде корпуса госслужащих) и «придворных поставщиков» (контролируемых предпринимателей, получающих допуск к господрядам в обмен на часть прибыли или даже передачу контроля над своим бизнесом полигарху).

Мадьяр касается – иногда, быть может, излишне подробно, но весьма аргументированно и убедительно, – буквально всех аспектов формирования и функционирования мафиозного государства, однако затрудняется предсказать сроки и механизмы его крушения. Эта тема еще ждет своего исследователя, а пока в нашем распоряжении очень правдоподобная и фундированная концепция устройства той реальности, в которой, как считает Мадьяр, живем мы и наши многочисленные соседи.

С. С. Джилл

Династия Ганди

Ростов-на-Дону: Феникс, 1997[29]

Династия, основанная Джавахарлалом Неру, продолженная его дочерью Индирой и внуком Радживом, правила Индией с небольшими перерывами почти четыре десятилетия (1947–1991). На этот период пришлись становление независимой Индии, выбор ею политической, экономической и социальной модели, формирование внешнеполитической линии и места в мире. Сегодня в этой стране у власти другие люди, но очередное поколение семьи Ганди контролирует главную оппозиционную политическую силу – партию ИНК.

Как же получилось, что «крупнейшая демократия мира», как любят называть Индию, де-факто управляется династическим способом? Как удалось совместить гигантское разнообразие страны, ее отсталость и слаборазвитость с сохранением национального единства и формированием демократических институтов? Все начинается с Неру, который вместе с Махатмой Ганди образовал противоречивую пару лидеров освободительного движения. В отличие от консерватора Ганди, Неру был ярко выраженным модернистом-западником умеренно-социалистических взглядов. Именно благодаря ему Индия провозгласила курс на социалистическое развитие (пусть и не советского типа), создала государственную промышленность и систему планирования (пятилетние планы).

Все это было не по душе традиционалисту Ганди, но Неру, став первым главой правительства независимой Индии, добился своего. Конечно, придя к власти, Неру «утратил свою революционную риторику, предпочтя компромисс конфронтации, а также он стал более снисходительным к недостаткам системы, в которой работал». Как апологет демократии, Неру хорошо понимал, что она невозможна в традиционном малограмотном обществе, и настойчиво работал над повышением политической вовлеченности масс. Он также сделал большую ставку на развитие системы образования, науки и местного самоуправления.

Однако на практике основные ресурсы ушли на создание нескольких продвинутых университетов для детей высшего класса, а начальное и среднее образование осталось прозябать в нищете. Местное самоуправление – система «панчаятов» – быстро было захвачено и коррумпировано крупными землевладельцами, так и не сумев оказать серьезного влияния на жизнь индийской деревни. Земельная реформа, разработанная в интересах беднейших крестьян, была безбожно затянута и принесла совершенно не те плоды, на которые рассчитывал Неру. Несколько вновь образованных научных центров не смогли установить тесной связи с промышленностью и коммерциализировать открытия, превратившись в изолированные «башни из слоновой кости».

Сама демократия приняла кастовый характер: конституция английского образца была подарена жестко иерархичному обществу, никогда не знавшему равенства. Верховенство закона установить не удалось, развитие политической системы пошло в сторону увеличения числа привилегий разнообразных групп, чередующих противостояние с коалициями. Тем не менее это позволило сохранить мир в гигантской стране, пусть и путем блокирования реальных социальных изменений.

Неру ни в коем случае «не был человеком, который борется до принципиального конца любой битвы, если это угрожает стабильности государства». Зато он высоко поднял международный авторитет государства, став одним из основателей Движения неприсоединения, объединившего «третий мир». Однако миролюбие Неру и его невнимание к армии привели к тому, что страна оказалась неготовой к военной конфронтации с Китаем и позорно проиграла пограничный конфликт 1962 г. в Гималаях.

Восстанавливать военный престиж Индии пришлось уже дочери Неру – Индире Ганди. Она заняла пост министра еще в правительстве отца, а затем сумела выйти из тени старых политиков – соратников Неру и реально возглавить страну. Она осуществила настоящий переворот в партийном руководстве, триумфально выиграла войну с Пакистаном в 1971 г., заключила настоящий союз с СССР запустила национальные космическую и ядерную программы. Она также укрепила государственную промышленность, национализировала банки, страховые компании и угольные шахты.

Увы, через несколько лет неурожай и резкий рост мировых цен на энергоносители ввергли Индию в глубокий кризис. Выйти из него Индира попыталась, введя чрезвычайное положение. Был распущен парламент, видные оппозиционеры отправились за решетку, газеты закрылись. Это стало шоком для индийского политического класса. Страну очень скоро охватили бессудные убийства, депортации, конфискации и т. п. Самые благотворные начинания Индиры оказались доведены до абсурда и дискредитированы теми методами, которые применял ее доверенный советник и будущий преемник – Санджай.

Вся структура власти была сведена до двух человек – премьер-министра и ее сына-фаворита. Конституционные органы и внутрипартийная демократия приказали долго жить: Индира не доверяла никому, кроме своего первенца. Под прикрытием чрезвычайного положения в стране начался передел собственности и настоящий разгул «эскадронов смерти», ситуация стала выходить из-под контроля. «Легкость, с которой целая демократическая система была демонтирована, люди затерроризированы, а пресса лишилась голоса, показывает, насколько были поверхностными корни демократической культуры в Индии». Вынужденная отменить ЧП, Индира проиграла новые выборы и оказалась под следствием по делу о злоупотреблениях.

К счастью для нее, пришедшая к власти оппозиционная коалиция оказалась дисфункциональной и уже через пару лет заставила индийцев вспоминать о правлении ИНК как о «золотом веке». Следующие выборы партия выиграла, и ее лидер вернулась к власти. Однако триумф оказался недолгим. Неэффективная политика по умиротворению сепаратистского движения сикхов в штате Пенджаб привела к вспышкам насилия, вводу армии в священные храмы, резне сикхов по всей стране. В 1984 г. Индира пала жертвой покушения со стороны своих телохранителей-сикхов.

Санджай погиб в катастрофе четырьмя годами ранее, и династию продолжил второй сын, Раджив. На волне сочувствия к сироте нация отдала ИНК впечатляющую победу на выборах и доверилась Радживу. Человек нового поколения, увлеченный высокими технологиями, он попытался дебюрократизировать экономику, придать импульс предпринимательству, запустить мотор потребительского процветания для среднего класса. Начало было впечатляющим, но молодому премьеру не хватило последовательности, квалификации и хороших советников. Его политическое мышление было лишено глубины, а характер – выдержки и стойкости. Он уделял излишнее внимание технологиям и совершенно недостаточное – социальным и политическим вопросам. Поэтому все его инициативы были краткосрочными, мало какая из них пережила своего создателя.

Излишне доверяя своим друзьям, Раджив вверг страну в пучину коррупционных скандалов международного масштаба. Потребительское процветание и экономическая либерализация также оказались недолгими: ввиду нараставших кризисных явлений с либеральной политикой пришлось покончить буквально за год. Раджив был очень активен в международных делах, но это и довело его до печального конца: вмешавшись в межобщинный конфликт на Шри-Ланке, он пал от руки тамильского террориста в 1991 г. После него партию возглавила вдова Соня, но государственное управление перешло в руки партийных руководителей. К моменту, когда подрос очередной наследник – сын Раджива Рахул, – ИНК уже давно и прочно находился в оппозиции, хотя и сохраняет роль второй партии в стране.

Народ

Уолтер Липпман

Общественное мнение

М.: Институт Фонда «Общественное мнение», 200

Один из самых известных и влиятельных американских журналистов XX века, Уолтер Липпман в 1922 г., по горячим следам Первой мировой войны, написал книгу об общественном мнении (похоже, это вообще первая книга с таким названием). Этот феномен, по определению автора, представляет собой субъективное представление людей о том, что происходит в мире. Проблема в том, что люди не имеют непосредственного доступа к реальности за пределами узкого круга их повседневных занятий и знакомств. Их мнения обо всем, выходящем за пределы их собственной (весьма узкой) компетенции, формируются через фильтр средств массовой информации, политических лидеров и других влиятельных групп. Вместо знания о внешней среде, в которой люди действуют на самом деле, в случае отвлеченных тем (к ним относятся прежде всего внутренняя и внешняя политика, но также все сложные общественные проблемы, выходящие за пределы непосредственного опыта) мы вынуждены довольствоваться упрощенной и искаженной картиной мира – «псевдосредой». Несложно понять, насколько далекими от объективных будут наши взгляды на сложные вопросы политики, войны и мира, сформированные такой псевдосредой! И насколько разрушительными могут быть государственные решения, принятые под диктовку столь неквалифицированного общественного мнения!

Среда, напоминает Липпман, это реальный мир, живой и изменчивый, в котором взаимодействуют люди и объекты, она оказывает влияние на людей и определяет их поведение. Псевдосреда же – это только образ реальной среды, созданный в сознании людей на основе информации, представлений и убеждений. Если среда – это объективная реальность, то псевдосреда – субъективное представление о среде. Псевдосреда существует в силу ограниченности сенсорного восприятия человека, а также предвзятости и субъективности его мышления. Большинство людей не имеют возможности оценить и анализировать всю информацию об окружающем мире, поэтому они формируют свои представления на основе фрагментарной и искаженной информации. Больше того, наше мышление базируется на так называемых стереотипах (Липпман первый использует это понятие в социальных науках). Стереотипы – это базовые формы упрощенного и стандартизированного мышления, помогающие людям быстро обрабатывать информацию и принимать решения. Они часто основаны на представлениях и убеждениях, которые приобретаются в раннем возрасте и усиливаются в процессе социализации. Это делает их особенно устойчивыми к изменениям и трудно поддающимися коррекции.

Позволяя людям экономить время, стереотипы в силу своей упрощенности и устойчивости часто искажают реальность, ведут к неверным выводам. Они также зависят от социокультурного контекста, места и времени. При всей их относительности мы часто принимаем стереотипы за абсолютную истину. На их основе мы формируем целые «коды», или своды правил, то есть совокупности норм и рекомендаций, которые регулируют поведение людей и обеспечивают социальное взаимодействие. Код может быть формализован в законах, этике, традициях или обычаях и использоваться для принятия решений, оценки ситуаций и определения правильности действий. Код помогает устанавливать порядок в обществе, предотвращать конфликты и обеспечивать стабильность, может служить основой для создания законодательства и норм общественного поведения… Но что же в этой стабильной и устойчивой системе представлений выступает источником изменений? Стереотипы способны меняться, констатирует Липпман, и описывает процесс изменения как цикл «образ – схема – значимость». Стереотипы формируются на основе образов, которые после накопления становятся схемами. Эти схемы влияют на то, как мы воспринимаем и оцениваем окружающий мир. Однако, если образ не соответствует реальности, схема может быть изменена через новые впечатления и информацию, которые приходят к нам извне.

Что автор отказывается считать определяющим фактором формирования и изменения стереотипов, так это интерес. Липпман яростно полемизирует с марксистами, для которых классовый интерес лежит в основе всяких мнений и действий человека в классовом обществе. Никто толком не может осознать своих интересов по все тем же причинам, по каким никто не может составить объективное мнение о вещах, далеких от его непосредственного опыта. Класс – это абстракция, элемент псевдосреды, этим понятием манипулируют те, кто преследует собственные узкие политические цели. Интересы не могут формировать общественное мнение, его создают предвзятые, искаженные и субъективные оценки, основанные на ограниченной информации. Поэтому и общественное мнение в целом не может быть объективным и отражать реальные интересы общества, пока не будет решена проблема доступа к всесторонней исчерпывающей информации о всевозможных аспектах жизни общества. До тех пор, пока такого доступа нет, наше мнение складывается под влиянием отрывочной информации СМИ, интересов различных узких групп и могущественных индивидов. А уж они прекрасно умеют манипулировать информацией и мнениями, чтобы защитить свои интересы и добиться поддержки со стороны общества!

Итак, чтобы общественное мнение могло объективно судить обо всем, что выходит за пределы непосредственного опыта людей, необходимо создать широкую систему информационной и экспертной поддержки. Только она, считает автор, позволит политикам принимать ответственные решения, журналистам – давать взвешенные оценки, обычным людям – формировать реалистические суждения по далеким от их личного опыта вопросам. Без такой системы глупо ожидать от всех перечисленных осознанного анализа реальной среды, а значит, неподверженности манипуляциям и независимости мышления. Критическое мышление нуждается в объективной информации, которую кто-то должен методично создавать, структурировать, представлять обществу и давать квалифицированно комментировать. Здесь возникает фигура эксперта, ведь ни политики, ни обычные люди, даже если у них широкий кругозор и опыт, не могут квалифицированно разбираться во всех областях знания. Только эксперты обладают специализированными знаниями и опытом, что позволяет им давать советы по сложным вопросам. На такой основе уже можно принимать эффективные решения. При этом сами эксперты должны давать только объективные оценки и рекомендации, исходя из фактов и анализа, не подверженные политическим или личным интересам! И Липпман высказывает осторожную надежду, что когда-нибудь к числу таких экспертов, основную массу которых пока составляют юристы, бухгалтеры, инженеры и проч., присоединятся и социологи – эксперты по социальным общностям и отношениям. Но для этого социологии еще предстояло пройти длительный путь превращения в доказательную и экспериментальную науку, подобно тому, как в свое время это сделали физика и химия.

Александр Марей

Авторитет, или Подчинение без насилия

СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2017

Источники и типы власти – вечный объект исследований политических философов, юристов и политологов. Одним из таких типов является авторитет. В отечественной науке, как ни странно, это понятие осмыслено гораздо хуже, чем другие. И это несмотря на то, что в мировой социальной науке XX век стал настоящим «веком авторитета»! Почему так? В коллизии решил разобраться Александр Марей. Он написал об авторитете для книжной серии Европейского университета, посвященной генеалогии и феноменологии важнейших понятий нашего политического языка. Прежде всего Марей устанавливает связь между авторитетом и влиянием, которое авторитет оказывает на людей, признающих его. Однако власть тоже можно определить аналогичным образом! Так что самого по себе влияния для понимания авторитета недостаточно. Это влияние должно основываться на каком-то специфическом ресурсе, и таким ресурсом автор считает знание. Но не всякое знание, а только социально признанное. Это может быть знание о том, как поступить в необычных обстоятельствах или как лучше услужить Богу, государству или сообществу. «За римскими сенаторами, например, признавали знание о том, что надо сделать для блага Римской республики», а за культовым писателем признают «знание о том, что надо делать и как жить». Теперь мы можем развести социально признанное знание (авторитет) и социально признанную силу (власть).

Откуда же возникает социально признанное знание? Прежде всего, из личных моральных качеств авторитетного человека, который знает, как поступать, и следует этому знанию (вспомним Сократа). Вторым источником может быть социальная позиция, занимаемая носителем авторитета. В этом случае авторитет признается за самой позицией, и он распространяется на его носителя. Именно таков пример римского сената как собрания «лучших людей», пекущихся о благе республики. Каждый в отдельности сенатор может быть туп, тщеславен или вороват, но авторитет его тоги таков, что решения сенаторов принимаются за лучшие и авторитетнейшие. Ну а в наши времена показателен авторитет «воров в законе», который признают преступные сообщества, позволяя таким людям выносить решения по спорным вопросам. Понятно, что «нормы, пределы и эффекты» авторитета варьируют от общества к обществу и ими же определяются. Но есть и другой источник, внеположный по отношению к обществу: авторитет, имеющий мистическую или религиозную природу. В этом случае знание приходит от Бога, от церкви, от традиции. Таковы источники авторитета жрецов, монархов, священников. Теперь же государство заступило на место Бога, а потому его избранные служители получают от него авторитет, признаваемый (или нет) гражданами. Такой тип авторитета, политический, может быть делегирован сегодня одному, завтра – другому, и это отличает его от прежних типов – морального и социального, которые в обычных условиях не могут быть переданы.

Авторитет находится в сложных отношениях с другими видами социальной власти. С одной стороны, любое общение с авторитетным человеком носит иерархический характер, в нем нет места равенству. Такое общение базируется на признании неэквивалентности сторон: одна знает то, чего другая не знает, и это признается обеими. С другой стороны, там, где появляются грубая власть и принуждение, «авторитет пал». С третьей стороны, власть не может существовать совсем без авторитета, тогда как авторитет без власти вполне может. Безусловное подчинение обычно вызывает только один вид авторитета – политический. В его случае «отношения авторитета предельно сближаются с отношениями власти и в них нередко присутствуют и механизмы принуждения». Как и религиозный, политический авторитет «строится не на убеждении, а на вере, вера, в свою очередь, не подразумевает никакой свободы мысли и действия у поверивших». В случае с социальным и моральным авторитетами все не так: «Чтобы мы доверились эксперту, признав его таковым, он должен сначала убедить нас в своей компетентности». Но даже если это произошло, «мы вовсе не обязательно подчиняемся ему… Чаще всего мы просто следуем за ним, добровольно прислушиваемся к его мнению». Итак, мы приходим к полному определению интересующего нас понятия: «авторитет – это социально признаваемое знание, имеющее своим истоком либо внутриположенное (социальный/моральный авторитет), либо внеположенное (политический/религиозный авторитет) начало и обуславливающее добровольное подчинение людей, основанное на убеждении или на вере, носителю этого знания».

Увы, в России об авторитете размышляют мало, констатирует автор, для наших ученых он «не представляет никакой самостоятельной ценности, не является действующим понятием политической жизни». Хотя порассуждать о нем стоит хотя бы потому, что власть в мире чем дальше, тем меньше базируется на голом насилии или богатстве, и тем важнее для нее авторитет в глазах граждан. Вспомним хотя бы недавнюю чехарду с премьер-министрами Великобритании: когда меньше чем за год в этом кресле сменили друг друга Борис Джонсон, Лиз Трасс и Риши Сунак (притом что правящие консерваторы сохраняли большинство в парламенте и не шли на выборы!). Чем не пример того, как потеря репутации и авторитета ведет к политической гибели? У нас же «мир политики, мир государства в наших реалиях совершенно чужд авторитету… Власть вытесняет собой авторитет, не давая ему действовать самостоятельно». Политики авторитетом не обладают, но пользуются властью; зато авторитет есть у наблюдающих и комментирующих их действия политологов, претендующих на обладание профессиональным знанием о политиках, их мотивах и перспективах. Может ли это измениться, то есть ждет ли Россию новое пришествие авторитета? Марей указывает, что «авторитет приобретает особую значимость в обществах, живущих в обстановке социально-политического кризиса». Так что чем хуже будет жизнь в нашей стране, тем больше будет расти потребность в авторитетах…

Но есть и другой источник роста значимости авторитета в современном мире, и он тоже не минует Россию. Речь идет о таких процессах, как усложнение мира, развитие науки, процесс десакрализации. Вместе взятые, они породили огромную потребность в светских независимых ученых людях-профессионалах и экспертах. Обычный человек может положиться на их точку зрения при рассуждении о важных проблемах и событиях. «Закрепилось мнение, что авторитетом обладают люди знающие, или, точнее, эксперты». Этому способствовала перестройка общества по сетевому признаку вместо пирамидального по мере распространения социальных сетей и формирования «глобальной деревни». Поскольку силой в сетевом сообществе никого не подчинишь, наибольшую ценность в нем обрело обладание знанием. Именно «статус эксперта в том или ином вопросе способен дать человеку авторитет, облечь его доверием сетевого сообщества». Фактически мы наблюдаем, как формируется власть знания, она же власть экспертов, зависящих от признания сетью своего авторитета. Очень важно, чтобы эксперт не был зависим от власти, связь с ней часто становится губительной для его авторитета. Особенно это характерно для России, где «эксперт рискует получить в референтной ему среде квалификацию купленного или просто провластно настроенного и утратить тем самым привилегию обладания чистым знанием». Цифровизация и сетевизация общества продолжают генерировать потребность в экспертах. Таким образом, что в горе, что в радости – без авторитетов нам все-таки не обойтись…

Марк Урнов

Эмоции в политическом поведении

М.: Аспект Пресс, 2008

Статусный отечественный политолог Марк Урнов, бывший руководитель Аналитического управления Президента РФ (1994–1996) и декан факультета прикладной политологии Высшей школы экономики (2004–2010), внес свой вклад в славное дело изучения фактора эмоций в политике, восходящее еще к Габриелю Тарду. Если политики и политтехнологи не мыслят своей работы без учета общественных эмоций и настроений, то академическая политология склонна оставлять эту тему на периферии своего интереса. Между тем эмоции, – а Урнов понимает их в аффективном смысле, в основном исключая когнитивную составляющую, – не просто существенно влияют на поведение индивидов и целых групп. Их влияние зачастую «почти незаметно и может приводить к неожиданным последствиям».

Эти последствия тем сильнее, чем слабее уровень институционализации политической системы. То есть разветвленная, глубоко укорененная, стабильная политическая система может без особого труда выдержать неожиданный скачок общественных настроений. Слабо дифференцированная, молодая, неустойчивая система может быть опрокинута ими. Отсюда особое значение изучения политических эмоций в «переходных», то есть быстро и трудно предсказуемо меняющихся обществах. Так мы возвращаемся к пониманию, что «эмоциональная информация, воспринимаемая человеком помимо его волевого контроля, играет в нашей жизни ничуть не меньшую роль, чем информация рациональная». Отправным понятием для автора здесь выступает «эмоциональная атмосфера» общества.

Урнов определяет ее как «совокупность всех эмоциональных воздействий, оказываемых на членов данного общества». Сюда включаются: сильные направленные воздействия (пропаганда), сильные ненаправленные (эффект толпы), слабые направленные (случайная беседа) и слабые ненаправленные (выражения лиц, интонации – так сказать, «эмоциональный эфир») воздействия. Зависимость человека от чужих настроений, его свойство меняться под воздействием настроений окружающих есть функция трех важнейших факторов: свойства человека «заражаться» чужими эмоциями и его стремления сознательно делиться своими эмоциями; наличия социальных институтов и процессов-«настройщиков», дающих человеку и обществу в целом разнообразные психологические стимулы (харизматические лидеры, праздники, выборы, войны, СМИ и др.); неоднородности эмоциональной атмосферы в различных сообществах и социальных группах (в одном обществе могут сосуществовать разные эмоциональные «микроклиматы»).

Что касается институтов-«настройщиков», то выдающуюся роль в их ряду играют СМИ. Они создают «когнитивную подушку» эмоциональной атмосферы, насыщая ее особым образом поданными фактами и суждениями. Наиболее известны такие методы медиавоздействия на общество, как мейнстриминг (не столько содержательная, сколько структурная и стилистическая однородность информационных потоков, ведущая к сближению взглядов, ценностей и поведения аудитории) и «формирование повестки» (подача только специально отобранных фактов и интерпретаций, игнорирование других).

Основными компонентами (а точнее – осями сравнения) эмоциональной атмосферы общества Урнов считает интенсивность социальной идентичности / уровень доверия к социуму; уровень тревожности, беспокойства, страхов; оптимизм/пессимизм; уровень агрессивности; уверенность/неуверенность в себе; общую (не)удовлетворенность жизнью. Также важное значение имеет уровень (не)однородности атмосферы. В зависимости от него эмоциональное состояние общества может быть описано как один из четырех типов: стабильная плюралистическая ситуация (широкий спектр настроений, стабильное состояние); единство (в порыве или безразличии); поляризация (риск широкомасштабных социальных конфликтов); атомарность (риск утраты взаимопонимания и распада социальной ткани).

Особое внимание автор уделяет агрессивным эмоциям и факторам, их вызывающим (активаторам агрессии). К их числу относятся «предметы, слова и символы, ассоциирующиеся с агрессией; агрессивные сцены в СМИ или в жизни», любые виды насилия и т. п. Не менее важны «фрустраторы», или любые обстоятельства, которые «являются препятствием на пути удовлетворения желания» и мотивируют на поведение, цель которого – обойти такое препятствие.

Работая с классической формулой «фрустрация – агрессия», Урнов разрабатывает понятийный аппарат для политологического анализа фрустрационных процессов, то есть «процессов выхода разрыва между уровнем притязаний и уровнем ожиданий за верхнюю границу некоторой принятой в данном обществе нормы». Он также уточняет разницу между явлениями фрустрации и относительной депривации: фрустрация – это разрыв между притязаниями и ожиданиями, тогда как относительная депривация – это разрыв между притязаниями и достижениями.

Как отражается фрустрация на политических процессах? Автор выделяет два крупных механизма такого рода: «токвилев процесс и стрессовый процесс». Оба имеют место там, где есть разрыв между притязаниями, ожиданиями и достижениями. Токвилев процесс – это фрустрация, возникающая в ситуации, когда уровень притязаний растет опережающими темпами по сравнению с ожиданиями («революция растущих ожиданий»). Стрессовый процесс – фрустрация, возникающая в обратной ситуации, когда притязания снижаются медленнее, чем ожидания. Политолог видит связь между развитостью в определенном обществе достижительного поведения и распространенностью токвилева/стрессового процесса. Под достижительным поведением понимается стремление к богатству, статусу и власти, установка на конкурентное поведение, согласие с имущественным неравенством и др.

Итак, «сообщества с развитым достижительным поведением склонны к стрессовому / не склонны к токвилеву фрустрационному процессу», с неразвитым – наоборот, склонны к токвилеву/ не склонны к стрессовому. Россия, по мнению автора, не может похвастаться распространенностью достижительного поведения, поэтому склонна к токвилеву процессу.

Практические выводы из теоретического исследования таковы: элитам «переходных» стран «имеет смысл беспокоиться о политической стабильности не столько в периоды ухудшения экономической ситуации, сколько в периоды подъемов. Иными словами, неизбежно болезненные экономические реформы в этих странах опасны не столько на начальном этапе, сколько тогда, когда они уже начинают приносить ощутимые плоды». Получается, Горбачеву и Рыжкову можно было не особенно бояться массовых протестов против реформ (если бы они их реально начали).

Зато, продолжим логику, бояться нужно было Путину, при котором Россия вошла в постреформенный период длительного и широкого экономического подъема. И напротив, в «развитых» странах для стабильности политической системы опасен стрессовый процесс, возникающий в периоды значимых экономических ухудшений и кризисов. Он резко повышает вероятность массовых выступлений и даже революций, которая в аналогичных обстоятельствах никогда не возникает в «переходных» обществах.

Альберт Отто Хиршман

Выход, голос и верность

Реакция на упадок фирм, организаций и государств

М.: Фонд «Либеральная миссия», 2009

Известнейшая работа австро-американского экономиста Альберта Хиршмана (1915–2012) посвящена универсальной формуле реакции людей на любое крупное раздражающее воздействие со стороны организаций разного уровня – от фирмы и НКО до государства. Эта формула, по оценке автора, позволяет проанализировать «столь разные вопросы, как конкуренция и двухпартийная система, развод и американский национальный характер, движение „Власть черным“ и неспособность высших должностных лиц подать в отставку в знак несогласия с войной во Вьетнаме». Что же это за чудодейственная формула?

Хиршман начинает свой анализ с гипотетического случая фирмы, качество продуктов/ услуг которой в какой-то момент значительно снижается. Как отреагируют на это покупатели? Есть две стандартные формы реакции: «выход» (покупатели перестают покупать) и «голос» (клиенты напрямую сообщают руководству фирмы о своей неудовлетворенности). В обоих случаях они вынуждают руководство фирмы искать причины оттока покупателей либо их недовольства и устранять эти причины.

Аналогично выглядит ситуация с НКО, чья политика вдруг меняется так, что часть членов организации теряют лояльность к ней. У них тоже есть опции «выход» (из организации) и «голос» (устроить внутренние «разборки», звучно заявив руководству о своем недовольстве). Чем обусловлен выбор одной из этих опций и есть ли у людей другие? Изучению этих вопросов и уделяет основное внимание Хиршман в своей работе.

В отличие от «выхода» – удобного, быстрого, простого и тихого, а потому преимущественно «экономического» по своей природе, опцию «голос» автор считает скорее политической. Она «предполагает целую шкалу проявлений – от невнятного ворчания до насильственных форм протеста; она предполагает высказывание критических мнений, а не приватное, „тайное“ голосование в анонимности супермаркета; и наконец, она предполагает воздействие не окольное, а прямое и направленное». Однако в политике «голос», при всех минусах и трудностях, всегда воспринимается лучше, чем «выход», который в этой сфере считают «прямо-таки преступным, потому что его именуют дезертирством, предательством и изменой».

В целом «голос» – это главная функция политической системы, которую еще называют «выражением интересов». К ней прибегают, когда клиенты/члены/граждане по каким-то причинам не могут воспользоваться опцией «выход». Так, все еще не готовые отказаться от использования услуг/продуктов фирмы покупатели заявляют ей о своем недовольстве падением качества / несвоевременностью предоставления / неадекватностью цен. Именно «остающиеся» клиенты подают «голос». Только отказавшись от «выхода», потребители задумываются о том, чтобы поднять шум.

С другой стороны, низко оценивая эффективность подачи своего «голоса», они могут предпочесть «выход». Важнее всего то, что, используя «голос», потребители еще рассчитывают на удовлетворение своих претензий, а значит, верят в будущее фирмы / организации / государства. «Голос» наиболее эффективен в случаях, где покупателей немного, либо же «где небольшое число покупателей отвечает за существенную часть покупок». Очень важно также, смогут ли покупатели объединиться, – в этом случае сила «голоса» существенно возрастает. Наконец, использование «голоса» зависит от «склонности населения жаловаться, а также от изобретения институтов и механизмов, позволяющих дешево и эффективно выразить свое мнение».

Выбор между «голосом» и «выходом» делается покупателем на основании прошлого опыта, а «возможность просто выйти ведет к атрофии искусства использования „голоса“». В конечном счете предпочтение «выхода» становится причиной деградации системы в целом. Хиршман приводит пример государственных и частных школ США, где «уход учеников в частные школы служит сигналом о необходимости улучшить обучение в государственных школах, но гораздо важнее тот факт, что при этом из них уходят семьи, которые могли бы принести наибольшую пользу в борьбе за улучшение образования, если бы у них не было альтернативы в виде частной школы».

Таким образом, возможность «выхода» стимулирует дальнейший упадок системы, который может стать необратимым. Это происходит потому, что «сильнее других ориентированные на качество клиенты, которые могли бы стать самыми активными, надежными и креативными в борьбе за улучшение, первыми покидают систему при малейших признаках ухудшения». Вывод автора: «Многим фирмам и организациям, а особенно тем, которые больше откликаются на „голос“, следовало бы заботиться о том, чтобы такого типа потребители и члены „активно оставались“ у них».

И в завершение о третьей опции – «верности». Это особая привязанность к организации, которая затрудняет «выход» из нее и активизирует опцию «голос». Так как беспрепятственный выход обычно ведет к деградации системы, любое его затруднение стимулирует недовольных проявлять «голос». А это, в свою очередь, повышает вероятность исправления ошибок и возвращения организации на правильный путь, что играет на руку и ей самой, и ее клиентам. Иными словами, если административно или как-то еще запретить «выход» не представляется возможным, нужно сделать ставку на воспитание «верности», и тогда «выход» окажется затруднен по моральным, идеологическим и другим культурным причинам.

«Верность» исключает «выход», понуждая использовать «голос». Она «отвлекает людей от рутинных реакций и подталкивает их к альтернативному, требующему творчества направлению деятельности». И чем более иррациональной кажется верность (скажем, верность «своей» футбольной команде, своему клубу, своей партии), тем больше от нее пользы для организации. Например, верность может сослужить добрую службу в деле предотвращения «утечки мозгов» из слаборазвитой страны в более развитую или просто в культурно близкую. Наконец, «верность» существует только в силу возможности «выхода», и «то, что даже самый „верный“ может покинуть организацию, является важным компонентом его власти вести с ней переговоры». Так верность усиливает голос и позволяет организации выживать, становиться сильнее даже в самых тяжелых обстоятельствах.

Говард Рейнгольд

Умная толпа: новая социальная революция

М.: Гранд-Фаир, 2006

Автора этой книги часто называют визионером информационной эры. И действительно, он был одним из первых, кто анализировал процесс развития интернета не только с технической, но и с социальной точки зрения, делал впечатляющие прогнозы и предсказания. Многие из них не просто сбылись, но уже стали «общим местом». Поэтому книга двадцатилетней давности уже не может восприниматься как новое слово. И тем не менее ряд выводов и заключений, сделанных Рейнгольдом еще на заре «веба 2.0», остаются интересными и сегодня. Стоит начать с понятия «умная толпа» (smart mob): «Умные толпы состоят из людей, способных действовать согласованно, даже не зная друг друга. Люди, составляющие умные толпы, сотрудничают невиданным прежде образом благодаря имеющимся у них устройствам» (гаджетам). Таким образом, на смену «тупой», бессмысленной, а иногда и кровожадной толпе, которой классики социальной психологии посвятили столько разоблачительных страниц, приходит новая, улучшенная и более осмысленная толпа. И эта толпа становится социальной силой, способной даже свергнуть власть (как это произошло в 2001 г. на Филиппинах, где протестующие смогли объединиться в движение «Народная власть – 2» и выйти на улицу в огромном количестве, используя координацию через SMS. Результатом стала отставка президента Джозефа Эстрады). «Посредством этих устройств целые группы людей обретут новые формы общественного воздействия», – благодаря тому, что научатся взаимодействовать без предварительного личного контакта.

Автор утверждает, что «решающими факторами грядущей индустрии мобильной информационной связи будут не „железо“ и не программное обеспечение, а общественные привычки». Он с близкого расстояния наблюдал в Японии на рубеже веков процесс зарождения «текстинга» – частого обмена SMS, который со временем привел к коренному изменению использования мобильного телефона (по нему больше почти не говорят – при его помощи пишут, слушают, смотрят). Это явление не было спланировано операторами мобильной связи, а зародилось само, в гуще социальных взаимодействий, подталкивающих к творчеству: «Как в случае с персональным компьютером и интернетом, главные открытия принесут не флагманы устоявшегося производства, а экспериментальные, молодые предприятия и даже любительские объединения». Именно с их активности начинается очередная социальная революция (так Рейнгольд квалифицирует изменения, которые приносит обществу постепенная телефонная «мобилизация»). И она, конечно, одним принесет выгоду, а других разорит и фрустрирует: «Одни перемены благотворны, другие играют на руку злодеям. Действия многочисленных малых групп, использующих новые информационные средства исключительно для собственной выгоды, приведут к укреплению одних существующих общественных установлений и жизненных укладов и исчезновению других». Одни группы усилятся, другие ослабнут, одни общественные блага исчезнут, другие – появятся.

Итак, не само появление новых технических устройств, а их широкое распространение и нахождение способов использовать их в своих целях – так называемые вторичные последствия – и создают социальную революцию, «настоящее цунами в обществе». Поэтому «речь больше не идет о создании устройств. Теперь важно, для чего люди используют эти устройства». Например, «одна и та же технология может быть использована как средство общественного контроля и как орудие протеста». Тем не менее технологическая и коммерческая основа для революции – распространение гаджетов и связывающих их сетей – тоже важна. Движущими силами этого процесса Рейнгольд называет «закон Мура (микропроцессоры дешевеют по мере роста их мощности), закон Меткафа (полезность сети прямо пропорциональна увеличению числа ее узлов) и закон Рида (мощность сети, особенно усиливающей действенность социальных сетей, возрастает даже быстрее числа различных групп людей, пользующихся сетью). Закон Мура стимулировал производство ПК… закон Меткафа стимулировал развертывание интернета, а закон Рида будет стимулировать рост мобильной и повсеместной Сети». Новые социальные формы конца XX века «выросли из предоставленной интернетом возможности устанавливать общественные связи многих со многими». Новые социальные формы XXI века разовьются на основе созданных таким образом сетей, существенно повысив их общественное значение.

Один из главных моторов новой социальной революции – гораздо бóльшая доступность гораздо большей информации друг о друге. «Каждому из нас будет дано знать, кто из соседей может купить то, что нам надо продать, и продать то, что мы желаем купить, знать, что нам необходимо знать; знать, кто желает того же рода физического или политического сближения, какого желаем и мы». Утрата приватности (наш цифровой след «обратится в целые массивы сведений о нас с вами, передаваемых нами самими на различные устройства») изменит законы и обычаи политических и гражданских сообществ. Вероятно, «правительства и корпорации станут управлять нашими привычками и убеждениями даже в большей степени, чем это доступно нынешним институтам. Вместе с тем перед гражданами откроются новые возможности объединения для сопротивления властным институтам». В целом «надзирающее государство, которого опасался Оруэлл, ничто по сравнению со всевидящей сетью, которую мы сплетаем вокруг себя». Другой важный мотор – «сетевые репутации». Прежде репутации передавались посредством молвы. Теперь в Сети создаются компьютеризированные интерактивные системы репутаций. Почему это важно? Потому что «объединения людей, от толп линчевателей до демократических партий, используют силу коллективного действия. В основе же коллективного действия лежит репутация – прошлое каждого из нас следует за нами».

Сила прозрения и предвосхищения, считает Рейнгольд, позволит нам скорректировать будущее: «степень понимания нами будущего умных толп и того, как мы видим это будущее, способна повлиять на само будущее». Угрозы, которые несут «технологии умных толп», налицо, и автор называет главные из них: угроза свободе (тотальная слежка за личностью с применением компьютеризированных систем), угроза качеству жизни (легкость и удобство интернет-связи подрывают местные соседства и локальные сообщества в экономическом и социальном отношении) и угроза человеческому достоинству («чем больше людей перепоручают все больше сторон своей жизни симбиотическому общению с машинами, тем бездушнее и бесчеловечнее мы становимся»). Развилки таковы: массовое инновационное творчество – или пассивное потребление некого нового всеобщего мета-СМИ? Сотрудничество между людьми посредством гаджетов – или господство дезинформационно-развлекательной сверхмашины? Судьба общества не предопределена технологией, а «наши свобода и качество жизни (еще) не окончательно пожертвованы во имя превращения нас в более производительный придаток всемирной машины по производству изобилия». А значит, «в ближайшие несколько лет все и решится», – писал Рейнгольд в 2002 г. Похоже, все и решилось: развилки пройдены, и совсем не в ту сторону, о которых мечтал визионер информационной эры.

Клотер Рапай

Культурный код

Как мы живем, что покупаем и почему

М.: Альпина Паблишер, 2015

Провал глобализации, разворот к обособлению отдельных держав и целых блоков, наметившийся еще в середине 2010-х годов, придал новый импульс поискам идентичности, особенностей различных наций, их уникальности и несводимости друг к другу. Поток псевдонаучных, квазиисторических и откровенно мифотворческих конструкций на тему «культурного кода» турок, россиян, украинцев, китайцев и проч. буквально затопил информационное пространство. В этом мутном болоте чрезвычайно редко удается отловить что-нибудь имеющее отношение к реальности, а не к актуальной «идеологии на скорую руку». Книга французского психиатра Клотера Рапая, ставшего бизнес-консультантом, представляет собой именно такую находку. Встав перед абсолютно практической задачей – помочь продвижению определенного товара/услуги на иностранном рынке, – Рапай изобрел собственную методику реконструкции культурного кода нации. Благодаря ее применению он научился «вскрывать замки» культурного кода так, чтобы побудить японцев – нацию чая – начать пить кофе, а немцев – известных патриотов отечественного автопрома – покупать американские машины. Это дало автору возможность почти 30 лет работать с крупнейшими международными компаниями, заработать хорошие деньги и даже поменять собственную идентичность с французской на американскую.

Консультант начинает с совета предпринимателям: с осторожностью относитесь к маркетинговым исследованиям! Не стоит придавать слишком много значения тому, что люди говорят о продукте/услуге и своих ожиданиях, связанных с ними. Дело в том, что люди сами плохо понимают свои мотивы – и еще хуже объясняют их. А когда наступает время сделать покупку, словесная шелуха отходит на задний план, в дело вступают совершенно иные факторы и принципы. В итоге масса продуктов, сделанных с опорой на маркетинговые исследования, «не идут» в продажах. Почему так? По мнению Рапая, «тайный смысл» продукта/услуги зачастую вообще никак не связан с их практическим применением. Возьмем хоть туалетную бумагу: в Америке родители очень серьезно относятся к приучению ребенка к горшку – по своим прагматическим соображениям. Для ребенка же с момента, когда он сам начинает пользоваться туалетом, жизнь драматически меняется. «Теперь можно закрывать за собой дверь в ванную… и таким образом отгораживаться от родителей. И вот ведь чудеса – за это даже похвалят!» Такие воспоминания остаются на всю жизнь, и связываются они не с туалетом как таковым, а именно с туалетной бумагой. Таким образом, утверждает автор, в Америке «культурный код туалетной бумаги – НЕЗАВИСИМОСТЬ».

Как такое открытие можно использовать практически? Например, гостиница может сделать ставку на такое оформление и оснащение ванной комнаты, которое отвечает культурному коду. Превратить ванную в «изолированное убежище, где можно скрыться от остального мира». И это может стать реальным конкурентным преимуществом на перенасыщенном гостиничном рынке, особенно в его премиум-сегменте! Итак, «культурный код – это бессознательный смысл той или иной вещи, будь то машина, еда, отношения, даже страна в контексте культуры, в которой мы воспитаны. Восприятие джипа в Америке не совпадает с тем, что стоит за ним во Франции или Германии, так как культуры этих стран развивались по-разному». Поэтому и значение, которое мы бессознательно приписываем каждой вещи, варьирует от страны к стране. Межкультурные различия очевидны всем, но мало кто понимает: из-за них жители разных стран по-разному воспринимают одну и ту же информацию. Именно поэтому глобальные рекламные кампании имеют мало шансов на успех, тогда как внимательное изучение особенностей каждой культуры дает возможность говорить с ее носителями на одном языке – и обращать это качество в финансовый результат!

Как же научиться вскрывать культурный код? Анри Лабори в свое время показал, что «существует непосредственная связь между научением и эмоцией, – то есть без эмоционального переживания невозможно научиться чему-либо» (самый известный пример: ребенок дотрагивается до раскаленной сковородки и делает правильный вывод на будущее). Конрад Лоренц назвал сочетание опыта и сопровождающих его эмоций термином «импринтинг». Благодаря импринтингу «запечатленный образ управляет мышлением и определяет наши действия в будущем». Ранний импринтинг имеет колоссальное влияние на мотивы поведения людей, которые их чаще всего забывают и вытесняют. Ребенок, родившийся в американской семье, становится именно маленьким американцем, а не маленьким представителем человечества в целом, и дело не в генетике, а в культуре. В каждой из культур существует своя интерпретация самых базовых понятий. В совокупности эти интерпретации, или коды к всевозможным образам, формируют систему координат каждой культуры. Такая система определяет пути, по которым культура развивается. «Запечатленный образ и код – это примерно как замок и шифр к нему. Зная последовательность цифр и букв, вы можете открыть замок». Человеческая природа едина, но люди разных стран действительно сильно различаются, и понять разницу между ними помогают культурные коды.

Как выглядит процесс «декодирования», в ходе которого Рапай раскрыл для своих клиентов из крупнейших компаний мира более 300 кодов? Это трехчасовая или даже более длинная «лежачая» фокус-группа («сеанс»). В ее ходе модератор погружает респондентов в максимально комфортную среду, побуждает их расслабиться, включает приятную музыку и ведет обсуждение интересующей темы. Затем начинается обработка материала, первый принцип которой: «не верьте тому, что говорят люди». «Мы даем логичные ответы, которых от нас ожидают, но они никак не связаны с бессознательными факторами, определяющими наши чувства». Истинные ответы «исходят из древнего (рептильного) мозга, где обитают инстинкты». И именно релаксация во время сеанса «вводит участников в состояние, когда они игнорируют кору головного мозга и подключаются к отделу рептильному». Там, где живут эмоции, и возникают коды! Чтобы их раскрыть, надо анализировать не содержание ответов респондентов, а их структуру, то есть часто встречающиеся понятия и связи между ними. Конкретика не так важна, как структура, которая фиксирует устойчивые связи, важные для представителей определенной культуры. Эти связи формируются в раннем возрасте и в ситуациях, характерных именно для данной страны. Итак, Рапай изучает «культурное бессознательное», не совпадающее ни с индивидуальным бессознательным Фрейда, ни с коллективным бессознательным Юнга. Путешествие в это измерение и позволяет автору сформулировать принципы американской, французской и прочих национальных ментальностей и научиться управлять им – в коммерческих и политических целях.

Выборы

Эдвард Бернейс

Пропаганда

М.: Hippo Publishing LTD, 2010

В этой небольшой и сравнительно древней (1928 г. выпуска) книге… прекрасно все! Начнем с фигуры автора. Это американец, племянник Зигмунда Фрейда, один из руководителей первого в истории органа централизованной пропаганды – Комитета пропаганды правительства США в Первую мировую войну. Война закончилась, и Бернейс решил монетизировать полученные знания и достижения, создав одну из первых в мире PR-фирм. Следуя своей теории PR (он называет паблик рилейшнз пропагандой, не вкладывая в это слово никакого негативного смысла), популяризировал свой подход, изложив его в книге «Пропаганда». Результатом стали увеличившийся поток клиентов и почетное место в истории создания пиара.

Теперь, собственно, о книге. Это классика пиара, классика в том смысле, что она предельно четко, в сжатом виде и без всякой стеснительности, весьма цинично и прагматично постулирует принципы и законы этой сферы деятельности. Что важно для нас, Бернейс – приверженец научного подхода к PR, он не мыслит консалтинга без исследований (оп! И тут появляемся мы).

Книга абсолютно актуальна, хотя с момента ее написания прошло почти сто лет, она писалась в век немого кино, когда только начал раскрываться пропагандистский потенциал радио, о ТВ еще никто не знал, не говоря уже об интернете. И тем не менее поднятые в ней вопросы и предложенные решения прекрасно применимы в нашей реальности. Читаешь – и диву даешься: это точно 1928 г., а не 2008, к примеру? В общем, автор – голова! Смотрел на многие десятилетия вперед. Или, может быть, это наша страна так отстала от Америки, что решает сейчас проблемы, которые та решила сто лет назад?!

Важно: эта книга не для пиарщиков, они в ней вряд ли почерпнут что-то принципиально новое (ну, в крайнем случае систематизируют свои знания). Книга – для исследователей, которые хотят работать не в стол, а на рынке, помогая достигать своих целей политикам, бизнесменам, общественным активистам.

Кстати, она предлагает простой и изящный выход из ловушки, в которую мы попадаем, предлагая заказать у нас исследования пиарщикам компаний, министерств и политиков (им ведь нужны только те числа, которые их порадуют и которые они смогут опубликовать, – и они постоянно навязывают нам абсурдные вопросы манипулятивного характера вместо того, чтобы менять свою собственную деятельность с учетом результатов наших исследований). Какой именно выход? Узнайте у Бернейса!

Я прочитал на одном дыхании. Впечатлен. Настоятельно рекомендую всем как настольное пособие по взаимодействию с клиентами! Здесь чрезвычайно ясно, прозрачно, доходчиво, с примерами, но лаконично расписано, зачем нужны исследования, как они соотносятся со стратегией и пиаром, почему не бывает одного без другого, какова правильная схема взаимодействия в треугольнике «заказчик – консультант – исследователь», и многое другое. Есть даже отдельные главы, специально посвященные PR и исследованиям в науке, в образовании, в бизнесе, в политике, в третьем секторе (НКО).

Эдвард Бернейс

Кристаллизация общественного мнения

М.: Питер, 2021

Будучи одним из основателей американской индустрии связей с общественностью, Эдвард Бернейс в 1923 г. сформулировал философию и принципы этой профессии, которые не потеряли актуальности и сегодня. По мнению Бернейса, пиарщик занимается «кристаллизацией» общественного мнения, то есть изменяет его, но при этом не нарушает его целостности и не навязывает ему чего-либо, что бы в нем отсутствовало. Понятие «кристаллизация общественного мнения» расшифровывается как превращение «группы нечетко сформулированных, непостоянных и разрозненных суждений» в целостное образование, которым можно управлять.

Работа пиарщика начинается с изучения общественного мнения по интересующему продукту, теме, проблеме. Затем следует придумать выгодный контекст, ракурс, поворот, благодаря которому продвигаемый объект вызовет у аудитории нужную реакцию. Третий шаг – собственно коммуникационные действия, доносящие разработанную концепцию до потребителя. В этом пункте возникают медиа и другие коммуникационные технологии, то есть «средства доставки», а также эксперты (автор придает большое значение той истине, что «товар должен хвалить не продавец, а кто-то со стороны», – а кто может сделать это лучше, чем признанные эксперты в той или иной области?).

Самого пиарщика Бернейс именует консультантом по связям с общественностью. Упор – на понятие «консультант»! Вот как работает профессионал в этой сфере: «подобно тому, как адвокаты консультируют своих клиентов и отстаивают их интересы в судебном процессе, консультант по связям с общественностью… предлагает клиентам способы эффективного формирования общественного мнения в соответствии с их интересами». Клиенту «его совет требуется не только относительно собственно действий, но и относительно выбора средств, которые оповещают об этих действиях ту часть общества, которую желательно проинформировать».

Но в отличие от распространенных в начале XX века «пресс-агентов» и «создателей паблисити» консультант не ограничивается установлением прочных связей с медиа. Его задача – создавать такие яркие и резонансные события, чтобы СМИ просто не могли их проигнорировать. Иными словами, не снабжать публику новостями, а самому создавать новости! Консультант должен отбирать «факты, производящие яркое впечатление, и преподносить их в качестве новостей», превращать идеи в события. Для этого он должен многое уметь, например, «создавать такие символы, на которые общественность с готовностью отреагирует», понимать и анализировать реакции общественности, выявлять стереотипы, уметь говорить на одном языке с аудиторией и получать от нее благоприятный отклик.

Книга переполнена практическими примерами решения задач в области пиара, один из которых уместно привести. Речь идет о событиях 1919 г., когда победившие в Первой мировой войне союзники решали судьбы Европы. Именно они формировали новые границы и определяли, какой из народов, населявших бывшие Германскую, Османскую, Австро-Венгерскую и Российскую империи, достоин независимости – и в каких пределах. Правительство провозгласившей независимость Литвы рассчитывало заручиться поддержкой США, чтобы укрепить свои позиции в борьбе с Польшей, поддержанной Францией (если сегодня Польша и Литва выступают союзниками, то сто лет назад они были злейшими врагами). Вопрос в том, как привлечь американское общественное мнение к проблемам далекой и малоизвестной Литвы?

В США возникли Литовский национальный совет и Литовское информбюро, которые и наняли Бернейса. Тот «провел всестороннее исследование… начиная от древней и новейшей истории и заканчивая этническими корнями, современными свадебными обрядами и популярными развлечениями». На его основе была спланирована и осуществлена кампания, включавшая обращение к членам конгресса; массовые митинги в разных городах США; петиции; почтовую рассылку американцам информации о Литве; лекции о Литве в вузах; рекламные сообщения в газетах и на радио. «Мало-помалу, шаг за шагом все общество, пресса и правительственные чиновники узнали об обычаях, особенностях и проблемах Литвы… которая жаждала свободы». Кампания завершилась желанным для заказчика признанием Америкой литовской независимости.

В России пиарщиков принято считать циничными манипуляторами, а само понятие «пиар» чаще всего ассоциируется со словом «черный». Но для Бернейса цель паблик рилейшнз в высшей степени благородна: это изменение к лучшему социальной реальности в сфере бизнеса, политики и человеческих отношений. Правда, понятие «к лучшему» весьма относительно, и сам гуру неоднократно жалел о своих смелых находках, продвигавших продукты, позднее признанные вредными и опасными. Тем не менее пиарщик для него – это «социолог-практик, внимательно изучающий вопросы мотивации людей». В первую очередь исследователь и мыслитель, и только во вторую – социальный технолог.

Такой специалист понимает «механизмы управления общественным мнением и знает, как создать обстоятельства для привлечения внимания общественности и формирования единой позиции по тому или иному вопросу». Он целенаправленно изучает подсознательные и инстинктивные «спусковые крючки», влияющие на поведение человека. И в результате «создает новые стереотипы… на основе досконального понимания основополагающих инстинктов людей». Под стереотипом здесь понимается «целостный, красочный упрощенный образ сложных вещей», который и должен создать пиарщик в голове потребителя. А «обращение к инстинктам и универсальным желаниям – его основной метод достижения результата».

Иными словами, манипуляция все-таки налицо, и оправдать ее может только благородная цель. Для Бернейса с его элитаристским пониманием общества как массы бездумно действующих людей, руководствующихся преимущественно стереотипами, и кучки «избранных», эта цель – управление людьми-несмышленышами ради их же собственного блага. Таким образом, пиарщик причисляется к элите, управляющей обществом посредством использования специальных коммуникационных приемов и технологий. Он интеллектуал, состоящий на службе государственных деятелей и бизнесменов, влиятельный в той мере, в какой он полезен им для достижения их целей.

Обожаемая американцами демократия в этом свете предстает как система управления, нуждающаяся в специальном классе манипуляторов. Их задача – внимательно следить за психологическим состоянием масс и своевременно его корректировать. Родной дядя Бернейса Зигмунд Фрейд рассматривал общество как совокупность пациентов психиатра. Племянник видит в обществе скорее стадо, захваченное демократическими идеями, но неспособное их реализовать на практике. Такое стадо, следовательно, нуждается в добром и изобретательном пастыре. Если в доиндустриальную эпоху господство элиты никем не оспаривалось, то эра заводов и машин создала массовое общество, где людям стало позволено «свое суждение иметь».

Но чтобы работать с суждениями простых людей, корректируя их в интересах правящего меньшинства, необходимы специальные знания и умения. Профессия «консультанта по связям с общественностью», придуманная Бернейсом, и есть корпорация профессионалов по управлению таким обществом, без чьих усилий оно прекратило бы повиноваться элите.

Джозеф Наполитан

Электоральная игра

М.: Никколо М, 2002

«Следует помнить, когда речь идет о политических консультантах – они существовали всегда». Просто назывались иначе, утверждает один из самых известных американских политконсультантов Джозеф Наполитан в своей уже классической (вышла впервые в 1972 г.) книге «Электоральная игра». Определяя политконсультанта как «специалиста по связям в политической сфере», автор ограничивает его сферу работы выборами.

Все, что происходит между ними, по большому счету, – не его дело. Он только должен напоминать политику, который планирует вновь баллотироваться, что работать с избирателями нужно начинать не за несколько дней до старта кампании, а по возможности весь срок своих полномочий.

Когда же принято решение идти на выборы, в дело вступает политконсультант-профессионал, зарабатывающий этим себе на жизнь. Политконсультанты бывают разные: и менеджеры общего плана, и узкие специалисты. Но в любом случае они совершенно необходимы! Автор отрицательно относится к демагогам, которые считают профессию политконсультанта излишней, предлагая кандидату непосредственно самому руководить своей кампанией. Кандидату, желающему самостоятельно руководить собственной кампанией, Наполитан советует отказаться баллотироваться и найти себе кандидата, который будет готов оплатить его услуги в качестве политконсультанта. Совмещать же роли кандидата и его политконсультанта без ущерба для одной из них, настаивает автор, категорически невозможно ни при каких обстоятельствах.

Но зачем же кандидату политконсультант, если есть отличные, знаменитые и престижные рекламные фирмы?! Необходимо помнить о принципиальной разнице между политической и товарной рекламой (в политике критическое значение имеет фактор времени: дорог рейтинг ко дню выборов, а не раньше или позже). А еще о том, что у рекламной фирмы заказчиков много, у политконсультанта же кандидат в момент времени только один. Разница в качестве между конвейерным и персональным обслуживанием очевидна.

Еще один враг политконсультанта, после слишком самоуверенного кандидата-всезнайки и рекламщиков с их апломбом и несусветными ценами, – партия, точнее, партийные бонзы! Дело в том, что «партийные структуры зачастую видят в консультанте или в профессиональном менеджере угрозу собственному патронажу над кандидатом». Помогают политконсультанту медиа, роль которых в выборном процессе постоянно растет.

«Приход на политическую арену и расширение сферы влияния средств массовой информации означает медленное угасание партийных структур», – констатирует Наполитан. И это хорошо, ведь «самые грязные политические игры… характерны для маленьких городков и поселков, где избиратели лишены возможности видеть и слышать кандидатов. Здесь итоги выборов зачастую все еще решаются в задних комнатах, когда местные толстопузые тузы с сигарой во рту буквально назначают, а потом и избирают с помощью коррумпированной политической машины угодных им кандидатов». Тогда как экспансия электронных СМИ ограничивает всевластие партийных электоральных машин, но помогает политконсультанту если не занять их место в окружении кандидата, то хотя бы существенно потеснить их.

В некоторых же ситуациях опасным конкурентом политконсультанта становится… шофер! Или повар. Или другой представитель личной обслуги, представляющийся бесконечно далекому от народа политику его «гласом». Наполитан рассказывает об одном кандидате в губернаторы, который на всех встречах с советниками в конце спрашивал своего шофера, что он об этом думает. Доверие к подобному «гласу народа» может дорого обойтись политику – доверять нужно политконсультанту, опирающемуся на профессиональные исследования общественного мнения.

Исследованиям в ходе выборной кампании автор уделяет особое внимание. Правда, речь он ведет не о тех исследованиях, результаты которых общедоступны и используются для общей ориентации избирателей, – к ним он относится скептически. Другое дело – те исследования, которые проводятся непосредственно по заказу штаба кандидата. Их результаты держатся в строгом секрете. Вот их-то и надо проводить много, часто, оперативно и профессионально. Только на этих данных, а не на интуиции или «советах шофера», должен строиться выбор средств коммуникации, месседжей и тона обращений кандидата к избирателям.

«Политический опрос – это живой, пульсирующий документ, если им правильно пользоваться», а не складывать его результаты в запертый на ключ ящик стола. Опросы – это отличный инструмент, но как им воспользоваться, зависит от профессионализма политконсультанта. «Человек, у которого есть целая библиотека научных книг, не станет образованным, если не будет их читать и поступать в соответствии с тем, что он узнал из них. То же самое касается и социологических опросов».

В целом, чтобы достичь цели кандидата – победы на выборах, – политконсультант, согласно подходу Наполитана, обязан решить всего три главных задачи (они же – этапы работы, необходимые для того, чтобы выиграть выборы). «Первый заключается в том, чтобы определить суть обращения кандидата к избирателям. Второй – выбор механизма общения с избирателями. Третий этап – непосредственное осуществление связи с избирателями (коммуникационный процесс)».

Говоря еще проще, «решите для себя, какие чувства должен испытывать ваш избиратель и как, по-вашему, он должен поступать». А затем «решите, что необходимо предпринять, чтобы заставить его действовать в нужном вам направлении. И сделайте это»! Кажется, что все это – азбучные истины, но кандидаты регулярно не следуют им – и в результате проигрывают выборы. Так, «часто случается, что кандидаты не представляют себе, что же именно они хотят сказать своим избирателям и даже вообще для чего они избираются. Или же они хотят сказать так много, что не в состоянии выбрать главное и ясно сформулировать наиболее важные идеи, которые повлияют на избирателей».

Кстати, где здесь деньги? Деньги возникают на втором этапе, когда месседж уже сформулирован и нужно определиться со средствами его донесения. Этот выбор и связан прежде всего с имеющимся (или отсутствующим) бюджетом, – но также и с результатами исследований привычек и предпочтений избирателей, популярности доступных медиа и проч.

Массу конкретных деталей о том, как привести своего кандидата к победе, автор раскрывает на конкретных кейсах из американской выборной практики 1960-х годов. Конечно, с тех пор многое поменялось, но многое и осталось прежним. Скажем, дебаты: их роль в выборном процессе непрерывно росла по мере ослабления партий и выдвижения на первый план персон самих кандидатов, продвигаемых посредством медиа. Отказаться от участия в дебатах сегодня сложно, но можно. А нужно ли? «Говоря о дебатах, стандартное правило в нашем бизнесе таково: если ваш кандидат идет впереди, то дебатов следует избегать, а если он отстает, то нужно постараться навязать их вашему оппоненту… Если вас знают лучше, чем оппонента, – уклоняйтесь от дебатов, если же хуже – вызывайте соперника, вам необходимо быть на виду». Вот так – прагматично и без сантиментов.

Другая новая тема – компьютеры. Что они поменяли в выборах? Компьютерам, признает Наполитан, «подвластна одна вещь: они могут работать быстро… Многое они могут делать настолько быстрее и настолько более тщательно». Однако «компьютеры вне морали. Мы получаем от них только то, что вложили». А как насчет компьютерного моделирования выборов? В теории все выглядит блестяще. На практике такие вещи чрезвычайно сложны и дорогостоящи, так что «стоимость ее (модели) создания и использования зачастую может оказаться выше, нежели бюджет, рассчитанный на проведение всей кампании». Если где игра в моделирование и стоит свеч, то только на уровне федеральной кампании, – ресурсы там чрезвычайно велики, как и цена поражения…

С компьютерами или без, но в центре электоральной игры всегда остаются люди – избиратель, кандидат и политконсультант. И последний делает это чаще других, ведь политконсультантам «нравится волнение, которое они испытывают в ходе кампании, и неповторимость переломного момента: победив или проиграв входе кампании, они… могут искать себе новые вызовы».

Дик Моррис

Игры политиков

Уроки людей, игравших судьбами человечества!

М.: ACT, 2004

Известный и даже скандальный американский политтехнолог Дик Моррис, когда-то руководивший избирательным штабом Билла Клинтона, а потом перешедший на сторону республиканцев, написал несколько книг о политических и выборных кампаниях. Одна из них, вышедшая в 2002 г., посвящена политическим стратегиям, которые, в зависимости от ряда условий, могут принести либо громкий успех, либо сокрушительное поражение.

Собственно стратегий рассматривается шесть, и раскрываются они чаще всего на примере американских политических баталий XIX–XX веков. Таким образом, речь идет не о любых, а именно о демократических политиках, у которых, естественно, часто возникает желание отказаться от продвижения своих программ и убеждений, если они в данный момент по каким-то причинам не пользуются популярностью у граждан. Эффективной, однако, является противоположная стратегия: стоять на своем, придерживаться принципов. Многие удачливые политики – Рональд Рейган, Уинстон Черчилль, Шарль де Голль – десятилетиями находились в оппозиции, но не изменяли своим убеждениям, терпеливо выжидая, пока не пробьет их час и граждане не призовут их к руководству. «Они готовы терпеливо ждать, пока не почувствуют, что общественное мнение начинает сближаться с их видением мира».

Однако не всегда твердолобость является достоинством, и провал стратегии «стоять на своем» демонстрируют примеры Вудро Вильсона, Барри Голдуотера и Эла Гора. Чаще всего причина в том, что твердолобые политики-идеологи, даже дождавшись удобного момента, не способны прекратить бороться с оппонентами и предложить нации объединяющее, патриотическое и при этом оптимистическое видение. Вместо того чтобы объединять граждан в трудный час и вдохновлять их, они продолжают критиковать своих исторических врагов и предрекать неминуемые бедствия. Место таким несостоявшимся лидерам – на кладбище истории.

Вторую стратегию Моррис называет «триангуляцией». В устойчивых политических системах партии десятилетиями отрабатывают одни и те же темы, топчутся на исхоженном пятачке, последовательно закрепляя за собой уже сложившийся имидж. Но «бывают времена, когда, вместо того чтобы продолжать бесконечные склоки и споры… надо возвыситься над противоречиями, собрать лучшие предложения с обеих сторон и выработать третий путь». Зайти на «территорию противника» и предложить свое решение продвигаемой им проблемы – смелый ход, позволяющий выбить орудие из рук врага и одновременно привлечь на свою сторону тех избирателей, которых интересует эта проблема. Скажем, республиканцы в США традиционно требуют снижения налогов, однако чувствительность избирателей к этой теме снижается, если налоги уже невысоки – или, по крайней мере, кандидат-демократ (как Билл Клинтон на выборах 1992 г.) клянется не повышать налогов. «Решите проблемы, которыми занимается ваш конкурент, и он – банкрот. Бросьте ему кость, и он уйдет».

Важно, что при этом вы не должны отступать от своих базовых идей – иначе растеряете собственный электорат. Вы также не должны присоединяться к тем решениям, которые предлагает ваш конкурент, иначе вы станете его бледной тенью. «Суть триангуляции состоит в том, чтобы предлагать свои решения чужих проблем. Чините его машину своими инструментами». Используя лучшее из наработок всех партий, успешный триангулятор отбрасывает худшее. Неудачливый триангулятор, слишком отдалившись от проблем своего базового электората и согласившись с рецептами своих исторических оппонентов, теряет все – он просто падает в «расщелину между двумя стульями», ненужный ни своим, ни чужим (пример республиканца Нельсона Рокфеллера в 1964 и 1968 гг.).

«Разделяй и побеждай» – еще одна классическая стратегия политика, особенно важная для США, где каждый третий из президентов, избранных в XX веке, не смог завоевать большинства голосов избирателей. Причина – их оттягивали от основных претендентов третьи и четвертые партии. Внося раскол в ряды противника, ты ограничиваешь его базу, оставляя свою в неприкосновенности! Так, Линкольн, «готовясь к избирательной кампании, занял твердую позицию по вопросу о рабовладении частично для того, чтобы расколоть демократов и ослабить их ряды». Имевшая большую опору на рабовладельческом Юге Демократическая партия долго увиливала от того, чтобы однозначно обозначить свое место в спорах аболиционистов и южан. Линкольн в 1861 г. заставил ее определиться, что привело к расколу демократов, поражению их кандидата на президентских выборах и победе кандидата-республиканца (а затем и Гражданской войне).

Спустя век на президентских выборах 1968 г. в Америке, расколотой по вопросу о войне во Вьетнаме, республиканец Никсон успешно увернулся от того, чтобы занять ясную позицию. Он бесконечно внушал и противникам, и сторонникам войны представление, что он их союзник, просто пока не может заявить об этом прямо. Оппонент-демократ Хэмфри, связанный обязательствами поддержать войну, успешно утопил свои шансы на победу в публичной полемике по этой теме, расколовшей демократов.

Однако раскол – не всегда приговор! В 1948 г. Гарри Трумэн, поражение которого предсказывали все социологи, сумел вырвать победу у республиканцев: «когда левые отошли от Трумэна из-за его позиции по отношению к коммунизму, а правые раскололись в связи с его нападками на расизм, Трумэн только выиграл». Он подчеркнул свою независимость и верность принципам – и выиграл. «Вот оборотная – созидательная – сторона несогласия: оно может стать необычным оружием».

Четвертая стратегия – «реформируй собственную партию!» Если ваша команда проигрывает одну игру за другой, остается только один способ прервать череду поражений – измениться. Это часто становится ключом к победе: так, к примеру, поступил Билл Клинтон в 1992 г., вернув демократов к власти после 12 лет в оппозиции. Ценой стали изменение и сдвиг программы демократов вправо. В 2000 г. этот маневр повторил Джордж Буш-младший: он сдвинул республиканцев влево, выбросив знамя «консерватизма с человеческим лицом». Тони Блэр в Великобритании привел лейбористов к власти после 15 лет поражений, ослабив в партии влияние профсоюзов и завоевав симпатии среднего класса.

«Что по-настоящему поразительно, так это насколько процесс партийных реформ усиливает самого реформатора». Независимые избиратели, наблюдая за борьбой лидера с реакционерами в собственной партии, начинают испытывать к нему симпатии и приносят ему победу на выборах. Это особенно характерно для стран, где избиратели готовы легко менять свои партийные симпатии. Трудность здесь в том, чтобы переубедить стойких приверженцев партийной линии, которые ценят чистоту программы больше, чем победу.

И здесь подставить подножку реформатору может партийная бюрократия. Яркий пример, когда потенциальный победитель выборов терял все из-за ее сопротивления, дают выборы 1972 г. в США (провал демократа-реформатора Макговерна). В общем, реформируя свою партию, побеспокойтесь о том, чтобы «обеспечить себе тылы, так чтобы на пути к победе тебе не воткнули нож в спину».

Использование новых медиатехнологий также обычно приносит успех. В политике «любая новая форма коммуникации играет ключевую роль. Политик, бизнесмен, вообще любой лидер, которому удалось осознать это, может, используя ее потенциал, смести перед собой все преграды». Коммуникация расширяет возможности убеждать и подталкивать людей в желаемом направлении. С учетом постоянных инноваций в системе коммуникаций «политик, которому доставало проницательности и рисковости» использовать новые инструменты, как правило, поднимался к вершинам власти.

Однако важно не только использовать инструмент, но использовать его на полную мощность! А для этого нужно познать и освоить его в полном масштабе. Это непросто. Историческая победа Кеннеди над Никсоном в 1960 г. была достигнута благодаря телевидению. Парадокс в том, что Никсон считал себя гуру телевизионной политики! И он действительно уже много лет появлялся на ТВ и думал, что умеет его использовать. Однако Кеннеди легко переиграл Никсона. Как? Задействовав на полную мощность все возможности телевидения. Для Никсона ТВ означало просто «радио с картинкой», а для Кеннеди – совершенно новый вид медиакоммуникаций, в который он погрузился с головой и полностью реализовал его потенциал.

Шестая эффективная политическая стратегия называется «мобилизовать нацию в трудные времена». Кажется, как раз такой момент мы переживаем сегодня…

Олег Матвейчев

Политическое консультирование в России

Вчера, сегодня, завтра

М.: Книжный мир, 2020

Некогда один из самых известных в нашей стране политтехнологов, сооснователь «Bakster group», а теперь действующий политик и депутат Госдумы РФ от партии «Единая Россия», Олег Матвейчев в свое время прославился книгой «Уши машут ослом». Это был дерзкий, яркий, вызывающий экскурс в мир политических технологий, находившийся тогда в поре расцвета. Теперь времена другие, и в своей новой работе Матвейчев подводит итоги трех десятилетий работы политконсультантов и политтехнологов в России. Но для начала дает определение этой профессии, отличая ее, с одной стороны, от собственно политиков, а с другой – от политологов. Хлеб политика – популярность среди избирателей, его задача – собственная победа на выборах и попадание в число лиц, принимающих решение на том или ином уровне. Поэтому он вынужден мимикрировать под запросы избирателей, часто «наступая на горло собственной песне». Политолог – это теоретик политической науки, он за популярностью гнаться не обязан, и успех или поражение на выборах ему не грозят, так что в каком-то смысле он самый свободный игрок из всех трех и может говорить что хочет. Политтехнолог же «помогает политику или партии выиграть» выборы. Сложность в том, что на следующий день после победы де-факто начинается подготовка к следующим… Поэтому политтехнолог также «обеспечивает коммуникации в период между выборами». В частности, именно он подсказывает политику, когда и как именно он должен «наступить на горло собственной песне», то есть решает, что ему говорить можно, а чего нельзя. Он также занимается подстройкой общественного запроса под программу кандидата, то есть воздействует на избирателей таким образом, чтобы они поменяли свои взгляды и требования в сторону, близкую клиенту политтехнолога.

Автор выделяет восемь этапов становления этой профессии и рынка в России. Все началось в годы перестройки, когда на волне «политического энтузиазма» начал возникать соответствующий рынок (1985–1993). Затем, в связи с началом регулярных выборов на федеральном и региональном уровнях, произошла его легитимизация и отчасти даже мифологизация, распространилось явно преувеличенное мнение о возможностях и влиянии политтехнологов (1993–1996). После победы Бориса Ельцина на выборах президента в 1996 г. наступил «золотой век» политтехнологий, оказавшийся, однако, весьма кратким (1996–2000). С приходом к власти Владимира Путина и запуском процесса укрепления государства, включая политическую реформу, началась стагнация (2000–2004), а затем, после отмены губернаторских выборов, и «клиническая смерть» (2004–2008) рынка политтехнологий. Оба этих этапа, а также следующий связываются с курсом тогдашнего главного куратора внутренней политики в России Владислава Суркова. Потерпев крах в неравной борьбе с административным ресурсом, политтехнологи, однако, не умерли окончательно, а переместились в интернет-пространство! 2008–2011 гг. автор выделяет как «этап деградации традиционных технологий и перенесение творческой активности в интернет-пространство». После несостоявшейся «Болотной революции» и проблемных для власти президентских выборов-2012 случилось «оживление рынка политтехнологий». Оно связывается как с расколом общества на «креативное меньшинство» и «большинство сторонников традиционных ценностей», так и с политическими реформами (либерализация партийного законодательства, возвращение выборов в Госдуму по одномандатным округам и губернаторских выборов).

В этот период властный курс сменился – от подхода, исповедовавшегося Сурковым, к подходу Вячеслава Володина. Однако около 2018 г. «оживление рынка» перешло в этап «турбулентности», чему способствовал окончательный распад провластного «крымского консенсуса» в результате пенсионной реформы. «Система Володина» перестала работать. Ей на смену пришла «система Кириенко». В ответ на выросшую критичность и требовательность избирателей власть объявила новый кадровый призыв и развернула широкую систему обучения политических менеджеров. Сформировалась двухуровневая система политконсалтинга, верхний уровень которой образовали около десяти крупных «команд», обслуживающих Кремль и губернаторские выборы, а нижний – более массовый и свободный рынок выборов муниципального масштаба. Другими отличительными особенностями текущего этапа развития рынка Матвейчев считает высокую интернетизацию и легализацию (обеление). Благодаря налаживанию системы интернет-мониторинга по всей стране власть «стала реагировать на особые ситуации быстрее, грамотнее и красивее оппозиции». Чтобы это стало возможным, потребовался огромный приток «молодежи, выросшей с кнопкой на пальце». И наоборот, ускорился процесс вымывания из профессии «старых полевиков». Те, кто остался на рынке, был вынужден «обелиться», черного нала на выборах стало кратно меньше. Политтехнологи первой волны начали переходить в категорию «наставников», а самыми востребованными в профессии стали, с одной стороны, «интернетчики» (программисты, СММ-щики, специалисты по большим данным), а с другой – «креативщики», специалисты по хайпу, блогеры-мемотехники. Также вновь потребовались имиджмейкеры-стилисты и «специалисты по упаковке отчетов».

Продолжая мысль автора, можно предположить, что в 2022 г. «период турбулентности» завершился и наступил новый. Каким же он будет? Очевидно, что описываемые Матвейчевым этапы четко распадаются на два типа: первые (более частые и длительные) можно назвать временем брожения умов, разобщения, социальной дезинтеграции, обострения политической борьбы. Таковы периоды 1985–2000, 2008–2012 и 2018–2021 гг. Их можно метафорически обозначить как «тощие годы». Вторые (более редкие и короткие) характеризуются растущей социальной интеграцией, консолидацией вокруг власти, деполитизацией. Можно назвать их «тучными годами». Таковы периоды 2000–2008 и 2012–2018 гг. Вероятно, таким станет и этап, стартовавший в 2022 г. «Тучным» его назвать сложно, но консолидация общества вокруг власти в условиях внешних вызовов налицо. С другой стороны, затягивание СВО и экономическая стагнация могут поставить предел «донбасскому консенсусу» даже быстрее, чем «крымскому» (который продержался всего четыре года). Таким образом, новый этап будет одновременно и простым, и сложным, но с тенденцией к усложнению по мере рутинизации внешней угрозы и уставания общества от СВО. В связи с этим актуален вопрос, какая стратегия политтехнологий будет более выигрышной в новых условиях.

Матвейчев выделяет две полярных парадигмы политтехнологий, которые называет «технарской» и «гуманитарной». В зависимости от общего социально-психологического и политического контекста оказывается более эффективной то первая, то вторая. В «тучные» годы доминируют политтехнологи, исповедующие «технарскую» парадигму. Их подход – организация «пирамиды» избирателей, каждого из которых «за ручку» подводят к избирательному участку. «Технари» полагаются на штат менеджеров, администраторов, экономят деньги заказчика и не слишком озабочены вопросами идеологии и медийной борьбы. Им сопутствует успех, если идеологическая борьба в стране де-факто уже выиграна, оппозиция деморализована, а избиратели не ищут альтернативы. Все, что им надо, – просто мобилизоваться и прийти на выборы. Такой стиль импонирует заказчикам-управленцам, не владеющим навыками и приемами конкурентной публичной политики. Когда же наступают «тощие годы», конкурентность и непредсказуемость выборов резко повышаются. И здесь выясняется, что основная борьба идет не за «тела», а за умы избирателей. Ум же уникален, разнообразен, подвижен. Его не заставишь просто прийти и проголосовать, за кого скажут! В таких случаях «технари» сплошь и рядом проигрывают, зато выигрывают «гуманитарии». Их кредо: борьба не за численность избирателей, а за умы людей в целом. Их кампании обходятся существенно дороже, но с гораздо большей вероятностью ведут к успеху в сложной, подвижной и рискованной социально-политической ситуации.

Александр Белоусов

101. Книга выбормэна

М.: Праксис, 2011

В российской отрасли политических технологий сложилось несколько признанных «школ». Есть петербургская школа, самым ярким представителем которой считается Александр Кошмаров (Трубецкой), есть нижегородская и т. д. Александр Белоусов представляет уральскую школу, к которой, кроме него, принадлежат такие маститые политтехнологи, как Олег Матвейчев, Дмитрий Гусев и др. В отличие от них, уже перешедших в другую весовую категорию (теперь они не технологи, а политики) и переехавших в столицу, Белоусов верен родине – Екатеринбургу – и профессии. И в своей книге он удивительно просто, афористично и с юмором объясняет основные законы и особенности политтехнологической работы в условиях неконкурентных и слабоконкурентных выборов. То есть таких, где результат зачастую предопределен, избирателей на выборы не заманить и калачом, а для власти главное в выборах – уровень явки. В общем, ровно в тех условиях, в которых мы с вами живем и сейчас. Книга разбита на небольшие главы общим числом 101, и каждая посвящена конкретным деталям работы политтехнолога. Кстати, их Белоусов называет «выбормэны», чтобы подчеркнуть отличие от тех их собратьев, кто работал/работает в условиях высококонкурентных выборов.

«Если политтехнолог – враг общества и государства, то выбормэн – его спаситель… Политтехнолог – продукт 90-х, выбормэн вырос в тяжелые „нулевые“, когда халява закончилась. Он выжил при строительстве вертикали и сокращении рынка выборов. Приспособился к работе с Партией. Научился хитрить. Его не пугает ни админресурс, ни подкуп». Иными словами, Белоусов описывает мутировавшего «черного пиарщика» девяностых годов, адаптировавшегося к новой фазе политической жизни, где власть медиаманипуляций перестала быть беспредельной, коррупция вошла в определенные рамки, административный контроль усилился, а пространство для разрушительного творчества демиургов дикого политического рынка уровня Сергея Доренко или Бориса Березовского оказалось жестко ограничено. «Романтическая практика гениальных идей и дерзких кампаний ушла в прошлое вместе с 90-ми. Выборы стали более скучными, но и более сложными. И выигрывают в мире ограниченных возможностей их совсем иначе». Выбормэны стали скромнее, незаметнее, они не претендуют на громкую славу, в отличие от своих предшественников. Тем не менее значимость их усилий и побед никуда не делась. Профессия выстояла, у нее есть свои лидеры, свои гуру, свои нормы и правила, свои профессиональные ассоциации и свои секреты. Есть и профессиональная литература, хороший пример которой дает «101. Книга выбормэна».

Благодаря большому личному опыту Белоусов показывает нам цех «выбормэнов» изнутри. К примеру, как эти профи тратят заработанные ими – и немалые по стандартам смежных профессий, например, рекламистов, – деньги? «Есть два подхода. Первый – прагматичный. Им пользуются те выбормэны, для кого выборы – обычный бизнес… В этот самый бизнес деньги и вкладываются». Альтернативный подход практикуют «те, для кого выборы стали судьбой. Для кого выборы и работа на них – образ жизни, а победа – единственная награда за нечеловеческий труд». Такие тратят деньги на лучшее (чаще всего дорогие машины и дорогое спиртное). Впрочем, есть и совершенно отдельный вид политтехнологов, которых Белоусов называет «черными полковниками». Это выходцы из силовых структур, по каким-то причинам сменившие профессию. За небольшим исключением, «в избирательной кампании их интересуют всего две вещи: власть и деньги… Их стандартная тактика: сесть на уши кандидату, подмять под себя штаб, выдавить конкурентов… Выполнив программу „X“, без денег не останутся. Работать на выборах они не умеют и не хотят». Зато обязательно держатся поближе «к телу» кандидата. Вот такие «административные» технологи, чье нашествие совпало с процессом «административизации» выборов.

Главной профессиональной болезнью «выбормэнов» автор считает рутинизацию, или «замыливание глаза». После N-гo числа кампаний все расклады становятся удивительно похожи друг на друга. Здесь-то и таится опасность! Ведь в жизни – и на выборах – постоянно меняется все, но меняется постепенно, так, что зачастую не успеваешь этого заметить. Меняются время, законы, люди, их нравы, обычаи, способы общения. Повторное использование даже самой эффективной технологии приводит к снижению ее эффективности. А значит, ее каждый раз надо модифицировать и трансформировать – на всех уровнях! «Выбормэну приходится постоянно быть на волне всех обновлений». Есть два пути для этого: внешний и внутренний. В первом случае нужно отслеживать все изменения вокруг – и подстраиваться под них. В расчет нужно брать буквально все: от технических инноваций до новейшей политической терминологии и новинок поп-музыки. Даже небольшие языковые изменения «позволяют считывать коды изменений, на которые обычные люди просто не обращают внимание». Гораздо сложнее внутренний путь, где «ресурсом изменений выступает выбормэн и его способность к самотрансформации». Для этого между кампаниями лучше временно уходить в какую-то другую сферу, «перезагружаться», чтобы вернуться обновленным.

Конечно, не каждую кампанию можно выиграть. Более того, не за каждую надо браться! Автор предлагает свой рецепт определения «гиблой» кампании, от которой нужно держаться подальше. Первый ее признак – проблемы с финансированием, особенно в части гонораров политтехнологам, попытки кандидата походу кампании пересмотреть условия контракта с ними. Претензии с его стороны, что технологи «сливают» кампанию. Разнообразные «проверки» и «постановки». Как результат – «кампания разваливается, принятие решений саботируется штабистами, мероприятия финансируются из рук вон плохо». Со временем финансы оказываются в руках «осваивателей избирательных бюджетов». Всех этих и других неприятностей можно избежать, если интуиция подсказывает: это не ваша кампания, не ваш кандидат, не ваша территория. Надо уходить! Всех денег все равно не заработаешь, а репутацию можно испортить капитально. Основной вред, как считает Белоусов, обычно наносит сам кандидат. Если у него отсутствует четко выраженная мотивация на участие в выборах; если он только прикидывается паинькой, а на самом деле – сущий монстр; если он не умеет принимать решения, а штаб комплектует преимущественно «своими людьми», а не профессионалами, – бегите!

Игорь Бунин

Выборы Макрона, или Выбор Франции

Французская политика в 2017–2018 годах

М.: Школа гражданского просвещения, 201

Книга, посвященная переломному моменту современной французской истории, стала последней для одного из основателей российской отрасли политических технологий – Игоря Бунина (1946–2018). Он ушел, не успев ее дописать, но даже то, что успел, производит сильное впечатление. Будучи по первой профессии исследователем французской политики и хорошо зная эту страну, автор щедро использовал при анализе выборов французского президента 2017 г. собственный богатый опыт участия в российских избирательных кампаниях. Ему удалось совместить тщательный и профессиональный разбор политико-технологического аспекта победы Эмманюэля Макрона с глубоким исследованием общих причин и обстоятельств осуществленного им уничтожения традиционной для Франции «право-левой» партийной системы.

Книга Бунина будет полезна как интересующимся современной Францией, так и тем, кого волнуют прежде всего политические технологии и секреты выборных побед. Но еще больше – читателям, которые видят во Франции один из ключевых элементов Запада – сообщества индустриально развитых стран, «альянса демократий», в общем, мирового ядра. Франция активно участвует в развитии этого ядра, является одним из его главных бенефициаров, но и подчиняется его давящей длани, строго следуя всем крутым поворотам такого развития и терпя огромный «сопутствующий ущерб». Общие закономерности процессов поздней глобализации, постепенно переходящей в свою противоположность, ярко преломляются во французской политике, трансформируя ее совершенно неожиданным образом. И эти трансформации Бунин описывает весьма точно.

Чем важны именно президентские выборы-2017? И чем так интересна фигура Макрона? Почему они открыли, по оценке Бунина, новую главу в политической истории страны? Потому что благодаря им «обе главные системообразующие партии – республиканцы справа и социалисты слева, регулярно сменявшиеся у власти… потерпели сокрушительное поражение». Впервые с 1958 г. президентом Франции стал центрист, причем не опиравшийся ни на какую партию, но создавший собственное движение («В путь!», или «Вперед!»).

Макрон разбил в пух и прах правых и левых сначала на президентских, а затем на парламентских выборах и осуществил самую радикальную за 60 лет «смену верхнего эшелона французской политической элиты. С авансцены общественной жизни ушло сразу три поколения бывших депутатов, министров, премьеров, президентов». Такое революционное обновление политического класса сопровождалось изменением правил игры и сменой дискурса, перетолкованием многих важнейших понятий французской политической жизни.

К чему это приведет: к «безальтернативной гегемонии центристской „лево-правой“ партии власти, опирающейся на верхний слой городского среднего класса, который успешно вписался в глобализацию», или к провалу этой партии и активизации крайних полюсов политического спектра («Национальный фронт» Ле Пен и «Непокоренная Франция» Меланшона)? Пока непонятно, многое скрыто за «миражом», навеянным победой Макрона. Деконструируя этот мираж, Бунин называет Макрона гением политического маркетинга, «волшебником в сфере политики, ловко использующим идею обновления страны». Его программу он считает развитием леволиберальной традиции, его реформы – очередным витком неолиберального и проевропейского курса, но в новой и менее отталкивающей обертке.

«Момент Макрона», считает Бунин, был подготовлен глубоким кризисом французской «лево-правой» системы – который, в свою очередь, стал следствием эскалации глобализационных процессов. После 1968 г. в связи с нарастанием постиндустриальных тенденций «социально-экономическая тематика отходит на второй план. В политической жизни начинают доминировать проблемы места страны в глобальном мире, отношение к ЕС и вопросы национальной идентичности и миграции». Политика секуляризуется, влияние католической церкви драматически падает. Рабочий класс численно сокращается, средний – расширяется, растет слой «свободных профессионалов», для которых вопросы классовой борьбы в марксистском понимании неважны и неинтересны. Рабочие под воздействием деиндустриализации и вывода рабочих мест за границу сдвигаются вправо, социалисты и коммунисты теряют опору в рабочем классе и ищут новую в средних слоях. Усиливается авторитарно-ксенофобский синдром, «народное» теряет связь с «левым» и становится синонимом «антииммигрантского» и «правоконсервативного».

Значимость маркеров «классового голосования» уступает новым переменным, «таким как религия, принадлежность к тому или иному поколению или наличие… собственности». Лево-правые противоречия смещаются в новую плоскость, разделение теперь проходит между сторонниками открытости миру и «строителями стен». Левые, таким образом, становятся более либеральными, правые – более социальными. Бинарная партийная система повисает в воздухе, каждый из двух политических полюсов раскалывается на более мелкие крылья, причем крайние из них становятся все влиятельнее, а центристские начинают проваливаться. Самый яркий пример – триумфальное шествие «Национального фронта», но и на левом фланге новые коммунисты и анархисты быстро теснят все более слабеющую Соцпартию.

Два подряд неудачных президентства – правого республиканца Николя Саркози (2007–2012) и социалиста Франсуа Олланда (2012–2017) – резко усилили отчуждение французов, вне зависимости от их убеждений, от все более дисфункциональной политической системы. Оба лидера на деле проводили политику, сильно отличавшуюся от предвыборных обещаний, и оба были весьма неудачливы в ее продвижении. Саркози после истечения полномочий оказался под судом по обвинению в коррупции, Олланд к концу своего мандата лишился всякого авторитета, а его рейтинг опустился до 4 %. Несостоятельность Олланда тяжело отразилась на левом лагере в целом, там начались разброд и шатания. Правый лагерь тоже оказался расколот, и даже «Национальный фронт» подошел к выборам не в лучшей форме.

В этих условиях Макрон, используя усталость и выросшую дистанцию французов от всех представителей традиционной политической сцены («дегажизм» – настроение протеста против всех, без выраженной альтернативной платформы), сумел предъявить себя нации как независимую, непартийную фигуру и сконструировать удачную центристскую («ни левую, ни правую») программу для собственного движения «В путь!». Вопреки ожиданиям экспертов, Макрон успешно отреагировал на глубокий кризис политической системы, уловил запрос французов на радикальные перемены и искусно, с применением новейших технологий политического маркетинга, ответил на него. Кризис политического представительства стал главной темой выборов-2017, и Макрон смог проэксплуатировать ее лучше всех других игроков: он открыто предложил «разблокировать» политсистему, вышвырнув прочь всех ее наскучивших завсегдатаев из числа левого и правого истеблишмента.

Именно оседлав антиистеблишментарные настроения «дегажизма», Макрон добился того, что триумфально въехал в Елисейский дворец. На него сработали и коррупционные скандалы с правыми кандидатами, и проблематичный эффект «праймериз», проведенных правыми и социалистами, и неудачная кампания Мари Ле Пен, и даже Брекзит-эффект, выразившийся в том, что «появилась возможность открыто проводить проевропейскую политику, к которой французы начинают относиться намного лучше, чем раньше».

Максимально размыв свою программу, Макрон сделал ставку на «динамизм и политическую волю, очень четкую и в то же время очень пластичную». Он скорее «заполнял пустоту, нежели выражал пожелания значительной части электората», и при этом проявлял чудеса политического слалома, все время технично «двигаясь то вправо, то влево». Он реализовал концепцию агрессивного вторжения на рынок с новым политическим продуктом. Привлекательная риторика Макрона затушевала содержательную пустоту его программы благодаря упору на лидерство, а не на идеи. Его «лексическая смелость сочеталась с идеологической и программной робостью», – и это сработало!

Увы, после выборов наступает время, когда все-таки надо принимать решения. А неолиберальные решения, которые принимает Макрон, быстро оказали отрезвляющее воздействие на французское общество. Рейтинг президента резко упал уже через несколько месяцев после выборов. Первыми от Макрона ушли пенсионеры, за счет которых он решил оптимизировать госбюджет. Спустя какое-то время налоговая реформа породила движение «желтых жилетов» – и рейтинг президента снова рухнул.

Этого Игорь Бунин уже не застал – он ушел раньше. Но его блестящий анализ причин и обстоятельств победы Макрона, дополненный прозорливыми прогнозами развития его президентства, остается с нами и помогает глубже и внимательнее изучать новые избирательные кампании, а также развитие политических и партийных систем в целом.

Послесловие. Война, мир и книги

Перед вами сборник полутора сотен рецензий на умные книги. Моя цель как их автора – не в том, чтобы вы прочитали эти рецензии. Каждая из них невелика по размеру и передает только часть тех ярких и глубоких идей, которыми наполнены творения замечательных ученых и сильных политиков, вдумчивых историков и фундаментальных экономистов. Цель – помочь вам ориентироваться в том обилии научной и научно-популярной литературы по общественно-политической тематике, которое мы имеем.

Но есть еще и сверхцель: побудить вас читать серьезную, сложную литературу. Использовать чтение не как «разгрузку для мозгов» после напряженного рабочего дня, а как способ разобраться в сложнейших вопросах нашей жизни.

Зачем это нужно? Зачем читать сложную литературу в эпоху тотальной информации и распространения искусственного интеллекта? Ведь все держать в голове невозможно, да и не нужно. В нашем распоряжении не только Яндекс и другие прекрасные поисковики, но и ChatGPT и его аналоги. Все они способны быстрее, чем мы сами, найти необходимую нам информацию и кратко, но вполне толково ее изложить! Это действительно так, и чем дальше, тем больше мы полагаемся на информационные технологии. И это работает! Экономим время (его всегда не хватает) и усилия, а результат получаем в один момент! И зачем, спрашивается, отбирать литературу, покупать ее, читать, обдумывать? Все это так долго, сложно и дорого…

Все верно. Минусы традиционного чтения по сравнению с «гуглением» налицо. И их не преодолеть. Поэтому для огромного числа людей «гугление» (а теперь еще и использование нейросетей) уже стало главным способ получения информации о том, что находится за пределами их непосредственного опыта. Вероятно, они и останутся таковыми – по крайней мере, до тех пор, пока можно «гуглить» и «чатить» бесплатно. Бороться с ними невозможно и бессмысленно.

Я обращаюсь к той небольшой части людей, которые хотят не просто знать, а понимать, что с нами происходит на самом деле. И еще больше – что с нами будет дальше. На эти вопросы ни Яндекс, ни нейросети не ответят. Более того, не существует и идеальной книги, знакомства с которой было бы достаточно для такого понимания и предвидения (прошу прощения у мусульман, христиан и приверженцев других религий, чьи основы изложены в великих книгах). Зато существует большое количество умных книг, чтение которых при определенных условиях поможет нам лучше понимать происходящее и подготовиться к будущему. Как именно это работает?

Суперуспешный российский бизнесмен переезжает в Лондон, страхуясь от возможных санкций и ограничений со стороны западных стран на случай возможного обострения отношений. И в момент такого обострения попадает в санкционные списки одним из первых! А потом год живет в своем роскошном лондонском особняке на мизерное содержание, которого не хватает даже на оплату прачки и уборщицы, ибо больше ему запрещают тратить британские власти. Ему приходится бежать на проклинаемую родину, с которой он так упорно и методично пытался расстаться, поскольку все его иллюзии насчет Запада рухнули и ничего другого ему не остается. Это реальная история 2022–2023 гг.

Возможности человеческого предвидения крайне ограничены, даже если ты миллиардер и конфидент сильных мира сего. Вращение в «узких кругах» богатых и знаменитых дает массу полезной информации, которую легко обратить в деньги, но редко прибавляет понимания, почему все происходит именно так, а не иначе, к чему все идет и чем это закончится. Только ленивый не вспоминает историю начала Первой мировой войны, которая привела к разрушению четырех империй, закату пятой и возвышению шестой – той самой, что вступила в войну последней, предварительно став главным кредитором и бенефициаром этой всемирной бойни. Монархи и министры, прекрасно знакомые друг с другом, часто состоящие в родственных связях, безуспешно пытались предотвратить начало войны, но все их действия почему-то только приближали первый выстрел «августовских пушек»!

Верные прогнозы насчет неизбежности войны делали не «богатые и знаменитые», а умные и внимательные – те, кто читал и писал серьезные книги, посвященные изучению мировых процессов. Те, кто смог понять мимолетность и мишурность предвоенной «прекрасной эпохи», скрывавшей лихорадочное перевооружение всех основных империалистических стран. Те, кто тщательно собирал и сортировал экономические данные, формулировал социальные тренды, просчитывал политические прогнозы. Даже не обладая эксклюзивными источниками информации и основываясь только на открытых данных, эти люди пытались понять и описать устройство мира и предсказать направление его развития. Далеко не все прогнозы оказались точными – даже наоборот, большинство из них провалились. Но некоторые авторы все-таки сумели если не предсказать, то понять, что ждало человечество впереди и чем все это закончится.

В феврале 2024 г. американский телеведущий Такер Карлсон взял у Владимира Путина длинное интервью. Не знаю, какие книги и как часто читает Карлсон, но Путин книги читает, это известно точно, и книги серьезные – исторические, философские и другие. Сам Карлсон и большинство комментаторов затем весьма критично оценили рассуждения российского президента о причинах начала специальной военной операции. Вместо того чтобы четко и кратко ответить на вопрос, Путин пустился в длительные – и малоинтересные тем, кто не в теме, – рассуждения об истории российско-украинских отношений. Большинство аудитории эти рассуждения просто пропустило, не стало заставлять себя в них вслушиваться и разбираться. Слишком длинно, слишком сложно, слишком скучно… Говори коротко, понятно, хлестко – и тебя ждет успех!

А то, что твой ответ в этом случае будет враньем или в лучшем случае полуправдой, уже никого не беспокоит. Вот девиз нашего времени, переполненного информацией: информация не нужна, она избыточна, она отягощает, не дает насыщения. Даешь эмоцию! Таков секрет успешного выступления – в интернете и на ТВ. Но стоит ли в таком случае ждать правды и тем более понимания истинных причин происходящего, которые на самом деле очень сложны, запутанны и спорны? Сам формат нашего обычного восприятия – между делом, на бегу, за едой, на фоне разговора и т. д., – мешает нам разобраться в хитросплетениях высокой политики, глобальной экономики, сложной демографии. Скажите, вы действительно рассчитываете разобраться во всем этом, просто слушая краткие комментарии экспертов и ведущих в промежутке между прогнозом погоды и криминальной хроникой?

И не забываем, что целью медиа является внимание аудитории, а не познание истины или просвещение аудитории. Резонансный фильм «Предатели»[30] о российских «лихих девяностых» вызвал оживленную общественную дискуссию на тему: а действительно ли все было так, а не иначе? Дорогие мои, о девяностых написаны сотни книг, в основном проходных и малоинформативных, но есть и настоящие шедевры. Хотите узнать, что тогда происходило, – читайте их, сравнивайте и делайте выводы! А если вам показывают «движущиеся картинки» – вас хотят обуть и нахлобучить, развести и кинуть, как говаривали яркие персонажи этих самых «лихих девяностых».

Меня всегда удивляло, насколько объемны и непросты для понимания тома и фолианты, написанные лучшими исследователями по, казалось бы, вполне понятным темам.

И только начиная их читать, поражаешься, как далеки от расхожих мнений реальные причины важнейших событий! Зачем США в 2003 г. вторглись в Ирак? Чтобы наказать Саддама Хуссейна, показать свою крутизну и присвоить иракскую нефть! Но зачем было наказывать беспомощного Саддама? Зачем показывать свою крутизну после молниеносного захвата Афганистана? Какой смысл присваивать нефть, выпуск которой Ираком после оккупации резко упал? Какую роль во всем этом сыграли «неоконы» – влиятельная политико-бизнесовая группа в окружении президента США? Стоит потянуть за одну ниточку, как общепринятая версия рассыпается на куски, а реконструкция новой занимает массу времени и сил, но зато дает понимание истинных пружин и действующих сил глобальных процессов.

Кстати, помогут ли нам в этом Яндекс и нейросети? Увы, нет. Возможно, даже помешают. Они дадут нам разрозненные кусочки информации, которую еще нужно сложить в пазл, но не дадут понимания связей между ними. А многих нужных «кусочков» в свободном доступе просто нет. Еще нейросети периодически врут, в чем я самолично убедился, когда решил поручить написать одну из рецензий для этой книжки чату GPT (попробуйте угадать, какую именно). На доработку этой рецензии до моего стандарта ушло примерно 80 % того времени, какое я обычно трачу на написание подобного текста с нуля. Внешне текст от нейросети выглядел неплохо, но тщательное сравнение его с самой книгой показало, что в паре важных случаев сеть откровенно наврала, назвав белое черным, и наоборот.

Что же именно нужно читать? Настоящее бедствие нашего времени – поток бизнес-литературы, литературы на тему личной эффективности и психологической литературы «для начинающих». То, другое и третье прекрасно продается, занимая верхние строчки в книжных рейтингах! Дорогие мои, не читайте эту ерунду, не тратьте свое время. Пользы от такой литературы – около нуля, она скорее играет роль аутотренинга, самонастройки и психотерапии. Она не объяснит вам происходящего в мире, а может, наоборот, дезинформировать и дезориентировать, сводя всю сложность происходящего в мире людей к перипетиям их богатого и запутанного внутреннего мира. Кстати, и стоят такие книжки дорого! А толку – чуть…

Гораздо полезнее читать другие, по-настоящему полезные книжки. Те, что помогают понять и сложить пазл, а не уводят наш взгляд в сторону от важнейших вопросов и проблем. Каких именно? Да вот тех самых, которые мы всем миром сейчас и расхлебываем! Ведь с каждым годом наша планета выглядит, как говорила Алиса, «все страныие и страньше». Сначала эта странность носила скорее позитивный знак: появлялись новые вещи, технологии, открывались необычные возможности, степень нашей свободы возрастала. Но в какой-то момент вектор сменился на противоположный и все, что раньше нас радовало, теперь проходит мимо, а в центре нашей повестки дня оказались совсем другие события и процессы, гораздо более драматичные и пугающие. Что же и когда произошло, что так изменились и мы, и мир вокруг нас?

Официальная точка зрения на Западе утверждает, что все началось в 2022 г., с крупномасштабными военными действиями в центре Европы. Чуть более памятливые наблюдатели напоминают 2020 г., когда все прогрессивное человечество вдруг закрылось на локдаун и приостановило экономику, а затем заставило всех ставить себе слабо проверенную вакцину. Обладатели самой длинной памяти возражают: мир перевернулся в 2016-м, когда Британия начала развод с Евросоюзом, а в Америке пришел к власти enfant terrible – Дональд Трамп. Политические археологи, однако, утверждают, что еще в 2014 г. планета слетела с катушек – конечно же, из-за России, присоединившей Крым и поддержавшей восстание в Донбассе (альтернативный вариант: из-за Украины, где вооруженная толпа свергла законного президента, сожгла десятки людей в Одессе и направила армию против своих же сограждан в Донецке и Луганске). Политические палеонтологи скромно советуют копнуть еще глубже, в 2007–2008 гг. (мнения и здесь, разумеется, расходятся), называя в качестве поворотных моментов то резкую речь Владимира Путина на Мюнхенской конференции, то вторжение Грузии в Южную Осетию, закончившееся операцией «Принуждение к миру» и полным разгромом армии агрессоров…

Что интересно: никто не считает, что мир «слетел с катушек» в 2003 г., когда США и Британия вторглись в Ирак, сфальсифицировав доказательства о якобы реализуемой Саддамом Хусейном программе создания оружия массового поражения. Никто не упоминает Арабскую весну, перекорежившую весь Ближний Восток. Никто не говорит об «Исламском государстве[31]», возникновение которого стало прямым следствием того самого американского вторжения. Даже трагедия 11 сентября 2001 г. почему-то не служит точкой отсчета для процесса, когда все пошло «не так». В чем же дело? Чем объясняется такая странная избирательность?

Рискну предположить, что все дело в структурном состоянии мировой системы распределения власти и богатства. Оно продолжает изменяться под влиянием многих процессов и явлений. Наиболее очевидный из них – глобализация, далеко не первая и, скорее всего, не последняя, но наиболее интенсивная и глубокая из всех происходивших до сих пор. В своей первой фазе (1970–1980-е годы) она еще не имела общемирового значения, поскольку охватывала преимущественно Запад и только-только начала распространяться на отдельные анклавы в Восточной Азии. Это было время борьбы двух мировых систем, капитализма и социализма. Запад богател, перевооружался, подавлял внутренних отступников, подкупал союзников в «третьем мире», но ничего критичного не происходило.

В 1992 г. с падением СССР наступила вторая фаза: мир превратился в однополярный, глобализация затопила планету, как весенний паводок. Торговля, инвестиции и обмен технологиями, людьми, идеями интенсифицировались под защитным зонтиком единственной сверхдержавы. Заговоры и восстания против «нового мирового порядка» были регулярными – и регулярно же подавлялись без особых хлопот, ибо инсургенты были малочисленны и раздроблены, а имперская мощь – могуча и пользовалась всемирной поддержкой. Сам факт ее применения в роли «глобального жандарма» подтверждал ее легитимность и укреплял стабильность мирового порядка. Под его сенью все росли и развивались, хотя некоторые – речь опять о Восточной Азии – делали это существенно быстрее и эффективнее других. «Прилив поднимал все лодки», и казалось, что так будет всегда.

Третий этап глобализации стартовал с Великой рецессии 2008–2009 гг. – самого ужасного мирового кризиса с момента Великой депрессии. После него Запад надолго погрузился в стагнацию, тогда как Китай и ряд других стран Глобального Юга продолжали интенсивно развиваться. Имперское перенапряжение США в Ираке и Афганистане, драматические события Арабской весны, всплеск социально-политической нестабильности по всему миру, отмеченный в 2011–2015 гг., показали: «момент однополярности» заканчивается. Гегемон уже не в силах контролировать происходящее, да и поиздержался изрядно, стали давать о себе знать внутренние проблемы. Поднимающиеся державы – Россия, Турция, Индия и проч. – почувствовали себя увереннее и стали вести себя более независимо. От наступления Запад перешел к обороне. Его ситуация усугубилась внутренними раздорами и поисками виноватых в провале, казалось бы, столь успешно начинавшейся глобальной авантюры.

Нынешнюю фазу процесса, которую поэтично называют «эпохой сражающихся царств», запустили, с одной стороны, Арабская весна с ее кровопролитнейшими войнами в Ливии, Сирии, Ираке и Йемене, а с другой – события 2014 г. на киевском Майдане. Возникло два очага военной конфронтации, ближневосточный и восточноевропейский. К ним примыкает восточноазиатский очаг, где «горячей» войны пока не случилось, но все к ней идет. Гегемон сменил тактику: вместо провалившихся претензий на всемирный контроль он ведет дело к новому разделу мира на враждующие блоки, рассчитывая, что его собственный блок будет самым сильным. Глобализационные процессы искусственно стопорятся, главным орудием международной политики становятся санкции.

Военная истерия регулярно накрывает планету, но пока еще не вылилась в по-настоящему мировую войну. Возможно, ее и не случится, а будет длительная серия схваток и стычек, «горячих» и «холодных», с применением не только традиционного, но и более экзотических видов оружия – кибернетического, космического, биологического… об информационном и когнитивном уже и не говорю! Возможно, Третьей мировой все происходящее назовут только много лет спустя – ведь и Столетняя война получила свое название только благодаря трудам позднейших историков, тогда как ее участники и современники о нем и не слыхивали.

На этом неприглядном фоне чудеса науки и технологий не прекращают возвещать о себе: искусственный интеллект! Человекоподобные роботы! Умный дом! Всеобщая электрификация автотранспорта! Очередные полезные гаджеты!.. Но рог изобилия, порождающий их, больше не владеет нашим воображением. Международные конфликты, выросшее неравенство, неэффективность социальных инфраструктур, всепланетный провал в демографии, многомиллионные потоки беженцев и иммигрантов, взбесившаяся природа – вот контекст, в котором мы живем и которым крайне обеспокоены.

Увлечение технологиями, обещающими спасти мир, было простительно в высшей точке глобализации, то есть 10–15 лет назад. Сегодня оно больше напоминает диагноз «наивный идиотизм». Но есть и другой, все более распространяющийся вариант: техноложество как вид эскапизма. Побег из неприглядной реальности в волшебную сказку расслабляет наш разум, это ему периодически необходимо, но коренных проблем мироздания не решает…

Что же делать? Как нам найти выход из сковывающей человечество цепи крушений и катастроф? Очевидно, что позитивная перспективная программа, вокруг которой могли бы объединиться здоровые силы во всем мире, пока отсутствует. Ее создание было бы уже само по себе огромным делом, но пока до этого еще далеко. Возможно, все закончится новым Вестфальским миром, который закрыл период религиозных войн и разрешил каждой мировой силе суверенно существовать в своих границах. Претензии на создание всемирной империи тогда были аннулированы, и Европа стала развиваться более динамично и равноправно. Такой результат уже был бы неплохим, ведь сегодня планета изнывает под игом навязываемой идеологии квазирелигиозного толка, требовать верности которой от всех стран и народов продолжает Запад. Еще лучше, если бы взаимно обессилевшие в ходе многолетнего конфликта стороны объединили усилия в разрешении настоящих проблем человечества, но это, конечно, крайне маловероятно в мире, где приходится уживаться и льву, и агнцу.

Сегодня, как и всегда, в движении находятся могущественные силы, увидеть и понять мотивы и действия которых обычному человеку нелегко. Что уж говорить о том, чтобы на них повлиять!

Мы можем попытаться хотя бы разобраться в происходящем, чтобы занять правильную позицию. Не спасать то, чему суждено рухнуть, не восстанавливать то, чье время ушло, не воплощать в реальность нежизнеспособные химеры только потому, что они изобретены в самозваной «столице мира». А это – уже немало.

Как именно читать? У каждого – свой стиль чтения, поэтому расскажу о моем. Возможно, вам захочется попробовать, а еще лучше – если, отталкиваясь от моих рекомендаций, вы изобретете свои собственные! Итак, три лайфхака от профессионального читателя.

Секрет № 1. Переключение. Я никогда не читаю только одну книгу. Всегда читаю три сразу. Первую – серьезную, сложную, глубокую. Назовем ее условно «профессиональной литературой». Вторую – легкую, занимательную, художественную. Назовем ее «беллетристикой». И третью – промежуточный вариант: что-то из научпопа, выходящего за пределы моего профессионального фокуса. Захватывающе, но о серьезном! Зачем сразу три книжки? Чтобы переключаться! Подустал от одной, заскучал, не дается книга – переключись на другую, а то и на третью, а потом вернись к первой, самой сложной. Проверено: это работает!

Секрет № 2. Конспектирование. Когда много читаешь, высок риск, что завтра забудешь то, что прочитал вчера. Особенно когда одна хорошая книга сменяет другую… Смешно выглядит человек, который сегодня возносит на пьедестал идеи одного автора, а завтра, прочитав другого, носится уже с ним, позабыв про первого. Просто читать – недостаточно! Надо размышлять над прочитанным. А для этого самое простое – начать конспектировать книги. Можно для себя, а можно – для друзей. Собственно, именно так началась история этой книги: я конспектировал прочитанное для себя. Потом пришли мысли поделиться с другими.

Секрет № 3. Обсуждение. Серьезная книга порождает самые разные мысли. И если ими обменяться с другими, есть шанс, что глубже поймешь прочитанное, заметишь какие-то важные аспекты, на которые не обратил внимание сразу. В общем, читать хорошо, а обсуждать прочитанное – еще лучше! Простой рецепт: запишитесь в какой-нибудь книжный клуб. Их в последнее время становится все больше. А если неттакого, какой вам по душе, – создайте свой собственный!

И последний, «бонусный» книжный лайфхак: как находить время на чтение? На самом деле это зависит от вас. Точнее, от вашего образа жизни. На что именно вы тратите свое время и сколько? Как много у вас социальных обязательств? Сколько времени у вас занимает дорога на работу и домой? Сколько времени на сон вам хватает, чтобы чувствовать себя в форме? В общем, для начала проанализируйте свой распорядок дня и решите, какое занятие для вас менее приоритетно, чем серьезное чтение. Самый простой ответ (и это мой вариант): читать перед сном, когда все дневные и социальные заботы уже позади. А еще – читать в транспорте. Ну и, конечно, читать в выходные и в отпуске. Мне этих опций достаточно, чтобы читать много, разного и еще успевать делиться прочитанным с вами. Уверен, у вас тоже получится!

Давайте же начнем разбираться и строить постепенно, кирпичик за кирпичиком, картину сложного, мятущегося, борющегося мира, в котором нам довелось жить. В этом нам помогут лучшие умы современности. В добрый путь!

Примечания

1

Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 110, февраль 2024).

2

Здесь и далее в книге «*» означает физическое или юридическое лицо, внесенное в перечень иностранных агентов.

3

Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 109, январь 2024).

4

Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 111, март 2024).

5

Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 103, июль 2023).

6

Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 88, апрель 2022).

7

Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 94, октябрь 2022).

8

Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 90, июнь 2022).

9

Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 96, декабрь 2022).

10

Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 89, май 2022).

11

9 декабря 2014 г. Министерство юстиции Российской Федерации внесло АНО «Московская школа гражданского просвещения» (до 2013 г. – Московская школа политических исследований) в реестр некоммерческих организаций, выполняющих функции иностранного агента.

12

Включен в список террористов и экстремистов; учрежденный им ФБК включен Минюстом в реестр иноагентов, признан экстремистской, а также нежелательной организацией и запрещен в России.

13

Включен в список террористов и экстремистов; учрежденный им ФБК включен Минюстом в реестр иноагентов, признан экстремистской, а также нежелательной организацией и запрещен в России.

14

Рецензия опубликована в журнале «Пути России» (Т. 2. № 2. 2024).

15

Рецензия опубликована в журнале «Пути России» (Т. 2. № 2. 2024).

16

Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 112, апрель 2024).

17

Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 115–116, июль – август 2024).

18

Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 117, сентябрь 2024).

19

Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 107, ноябрь 2023).

20

Другой вариант написания имени – Ха Джун Чхан.

21

Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 113, май 2024).

22

Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 108, декабрь 2023).

23

Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 114, июнь 2024).

24

Принадлежит корпорации Meta, признанной в России экстремистской.

25

Принадлежит корпорации Meta, признанной в России экстремистской.

26

Принадлежит корпорации Meta, признанной в России экстремистской.

27

Принадлежит корпорации Meta, признанной в России экстремистской.

28

Принадлежит корпорации Meta, признанной в России экстремистской.

29

Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 99, март 2023).

30

Фильм создан Фондом борьбы с коррупцией (ФБК), который признан экстремистской организацией и включен в реестр НКО, выполняющих функции иностранного агента, по решению Министерства юстиции РФ от 09.10.2019. Деятельность ФБК запрещена на территории России по решению Мосгорсуда от 09.06.2021.

31

Организация признана террористической и запрещена на территории Российской Федерации.

Content

Валерий Валерьевич Фёдоров
Война, мир и книги

Предисловие

Россия

История России

История СССР

Современность

Политика

Идеология

Структура

Хозяйство

Россия в мире

Власть

Управление

Богатство

Культура и медиа

Политика

Демократия

Народ

Выборы

Послесловие. Война, мир и книги

Примечания