Солнцестояние. Сборник жутких рассказов

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация:

© Olga_TG / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

Иллюстрация на переплете терновье

Вашими проводниками выступят: Лиза Белоусова, Джой Моен, Алена Тимофеева, Кэтрин Болфинч, Юлия Мухина, терновье, Лера Сид, Алекс Нокс, Евгения Санакоева, Адела Кэтчер, Дарья Раскина, М. Друян и Рия Миллер.

© Белоусова Л., текст, 2025

© Моен Дж., текст, 2025

© Тимофеева А., текст, 2025

© Болфинч К., текст, 2025

© Мухина Ю., текст, 2025

© терновье, текст, 2025

© Сид Л., текст, 2025

© Нокс А., текст, 2025

© Санакоева Е., текст, 2025

© Кэтчер А., текст, 2025

© Раскина Д., текст, 2025

© М. Друян, текст, 2025

© Миллер Р., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Лиза Белоусова

Красный сейд

Все началось весной; та подкралась, как зверь на мягких лапах. Снег таял, капеґль барабанила по окну, а в воздухе витало обещание чего-то – мокрого, тягучего, мучительного, – словно что-то вот-вот произошло бы. Что-то огромное, что-то вроде судьбы. Хотелось метаться из угла в угол, выть, скулить, кусать себя за хвост, а еще – бежать, как бездомная и безродная собака. Просто так, без припасов, без плана, дальше и дальше, пока пейзаж не станет таким плоским, что небо коснется земли.

Я представляла себя посреди ничего, отсыревшей от измороси статуей во мхе, на которую никто не смотрит. И каждое утро думала, как кто-нибудь зайдет в мою квартиру, оставленную позади, затянутую паутиной и пылью, с воздухом, пропахшим клеем, – пока я стою, стою, стою там. Ни живая ни мертвая. В тишине, совершенной и хрупкой, как озерная гладь.

Мама говорила, это у меня от отца. Его тоже вечно манило куда-то – только в отличие от меня он всегда уходил… пока в конце концов не пропал совсем. Из воспоминаний о нем остались лишь каштановые кудри и то, как он мурлыкал что-то, меряя комнату шагами. Точь-в-точь как я иногда. Мать вообще часто повторяла: «Ты совсем как он», – с нежностью, потому что хотела, чтобы я любила его, а я не замечала, как слой за слоем лепила из себя кого-то другого. Лишь бы не как отец, лишь бы не выгрызть в ком-то то же пустое пространство, что и он во мне.

Однажды, еще в начальных классах, я собрала рюкзак со спичками, чипсами, газировкой и геймбоем. Кинула его в прихожей, пока зашнуровывала кроссовки; мама еще не вернулась с работы, в коридоре кружила книжная пыль. Отличный момент, чтобы улизнуть, – в карманах даже наскреблись монеты на электричку. Я уже почти перешагнула порог, когда перед глазами встала картина: поворот ключа, мама, вешающая куртку в прихожей. Она крикнула бы: «Я дома!» – но встретили бы ее лишь молчание да немытая тарелка в раковине. Она окликнула бы, как в лесу: «Дина! Дина!» Громко тикали бы настенные часы, а я бы все не возвращалась, и она сидела бы на диване одна, со своим любимым журналом, который не могла читать, уставившись в никуда.

Кроссовки я отшвырнула и никогда больше не надевала, однако это не означало, что дорога не сводила меня с ума. Напротив: пела еще настойчивее, как сирена, разгневанная тем, что моряк отверг ее дар. Но я знала – отпусти я себя, остановиться не получилось бы: какие-то силы носили бы меня, пока не забрали окончательно, и на маминой прикроватной тумбочке появилась бы еще одна фотография. Мы с отцом встали бы в ряд, два ее любимых призрака, и она оглаживала бы наши лица уставшей рукой, одинокая женщина, запертая в некогда счастливом доме, откуда все ушли, не проронив ни слова.

К сожалению, заткнуть уши воском я не могла, зато вполне успешно притворялась, будто никаких голосов нет. Однако рано или поздно сломалась бы, как ломается каждый, кому знаком зов – приключения ли, бездны или охоты. Есть вещи, перед которыми плавится самая стальная воля, вещи, в которых мы растворяемся.

Неудивительно, что это случилось весной: в этом году она наступила слишком рано и разлилась, словно ртуть. Таблетки, что я пила, не успели подействовать, и реальность зыбилась, так что на нее было никак не опереться, и я тонула, соскальзывала, захлебывалась. Хохот детей, лай собак, музыка из колонок и пролетающих мимо автомобилей нарастали так, что гудело в висках. Я запирала окна, распластывалась на полу и судорожно включала медитацию на наручных часах – трель индийских колокольчиков, в такт которым нужно вдыхать и выдыхать, изгоняя хаос в дальние области сознания. Только он не исчезал совсем – клубился вулканическим дымом, обещая просочиться сквозь расщелины.

Я твердила себе: будь здесь. Будь здесь – и держала демонов на цепи. В этом не было ничего нового; я давно научилась, как с этим справляться. По крайней мере, так казалось… Пока в гости не приехала мама.

Она улыбалась, когда я открыла ей дверь, но улыбка угасла, едва она ступила на коврик при входе. Я вдруг осознала, что в квартире сгущается наждачная духота, на полках копятся блистеры из-под таблеток, а стол завален пакетами из доставки. Стены, выкрашенные в персиковый цвет, казались блеклыми; и без того тусклые солнечные зайчики меркли, будто канув в тину. Сопротивляясь тяге к побегу, я опять парализовала себя, и тернии опутали мой дом. Нашептывали: двинешься – и пропадешь, и никогда не найдешь путь обратно или не захочешь искать.

Мама несмело шагнула в зал. В своем задорном «пчелином» пальто и фиолетовых гольфах она казалась лишней здесь; ее хотелось вытолкать прочь, уберечь от меланхолии, пока она не заразилась. Стыд уколол и заныл, и я прижалась к дверной раме, нервно прикусив ноготь мизинца. Мама коснулась сушеной лаванды в вазе, поморщилась, когда отогнула шторы и обнаружила разводы на подоконнике. Лучше бы она ткнула лицом в грязь, но она никогда так не делала – лишь скинула одежду на диван, сказав:

– Давай-ка освежим атмосферу, – и распахнула балкон, засуетилась, выметая и выгребая все ненужное. По полу гулял еще по-зимнему морозный сквозняк, но чем холоднее становилось, тем легче было двигаться, и я увязывалась за ней: сливала из ведра черную воду, отжимала и меняла тряпки, вытирала зеркала. Вскоре все благоухало сиренью и лимоном; тюль колыхался на ветру, щебетали птицы. Поясницу приятно ломило, и я, несмотря на то что продрогла насквозь, упиралась в кухонный кафель босыми стопами, чтобы чувствовать остро и ярко. Не только прохладу, но и пар от кружки с чаем, вьющийся на тонком, будто пряжа, свету – солнце за прозрачными окнами клонилось к закату.

Впервые за долгое время мне было почти хорошо. Мы пили чай, окуная в кипяток задубевшие баранки, и, не включая лампы, ловили тот миг, когда сумеречная лазурь вылиняет в ночную серость. Вечерело по-прежнему быстро – мартовские дни еще не окрепли – но, когда мама встрепенулась в кресле и я оторвала взгляд от неба, оказалось, что в комнате совсем темно. Что-то тревожное – громадное, но бесшумное – заскреблось в затылке.

– Тебе нужно что-то решать, – мягко, но настойчиво сказала мама. – Так нельзя.

– Я в курсе, – хмыкнула я. Мы повторяли одно и то же, одно и то же, по кругу, уже много лет.

– Дина, тебе скоро двадцать восемь. Не уступай страху свою жизнь. То, что случилось с папой, тебе не грозит. Ты просто жрешь саму себя.

Если бы тебе угрожало что-то родовое, оно бы настигло тебя давным-давно. Но я не считала, что меня гложет проклятие; скорее кто-то, у кого нет имени. Кто-то, с кем отец заигрывал, давая повод украсть его, – а я, спасаясь, играла в прятки.

– Возможно, стоит попробовать что-то новое, – продолжила мама. – Чаще всего дурные предчувствия не сбываются, дорогая.

С той лишь разницей, что сбываются. Редко, но всегда – когда расслабляешься и допускаешь, будто все может сложиться просто замечательно.

Я не могла сказать, почему позволила поводку выскользнуть из пальцев. Может, у мамы получилось убедить меня; может, я поверила, что в самом деле нуждаюсь в глотке свежего воздуха. Но скорее всего, хищник, что крался за мной, тот, кто забрал отца и вынюхивал запах его крови, наконец нашел и его дочь. Переплел дороги, чтобы каждая вела к нему.

Едва ли у меня был выбор, поддаваться или нет, но я винила весну. То, как она стекала по небесному полотну, словно дождь-слезы по церковным витражам, пульсирующая, всеобъемлющая. Распускалась, звала. Какая-то часть меня билась в клетке, мечтая – нет, умирая – причаститься чему-то, испытать что-то, с чем соединены остальные, но не я. Просто выйти на улицу, раскинуть руки и почувствовать, как солнце осеняет меня, греет изнутри; и если ринуться со всех ног, можно будет перегнать коршуна или орла.

Все решилось прозаично. Наверное, я повернулась к форточке, из-за которой веяло пьянящей сладостью. Что-то вонзилось под ребра, дернуло беспощадно, как если бы то, что рвалось на свободу во мне, натянуло цепь. И мама заметила; не могла не заметить, ведь трещина в моей защите зазмеилась, точно скол по фарфору – не нужно и стараться, чтобы разбить.

– Предложу кое-что, – заговорщицки подмигнула она. – Вариант, с чего начать.

* * *

Вариантом оказалась ее коллега, улетающая в Дубай. Я о ней слышала: молодая, дерзкая, амбициозная. Они с мамой обедали вместе, когда та приезжала из Питера. Мне она представлялась высокой леди с обманчиво-небрежным блондом и почему-то с красной помадой; одной из тех женщин, что в одной руке взбалтывают в бокале просекко, а второй гневно печатают что-то на макбуке. Какая она, я, впрочем, так и не узнала: ей нужен был кто-то, кто позаботился бы о ее даче в Карелии с июня по октябрь, и, когда мама предложила меня, она сразу отдала ей ключ – мы даже не созванивались. Пока я пересекала границу Ленинградской области, коллега-с-красной-помадой-а-может-и-без обустраивалась в апартаментах с видом на «Бурдж-Халифа».

Список того, за чем нужно проследить, она направила через мессенджер, с аккаунта без аватарки, заодно с: «Ни в чем себе не отказывай». Там не было ничего сложного: от меня требовалось лишь занимать место, создавая иллюзию, будто в доме кто-то есть. Словно так она обхитрила бы его, и он не покосился бы и не скукожился, как часто случается с избами, где никто не живет.

Совесть не давала покоя: его могла бы снять семья с двумя детьми и собакой или айти-специалист с выгоранием. Кто-то, кто заплатил бы. Но она пустила туда меня, потому что мама наверняка рассказала, как мне трудно, но она борется – ей бы отдохнуть на природе… это бы ей очень помогло… Однако грех был жаловаться: фотографии дачи словно скопировали из каталога элитной недвижимости. Два этажа, просторная веранда с подвесным креслом; внутри – дерево, шкуры, отполированная черная посуда. Идеальная, дорогая простота – и все это прилегало к озеру с островками, рассыпанными, точно ягоды.

– Кстати, – обмолвилась мама, – к ее участку относится кусочек леса. Можно собирать чернику. Морошку вряд ли, но может, и повезет.

И я представляла себя на опушке – на заре, пока спят даже птицы, так что, если постараться, можно выпить их сны, смешанные с росой. С низин крался бы туман, и ели в нем казались бы великанами; я брела бы сквозь мглу, исчезая во тьме, разлитой между стволами.

Приятная фантазия. Она вертелась в мыслях, пока я запихивала в сумку репелленты, несколько пауэрбанков и протеиновые батончики; заманивала дальше, глубже. Нашептывала соблазнительное: там тебе станет лучше. Тебе это нужно.

Я никогда не думала настолько оптимистично; настолько, что подозревала – те мысли вовсе не мои. Стоило извиниться и вернуть ключ, но я устала. Наверное, волк, даже сытый, все равно смотрит в лес. Не то чтобы я считала себя диким зверем, и тем более волком, однако, ожидая июнь, сгрызла ногти под корень; в путь, в путь — билось в венах, как адреналин в ком-то, кто балансирует над обрывом и убежден, что бессмертен. Карелия снилась каждую ночь: будто я лежала на берегу реки, извивающейся в каньоне, и все вокруг сверкало и серебрилось, залитое солнцем – столь ярким, что свет исходил будто бы отовсюду и ничто не отбрасывало тени.

Лето проклюнулось из весны, точно древо из праха. Мама меня не провожала: уезжала я до рассвета, по пустой Ленинградке, подернутой апокалиптичной вуалью. Только обнимая меня на прощание, зачем-то предложила:

– Может, перенесешь на другой день? Дом не рухнет, если приехать чуть позже.

– Почему? – изумилась я.

– Солнцестояние, – поджала губы она.

Отец исчез, а его самолет взлетал как раз на солнцестояние. Мама запомнила, потому что это его позабавило, а она, пока ждала его звонка после приземления, сидела у окна и смотрела на солнце. Подстерегала тот миг, когда оно встанет в высшую точку. Но он так и не позвонил.

– Ты же в такое не веришь, – упрекнула я. И из чувства противоречия заправила полный бак накануне мидсоммара, поставила пункт назначения на карте, а к моменту, как проехала через пропускной пункт на платную дорогу, – почувствовала, как уступила. В животе развернулась невесомость; сжимая руль, я расхохоталась, безумно даже для самой себя. Белое солнце сияло впереди, будто вело меня лишь оно – пылающее, торжествующее око. От весны ничего не осталось; лето застыло оплавленным воском: нет ничего, кроме него, и никогда не будет.

Сдаваться было приятно. Удовольствие портил лишь едва уловимый голос, напоминающий о последствиях.

* * *

Путь выдался легким; рокотал мотор, ревели мчащиеся мимо фуры, а на горизонте, словно мираж, колыхались города. Я опустила окна, щурясь встречному ветру, и не сомневалась, что, если провести ладонью по очертаниям высоток, они размажутся, как пар по стеклу. Время от времени я тормозила, чтобы перекусить – сэндвичем, шоколадом или пирожком из «Точки». Прислонялась к бамперу, горячему, словно лошадиный бок, и никуда не спешила: путешествие так и так заняло бы двое суток. Первые – до северной столицы и чуть дальше, а вторые, после ночевки в мотеле, – через лес, скалы и костелы. Я добралась бы затемно, если бы нигде не ошиблась.

Но я ошиблась. Сворачивать с широкой дороги, ответвляющейся от шоссе, нужно было лишь в конце пути – полтора несчастных часа по тропе сквозь лес, да и то – по хорошо раскатанной местными, утрамбованной уазиками и «газелями». Я даже не нервничала, хотя должна была бы известись, как и всякий раз, когда попадала в непривычную ситуацию. Но шоссе ровно стелилось сквозь болота и поля, над которыми, а затем и среди мраморных выступов, поднимающихся из-под земли, словно вот-вот застонала бы метель. К третьему часу, наматываясь на колеса престарелой «мазды», оно стало добрым другом – усыпило бдительность, как проводник, подливающий яд в мед, и когда я спохватилась, что что-то не так, было уже слишком поздно.

Хотя, если честно, слишком поздно было, едва я вжала педаль газа, удаляясь от Москвы, – тогда и рассеялась подлинная реальность.

Я будто погрузилась в сон. Дорога завернулась петлей, так, что порой меня одолевала приглушенная паника – насколько она длинна? Как долго я кружу так? Не смеются ли надо мной березы и сосны, зубами-шипами обрамляющие шоссе? Природа менялась, как меняется ткань сновидения – пока тебя не осеняет, что все здесь абсолютно иное, не такое, как было в начале, и не такое, как будет в конце. И чем дальше я продвигалась, тем более хищной она становилась, словно духи, обитающие здесь, отделялись от стволов и пней, мелькали над низинами, тысячелетние, могущественные, не собирающиеся никуда уходить.

Когда я регистрировалась в мотеле – в фойе с пыльными коврами, где за стеной, в ресторане, грохотал чей-то праздник, – мир утратил осязаемость. Как когда стоишь во сне, гадая, спишь или бодрствуешь, но тут же проваливаешься в илистую топь и ни до чего не можешь дотронуться. Истинным было лишь солнце, необъятное, жгучее в пронзительно-голубом небе. Даже когда я и впрямь заснула – беспокойно из-за рева грузовиков, – мне снилось оно. В самом его центре трепетал алый зрачок, скользящий по всему, что есть и дышит, и когда он скользнул по мне, сузившись, как у кошки, я почувствовала, что он избирает меня. И, стоя на коленях, простерла к нему руки, чтобы оно вытеснило боль и грусть; пустило по жилам жидкий целительный свет.

Наутро, когда я сдавала ключи угрюмой девушке за стойкой, солнце горело, заглядывая в окно. Будто из другой вселенной или оборотной ее стороны, качающееся среди облаков, точно талисман, пригвожденный к картону. Я тряслась под его взором, и кто-то другой уточнил бы, нет ли у меня температуры, но девушка за стойкой ничего не сказала. Лишь вручила подписанные бумаги:

– Осторожнее на дороге, – и, пока я направлялась к выходу, не отводила от меня глаз. Ее взор упирался в спину; прежде чем сесть в машину, я повернулась к ней, едва ли не бросая вызов. Та не стушевалась, не потупилась; только смотрела. Черными-черными глазами. Солнце стояло выше, чем положено, и тени графитными штрихами очерчивали ее мраморное лицо так, что оно казалось бледной твердой маской на силуэте, похожем на человеческий.

Спустя минут сорок меня стошнило. Я даже не успела остановиться как следует – резко затормозила посреди единственной полосы и согнулась над раскрошившимся, в проплешинах, асфальтом. Вывернуло меня вчерашним рыбным пирогом, заказанным в номер. Отерев остатки еды с губ, я глотнула отвратительно теплой воды из литровой бутылки, а в бутылке поменьше развела лекарство. Кожа слиплась и пылала; никто не ехал ни туда, ни обратно, и я расплылась по водительскому сидению посреди проезда, даже не захлопнув дверь.

Можно было развернуться. Мотель полупуст, вопреки отпускному сезону; угрюмая девушка нашла бы номер – я отлежалась бы, пришла в себя, а матери соврала бы, что машина сломалась или меня укусил клещ и я возвратилась в питерский травмпункт. Однако впереди замедлились чьи-то «жигули», и я поспешно сдала вбок. Тошнота унималась; ущипнув себя за запястье, я включила на часах мелодию с колокольчиками: будь здесь. Будь здесь – и поехала дальше.

Идея, что есть места, завлекающие жертву, как венерина мухоловка, даже не приходила мне в голову. Я просто отравилась, отмахивалась я. Приеду на дачу Анжелы – Ангелины – или как там ее – и все наладится.

Скорее всего, тогда это и произошло. Поворотный момент, роковое ответвление. Налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь – голову потеряешь. Даже на прямом – вперед или назад – пути я умудрилась решить неправильно.

* * *

К старушке, торгующей у обочины, я вышла, когда солнце уже клонилось вниз. Поблизости не стояло ни единой деревни, а последнюю хижину-руину я миновала еще до полудня, и тем не менее старушка устроилась на тряпичном стульчике, разложив перед собой кульки и банки. В иных обстоятельствах я бы поежилась: пожилая женщина в глуши, подстерегающая у поворота, – жутко — и добавила бы скорости. Но на раскладном столе, на белоснежной скатерти, наливалась цветом земляника; язык защекотало кремовым вкусом из детства – как когда ложкой загребаешь толченые ягоды со сливками. И я не устояла. Иногда мама покупала у таких бабушек лисички, клюкву или семечки – вряд ли что-то пошло бы не так.

Когда мотор заглох, в воздухе повисла плотная тишина. Нарушал ее лишь шелест ветра, вкрадчивый, как если бы сама чаща затаила дыхание, да хруст моих шагов. Женщина улыбнулась; в чуть слезящихся глазах сверкала доброта – смешливая, свойственная людям, к кому судьба отнюдь не ласкова. Загрубевшие, в мозолях, пальцы почернели от тяжелой работы, и, когда я встала перед ее незатейливым прилавком, она огладила ими крышки солений. Мне вдруг страшно захотелось прильнуть к ее груди, чтобы она убаюкала в объятиях и пообещала, что все будет в порядке.

– Можно земляники, пожалуйста?

Прозвучало хрипло, как по наждачке.

– Свежая, луговая, – сказала женщина, – только на заре собрала, – и принялась ловко сгибать «рожок» из пожелтевшей газеты. Затем щедро зачерпнула ягоды лопаткой, какой обычно забавляются дети в песочницах, и насыпала в «рожок», пока не образовалась горстка. Раскиснет, определила я; надо бы попросить банку, но я не стала. Только улыбнулась, вымученно, будто в щеках порвались какие-то нити.

– Сколько?

Старушка цыкнула и пошлепала меня по тыльной стороне ладони, едва касаясь.

– Нисколько, милая. Тебе это нужно – сразу видно, недомогаешь.

Испарина въелась в лоб; захотелось соскрести ее, смыть, содрать. Я смутилась, полезла в задний карман за наличкой.

– Нет, бабушка, я так не могу. – Но она перехватила мое запястье; не то чтобы крепко, скорее внезапно. Как-то глупо подумалось, что она могла бы сломать кость. Словно уловив мои мысли, она отпустила, с сочувствием подталкивая «рожок» ближе: бери, бери, к самой груди бери.

– Тебе еще пригодится. Заплутаешь – ничего не ешь, а земляники тебе на сколько-то хватит.

Странно. Очень странно. И неловко.

– Плутать не планирую. Но мне нужно съезд найти, вот к этому озеру… – Я показала ей скрин из карт, параллельно подкладывая пятьсот рублей под скатерть, так, чтобы их не сдуло, но и чтобы она заметила, когда будет складывать свои пожитки. – Не подскажете, где он? Сеть совсем не ловит.

– Как не знать, – фыркнула старушка. – Скверный этот съезд, много машин разбилось, туристы терялись – кого вывели, а кто сгинул. Тебе зачем туда?

– В гости пригласили. Друзья с работы.

Она кивнула:

– Славно, славно. Но ехать осторожно надо, – и бесцеремонно взяла смартфон: – Вот.

Нестриженый ноготь застучал по экрану, прочерчивая незримую линию. Она разъяснила подробно: от шоссе отделится тропа, а от нее еще несколько троп, каждая уґже предыдущей – держаться нужно самой широкой. Я поблагодарила ее и уже направилась к «Мазде», когда она зачем-то окликнула: «Девушка! Девушка!» Донеслось словно издалека; верхушки елей раскачивались, как морские гребни, если смотреть из-под воды. Женщина с шутливым упреком погрозила купюрой:

– Отвечу честностью на добро. Та дорога пролегает через Красный Сейд [1] – сила его влечет духов, а они любят красть людей, особенно тех, кого считают своими. Завтра большой праздник, солнцестояние, и все духи этой земли будут плясать подле него. Не смотри по сторонам и помни: все, что видишь, – неправда. Не сворачивай с тропы, и никто тебя не тронет.

Во рту появился привкус гнили, но я сглотнула его, стараясь не коситься на кулек с земляникой; отчего-то я была уверена, что в нем копошатся черви и мошкара. На негнущихся ногах вернулась в салон, завела машину и лишь двести или триста метров спустя осознала, что не дышу. Ягоды рассыпались по пассажирскому сиденью, пухлые, румяные, совершенно обычные; выругавшись, я поправила зеркало заднего вида – пожилая женщина должна была отразиться в нем, крошечная фигура, маленькая история, которая позже, возле камина, покажется мистической и забавной. Но в нем не проглядывало ничего, кроме пыли из-под колес, будто я говорила сама с собой.

* * *

На тропу я съехала там, где подсказала старушка, – возле дерева, помеченного синей лентой. «Мазду» подбросило, что-то ухнуло под капотом, мелкие камни застучали под шинами; солнечный диск размазывался по краям, насаживаясь на ели-пики. Я опаздывала, но сохраняла спокойствие: отсюда до дачи Анфисы – Агафьи – или как там ее – не больше полутора часов. А летом в Карелии закат наступает позже, если наступает вообще. Но, как бы я ни увещевала себя, сердце билось заполошно, а колени ныли, словно готовясь к тому, чтобы бежать. Это глупо, разъяренно тыкала в наручные часы я, тут все прямо, прямо и прямо, никто не заблудится в двух соснах. Индийские колокольчики звенели непрерывно, но вскоре их едва ли можно было различить сквозь лязганье машины, мотающейся по колдобинам.

Возможно, я специально не обращала внимания на время, будто стремилась отстрочить момент осознания, что это все-таки произошло. И заволновалась по-настоящему, лишь когда ориентиры, намеченные заранее, все не вырастали и не вырастали. Лес длился, точно лабиринт, сгущались сизые сумерки. Я вжимала педаль газа, но тропа будто не двигалась с места. Батарейка часов иссякала, бензин – не очень, и я похвалила себя, что наполнила бак на последней заправке, а вдобавок еще и пару канистр в багажнике.

Впрочем, они едва ли потребуются, гнула свою линию я, я доберусь – чуть позже, но какая разница? Лишь когда свет в вышине погас, будто лепесток свечи, проглоченный парафином, я достала из кармана телефон. Руки ощущались закоснелыми, чужими. Как вообще можно заблудиться на прямой полосе от пункта А к пункту Б? Где я повернула – или не повернула – не туда? И где я теперь? Представились съемки с дрона: беспредельные лесные массивы, хвойные дебри, покрывающие квадратный километр за квадратным километром, словно кордицепс, пожирающий нервную систему этой земли, зарывающийся в почву голодными древними корнями; куда ни ступи, они почуют тебя – сигнал передастся по грибницам, по щупальцам лишайника, и тебя настигнут, осушат до дна.

Телефон не разрядился, но столбики связи исчезли. Я упрямо нажала на кнопку вызова – не раздалось ни единого гудка. Ладони так вспотели, что смартфон едва не выскользнул, провалившись под кресло; я судорожно задышала, как учил терапевт, – просто паническая атака, воздух проходит в легкие, легкие качают воздух, ты не упадешь в обморок. Нужно было остановиться, но сама мысль об этом сковывала леденящим ужасом – нельзя стоять, когда вокруг лес, лес, лес на километры окрест. Тем более такой лес – старый, в котором царствует то, что в городах даже не водится.

Я включила фары, но стало еще хуже: тьма опустилась резко, убила свет, заняла собой все пространство. Не было видно ничего дальше вытянутой руки, как если бы я не ехала за рулем, а шла пешком, продираясь сквозь мрак. Иногда вдоль тонкой грани, где истаивал электрический ореол, выныривали зловещие формы: кривые остовы берез и осин, унизанные лентами, похожие на шаманов, выкапывающихся из могил; пирамиды из камней, сидящие на гранитно-мраморных выступах и подле оврагов, словно стражи-тролли. Я закрыла окна, но даже так внутрь проникало гортанное угуканье, будто что-то устроилось среди кроны.

Незадолго до сумерек я фотографировала ленты, пирамидки и спирали, выложенные галькой, как обыкновенная туристка. Но теперь они пугали, как в пасмурный день пугают соломенные чучела в кукурузном поле, облепленные воронами, или символы, вырезанные на дубовой коре. Геолокация не работала, и как бы я ни звонила матери, телефон оставался бесполезен – только неумолимо убывала зарядка. Смятение и отрицание перезревали в отчаяние: что делать? что вообще можно сделать?

Вспомнился урок английского в школе: для нас решили провести игру – будто мы потерпели авиакатастрофу и самолет упал в пустыне. Учительница раздала опросники – что вы предпримете в критической ситуации? – где за каждый верный ответ присваивалось три балла. Первый вопрос был: «Будете ли вы ждать на месте или отправитесь на поиски спасения?» Я увидела не себя, а отца: с раной на предплечье, в запыленной рубахе, с горящим взором, точно знающего, как привести команду домой – герой, принц Персии. И написала: отправлюсь на поиски спасения. Неверный ответ – минус три балла.

Только вот я не могла припарковаться у кромки леса, наводненного чем-то, что не хотелось осознавать. Не могла и подумать о том, чтобы забиться под заднее сиденье и слышать шепот, рычание, хихиканье, свист, подкрадывающиеся к стеклу… заглядывающие внутрь… Едва ли что-то напрыгнуло бы на автомобиль, гонящий так быстро, как только возможно, чтобы не разбиться. А если ждать на месте, несколько суток спустя кто-нибудь нашел бы мою «Мазду» с дверьми, раскуроченными чьими-то когтями; в салоне пахло бы мятой и трухой, но меня бы в нем не было. Меня бы не было нигде.

Я не смотрела по сторонам. Старалась сосредоточиться на трели колокольчиков, хотя они затихли бы совсем скоро – часы уже начинали мигать. Нечисть отступает с первым криком петуха – бензина хватит; его придется переливать из канистры, но не в полночь и даже не в ведьмин час, это займет лишь минуту – пережить минуту вполне реально, так?..

А затем сбоку, в мерцании фар, мелькнул человек. Я промчалась мимо, но успела уловить каштановые кудри, дождевик, пухлый рюкзак за спиной – и ботинки; массивные берцы. Такие же стояли у нас в прихожей, и мама шутливо хлестала отца тряпкой, если они вдруг оказывались где-то еще.

По инерции я проехала чуть дальше – и жестко ударила по тормозам; в машине что-то скрипнуло. Дрожащей рукой наклонила зеркало заднего вида, но оно показало лишь алчную темноту и березу-арку, свесившуюся над тропой, точно чья-то длинная шея без головы. Часы, жалобно всхлипнув, разрядились; собственное дыхание раздулось, как воздушный шар или газовый баллон. Только щелкни зажигалкой, и рванет.

Невозможно – невероятно, – чтобы отец был здесь. Но если он тоже заблудился… если выжил в какой-нибудь сторожке со Второй мировой… Он охотился и ставил силки, отличал ядовитое от съедобного. Быть может, его даже нашли, но он отказался возвращаться; говорят же, что в людях, потерявших дом, что-то ломается и им становится нужна лишь свобода – настолько, что они не смогли бы вернуться, даже если бы захотели.

Старушка предупреждала ничему не верить, и, вопреки проклевывающемуся припадку, я намеревалась внять ее совету: я чем-то отравилась, мне плохо, возможно, у меня жар, и я потерялась в одном из самых таинственных лесов России, неудивительно, что меня одолели галлюцинации. Однако когда я уже почти завела мотор, меня позвали:

– Дина! Дина!

Я не могла узнать его голос – он ушел слишком рано, настолько, что, если бы не снимки на тумбочке в маминой спальне, я бы забыла его лицо. Но что-то откликнулось, наивное, детское – и предательское. Потому что, конечно, он не мог быть здесь, как бы я ни убеждала себя в обратном. Неожиданно отчетливо возникла сцена из какого-то сериала, где москвичам разъясняли: «Нас так водят. Леший дороги путает» и «Аука озорничает – притворись, что не слышишь, не то заморочит». И: «Чтобы дороги расплелись, надо одежду наизнанку вывернуть, правый сапог на левую ногу надеть, а левый на правую».

Я не усомнилась ни на секунду, стаскивая свитер с футболкой и надевая их наоборот. Но едва потянулась к ключу зажигания, как «Мазду» ощутимо метнуло. Что-то взбрыкнуло под ней, зарокотало, заворчало. Она накренилась, а затем затряслась; я влетела лбом в приборную панель – что-то вязкое, соленое, кровь, обожгло нёбо. От металлического привкуса замутило еще сильнее, но страх перевесил тошноту, и, едва зазвенели стекла, я вытолкнула себя наружу, обдирая ладони и локти. В тот же миг окна лопнули, осыпаясь мелкими осколками. Всхлипнув, я поднялась и ринулась прочь – замирать было нельзя: машина скрежетала, будто вопила, и ходила ходуном. Где-то рядом кто-то хохотал – истерически, надрывая связки.

Надеясь, что рано или поздно тропа приведет хоть куда-нибудь, я бросилась бежать по самому центру, словно, если бы соскользнула на обочину, меня тут же утащили бы. Однако очень быстро поняла, что идти, никуда не сворачивая, не получится: здесь не было ни единого фонарного столба, и, стоило отдалиться от машины, темнота стала кромешной – настолько, что не определить, где верх, а где низ. В попытке сориентироваться я обернулась; фары «Мазды» скакали, вертелись вдали, точно спятившие болотные огни. Что-то хрустнуло под стопой, укололо, и, ахнув, я рухнула куда-то – по острым камням, сучьям и кочкам.

Превозмогая ноющую боль в щиколотке, я встала, но вскарабкаться на холм уже не смогла. Овраги не должны были быть такими крутыми, но теперь вздымались мокрой стеной, с которой соскальзывали пальцы. Я загребала ее, едва чувствуя, как под ногтями застревает каменная крошка и как сырость пропитывает одежду; скулила:

– Нет, нет, пожалуйста, нет… – и что-то во мне дребезжало, как струна перед тем, как оборваться. Этого не могло происходить на самом деле. Я не героиня страшной сказки. Но кто-то смеялся, захлебывался весельем, топотал, а я взбиралась и скатывалась по склону, взбиралась и скатывалась, пока не выбилась из сил. Позади угрюмо молчала громадная чаща. Фонарик, компас, веревка, нож – все, что я взяла с собой «перестраховки ради», осталось в багажнике – даже с ними мои шансы не были велики, но теперь…

Я уткнулась лицом в траву и заплакала.

А затем подул ветер. Легкий, теплый – наверное, южный – и принес настойчивый шепот:

– Дина! Дина, сюда!

Следовать за ним было бы глупо. Я не хотела быть жертвой, спотыкающейся о бурелом и кричащей чье-то имя в тишине, что ненавидит быть нарушенной – только чтобы чудовище с длинными лапами освежевало и распяло меня между соснами. Но нужно было идти хоть куда-то: что бы ни сыграло со мной эту шутку, оно едва ли закончило – никакая нечисть не отпускает людей так просто, – а сталкиваться с ним лицом к лицу я горела желанием еще меньше, чем углубляться в чащу. И, припав на ногу, то ли вывихнутую, то ли раненную веткой, заковыляла в лес. Не к голосу и не от него; просто – подальше от визгливого хохота, звучащего так, будто стая бешеных птиц с человеческими гортанями слетелась на вальс.

* * *

Не могу сказать, как долго блуждала, утратив зрение, без цели и чувства направления. Днем небо было ясным, но теперь сквозь плотную крону не брезжило ни единой звезды. В конце концов, зрачки привыкли к темноте, но даже так я то и дело натыкалась на стволы, падала и ни за что не указала бы, откуда пришла. Икала, вытирала слезы, периодически останавливалась, чтобы проглотить всхлипы, но продолжала хромать, утешая себя: Здесь должно быть много деревень. Мама говорила, на озере не будет одиноко, ведь там есть соседи. Я к кому-нибудь да выйду — хотя не видела деревень уже очень давно.

Я словно погрузилась в безмятежный пруд, только вода в нем была черная, а в непроницаемых безднах таилось нечто древнее и гибкое. Дремлющее, пока не тревожить его и не задевать его хвост. Из уважения к нему я старалась не шуметь, хотя не умела ходить, не ломая сучкиґ и не ахая, когда мшистая почва проседала под подошвами. Может, и к лучшему, что фонарь остался в машине: если бы луч проредил тьму, та ощерилась бы, и что-то непременно наказало бы меня за дерзость.

Голос – «Дина! Дина! Сюда!» – преследовал, точно ворон, который хотел, чтобы я шла за ним: улетал вперед, а обнаружив, что я отстаю, возмущенно прилетал обратно, но никогда не приближался так, чтобы его можно было разглядеть. Я брела, брела и брела, молясь, чтобы случайно не угодить в топь; долго, будто даже дольше, чем ехала сюда. И «Дина! Куда ты? За мной!» стало почти привычным, как хлопанье крыльев ночных охотников. В какой-то момент, зацепившись штаниной за бревно, я прошипела:

– Заткнись! Тебе меня не обмануть.

В голосе послышалась обида:

– Дина! Дина!

Но мне сказали не верить ничему, и я положилась на удачу, хотя та не то чтобы когда-либо мне сопутствовала. Впрочем, удача или нет, солнце должно было взойти рано или поздно, и тогда я поняла бы, где восток, а где запад, прочитала север и юг по мху. Оперлась бы о координаты мира, как о посох. Однако время текло, а небеса все не окрашивались полосами зари, будто ночь бесконечно бежала из одной части песочных часов в другую. Желудок, и без того пустой, пронзала требовательная боль, но я не наткнулась даже на ручей, чтобы заполнить его хоть чем-то.

В конце концов – спустя час, или два, или пять – ноги отказались подчиняться, и, привалившись к дереву, я сползла в его корни. Те бугрились, словно предлагая защиту, и я калачиком свернулась между ними, обняв колени. От стресса и броска по пересеченной местности я взмокла и тряслась от холода; к тому же ночь не была теплой. Зуб не попадал на зуб, бедра сводило судорогами. Я сняла свитер, зарылась в ворох листьев, но это не помогло – озноб устраивался в мышцах, прорастая, словно плесень. Как в той глупой фантазии, которой я развлекалась весной: будто, стоя в поле с мокрыми волосами и по-русалочьи бледной кожей, обрету единство с чем-то. Только единства не было; была лишь смерть.

Говорят, те, кто погибает от гипотермии, просто засыпают, но надо мной сон не смилостивился. Я лежала то в сознании, то вне его, и существовала для меня лишь дрожь, дрожь, дрожь, жажда, голод, жажда, жажда, дрожь. И это не заканчивалось. Только нечто, что не было моим отцом, каркало:

– Дина! Дина, вставай!

– Нет, – вяло огрызнулась я.

И сомкнула веки. Я была уверена, что не засну, но дрема – поверхностная, лихорадочная – все же сморила. Полуночный лес проступал сквозь нее акварельными пятнами; наверное, спала я чутко, как дикий зверь, вернувшийся туда, где ему положено быть. Мерещилось, будто я вижу каждый лист в кроне, слышу, как вытягиваются цветочные стебли и наслаиваются друг на друга древесные кольца. И все это – в солнечном свете, в том эфемерном его ореоле, что бывает лишь в детстве, ранним июньским утром. Я лежала в корнях дерева, и вокруг благоухали ландыши; кто-то смеялся вдали, но по-хорошему, как резвящиеся «лесные юноши и девы». Хотелось пойти к ним, но я устала – настолько, что уже почти не чувствовала голода. И не заметила черные глаза, вперившиеся на меня откуда-то – не из этого сна, а из другого, темного, места; мудрые и безумные, как у коршуна.

* * *

Разбудили меня мелодичный соловьиный щебет и свет, яркий, будто над лугом, а не в дремучей чаще.

В дремучей чаще, спохватилась я и взвилась, но тут же рухнула обратно, в колыбель из палой листвы, вскрикнув от боли. День отвоевал свое первенство, но во мне по-прежнему плескалась ночь: я едва выпрямила руки и разогнула скованную поясницу; стесанные ладони, локти и колени раздулись и ныли. Холод, пусть и не убил меня, оставил кое-что после себя – мигренью вреза`лся в вискиґ, ломил кости и, быть может, все еще убивал, просто медленно. Но по крайней мере, я могла оглядеться – и заозиралась, тут же понимая, отчего мне было так тяжело.

Я взбиралась в гору: деревья лавиной спускались по скалистому холму, цепляясь за его покатый бок; тут и там, точно дельфиньи спины, торчали валуны. Лес простирался во все стороны, и ландшафт кренился вниз, как если бы ровная земля была где-то очень далеко. Сквозь крону не виднелось ни единой дороги; ни один столбик дыма не вился из поселка. С курса я сбилась окончательно – бесполезно определять восток и запад, юг и север; я ни за что не вернулась бы к шоссе – не то что к нужному, а хотя бы к какому-то.

В иных обстоятельствах я блаженно потягивалась бы в постели в приозерном домике; уселась бы на крыльце и ела землянику со сливками огромной деревянной ложкой. У Аллы – Алины – или как-там ее – наверняка должна быть сувенирная ложка. Но я отключилась в грязи, к штанам налип мох, и когда я опять попробовала встать, тот раскрошился на пестрые ошметки. Быть может, по заветам учительницы английского, тут и стоило остаться, поставить шалаш, дождаться спасателей. Только вот едва ли меня нашли бы так далеко от брошенной машины, а воспаление в ранах и простуда разделались бы со мной быстрее. Сидеть сложа руки было нельзя.

Неподалеку как раз змеилась узкая тропинка. Протоптали ее совершенно точно не люди, а скорее олени и кабаны, и я не лелеяла надежд, будто она выведет к кому-то, и все же ходили по ней явно много и часто – на том ее конце наверняка бил родник. А пить хотелось нестерпимо.

Едва я оттолкнулась от дуба, приютившего меня, и сделала шаг, второй, третий, подволакивая ногу, как услышала смех. Тот же, что и вчера, – не истерический гогот, а лучистый, серебряный. Так смеются юноши и девушки, перепрыгивающие через костер. Солнцестояние, сказала старуха у обочины; вдруг там такие же приезжие, решившие устроить праздник, и они заберут меня домой?

Только вот нутром, на уровне инстинкта, я знала, что это не так. Первое время я ковыляла по тропинке так резво, как могла, но чем выше, тем более искаженным выглядел мир вокруг – словно в зеркале, отражающем реальность идеальнее, чем она есть. Птицы, пусть и пели прямо над головой, не показывались на глаза, а пчелы, опылявшие цветок за цветком, расплывались золотым пухом; здесь не пищали комары, а впереди стелилась прозрачная дымка, будто скрывающая что-то важное. Слишком прекрасно, слишком благостно. В мифах смертные порой случайно видят запретное – охотник, осквернивший своим взором богиню и ее спутниц, женщина, подсмотревшая за таинством посвящения юноши в мужчину. Я бы отвернулась, но у меня не было выбора, и в конце концов тропинка вывела меня на плато, выдающееся над пропастью.

Добраться до него можно было лишь путем, которым пришла я: другие его стороны круто обрывались вниз. Деревья здесь почти не росли – лишь обрамляли площадку, на которой, словно кладбищенские насыпи, балансировали пирамиды из камней: из гранита и песчаника, из мрамора и, кажется, кварца. А на самом краю, на отполированном валуне, парящем над бездной, громоздился сейд.

Красный Сейд, подсказал голос пожилой незнакомки. Неистово-багровый, словно кровь, сочащаяся изо рта идола. На плоском валуне, похожем на алтарь, лежали три небольших камня, а на них – еще один исполинский валун. Что-то во мне завибрировало от натяжения, от безмолвного, но властного приказа приблизиться. На секунду померещилось, будто он трепещет, как живое сердце, сильное, влажное. Теплое. Почти против воли я представила, как приникаю к нему, вгрызаюсь в него зубами, глотаю скользкий кусок. Насыщаю себя. Заполняю дыру внутри.

Завороженная, я не сразу обратила внимание, что поляна отнюдь не пуста, и среди сооружений из камней и у подножия сейда собрались люди. Все – в белых платьях и рубахах, подпоясанных алыми и золотыми лентами, такими же, как те, что повязывали на древесные ветви. Кто-то играл на гуслях, кто-то – на флейте, но, едва я ступила на плато, музыка и смех смолкли, и все они обернулись ко мне, резко, будто чья-то ладонь дернула марионеток за нити.

Я закричала бы, если бы не сухое горло: за людей их можно было принять лишь издалека, но, если на самом деле посмотреть, становилось очевидным, что их тела – просто форма. Они не двигались, но не так, как не двигаются люди; застыли вплоть до складок на одежде, и мерещилось, будто их челюсти раскроются и обнажат сокращающийся зев, или стоит смежить веки, как они вырастут прямо перед тобой, заглотив твое лицо. Своих лиц у них не было: их скрывали маски, выструганные из дерева, вырезанные из горных пород, сплетенные из соломы, сложенные из бумаги, – и все без щелей для глаз. Но меня они видели. Несколько мучительных мгновений я ждала, пока кто-то принюхается и ринется, заулюлюкает, созывая охоту. Однако они лишь кивнули – одновременно, с жутким шелестом ткани – и музыка полилась вновь. Не-человек с длинными когтями заиграл на свирели, просунув ее в пустоту под капюшоном; девушка с коровьим хвостом, чья кисточка дергалась под подолом, перебирала струны арфы.

Все духи этой земли будут плясать подле него. Солнце – слишком крупное, занимающее треть неба, – пожаром осеняло долины и каньоны, простирающиеся внизу, а духи водили хороводы, пока Красный Сейд источал кровь. Неужели они ее не замечают, поразилась я – струи, окропляющие алтарь, капающие на почву; духи ходили босиком, и бордовые следы отпечатывались на их стопах. Но затем один из них подставил кубок под вязкую жидкость, наполнил его до краев и, опустившись на четвереньки, припал к нему, жадно лакая. Позвонки из его спины торчали, словно у горгульи.

Я пошатнулась, внезапно обессиленная, и упала бы, если бы меня не подхватили под локти.

– Идем. Идем за стол, идем.

Я трепыхнулась еще прежде, чем взглянула на того, кто держал меня, и держал крепко, – рванулась, но он не позволил отстраниться. Повторил:

– Идем. Идем, – и только тогда я обернулась к нему. Больше по случайности – не хотелось видеть вообще ничего, разве что очнуться в собственной постели, но руки юноши, говорящего как ворон, никуда не делись. Он и сам походил на ворона: высокий, по-птичьи несуразный, с копной каштановых кудрей, торчащих из-под вороньей же маски. Разум вопил бей и беги, бей и беги, но нечто темное, бархатное, чужое сглаживало остроту, увещевало – оставайся. Бежать все равно некуда. И я разрешила юноше-ворону усадить меня за стол, ломящийся от яств.

Тот располагался под еловыми лапами, в приятной тени, так, что отсюда открывалась вся поляна целиком. Но мой взор приковывал лишь Красный Сейд; с углами, ограненными так, как не смогли бы отполировать человеческие инструменты, оплетенный тугими жилами. И он пульсировал, как если бы что-то толкалось в нем… дитя в утробе или зверь в яйце. Меня передернуло, и я почти вскочила, чтобы броситься прочь, но чья-то ладонь сжала мое предплечье и утянула обратно.

Девушка в маске-росомахе, тяжелой, выпиленной из мрамора, – единственная маска со щелями, сквозь которые горели черные пронзительные глаза, – поставила передо мной похлебку и протянула рог с пивом. Сочное мясо плавало в бульоне, припорошенное луковыми кольцами; пивная пена лопалась и шипела, и я едва не влила его в себя залпом – так ужасно хотелось пить, заполнить живительной влагой трещины от засухи. Но руки не поднялись: здесь ничего нельзя брать. Заплутаешь – ничего не ешь. Однако голод и жажда мучили, как если бы я скиталась по лесу месяц, а не день. Трое суток без воды, несколько недель без еды, если повезет набрести на орешник, – вот сколько мне отпущено, если не принять угощение. Медовые окорока, рыбные калитки, пирожки с капустой, ягодные горсти, наливные яблоки и груши, плошки с ухой, соленые грибы… на белой скатерти, будто на самобранке, ничего не иссякало.

Музыка завивалась нотным кружевом. Духи вокруг болтали, смеялись, подшучивали друг над другом, чокались рогами с хмелем, нахваливали стряпух и не обращали внимания на меня. Лишь юноша-ворон, заметив, что я не притрагиваюсь к трапезе, клювом подвинул вилку ближе к тарелке:

– Ешь. Ешь.

– Надо поесть, – вторила ему девушка-росомаха. – Это только кажется, что солнце высоко, а не успеешь оглянуться, уже вечер. До заката надо поесть обязательно.

– Что будет, если не успеть?

Она усмехнулась:

– Останешься тут. Одна. А в наших лесах всегда лучше ходить с кем-то, – и заговорщицки наклонилась ближе: – Одинокие призраки самые несчастные, и твари покрупнее часто ими закусывают.

– Я не должна быть здесь.

Она передернула плечом:

– В солнцестояние колесо для каждого поворачивается так, как он того достоин, и если Красный Сейд избрал тебя, значит, тебе предначертано быть здесь.

– Меня ждет мама. Я должна вернуться.

– Врата открываются лишь один раз. Ешь.

– Ешь! Ешь!

Живот вывернуло болью, закружилась голова. От роскошной пищи стелился чарующий аромат, и от желания затряслись руки, но я сглотнула слюну: отчего-то я была уверена, что не смогу остановиться. Буду жрать, жрать, пока стол не опустеет – только он не опустеет никогда. Ото всего – и от оленины, и от кабанины, и от крольчатины, и от грибов, и от ягод, и от трав – тонко, едва уловимо пахло падалью. Быть может, по подносам, мискам и супницам были разложены шматы этого живого заразного камня, что будто бы наблюдал за мной – и ждал, когда я приму его в себя.

На ломтик лука в тарелке приземлилась муха, зашевелила лапками. В воздухе висела илистая духота, и в ней колыхался раскаленный солнечный свет. Вспомнилась книжная пыль, кружащая в коридоре, и кроссовки, с яростью затолканные подальше в гардероб; отцовская фотография на прикроватной полке. И мама, моя неунывающая, несгибаемая мама, порой молчаливо глядящая в окно, пока за ним не начнет смеркаться… будто кто-то вот-вот пройдет по дорожке к подъезду и нажмет на дверной звонок.

Интересно, танцует ли мой отец с духами, просто в другом месте, с созданиями иной земли?

Девушка-росомаха, словно ощутив мою тоску, погладила меня по запястью:

– Ты привыкнешь. Путь к Сейду находят лишь те, кто не создан для людского мира, кому в нем плохо. А с нами тебе будет хорошо. Нам всегда весело, и мы никому ничего не должны, кроме леса.

– Мне не было плохо, – возразила я и повернулась к красному камню. Солнце почти вошло в зенит, сияя точно над Сейдом – хитро прищуренное кошачье око, созерцающее своих детей.

Я не намеревалась сдаваться так просто. Честно. Представила, как переворачиваю тарелку, разбрызгивая гнилой бульон по скатерти, встаю и иду прочь. Но тут же, как наяву, услышала пронзительный визг ярящихся духов, скрежет когтей по скалам, топот и гогот и увидела, как они скидывают свои маски, а под ними – пасти, морды, челюсти, нашинкованные клыками. Нет ничего ужаснее, чем неуважение. За него могут и растерзать – заживо, со спины, вытягивая лопающиеся куски мышц и жира.

Умирать я не хотела. И подумала: возможно, кому-то просто суждено исчезнуть. Пропа`сть – если не здесь, то где-то еще. Возможно, здесь – не самый худший вариант: среди опушек и лощин, среди ручьев и озер, под кристально голубым небом. У меня не будет дома, но будет трава, прохладная от росы, в которой можно лежать, любуясь рассветом; будет тропа, по которой научусь ходить, как лань или лиса. Смогу, как мечтала, бежать без усталости, наперегонки с ястребом в вышине, и хватать путников за ноги, уволакивая в омут или нору, где утоплю или защекочу до смерти. Сольюсь с тьмой между деревьями – и никто меня не найдет. Кроме ворона, что сядет мне на плечо или на макушку, пока я выслеживаю добычу – или стою посреди ничего, наслаждаясь тем, как солнечные огни танцуют на цветочных бутонах. А ближе к зиме я босиком ходила бы по льду, слушала его песни и спала под сугробами. Зов дороги стал бы моим спутником; и будучи духом этой земли, я исходила бы ее вдоль и поперек. Быть может, мне даже положена своя шкура, новая кожа сильного зверя.

Ты ведь сама хотела исчезнуть, упрекнул голос внутри, так зачем бороться? Теперь, когда у тебя нет ничего – и есть все.

– Я буду скучать по матери, – сказала я. – Если останусь, я смогу ее позвать?

– Да, – ответила росомаха. – Со временем, когда окрепнешь.

Я кивнула:

– Хорошо, – и нерешительно зачерпнула мясную похлебку.

Джой Моен

Дети мха и полыни

Прежде чем окончательно открыть глаза, Ведана медленно выдыхает воздух из ноздрей, будто дух испускает. Лицо ее безмятежно, словно и не снились мгновение назад короткохвостые бесенята, словно не рвали душу, не тянули за руки и ноги, грозясь разорвать на части. В фиолетово-голубых глазах отражается застарелая печаль, привычная молодому сердцу. Да и кто ее не чувствовал теперь, эту всепоглощающую грусть, что хуже болота, вязкого и тягучего, на котором стоит деревня. Особенно горестно становится в такое чудесное время, когда занимается рассвет. Солнце ласково румянит щеки, нежный ветерок треплет за пшеничные локоны, а легкая дымка гуляет меж травинок в поле, оседая каплями росы, предвещая знойный день.

Еще совсем недавно Ведана позволила бы себе понежиться подольше на примятых стеблях полыни, вдыхая ее умиротворяющий терпкий запах пыли и прохлады, но сейчас, когда матушка предана земле, а старшая сестрица, Казя, слаба здоровьем, не время блаженствовать. Близ праздника летнего солнцестояния дел в деревне немало, особенно у тех, кто ведает больше остальных: насобирать да насушить трав, умаслить домовых и дворовых, посетить больных, – и как бы хорошо ни было у кромки леса, куда не ступает нога даже случайного путника, пора возвращаться. Лишь бы у Кази хватило сил побороть измучивший ее недуг, только бы выстояла, негоже деревне без защиты стоять. Не успела матушка в земле покой обрести, как зашлись лаем собаки, чуя неладное, зашумел недобро лес могучими ветвями, горько заплакала младшая сестрица Греза. Ежели не сможет Казя встать вместо матушки на защиту деревни, придет черед Веданы. Знать бы наверняка собственную судьбу, чтобы если не отвратить, то хотя бы готовой быть ко всем ее превратностям, но ворожеям так далеко заглядывать не положено.

Думать о плохом не хотелось, и девушка смежила веки, чтобы выкрасть еще минутку покоя до того, как гомон деревни и чужие беды опутают силками до самого позднего вечера. Откуда-то с краю поля донесся слабый крик птицы, а уже через мгновение граянье вороны заставило Ведану рывком сесть на месте, озираясь по сторонам. «Пожалуйста, только бы не в нашу деревню, пролетай, пролетай мимо», – взмолилась девушка, прижимая кулаки к груди, но настырная черная птица, как назло, опустилась на сук давно упавшего полусгнившего дерева, утопленного в почву, и, повернув голову набок, пронзительно крикнула.

– Кыш! Прочь отсюда! – поднялась на ноги Ведана и топнула, чтобы спугнуть нахалку, но та лишь блеснула глазами-бусинками, продолжая твердить свое. Быть беде, коли воронье в клюве весть несет. Ничего не поделаешь, отказаться нельзя. Хоть бы обозналась глупая птица, хоть бы ошиблась, только бы с Казей ничего не случилось.

Подпоясав простое льняное платье потуже, Ведана направилась в сторону деревни по протоптанной ею же дорожке. Чоботы [2], покрытые высохшей грязью и пылью, то и дело запинались за кочки, попадали в капканы из туго скрученных между собой трав. Невдалеке показались частые приземистые домики, будто специально сгрудившиеся вместе для защиты от опасностей извне. Покрытые мхом, поросшие сорняками крыши укрывали жилища от посторонних глаз. Вокруг все полнилось жизнью, цвело. Смотришь по сторонам, и глаз радуется, даже сквозь плетень пробивались жгучие листья крапивы и душистая зелень смородины, будто неведомы природе беды человеческие. Не щадит она ни чувств людских, ни душу, что распахивает свои теплые объятия навстречу новому дню, ни руки, что неустанно возделывают матушку-землю, ни сердца, трепещущие от надежды. Знай себе красками да плодами щедро одаривает, восхвалений ждет за работу тяжелую.

Рано просыпается деревня, только светило небесное лучами всеведущими землю прощупает, а человек уже тут как тут, за водой к колодцу с ведрами топает, стол к завтраку накрывает, белье всхлапывает, готовясь для работы в полях. Две девицы отворили двери и ставни окон, чтобы впустить приятную прохладу, и судачат у порога, малых деток держа на бедре. Проводили Ведану суровым взглядом, недолюбливают, но чуть что обязательно наведаются, чтобы мазей и настоев лечебных спросить. Привыкла девушка к подобному отношению, сколько себя помнила, так было всегда, но порой сердце отчего-то желало иного, чтобы добром на добро соседи отвечали не раздумывая.

В начале деревни колодец встречает путников, никому не отказывая в нужде промочить горло. На каменном его кольце стоит мальчонка, лет шести, и смотрит в бездонную глубину. Оборванец, сразу видно, щеки измазаны грязью, одежда не по размеру висит мешком, явно досталась от отца. Опасно стоит на краю, вбок накреняется, того и гляди сгинет. Ведана прошла было мимо, чужие дети не ее забота, но остановилась, призадумалась.

– Чего делаешь? Помереть хочешь раньше времени? – прикрикнула на мальчишку девушка, обойдя с другого края колодца и скрестив руки на груди.

– А тебе что за дело? Не видишь, занят я! – Несмотря на то что речи его казались взрослыми, надулся паренек, словно дитя малое, коим ему и положено быть, и еще ниже склонился он к густой непроглядной темноте колодца.

– Да мне, собственно, все равно. Спросила, только чтобы совесть свою успокоить, но коли так хочется, прыгай. Все равно потом Углешка в прах обратит. – Пожав плечами, Ведана пошла прочь и спрятала улыбку, убедившись, что ее слова произвели нужный эффект. Мальчишка резво спрыгнул с каменного кольца и бежал теперь впереди девушки, к ней лицом.

– А-а, ты же ведьма! Ведьма, а, ведьма, погадай мне, я тебе отплачу как следует, – заулыбался мальчик, вытирая сопли застиранным рукавом.

– Да что у такого, как ты, может быть. Не трать мое время, уйди с дороги! – шикнула на него Ведана, но тут паренек вытащил из кармана золотое колечко и покрутил им прямо перед носом ворожеи.

– А вот что! Не погадаешь – всем расскажу, что ведьма свои обязанности в деревне не исполняет, и тогда-а… – Оборванец сделал многозначительную паузу, позволив Ведане самой представить искаженные злобой лица, бранные речи и крепко стиснутые кулаки. И без того жители в деревне не слишком доброжелательно настроены к ремеслу ее семьи.

– Стащил у кого, небось…

– Ничего я не крал, это кольцо так давно у нас в семье из поколения в поколение передается, что уже и забыли, для чего его хранить надобно. Все равно младыми помирают, скоро и мой черед придет. Бери! – Мальчонка сунул Ведане украшение в руку и, насупившись, стал ждать предсказание. Предчувствие беды нарастало комом в груди, нужно поспешить к дому, убедиться, что с сестрами все в порядке.

– Ладно, только побыстрее. Плюнь на землю, давай!

Мальчик сделал, как велено, и внимательно следил за тем, как низко склонилась Ведана, что-то тихо нашептывая, тонкой палочкой помешивая пенистую влагу.

– Интересно получается. Кому повешену быть, тот не утонет. Оборванец, а судьба у тебя хорошая. Проживешь все до капельки, что отмерено, и свое возьмешь. Будет что детям оставить, – отряхнув подол, произнесла ворожея.

– Брешешь! Какая же судьба хорошая может быть, коли через десять зим помирать! Обманула ты меня, ворожея, я все про тебя расскажу! – заплакал мальчишка, утирая глаза грязными кулаками, и отчаянно мотая головой. Ведана едва слышно вздохнула, поглаживая ребенка по макушке. Очень уж знакома ей была эта боль, но пройдут годы, и он, как и все, примет свою долю.

– Ты бы воспротивился в любом случае, верно? Хоть плохое, хоть хорошее я скажи, а посему пусть будет так.

Оставив ребенка играть подле рябинника, усыпавшего белыми лепестками землю вокруг, будто снегом, Ведана, подобрав руками юбку, бросилась к дому. Проснувшаяся деревня полнилась звуками оживающего быта, ничего не нарушало покой жителей. Покосившаяся от старости изба встретила девушку безмолвными окнами, занавешенными тряпками, запертой на засов дверью и черной от копоти трубой. Ни Кази, ни Грезы дома не оказалось, об их недавнем уходе говорили закинутые льняным полотном полати [3], заправленная свежая лучина для вечерних посиделок и оставленные на обычно пустующей лавке у печки травы. Ушли в спешке, вероятно, кому-то в деревне срочно понадобилась их помощь. Облегчение теплой шалью легло на плечи. Ошиблось воронье, как пить дать. Не пристало и Ведане опаздывать, а потому, собрав в узелок скудный обед, состоящий из двух пирогов с ягодами, поспешила из избы, но не успела и порог перешагнуть, как ее уже ждала давняя подруга.

– Ты-то мне и нужна, Ведя! Хорошо, что застала тебя вовремя. Помощи просить хочу. Душу проводить надобно, покараулишь чуток? – как всегда весело, каким бы ни был повод, произнесла Углешка, любовно поглаживая подушечкой указательного пальца по гладкому серпу, блеснувшему в свете солнца. Сколько помнила себя Ведана, Углешка жила в деревне, проводила похоронные обряды, почитала мертвых, давая последние наставления, и дарила утешение живым, оплакивая утрату. Никто не знал ее настоящего имени, прозвав по роду деятельности. Говаривали, что однажды она просто пришла в деревню и осталась здесь жить. Но в одном местные были уверены точно: девочка, чей облик оставался неизменным с годами, сродни богине, спустившейся свыше. Прогонять ее никто не собирался, мало ли что может статься, прогневай люди Углешку, да и сильно не боялись, зная, что дружбу водит с мертвыми, а живые как таковые девочке неинтересны.

Независимо от времени года, она носила черное одеяние до самых пят, не покрытые капюшоном белые волосы неизменно забирала в конских хвост, и, несмотря на юный облик, в глазах ее отражалась вековая мудрость. Углешка знала о злых духах больше остальных, обучала местных ворожей, если того хотела или когда изнывала от скуки, но прямого вмешательства не допускала, оставляя честный хлеб Ведане и ее сестрам, особенно когда их помощь требовалась во время обрядов. Слабее становилась Углешка, и, чтобы не воспользовался этим нечистый дух, требовался присмотр ведуний.

– Ой, а что, уже пришла пора? – спросила Ведана, крепче сжимая в пальцах узелок.

– Да, Саедане аккурат шестнадцать лет минуло. Уже и костер развели. Поспешим.

По высохшей трясине, дальше через поле, окруженное редкими березами и осинами, вышли девушки к кладбищу без указателя – захочешь, а не пропустишь. Босые стопы Углешки без страха ступали по примятой чужими лаптями траве, а заросли, казалось, расступались сами, стоило им завидеть острый серп в руках жрицы. Многочисленные деревянные кресты изо всех сил цеплялись за глинистую почву. Выступали перед холмиками земли, поросшими зеленым мхом, полком бессмертных защитников, напоминающих об исповедимости конца жизни.

В центре кладбища, в вырытой много зим назад яме, глубиной с человеческий рост, пылал костер, подкармливаемый уложенными на дно ветками и поленьями. Его яркие и горячие языки чернили землю вокруг. У заранее подготовленной могилы столпились люди, родственники и зеваки, тяжело вздыхая и причитая, страшась своей и чужой участи. Младшие братья и сестры Саеданы окружили ее кольцом, крепко сжимая в последних объятиях. Сама девушка замерла, не в силах даже смахнуть катящиеся из глаз слезы, онемевшие губы заметно дрожали, но с них ни слова не могло слететь. Печально, что жизнь ее подходила к концу, а девушка не успела даже обзавестись мужем и детьми и потому стояла теперь, наряженная в красивое белое платье с рюшами, подобно невесте.

– Не бойся, Саедана. Я о тебе позабочусь, как и обо всех остальных. Желаешь, землю буду есть [4], что все сделаю, дабы тебе хорошо на том свете гостилось? Навещать тебя буду обязательно, не плачь, моя милая, одну не оставлю. Прах соберу и похороню как полагается, – успокаивала девицу Углешка, нежно поглаживая по спине, – пойдем, Саедана, время пришло.

Жар огня близ ямы нещадно щипал кожу, Ведана почувствовала, как подмышки взмокли, а по пояснице щекотно скатились капли пота, наблюдая за тем, как Углешка, переплетая пальцы с Саеданой, повела ее на мучительную смерть. На лице жрицы несмываемой маской застыла решимость, девочка поджала маленькие губки и подняла над головой заветный серп.

– Молись, Саедана. Да услышат тебя боги, да помогут возродиться в новом обличье! Оставь сомнения, дева, не страшись смерти, как не страшилась и жизни! Существуем в муках и умираем так же, лишь тогда наша жертва будет принята.

– М-матушка-з-земля, услышь м-меня, я т-т-твое дитя. Я обращаюсь к тебе со всей любовью. Я есмь то, что я есмь! – С каждым последующим словом речь девушки обретала уверенность, дрожь в голосе утихала, словно стоя на краю обрыва, она вдруг увидела нечто неподвластное тем, кому еще предстояло жить. И Саедана, и Углешка смежили веки, набирая в грудь побольше воздуха, одна – чтобы насладиться сладостью последнего глотка, вторая – уловить связь с богами и действовать их рукой. Уже через мгновение Углешка взмахнула серпом, отрезая невидимые нити жизни и рассекая нежную плоть девицы. Каким бы ужасным ни казалось последнее, оно слыло необходимостью, жестом милосердия. Ведана не могла отвести взгляда от хлынувшей густой крови, тотчас зашипевшей в огне, бесстыдно обнажившейся багряной плоти и распахнутых бледных губ Саеданы перед тем, как ее поглотило пламя. Оранжевые и желтые всполохи игриво трепетали, облизывая безжизненное тело, будто наслаждались пиром, устроенным в их честь. Громко закричала Углешка, вторя плачу детей, скорбя со всеми. Из глубоких рукавов ее вслед за телом канули в яму крылья диких голубей, краюшка хлеба и щепоть соли, чтобы душа Саеданы как можно легче воспарила над деревней. Песнь скорби еще долго разносилась по полю, пока огонь не насытился, окончательно погаснув.

– Все прошло хорошо. Спасибо, Ведя, за помощь. Ни один дух носа не показал, видать, костра испужались, – смахнув со щеки последнюю слезу, сказала Углешка довольным голосом, – не забудь собрать Адамову голову на Ивана Купалу. Эх, вот бы хоть раз увидеть Царя-Архилина [5], что произрастает целебный корень из груди мертвеца, да только где ж среди пепла его сыщешь.

Углешка спрыгнула в яму, когда Ведана наконец пришла в себя и подала жрице деревянную шкатулку с выжженным на ней незнакомым знаком. Спроси девушка, и Углешка не ответит, лишь хитро улыбнется да подмигнет голубым, почти прозрачным глазом, мол, мне твои дела неведомы, и ты в мои не лезь. Мимо проходящие жители деревни перед возвращением подходили к яме, благодарили жрицу, низко кланяясь, а после понуро брели по знакомой тропинке. Сколько бы раз на пути ни стояла смерть, а каждый ее приход первым ощущается, оставляя шрамы и рубцы на костях. Несколько парней и девиц остановились подле Веданы, нервно заламывая пальцы и топчась на месте в ожидании, когда ведунья обратит на них внимание. Стоило ее взгляду украдкой коснуться локонов стоящей ближе всех девушки, как местные наперебой принялись рассказывать о постигших их бедах.

– Что вы клохчете, аки глупые куры! Говорите по очереди, а ты, Ведана, не давай им на себе ездить, загонят же! – гаркнула из ямы Углешка, подняв голову от пепла, который сгребала руками в шкатулку. Откашлявшись, парнишка постарше сделал шаг вперед, снимая поярковую [6] шляпу.

– Прости, ведунья, очень уж помощь твоя нужна. Завелся в полях черт какой, работать не дает, а без запасов мы все по миру пойдем раньше срока. Успеть бы рожь посадить, а он нещадно досуха выпивает задержавшихся допоздна мужиков.

– Как черт-то твой выглядит, знаешь? – скрестила руки на груди Ведана, с прищуром поглядывая на паренька.

– Я-то сам не видал, но люди говорят, высокий, шустрый, на теле ни единого волоска, глаза горят, а зубы как есть острые колья. На четвереньках, словно дикий зверь, на мужиков прыгает.

– Чем отплатишь, молодец?

– Бери что хочешь, ничего не жалко, лишь бы от черта избавиться, – развел руками парень, а в глазах страх плещется.

– Что ж, будь по-твоему. Избавлю от нечисти и плату возьму, в долгу не останешься.

Не сдержавшись, парень выдохнул от облегчения, что ведьме служить не придется, и, водрузив шляпу на голову, кивнул, скрепляя договор.

– Сестер моих не видывали, случаем? – спросила Ведана, помогая Углешке выбраться из ямы со шкатулкой, полной священного пепла.

– Нет, ведунья, не встречались.

В этот миг, не успели они и шагу ступить, раздался звон колоколов прямиком из деревни. До поля он доходил пронзительными отголосками, словно бьющиеся о края утеса волны, оповещая всех в округе о случившейся напасти. Мужики и бабы поспешили к деревне, оставив одних замерших на месте жрицу и ворожею. Переглянулись девушки и, не сговариваясь, одновременно направились на звук, не предвещающий ничего доброго.

Локтями растолкав столпившихся у домика на окраине зевак, Ведана и Углешка подошли ближе. Парни и девушки, потворствуя праздному любопытству, охали и вздыхали то ли от страха, то ли от облегчения. Завидев их, молодая хозяйка, сама еще дитя, за юбку которой прятался старший сын лет пяти, запричитала, бессвязно что-то бормоча, прижимая как можно сильнее к груди новорожденную малышку. Так ничего и не добившись от девицы, Ведана нырнула в проем открытой настежь двери и шумно втянула вставший поперек горла воздух. На полу посреди крохотной комнатушки лежала ее старшая сестра, бледная, словно кто мукой присыпал, со сложенными на груди руками, точно спящая. Подле Казимиры, уронив голову в ладони, горько рыдала Греза, ее тонкий стан подрагивал при каждом всхлипе, а темные волосы, будто полевые ужи, подпрыгивали, вторя скорби.

– Что теперь будет, что станется с деревней, Ведя? Нечисть со свету сживет, а так пожить, еще подышать хочется. Бедная, бедная Казя, – шептала Греза, покачиваясь взад-вперед.

Ведана опустилась рядом с сестрами, с нежностью, на которую не осмелилась бы при жизни Казимиры, погладила охладевшие щеки и волосы цвета воронова крыла, поправила взлохмаченные пряди. Несмотря на то что Казя никогда особо не любила Ведану, отдавая предпочтения младшей из них – Грезе, чувства ее были не взаимны. Средняя сестра всегда брала со старшей пример. Ходила хвостиком по деревне, едва встав на ноги. Светилась тайным обожанием. Но Казимира лишь изредка позволяла себе быть с Веданой мягкой, не преминув больно уколоть девушку за худо сваренный отвар или неправильно собранные травы. Не со зла, но ученья ради. Завидовала Казимира, что силу свою от матушки приобрела, а средняя с рождения видела больше остальных, подолгу порой с пустотой разговаривая.

– Скажи, что не оставишь нас без защиты, Ведя, что примешь дар! – до боли стиснула пальцы сестры Греза, вымаливая согласие.

– Ритуал проведем на закате, а после дадим огню подношение. Боги будут довольны. – Маленькая ладошка Углешки легла на плечо подруги, едва ощутимо сжимая.

– Греза, как вы оказались здесь, чего ради сестру хоронить придется? – не сводя взгляда с сестры, бескровными губами спросила Ведана.

– Дак хозяйка нас и позвала, говорит, дух нечистый завелся. Все молоко прямо из коровы выпивает, вещи с места на место перекладывает да сундуки перерывает, видать, ищет что-то. А мы как зашли, он выпрыгнул и так быстро из окна наружу, что Казя тотчас замертво упала, – вновь заплакала младшая сестрица, роняя крупные капли на домотканое платье.

– Не домовой. Чую, чужой кто был, – поднялась Ведана с места, сдернула с кровати простынь и положила рядом с Казимирой. Лучше сестру домой унести поскорее, нельзя оставлять там, где нечисть околачивается, того и гляди не только душой завладеет, но и телом. Пересуды местных стали громче, не спешили люди по домам расходиться, не зная, что без их ведома делается. Только когда сестры Казю в простыне на улицу вынесли, голоса смолкли. Старались мертвой ведьме в лицо не смотреть, то и дело крестились, расступаясь в стороны.

– Как же со зверем-то быть, а? Убежал, но воротится ведь, – спросила хозяйка дома, стыдливо поглядывая на завернутое в ткань тело, закрывая сыну глаза, чтобы сам не смотрел. Ведана стиснула зубы от подступающей злобы: не успела она сестрицу старшую оплакать, а жители все о себе толкуют, помощи ждут, словно ведьмы не люди вовсе и горевать им не положено.

– Соседи ваши, случаем, лучше жить не стали, когда беды случаться начали? – нехотя спросила за ведунью Углешка, на соседский дом поглядывая. Жрица и вовсе помогать не желала, не ее это дело, да и может ворожею вовсе сами местные и отравили или напугали, с них станется. Недолюбливают они ведьм, не понимая, что без них совсем пропадут. Навалилась вдруг на девочку смертельная усталость. Сколько веков она в этой деревне живет, скольких душ повидала, тел несчастных огню предала, но что было делать, коли боги ей поведали, что родится в этом месте нечистая сила, способная весь мир в прах обратить, только лишь телу данному семнадцать зим исполнится. Много жизней загублено, но боги свое твердят. На покой бы уйти поскорее, да Ведану жалко будет, привязалась Углешка к девице, словно к сестрице родной.

– Стали, стали! – закивала девица, еще долго перечисляя, какие счастливые сделались соседи в последнее время, как стол полон яств оказался, ткани добротные у печи сушатся, пока окончательно из виду не исчезла вместе с ворожеями.

На свежевырытую ямку поставили деревянные козлы, обложили камнями, чтобы огонь не перебрался на дом. Завернутая в полотно Казимира покоилась на них, ожидая, когда ее тело передадут в объятия пламени, а душа, свободная от мирских тягот, отправится дальше. Греза, сложив руки в молитве, надеялась, что выпитый Веданой на настое полыни яд не лишит ее и второй сестры. Но таков обычай: чтобы отпустить одну ведунью и принять ее дар, было необходимо испить горький отвар из трав и суметь удержаться между жизнью и смертью. Ведана дрожащими руками откупорила бутылек с ядом и молила богов дать ей достаточно сил и смелости для свершения обряда.

Густая темно-коричневая жидкость с трудом перетекла в горло, тяжело опустившись на дно пустого желудка. Мгновение ничего не происходило, ворожея даже решила, что яд не сработал или боги оказались милостивы, избавив ее от мучений, но когда выпитое бурлящим комом поднялось обратно, а перед глазами действительность исказилась до неузнаваемых силуэтов, взмолилась, чтобы смерть наступила прямо сейчас. Навалившись на козлы, корчилась Ведана от боли, терзающей нутро, заламывающей кости, изо всех сил стараясь удержаться в сознании. Сквозь плотную пелену она услышала голос старшей сестрицы, просящей ее быть сильной, но то оказалась вовсе не Казя, а Углешка, с тремя головами и восемью ногами и руками, кружившими вокруг маленькой фигурки. Вспыхнуло пламя, кто-то оттащил ведунью подальше от огня, и прежде чем погрузиться в забытье, Ведана увидела, словно во сне, как чернеет и обугливается некогда белая нежная кожа сестры.

Всю ночь девушка металась между Навью и Явью, исторгая из желудка непомерное количество желчи и плохо переваренных остатков пищи, а наутро, с трудом подняв веки, почувствовала, каким легким стало тело. На мгновение показалось, что мертва, и вместо страха ощутила облегчение. Заметив, что сестра пришла в себя, Греза подскочила к полатям, будто всю ночь не сомкнула глаз, ведя борьбу за душу Веданы.

– Сестрица, ты смогла, хвала богам! Я уж думала, что и тебя схороню, – едва слышно прошептала Греза, целуя руки девушки и омывая их собственными слезами.

Поднявшись, Ведана обняла младшую сестру, ощущая хрупкие, словно птичьи косточки под грубо сотканным платьем, и наконец заплакала сама, скорбя обо всем пережитом. Теперь, когда Казимира покоится с миром, еще многое предстояло сделать. Первым делом помочь местным жителям, а опосля провести ритуал защиты деревни перед праздником Ивана Купалы. Медлить означало обречь людей на погибель. Обряд необходимо проводить втроем, и Ведана не знала, согласится ли Углешка принять в нем участие. Раньше сестры проводили его тайком вместе, но сейчас иного выхода не было.

Спровадив Грезу за свежей водой, Ведана достала из-под полатей закутанную в отрез добротной ткани книгу, доставшуюся от матушки. В ней находились знания, передаваемые от старшего поколения к младшему, тщательно оберегаемые от дурного глаза и неокрепшего разума. Некоторых ингредиентов для обряда недоставало; поглаживая ветхий корешок, девушка еще раз пробежала глазами по списку, чтобы строки отпечатались в памяти, и поспешила вернуть книгу на место до прихода Грезы. Хорошо бы перед солнцестоянием подношение воде сделать и обязательно наказать детям в деревне, чтобы не рвали кувшинки. Иначе разгневаются русалки, что не смогли принять участие в праздновании, и до самой зимы станут беды насылать, утаскивать в свое царствование купающихся, оберегать рыбу от крючка рыбаков.

Испив остывшего взвара из ягод [7] и прихватив с собой оставшиеся со вчера пироги в котомку, Ведана вернулась к дому, где нашла свой конец Казя. Хозяйка управлялась одновременно с печью и детьми, бегающими по комнатушке. И не по-доброму смотрела на гостью, поправляя взмокшие волосы под сбившимся набок платком, будто страшилась, что и вторая сестра решит помереть на ее глазах.

– Отсюда он вчерася выскочил, и наутек. На зайца похож, с длинными ушами и лапами, черный как ночь. И скалку мою новую в зубах прихватил.

– Соседи твои дома? – спросила Ведана, заглядывая за печь.

– Уехали они в поле еще с час назад, вот попросили за их дитем присмотреть, – проговорила девушка, поймав за рубаху мальчика, чуть не уронившего на себя со стола большую кадку.

«Ну и славно», – подумала ведунья, пробираясь в соседский дом. Схоронившись за печью, стала она ждать, когда проказливый бесенок явится, и точно, прошло не меньше трех часов, как, фыркая и беспрестанно чихая, по приставленной к чердаку лесенке спустился коловёртыш. Вытянутые пушистые уши подметали пол, лоснящаяся черная шерсть переливалась в свете из окна, а длинный, будто коровий хвост хлестал воздух из стороны в сторону. Вот, значит, как получается. Завидовали соседи, что тех же благ не имели, и завели себе хитрого помощника, приносящего желаемое из ближайших домов. Негоже с нечистыми духами договоров иметь, так ведь можно и при жизни души лишиться.

Коловёртыш залез на стол, хватаясь цепкими пальцами, и стал изрыгать свежее коровье молоко прямо в пустой хозяев кувшин. Подкравшись ближе на корточках, Ведана схватила существо за свесившийся к полу хвост и начала крутить по комнате бьющегося в страхе бесенка. Заревел коловёртыш, взмолился, и только тогда остановилась девушка, заглядывая в ярко-желтые глаза нечисти, распахнувшиеся в страхе.

– Не будешь больше воровать у честных людей, черт?

– Ой, не буду, не буду, ой-ей, отпусти, все что хочешь для тебя сделаю! – болтаясь на собственном хвосте, простонал зверек, прижав длинные уши лапами к груди.

– Ничего мне от тебя не надобно, бес, уходи, пока цел, а то сейчас как достану веничек свеженький да пройдусь им по твоему хребту и косточкам, мало не покажется! – вскрикнула Ведана, тряхнув беса за хвост для пущей убедительности.

– Ой-ей, не надо, молю, пощади. Не хотел я, не хотел! В поле поймали и служить заставили, ворожея, правду говорю! Я и рад бы уйти, но ошейник шею давит, домой не пускает.

И правда, подняла ведунья коловёртыша повыше, присмотрелась – висит на тонкой шее шнурок, а к нему мешочек с травами привязан.

– Экий ты баламошка [8], так глупо попался. На смех поднимут сородичи тебя, когда узнают. Ладно, так и быть, освобожу, но за это плату возьму. – С этими словами девушка отпустила беса на пол, сняла шнурок с травами и, не жалея, выдернула пучок шерсти с бока коловёртыша, с заливистым смехом наблюдая, как удирал зверь из дома со всех лап. Теперь-то уж не воротится. Подходя к соседней избе за получением платы за работу, Ведана заметила Углешку. Жрица беседовала с хозяйкой во дворе, пока девица не кивнула в сторону ведуньи, вытирая руки о передник.

– О, Ведя, а я как раз тебя ищу. Хотела о здоровье справиться, а Греза говорит, тебя уже и след простыл. Стало быть, хорошо ритуал прошел.

– Не жалуюсь, спасибо. Случилось чего?

– Подумала, тебе помощь моя понадобится для обряда защиты. А еще на кладбище девоньки рассказывали, что завелся у их невестушки дух какой. Ночами под окнами скребется, днем то плуг сломает, то лопату. А намедни самого хозяина покалечил, да так, что тот и в поле выйти не может. Думали, домового обидели, еду оставляли за печью, а все по-прежнему.

– В самом деле, понадобится. Благодарю тебя, жрица. А чего же они сами ко мне не пришли? Боятся? – спросила Ведана, сверля взглядом из-под светлых бровей девушку, тотчас бросившуюся в дом за откупом для ведьмы.

– Дак ведь думают, что сидишь ты в избе и оплакиваешь сестрину смерть, вот и не решаются беспокоить, – пожала плечами Углешка, перебрасывая серп из одной руки в другую. Ведане действительно именно так поступить и хотелось: запереться в доме, спрятаться под полатями и горько-горько плакать, пока весь дух не выйдет. Но кто тогда за нее всю работу в деревне сделает? Да и пока ноги несут, некогда голове задумываться о постигших ее печалях.

– Для обряда мне еще кое-что собрать нужно, и, если нет у тебя никаких дел на кладбище, пойдем со мной, подсобишь в чем. Но сначала обереги и травы возьмем, мало ли какой дух к ним прицепился, а покамест до нужного дома доберемся, уже и стемнеет как раз.

В одном из окон указанной Углешкой избы горел тусклый свет лучины, хотя солнце еще не попрощалось со своими подданными. На стук в дверь к ним вышла тоненькая, будто молоденький росток, девушка лет тринадцати, с туго затянутой светлой косой, уложенной вокруг головы. По очереди она взглянула на пришедших гостий, распахнув в удивлении большие васильковые глаза.

– Доброго тебе вечера, Айка. Услышала я о твоей беде и привела помощь, – обратилась к девушке Углешка, указав на давнюю подругу. Названная Айкой робко улыбнулась ворожее и низко поклонилась к самой земле.

– Благодарю от всего сердца, но боюсь, отплатить мне нечем будет. Муж мой нынче слег и в поле работать не может.

– Коли хочешь его спасти и в дом мир вернуть, можешь косою своей пожертвовать. Большего мне не надо будет, а волосы вновь отрастут да гуще прежнего станут, – произнесла Ведана, предлагая девушке тотчас воспользоваться серпом жрицы. Недолго думая, Айка взяла орудие Углешки и, зажмурившись, отсекла острым лезвием косу под самый корень, вложив в ладони ведуньи единственное имеющееся у нее сокровище.

– А теперь рассказывай, видела духа? Где чаще всего появляется?

– И в избе его слышно, и за ней. Лицом к лицу не сталкивалась, лишь тень мельком проносилась мимо. На червеца похож, без рученек, без ноженек ползает.

Прислушалась Ведана, закрыв глаза, тишина стояла гробовая, ни птиц, ни зверья слышно не было, казалось, только ветерок теплый гуляет меж яблонь, треплет ветки, шуршит листом. Подошла она поближе к деревцу, коснулась ладонью шершавой коры, но не стан его крепкий стонет, а тоненький голосок шепчет, не находя ответа: «Как меня зовут? Как меня зовут?»

– Хоронила кого в саду? Некрещеного родственника али дитя малое? – обратилась Ведана к Айке, которая, громко охнув, прижала к губам пальцы.

– Хоронили, ведунья, дитя собственное. Слабое было, лишь денек подышало одним с нами воздухом и сгинуло, словно не бывало его, – произнесла девушка, едва сдерживая рыданья.

– Выходи, не бойся, матушка твоя пришла с тобой познакомиться да именем тебя одарить. – Ведана вновь повернулась к дереву, поглаживая, словно кожу младенца. Зашумела яблоня пуще прежнего, стряхивая с себя листья и дикие яблочки. Не пойду! Не любит она меня, бросила во сыру землю и забыла. Я хотела домовым сделаться, не пускает!

– Люблю, люблю, моя маленькая! Не бранись на меня. Я хотела назвать тебя Ергой, но не успела, – заплакала девица, завыла.

После слов Айки яблонька успокоилась, из-за дерева высунулось прехорошенькое личико игоши, обрамленное светлыми, будто у ангелочка, волосами. Розовое тельце, все в царапинах и кровоточащих ранах, сжималось, сокращающиеся мышцы расслаблялись, помогая духу перемещаться, будто гигантской личинке, а вместо конечностей при каждом движении тряслись короткие отростки бурой плоти. Ведана разрывала голыми руками траву подле яблони, пока не наткнулась на маленькие детские косточки, аккуратно сложенные вместе. Затем сняла с шеи свой крестик и передала Айке, легонько подтолкнув ее в спину. Слезы медленно струились по щекам девицы, она опустилась подле игоши на колени и надела дрожащими руками на шею дочери простенькое украшение и осенила знаменем ночную тьму.

– Покойся с миром, любимая Ерга.

– Мы уведем ее туда, где ее душа будет свободна, Айка, но ты должна пообещать, что не забудешь о ней, станешь навещать, и обязательно ставь еще одну тарелку каждый раз, садясь за стол. А теперь иди, ложись рядом с мужем, ваш сон больше никто не потревожит. – Ведана прошептала молитву напоследок и отпустила раскланявшуюся в благодарностях хозяйку избы.

– Спасибо, ворожея. Вся злоба из меня испарилась, и я готова идти с вами. За твою доброту проси чего хочешь, – сказала игоша, когда Углешка взяла ее на руки и запеленала в подол своего одеяния.

– Мне бы зуб твой, Ерга. Коли не жалко.

Дав молчаливое согласие, игоша разинула рот с кривыми пеньками гнилых зубов. И не поморщившись, Ведана просунула руку, выкорчевала с корнем из мягкой десны один из них и тут же сунула в котомку, замарав в чужой крови не только рукав, но и платье и даже дорожную суму.

– Для чего тебе все это надобно, Ведя? Неужто для обряда защиты? – задорно спросила Углешка, укачивая прикорнувшую игошу.

– Для него самого. Так написано в книге матушки. Волосы повинной матери, ивовый пруточек, пучок полыни, трава мертвых и непременно три дара. Первый – забранный силой, второй – что дух сам пожертвовал, и последний – того, кто ритуал проводить будет, но с этим всегда успеется, а теперь идем через кладбище в поле, где мужики нечисть видели. Сейчас самое время. У тебя еще поленья остались?

Собрав по пути плесень и мох с могил, Ведана оставила Углешку у кладбища, чтобы вернуть игошу туда, где ей и положено быть, а сама развела большой костер, освещающий теперь всю округу. Ырка боится огня, однако, если сделать все правильно, он явит себя, несмотря на опасность. Вытащив из котомки ножичек, ведунья провела лезвием от запястья до локтя, позволяя крови стекать и впитываться в землю-матушку, покуда приторный манящий запах не достигнет злого духа.

Спи, дитятко, почивай, свои глазки закрывай,

Стану петь я, распевать, колыбель твою качать,

Ходит Сон по терему, Дрема под окошечком,

А как Сон-то говорит: «Я скорее усыплю»,

А Дрема-то говорит: «Я скорее удремлю»,

А как Сон-то говорит: «Где бы колыбель найти?

Где бы колыбель найти, поскорее усыпить? »[9]

Затянул кто-то песнь красивую, песнь знакомую, мягким голосом, да так ласково, будто мать родная убаюкивает. И тепло на душе сделалось, веки сами собою смыкаются, но нельзя поддаваться тьме ночной, сгубит каждого, разберет по косточкам. Прежде чем Ведана заметила нескладное безволосое тело, подбирающееся к ней на коленях, ырку выдали глаза, ярко горящие в темноте на сине-сером лице. Кожа туго обтягивала кости и череп, причинное место сухим черенком шлепало по бедру при каждом движении, а рот открыт в немом крике. В щели между острыми зубами проникала завораживающая мелодия, призванная усыплять уставших путников, и только когда ырка подошел ближе, стали видны трупные пятна и гнойные язвы, покрывающие его с ног до головы.

– Я-то уж думал, деревенские костер жгут, чтобы согреться, пришел отужинать, а тут ведьмовское отродье, дитя нечисти явилось. Не говори, что изгнать меня вознамерилась? – Ырка хрипло рассмеялся, и смех его после раскатистой колыбельной звучал жутко, поглощенный вязкой темнотой.

– Вижу перед собой лишь одного жалкого злобного черта, что с собственной жизнью был не в ладах, а теперь на других покушается. Себя убил, такой грех на душу взял, и ради чего, спрашивается? Надеешься за чужой счет дожить недожитое? Не выйдет! – топнула ногой Ведана, сжав зубы до скрипа.

Углешка наблюдала издалека, пораженно распахнув глаза, за время службы на земле ничто, казалось, не способно удивить ее. Но вот стоит жрица и смотрит на то, как некогда близкое ей существо человечье пляшет у костра перед гнусным демоном. Ведана, раздевшись догола, извивалась ивовым прутиком, высоко попрыгивая, аки молоденький козлик подле матери, и молясь самой Нави. Пшеничные волосы разметались по ветру, кровь, стекающая с руки, окрасила шелковую кожу на груди с острыми пиками розовых сосков и кожу ниже, у самого лона, а ей все равно, мурлычет песню под нос да радуется. Ведана, словно почувствовав нахождение поблизости Углешки, слизала остатки спекшейся крови с кончиков пальцев, уставившись на другой конец поля. Понеслась жрица со всех ног к избе ворожей, раня нежные ступни; разбудила Грезу и трясла несчастную за плечи, пока та окончательно не пришла в себя.

– Очнись, скорее же, когда ваша матушка родила Ведану? Сколько зим назад?

– Никто точно не знает. Мама нашла ее у кромки леса еще младенцем и принесла домой. Не родная кровь она нам. А что случилось-то? Где Ведя? – сонно потирая кулачками глаза, спросила Греза.

В это время дверь в избу отворилась, и уставшая старшая сестра вошла в дом, снимая с плеча полную котомку припасов. Ничего в ее внешнем виде не напоминало сцену, увиденную в поле, даже рана на руке, хоть и была свежа, но чиста и покрыта сорванным по пути подорожником.

– Вот ты где, а я тебя обыскалась. Думала, будешь ждать у могильника. Раз уж все в сборе, можем провести обряд и сейчас. Я все собрала.

– Что? Ночь же на дворе, – простонала Греза, спуская босые ноги с полатей.

– А чего медлить, завтра уже седмица, а там и праздник начнется. – Ведана поставила на печь большой котел и по очереди принялась доставать ингредиенты из сумы, укладывая на дно. Углешка то и дело поглядывала на оставленный на столе серп, с которым обычно никогда не расставалась, но любое резкое движение могло выдать ее план. Задумала она сделать вид, что все между подругами по-прежнему, а как только ворожея отвлечется, схватить серп и зарубить на корню. Предать огню Ведану можно и позднее, а после оплакать как подобает. За окном вдруг раздалось воронье граянье, множилось, разрасталось, будто зерновая горчица. Громкий стук заставил жрицу вздрогнуть, Греза за ее спиной вскрикнула, увидев птицу, со всей силы разбившуюся о ставни, за ней последовала еще одна и еще, пока кровавые мазки не украсили каждое окно дома.

Углешка обернулась в поисках серпа, но его на месте не оказалось, и только девица открыла рот, как перед ней тотчас оказалась Ведана, отсекая детскую голову, покатившуюся по полу с вывалившимся наружу языком. Младшая сестра ворожеи застыла в ужасе, глядя на обмякшее тело жрицы, и осела на пол, не в силах произнести ни звука.

– Чуть не забыла, нужен и четвертый дар. Плоть богини. – Схватив за волосы голову Углешки, Ведана опустила ее к остальным ингредиентам, тщательно вымешивая получающийся отвар. Сковырнув запекшуюся рану, девушка капнула добрую порцию собственной крови в котел и, зачерпнув половником вязкую жидкость, выпила все до дна.

– Я та, пред кем расступаются границы миров! Теперь Явь, Навь и Правь будут принадлежать лишь мне! – Раскатистый смех Веданы отскакивал от стен, окружающее пространство дрогнуло, исказившись, и пошло волнами, обрушивая стены избы. Ворожея, ныне и сама ставшая богиней, воспарила, раскинув руки в стороны. К деревне потянулись духи, призванные силой Веданы, желающие быть причастными ко всему, что явит им новая покровительница. Повсюду разгорались пожары, сметая все живое и мертвое на своем пути. Крики женщин и детей, стоны мужчин и мольбы – ничего слаще этого Ведана не слышала никогда в своей жизни, наслаждаясь каждым мгновением в новой ипостаси.

– Все вы будете мертвы и воскреснете, навеки преданные мне, мои дети, дети мха и полыни!

Смех ее еще долго раздавался в поднебесье, пока весь мир окончательно не погрузился во тьму.

Алена Тимофеева

Танец купалки

Глава 1

Билет в один конец

До поездки оставалась одна короткая ночь. Семейный тур в Ростов Великий, город-маяк для любителей древнерусских традиций, обещал молодой паре «отпуск, который им запомнится на всю жизнь». Авиабилеты до Москвы ждали своего часа. В столице молодожены одолжат у друзей джип и отправятся на фестиваль, посвященный летнему солнцестоянию. «Иван Купала, магическая ночь, запах костров и литры медовухи… месяц выйдет действительно медовым с привкусом дорожного приключения», – усмехнулась Дана. Она стояла на самом краю причала, дышала глубоко и размеренно, соединялась душой с природой. Неосторожный шаг, и ее пленит морская стихия. «Рискованно, ведь плавать я так и не научилась», – пулей выстрелила в сознании мысль.

Балтийское море шумело, хлесткие волны разбивались о камни в пену. Слушая тревожную арию прибоя, Дана утопала взглядом в бездне темных вод, на поверхности которых багровел след заката. Каштановые волосы ее трепал северный ветер. Соленый воздух завивал длинные пряди в локоны, лучи догорающего солнца целовали кожу, подсвечивая веснушки. Она сильнее закуталась в вязаную кофту, что еще хранила аромат духов матери. Запах влажных пионов после дождя, словно только что срезанных, кружил голову. «Интересно, что бы сказала мама, сообщи я ей о своем замужестве? Как она говорила? Работу хорошую после института нашла, теперь и мужа достойного надо», – слова покойной матери вонзились в разум Даны ножом, бередя раны еще не пережитой утраты.

Июль в Зеленоградске выдался не слишком теплым, к вечеру на курортный городок стремительно опускалась прохлада. Купание в море сменялось спокойными прогулками по песчаной полоске пляжа, искристый смех детей уступал место звукам популярной музыки, что лилась из колонок местных кафе. Ритм пригорода Калининграда замедлялся, Зеленоградск разгорался вечерними огнями.

«Почему мама считала, что работа в научной библиотеке – предел моих мечтаний? Понравился бы ей Ярослав? Она всегда любила блондинов». Горький поток воспоминаний и размышлений прервал звонок мобильного телефона. Энергичная песня Tanz auf dem Vulcan [10] старалась перекричать рев моря. Дана вытащила из кармана джинсов телефон. С дисплея на нее смотрел зеленоглазый молодой человек с пшеничного цвета волосами. Со вздохом Дана провела пальцем по экрану вправо. Звонок любимого означал одно – пора было возвращаться.

– Алло?.. – хриплым голосом отозвалась она. Прозрачный воздух становился все холоднее, а ветер злее.

– Душа моя, ты домой собираешься? – приятным тенорком отозвался муж. Дана развернулась к морю спиной, направилась в сторону берега. Стук ее широких каблуков терялся в грохоте волн. Ветер подгонял порывистыми толчками, вынуждая едва ли не перейти на бег. Природа гнала ее прочь, обратно в заключение четырех стен.

– Уже иду, скоро буду. По дороге зайти в магазин?

Ярослав прочистил горло.

– Кхм. Зачем? Утром все равно уедем.

– И то верно, – согласилась она. Тратить время на прощания Ярослав не стал, молча отключился. «И как только мы выиграли поездку? Всегда полагала, что лотереи лишь очередной способ проиграть». Когда Дана сошла с причала, протяженностью метров в сорок, день окончательно сдался ночи. Дана обернулась поглядеть на волны в последний раз, она умела прощаться. Небо цветом слилось с водой, порождая бесконечную тьму. «Надеюсь, мы еще встретимся… море», – с грустью подумала Дана, и сердце у нее защемило.

Извилистая тропинка восходила по песчаному холмику с редкой порослью к спальному району. Коробки панельных домов, башни новостроек. «На берегу приятнее», – отметила Дана, перепрыгивая ямку на асфальте. На третий этаж «башни» Дана взбежала быстро, желая отогреться от уличной стылости. Деликатно постучала в дверь, надеясь, что ей не придется искать в сумочке ключи. За дверью был слышен только белый шум телевизора. «Ярик заснул, наверное», – улыбнулась Дана, стараясь схватить позвякивающую связку.

Она тихонько вошла в квартиру, бесшумно положила ключи на деревянный комод. Сняла туфли, осторожно поставила их на коврик, чтобы не оставлять песчаные крошки на ламинате. Ярослав много раз напоминал жене, что в дом нельзя нести песок, говорил: «Потом он, как болезнь, поразит все комнаты».

Дана вгляделась в полумрак коридора. Из гостиной сочился мерцающий свет работающего телевизора. Не касаясь пятками пола, Дана прошла в комнату. «Точно заснул на диване», – подтвердила она свои домыслы. По каналу, рассчитанному на показ фильмов ужасов, шел «Плетеный человек». Закутавшись во флисовый плед, Ярослав мирно посапывал под крики сержанта Хоуи, который сгорал заживо в исполинском плетеном идоле. От криков Дана вздрогнула и, стараясь не глядеть на голубой экран, щелкнула пультом. Наступила блаженная тишина.

– И зачем ты выключила? Я же смотрел, – сонно пробормотал Ярослав.

Дана виновато поглядела на мужа. Но в темноте он не мог рассмотреть ее лицо.

– Ярик, – начала она неуверенно, но говорить дальше духу не хватило.

Муж резко сбросил с себя плед. Потянулся рукой к выключателю. Щелчок. Расплавленным золотом свет разлился по комнате.

– Просил тебя не называть меня Яриком, – проворчал муж. Где-то в глубине его глаз зажегся недобрый огонек. Нижняя губа Даны задрожала.

– П-прости, – сказала жена надломленным голосом заикаясь. – Я по старой памяти… п-память девичья, забыла.

– Память у тебя и правда девичья, – с толикой самодовольства отметил он. – Вещи не забудь собрать и, пожалуйста, будь аккуратнее. – Ярослав кивнул на раскрытые чемоданы, где уже были сложены ровные стопки одежды. Линия к линии, цвет к цвету.

– Как скажешь, – кивнула Дана. – Голодный? Давай я приготовлю что-нибудь?

Ярослав отмахнулся.

– На ночь есть вредно, да и тебе не стоит. Лучше займись вещами, ладно?

Жена вздрогнула и закуталась по привычке в кофту. «Как назло, хочется есть», – заметила Дана, ощущая сосущую пустоту в желудке. Проигнорировав сигналы голода, Дана проследовала в спальню, к высокому платяному шкафу. Ей всегда их с мужем комната казалась неуютной. Стерильная белизна. От стен веяло неестественной стужей. Краем глаза Дана заметила скользнувшую в угол спальни тень. «Слишком долго простояла на пирсе, чудится теперь невесть что». Вздрогнув, девушка раскрыла створки шкафа, пытаясь понять, что же взять с собой в столь недолгое путешествие.

За рутинным занятием волнение отступило. Тихонько напевая, Дана сложила нужные ей вещи в чемодан. Собрала косметичку, дорожные наборы шампуней и гелей для душа. «Паспорт, деньги, ключи…» Перечисление выбило из головы одним прикосновением горячих губ к ее шее. Нежную кожу закололо, словно от ожога.

– Ну я же собираюсь, сам говорил, – хихикнула Дана, мягко отстраняясь от мужа. Сильные руки тут же прижали ее к мощной груди. В нос ударил резкий запах древесного одеколона.

– Вся ночь впереди, – шепнул он ей на ухо. Дана застыла. После замужества близость с Ярославом стала казаться скорее долгом, нежели актом любви. «Если откажу, снова разозлится. Все из-за работы… да, из-за нее. Когда же перейдет на другую? Даже в отпуске его беспокоят», – с отчаянием подумала Дана, сдаваясь без боя.

– Ну хорошо, если ты х-хочешь, – неуверенно проговорила она. Муж разомкнул объятия, но не отступил от нее.

– А ты разве нет?

Дана выдавила жалкое подобие улыбки, понимая, что ночь все же не будет короткой.

Глава 2

Шоссе в никуда

Самолет охватила агония турбулентности. Грозовое облако поглотило аэробус, пустило по нему воздушную дрожь. Ночью Дана не сомкнула глаз и теперь дремала в широком кресле салона. Демоны кошмаров, что ждали с ночи, навели на ее разум морок. Лихорадка, охватившая самолет, девушку не разбудила. Тягучая трясина тащила свою жертву на дно страшных видений.

Море зашлось штормом, но сдвинуться с причала Дана была не в силах. Разъяренная стихия выплевывала воду сильными волнами. Природа кричала, шипела, выла. «Бежать, скорее! Почему я не могу сдвинуться с места?» В лазурных глазах застыл ужас. Волны ее не касались, били вслепую о причал. В морской воздух вплелся знакомый, родной запах пионов. Дана шумно втянула носом воздух. «Мама», – тут же догадалась она и уже хотела развернуться, но горячие сухие ладони опустились на ее плечи.

– Нет, дочка, смотри на море. Ты видишь, как оно волнуется за тебя? У меня на сердце тоже неспокойно. Вернись домой, не нужно тебе ехать с ним.

Аромат пионов усиливался, почти душил, превращаясь в настоящий яд.

– Но почему? Что же может случиться?

– Возвращайся, – прошелестел призрак матери. – Костры взлетят до неба, танец скоро начнется…

– С вашей женой все в порядке?

– Дана! Проснись, мы приземляемся! – Ярослав тряхнул жену за плечо.

Дана издала полустон-полувздох, с трудом разлепила веки.

– Что?.. – пробормотала она, фокусируя взгляд на молодой стюардессе. От нее исходил аромат пионов. Едкий и навязчивый, а не утонченный и нежный, каким пользовалась мама. Проводница раздвинула алые губы в искусственной улыбке.

– Мы снижаемся. Вы не проснулись даже во время турбулентности, хотела убедиться, что вы в порядке. – Проявив профессиональную вежливость, стюардесса улыбнулась паре еще раз и переключила внимание на пассажира в правом ряду.

Дана вздохнула, откинулась в кресле и сонно потерла глаза.

– А ты чего меня не разбудил?

Ярослав странно поглядел на нее, его широкие брови свелись к переносице.

– Я будил тебя. Несколько раз пытался, но тщетно.

– Не надо нам было ехать… – тихо проговорила жена.

– Что? – Ярослав повернул к ней голову, отвлекшись от созерцания округлостей стюардессы, которая помогала пристегнуться мужчине в соседнем ряду.

– Ничего, – тихо ответила Дана, делая вид, что не заметила интереса мужа к другой женщине.

Перелет из Храброво в Шереметьево занял около двух с половиной часов. Ярослав выглядел бодрым и отдохнувшим, а его белая футболка и джинсы, казалось, были только что куплены в магазине. Он катил по извилистому муравейнику-аэропорту чемодан, а Дана в мятом платье цвета кобальта несла легкую дорожную сумку.

– Сразу к Мите заедем, заберем джип и по Ярославке помчимся, да? – с долей сомнения сказал муж. Дана кивнула, все еще не переставая думать о пугающем сне. – Ха, Ярослав по Ярославке, – усмехнулся любимый. Жена улыбнулась краешком рта и поддакнула:

– Едет в Ярославскую область. – «Эту шутку я слышала уже раза три, с тех пор как мы выиграли путевку», – с досадой отметила она, продолжая натянуто улыбаться.

Москва встретила пару проливным дождем. Барабанами грома, зигзагами сверкающих молний. Неулыбчивым таксистом и неловким молчанием. Первое впечатление о столице было испорчено. В такси Ярослав увлекся беседой с другом по телефону, а Дана прислонилась к холодному окну. Она наблюдала, как за стеклом, по которому соревновались в забеге капли дождя, мелькают все те же коробки зданий и башни новостроек. «И никакого тебе моря», – с тоской подумалось ей.

К загородному дому Мити они подъехали спустя два часа, ливень, омыв город, закончился. Жена друга, Майя, выбежала из коттеджа навстречу Дане с распростертыми объятиями. Смахивающий чем-то на бурого медведя Митя крепко пожал Ярославу руку и дружески хлопнул того по плечу. Друг тряхнул шапкой рыжеватых волос.

– Ну что, гости дорогие, по чаю с пирожными? Или?.. – Митя сделал характерный жест, щелкнув себя пальцами по шее. От жены это не укрылось.

– Даже не думай! Только протрезвел! – Майя даже топнула изящной ножкой, расправила плечи. Подруга походила на фарфоровую статуэтку, правда, с весьма суровым выражением лица. «Балерина один раз, балерина навсегда», – улыбнулась Дана, окидывая взглядом хрупкую фигурку Майи. Она порой завидовала стойкости подруги, которую не сломила ни авария, ни уродливый шрам на ноге, ни загубленное балетное прошлое. «А я не знаю, что буду делать, если лишусь работы в библиотеке…»

– Душа моя, опять в своих мыслях витаешь? Вернись к нам на землю. Прием! – хлопнул в ладоши Ярослав.

– Да, не стоит пить, тебе же еще за руль, – тихонько проговорила Дана. Внезапно ее объял холод, захотелось закутаться в любимую вязаную кофту. Ярослав обжег жену злым взглядом.

– Я и не собирался, – громко, с фальшивой улыбкой на тонких губах произнес он. – Не позорь меня, – добавил Ярослав опасным шепотом так, чтобы его услышала лишь Дана. Та съежилась, словно устрица, политая лимонным соком.

– Мы поедем тогда, Мить. А то опять ливень хлынет, все дороги размоет.

– Так асфальт же… – Дана не успела закончить фразу, пронзенная ледяным взглядом мужа. «Не умничай», – читалось в его абсентовых глазах.

– Быстрее бы доехать, – выпалила Дана, вновь обнимая Майю. Подруга шепнула ей в волосы:

– Звони, если что.

В старенький джип «Чероки» Дана села с тяжелым сердцем. В ушах шумел прибой, ладони стали влажными. Она вытерла их о подол платья и отвернулась к окну.

– Да уж, молодцы Зимушкины, – выдавил Ярослав, поворачивая ключ зажигания. – Переехали в Москву. И квартира у них теперь, и дача… и никакого моря им не надо.

Дану точно кольнули иглой. Разговор о Москве состоялся всего раз. Тогда жених предложил перед свадьбой начать новую жизнь в столице, а Дана отшутилась, что ей будет не хватать грохота волн. «Подумать не могла, что он всерьез обиделся на меня», – бегущей строкой проскочила в ее голове мысль.

– Мама предупреждала: подумай десять раз, прежде чем жениться, – продолжал Ярослав вбивать гвозди в гроб отношений. Дана предательски всхлипнула. По ее щекам покатились прозрачные слезы, похожие на капли дождя, что недавно ложились на окна такси.

– Зачем ты мне это говоришь? Разве я заслужила такие слова? – хрипло произнесла она, едва сдерживая плач. От комка в горле становилось больно. Дана украдкой вытерла глаза и щеки, испытывая причудливую радость от того, что ей не хватило времени подвести тушью ресницы.

Ярослав молча вырулил на дорогу. Спустя пару минут небо вновь зарыдало, оплакивая едва ли не пустое шоссе.

– Черт, – выругался сквозь зубы муж, включая дворники. Они медленно заскрипели по стеклу, почти не справляясь с ручейками дождевой воды.

Туман окутал шоссе ослепляющим саваном. Дане чудилось, что поток машин редеет с каждой секундой. За мокрым лобовым стеклом, разрезав молочные облака, белесой дымкой показался женский силуэт. Сощурив опухшие от слез глаза, Дана убедилась, что девушка ей не привиделась, она и в самом деле застыла каменным изваянием посреди опустевшей дороги. Тонкие руки ее висели плетьми. Вымокшая до нитки длинная рубаха липла к худому телу. Волосы молодой женщины спутанными прядями падали ей на грудь. Плечи дрожали, лицо искажала улыбка безумной. «Мы ее сейчас собьем!»

– Стой! – вскрикнула Дана и взметнула руками. Она вынудила мужа свернуть на обочину. Колеса взвизгнули, шины резко проехались по асфальту. От внезапного торможения Дану с силой рвануло вперед, только ремень безопасности удержал ее от болезненного поцелуя с бардачком.

– Спятила? Хотела убить нас? – взревел Ярослав. Он было замахнулся на сжавшуюся в комок жену, но вовремя остановился. Парализованная страхом Дана смотрела вперед, туда, где только что мелькнул женский силуэт. В салон просочился затхлый запах болот. Вонь стоялой воды из-под цветов и гниль липкой тины.

– Та-ам… т-там… девушка… – Дана сдавленно икнула и задержала дыхание, стремясь подавить новый приступ икоты.

Ярослав стукнул раскрытыми ладонями по рулю, задев клаксон. От оглушительного гудка жена дернулась. Болотный смрад кроил голову пополам. Дана нажала на вмонтированную в дверцу кнопку, окно опустилось, позволяя озоновому аромату дождя проникнуть в машину. «Свежий воздух… Как странно, снаружи тиной не тянет», – вяло подумала она. В голове ее шумело, словно в морской раковине.

– Окно закрой! Воды натечет! – рявкнул Ярослав. Растерянно хлопнув ресницами, Дана вновь ткнула в кнопку. Стекло прожужжало вверх.

– Нам не нужно было ехать. И билеты так легко выиграли… – причитала Дана, не глядя на мужа.

– А можно выиграть с трудом? На то она и лотерея, это просто везение.

Дана глубоко вздохнула, медленно выпустила воздух из легких.

– Ярик…

Ярослав вспыхнул зажженной спичкой.

– Все. Вылезай из машины, – прошипел он. На его шее вздулась вена, под скулами заходили желваки.

– Яр… т-ты чего?.. Ну прости, померещилось, я устала просто, не выспалась, – залепетала жена.

Раскат грома заглушил ее слова. За окнами джипа в смертельном вальсе кружила непогода. Деревья, сгибаемые грубым ветром, клонились к земле. Ливень ударял о крышу все громче, словно желал измять железо крыши. Гнев стихии отрезвил Ярослава. С его глаз спала пелена, взгляд прояснился. На мгновение Дане показался тот Ярослав, что когда-то смог завоевать ее сердце.

– Погорячился. Нам нужно где-нибудь переждать бурю, – ровным голосом проговорил муж и завел двигатель. На жену он не обращал никакого внимания. Движение на шоссе ускорилось. Машины догоняли друг друга, соединяясь в цепочку дорожной пробки. Джип тронулся, Ярослав потянулся к радио, включая первую попавшуюся станцию. Напряженную тишину разбил ритмичный фолк. Песня о кострах и танцах только усилила тревогу Даны.

Они проехали километров пятнадцать, пока Ярослав не заметил выцветшую вывеску «Кофе и пончики».

– Отлично, вот здесь и переждем. – Ярослав заглушил мотор и вышел из джипа.

Дана недоверчиво поглядела на здание за окном. Одноэтажное, с вальмовой [11] крышей, покрытой красной черепицей.

– Надеюсь, кофе наливают приличный, – негромко проговорила Дана, покидая автомобиль.

– Да не хлопай ты, сколько раз говорил, – буркнул Ярослав, раскрывая над головой жены зонт. «Вместо кофе я бы лучше хлебнула водки. Или яду», – скользнула холодной змейкой невеселая мысль в разум Даны. На пороге кафе она вновь почуяла зловоние тины. Ушей коснулся чей-то звонкий смех.

– Ты слышал? – выдохнула Дана оборачиваясь. За ее спиной никого, кроме сердитого мужа, не было.

– Слышал что?

Помотав головой, Дана молча отвернулась от него, переступила порог. Привычные ароматы свежесваренного кофе и жареного теста вытеснили болотный дух. Кафе окутало Дану уютным теплом. «Всего лишь наваждение, мне нужно выспаться, вот и все». Впереди их с мужем ждала еще половина пути.

Глава 3

След в след

Дана с Ярославом просидели в придорожном кафе около часа, пока не стихла буря. Природа успокоилась, выглянуло солнце, и его лучи осыпали золотом влажную листву деревьев, пролили свет на побелевшие облака. Молодожены, прихватив с собой в путь кофе и пышные пончики, отправились дальше. Картонный стаканчик с горячим капучино приятно грел руки Даны. Ярослав за рулем подпевал радио, постукивая пальцами по рулю в ритм незатейливой мелодии. От коробки с пончиками по салону разносился аромат масла и ванили. Ярослав не любил тратить топливо на кондиционер, поэтому Дана открыла окно и глубоко вдохнула воздух, наполненный запахами влажного асфальта и цветущего разнотравья. Ласковый ветерок перебирал темные прядки, оставлял прохладные поцелуи на девичьей коже.

От недавней ссоры и пугающих видений Дане оправиться пока еще не удалось. «Неужели на Ярика давление оказывает мать? Конечно, она ведь ревнует. Растила сына после смерти мужа в одиночку. Хотя я своего отца даже и не знала». Переменчивое настроение Ярослава ей не казалось странным. А вот смеющаяся девица в белом… Дана погрузилась в мрачные размышления о том, что же все-таки произошло на самом деле: «И кто эта девушка? Не привиделась ли она мне?»

За окном сверкнули купола храма. Звон колоколов проник в салон, перекрывая шум радио. Дана откинулась в кресле, позволяя малиновому звону очистить ее разум от скверных мыслей.

– Что, сразу спать завалимся? Да?

Жена слышала мужа словно через вату. В ушах еще переливались колокола.

– Прости?.. Не расслышала? – Дана повернулась к мужу и растерянно захлопала ресницами. Ярослав спокойно, но уже тверже повторил свой вопрос:

– Сразу спать ляжем? Или…

Дана прекрасно знала, что крылось под «или». Волнение неприятной дрожью прошлось по ее спине.

– Доедем, а там видно будет. Вдруг ты свалишься в постель без задних ног? – попыталась отшутиться Дана, тут же отводя взгляд. Она снова посмотрела в окно и едва сдержала вскрик. На мутном от следов дождя стекле проявилась выведенная пальцем надпись: «Я иду за тобой». Через пару мгновений надпись исчезла.

– Тебе невыносимо на меня смотреть? – негромко спросил Ярослав. Жена не откликнулась. Ее взгляд был прикован к стеклу, на котором еще несколько секунд назад виднелись тревожные слова. «Показалось».

– Я же извинился, ну хватит дуться, – вновь попытался привлечь к себе внимание Ярослав, повысив голос.

Тряхнув волосами, Дана спрятала лицо в ладонях. «Ты не извинился. И смотреть на тебя и правда невмоготу. Но самое страшное, что ты, милый, сейчас не главная проблема», – мысленно заключила Дана. Зерно безумия прорастало в ее разуме. «Лишь бы корни не пустило», – отметила она, переводя взгляд остекленевших глаз на мужа. Он встретился с ней взглядом, отвлекшись от дороги. В лазурной глубине таилось бесовство. Дана запрокинула голову и рассыпала по салону колкий, словно битое стекло, смех.

– Ладно-о-о, – протянул муж, вновь сосредотачиваясь на вождении. Пальцы его впились в руль до побелевших костяшек. – Потом поговорим.

Смех оборвался столь же резко, как и начался. Дана часто заморгала, точно так могла прогнать пляшущих в глазах чертей. Ярослав включил радио погромче, и песня о танцах вокруг костра вызвала у Даны ощущение дежавю.

До Ростова оставалось километров пятьдесят пять, Дана в открытую зевала, терла глаза. Ярослав выглядел уставшим, но скорость прибавил, стремясь как можно быстрее добраться до отеля.

– Как там гостиница называлась? – лениво поинтересовался супруг. Дана тут же ответила:

– «Усадьба Кормилиных».

– Проверь, пожалуйста, адрес отеля, – подчеркнуто вежливо попросил Ярослав. Дана послушно открыла в смартфоне сайт гостиницы.

– Ярославское шоссе, село Львы…

– Львы? – переспросил муж. – Это не в Ростове?

Вздрогнув, Дана на всякий случай пробежалась взглядом по адресу еще раз. Открыла карту.

– Да, и правда не совсем в Ростове. Нужно остановиться примерно километров за семь до него.

Кивнув, муж сухо бросил:

– Поправь точку в навигаторе.

Выполнив указание, Дана поежилась от громкого и прохладного голоса цифровой помощницы:

– До конца маршрута осталось сорок девять километров.

За окном мелькнул указатель «Переславль-Залесский».

– За часик доедем, немного потерпеть осталось, – утешая больше самого себя, нежели Дану, произнес Ярослав.

Муж снова повеселел, еще прибавил газу, а Дана, отхлебнув уже холодного кофе, с улыбкой отвернулась к окну. Живописный пейзаж притягивал ее взгляд, звуки природы слышались все отчетливее. Листва шелестела, птицы пели оду лету заливистыми трелями, в высокой траве на разный лад стрекотали кузнечики и сверчки. Воздух разогрелся, день становился жарким.

– Хорошо, – шепнула Дана, но слова ее унес ветер, до мужа они так и не дошли.

Оставшийся путь молодожены провели в молчании.

– Вы достигли пункта назначения, – объявил искусственный женский голос.

Дана встрепенулась, села ровно. Они подъехали к деревянным воротам из цельных брусьев, сложенных крест-накрест, за которыми виднелись двухэтажные домики. Вдали синела полоска озера.

– Ни табличек, ни указателей… Нам точно сюда?

Ярослав отмахнулся.

– Сама же точку ставила, выйдем и поглядим. Все равно ноги размять надо.

Дана повиновалась, вышла из джипа, аккуратно притворив дверь. Улица дохнула жарой, солнце пекло. Ярослав, нарушив собственное правило, громко хлопнул дверью машины. Он потянулся, от души зевнул, не прикрывая белозубого рта.

– Теплынь! Отдохнуть должны хорошо, да, душа моя?

Дану привычное обращение мужа покоробило.

– Я позвоню менеджеру? О нас же должны знать? По крайней мере, в путевке указан «коттедж княжеский»…

Ярослав достал из кармана джинсов смартфон последней модели.

– Лучше я позвоню. А то ты сегодня скатываешься со слез в смех. Истерику, знаешь ли, раньше лечили отличным средством, догадываешься каким? – Он гадко улыбнулся и подмигнул. Дана отвела взгляд. «Что с ним происходит в последнее время? Или он всегда был таким, а я не замечала?» – перебирала она в голове вопросы, точно гальку на морском берегу. Они гремели, требовали ответов. Дана всмотрелась в деревянные постройки за воротами. Гостиничный комплекс смахивал на небольшую деревеньку, что застыла в безвременье.

– Да, спасибо! Ждем. – Ярослав отнял трубку от покрасневшего уха.

– Все нормально? – поинтересовалась Дана, поглядев на улыбающегося мужа.

– А то. Баньку поди растопили уже. Поспим как цари.

– И поедим тоже, надеюсь, – поддакнула жена.

Улыбка стекла с губ Ярослава.

– Опять ты про еду? Мы же и так пончиками перекусили. Ты так никогда не вернешь себе прежнюю форму. Помнишь, какой ты была тоненькой, когда мы познакомились год назад?

Загробный смех вновь донесся до Даны. «Я иду за тобой», – вспомнились ей слова, начертанные чьим-то призрачным пальцем на стекле. Неожиданно для самой себя она не почувствовала тревоги. Глядя мужу прямо в глаза, Дана с иронией ответила:

– А, когда я болела и походила больше на скелет, чем на человека?

Муж презрительно фыркнул.

– Не надо называть диету болезнью. Ты просто сейчас обленилась.

Возмущение умерло в горле жены. На помощь Ярославу поспешил управляющий, который во время перепалки супругов успел открыть ворота и выбежать к паре на подъездную дорожку.

– Сударь да сударыня! Приветствую вас в нашей усадебке. Я Максимилиан, управляющий. Позвольте взглянуть на ваши путевочки, будьте так любезны, – нараспев произнес пухленький невысокий мужчина, одетый на старорусский манер. Рубаху его с красной вышивкой перехватывал на расплывшейся талии кушак, льняные брюки казались коротковатыми. Он переводил взгляд водянистых глазок с мужа на жену, но остановился на Ярославе.

– Сударь, на путевочку-то можно посмотреть?

Ярослав кивнул жене.

– Принеси документы, пожалуйста. Они в бардачке.

Не желая выносить сор из избы, Дана вновь послушалась и вернулась в джип. Она достала путевку и бронь номеров, собиралась уже выйти из машины, как почувствовала пронизывающий холод. На стекле вновь появилась угроза «Я иду за тобой». Дана ахнула, едва не выронила документы. Она замерла, глядя на стекло, где злые слова уже успели испариться. В салоне снова повеяло летней жарой.

– Душа моя, ты там уснула?

– Иду! – крикнула Дана, чувствуя, как ужас струится ручейком пота вдоль позвоночника. Она вышла из джипа, быстро всучила бумаги Максимилиану озябшими, несмотря на зной, руками и отступила. «Что, черт возьми, происходит?!» – звенел набатом в ее голове вопрос. Сердце билось, бешено ударяясь о ребра, точно желало выпрыгнуть из груди.

– О, вы правда наши гости, благодарствую, сударь. – Управляющий с сочувствием поглядел на Дану. – И вам, сударыня, спасибо. Ну, пройдемте-ка в ваш коттедж. Он премилейший, смею заметить. Вам обязательно понравится, – увещевал Максимилиан. – Машинку-то можете на парковочке оставить, прям за воротами налево.

Ярослав выгнул бровь и с плохо скрываемым недовольством проговорил:

– А доехать на ней до коттеджа нельзя?

Максимилиан посмотрел на Ярослава взглядом обиженного ребенка.

– Ну как же, сударь, как же. Какие машинки-то, разве так можно? У нас экоотель, ножками надо, ножками. Я подожду вас у парковочки. – Управляющий посеменил к воротам.

– Ну каков, а, – проворчал Ярослав, когда они с Даной сели в джип. – Ушлый он, я смотрю.

Дана не сдержала смешок.

– А по-моему, Максимилиан очень милый, – безапелляционно заявила она. Ярослав устремил немигающий взгляд на жену, но ничего не ответил. Быстро взяв себя в руки, он въехал на территорию отеля.

Управляющий провел паре небольшую экскурсию по комплексу, показал, где находится административный корпус, где расположена столовая.

– А вечером-то что у нас будет! Ивана Купалу отметим как полагается, танцы будут да костры. Застолье-то какое вас ожидает. Сказка, не иначе, – умасливал гостей Максимилиан, провожая их до княжеского коттеджа, что находился недалеко от озера.

– А нам не нужно зарегистрироваться у вас? Мы можем идти сразу в коттедж? – осведомился утомленный прогулкой и долгими разговорами Ярослав.

Управляющий заулыбался, обнажая крупные и желтоватые зубы.

– Что вы, сударь! Уже все оформлено, отдыхайте. Я буду в административном домике, если вам что-то понадобится. И не забудьте про праздник!

– Да-да, спасибо, – отмахнулся Ярослав, занося чемодан в коттедж. Дана задержалась на пороге дома ручной рубки.

– Спасибо вам, Максимилиан. Вы очень добры, – искренне поблагодарила она управляющего. Тот засмущался, щеки его заалели.

– Ну что вы, сударыня. Это моя работа. Вы, главное, про вечерочек-то не забудьте. Мы и наряды в старорусском стиле для вас подготовили. Ох весело будет!

Управляющий поклонился Дане и развернулся к тропинке, что вела по холмику вверх, к другим постройкам. Их с Ярославом коттедж окружала зелень березок, кусты роз да белеющие клумбы метельчатых флоксов. Сладкие запахи цветов смешивались в жарком воздухе в чудную симфонию «дачного» аромата. «Может, и правда удастся отдохнуть? Развеюсь, и волнения схлынут», – подумала Дана, входя в коттедж. Она хотела было прикрыть за собой дверь, но отпустила ручку. Дорожная сумка шлепнулась на пол. Во дворе мелькнул прозрачной дымкой женский силуэт. Девичий хохот послышался угасающей мелодией, будто издалека. Дана попятилась, шагнула к окну и наткнулась спиной на напольное зеркало. Она обернулась и вскрикнула. Вместо себя Дана увидела девицу в белой рубахе, которая мертвенно-бледными руками поправляла на голове венок из полевых цветов.

– Я пришла за тобой, – нечеловеческим голосом сказала девушка. Из ее открытого рта текла вода. Отчаянный вопль Даны наполнил дом.

Глава 4

Костры до неба, танцы до утра

Ноги вязли в болоте. Трясина стремительно затягивала Дану, хоть та и старалась не двигаться. Гнусное болотце окружала чернота леса. Смрад гнилой воды ударял в ноздри. Дана чувствовала, как глаза обжигают слезы, застилают пеленой взгляд. «Я не могу умереть вот так, не могу! Не такой смертью!»

– Помогите! – истошно закричала она. – Кто-нибудь меня слышит?

Где-то ухнула сова. «Вот и весь ответ» – с тоской подумала Дана, стараясь замереть на месте. Руки ее были плотно прижаты к телу. Но даже дыхание давало возможность трясине медленно тащить жертву на дно. Дана ощущала склизкую воду, что противными ледяными щупальцами пробиралась ей под платье.

– Дай руку, – раздалось сверху. Глухой, странный голос, принадлежащий женщине, которая долгое время хранила молчание. «Словно разучилась говорить», – отметила Дана и подняла взгляд. Ей протягивала длинную и бледную руку девица в венке. Подол ее рубашки намок от соприкосновения с кромкой болота.

– У тебя нет выбора, ну же, – прохрипела мертвячка. Дана глядела на нее расширенными от страха глазами. Лицо ей показалось смутно знакомым. «Наверное, она когда-то была даже красивой». На белом как мел лице виднелись серые впадины вместо щек, бескровные губы раздвинулись в подобии улыбки. Точно два тлеющих уголька, Дану прожигали антрацитовые глаза.

– Не забирай меня, – взмолилась Дана, чувствуя, что трясина поглотила ее по пояс.

– Пока не заберу.

Дана сделала рывок, выбросила руки, цепляясь пальцами в ледяную плоть. Девица рассыпала по лесу неприятный смех.

– Ха-а-а, – резко выдохнула Дана. Она очнулась в комнате с деревянными стенами на мягкой двуспальной кровати. Около нее с обеспокоенным видом сидел Ярослав.

– Проснулась? Напугала меня своим воплем. Спустился, а ты уже в обмороке на полу валяешься. Еще и зеркало разбила, – с раздражением произнес муж. Беспокойство его исчезло без следа. «А может, он и вовсе не волновался за меня. Никогда», – ужалила ядовитая мысль Дану, но произнести она смогла только:

– Зеркало?..

Дана села в постели, запустила пальцы в волосы.

– Донес тебя на руках, потяжелела ты, конечно. Может, тебе к врачу обратиться, что-то с тобой неладное творится.

«Определенно», – хмуро согласилась жена, но вслух сказала:

– Который час?

– Да уже седьмой пошел. У озера суматоху навели. Костры пособирали высоченные, вынесли столы. Постояльцев уговаривают посетить баню и переодеться в льняные лохмотья, – пробурчал Ярослав, поднимаясь с кровати.

– А, праздник, точно, – отозвалась Дана и поглядела в незашторенные окна. Солнце скрылось, у берега искрились огоньки зажженных костров.

– В баню не пойду, обойдусь душем. Убрали осколки внизу? – Дана старалась звучать равнодушно, но из головы не шел образ девицы в белом, что заставил голос дрогнуть.

– Да убрали все давно. В общем, я в баньку. Ты развлекайся. Найдемся потом. – Ярослав хлопнул жену по бедру, та поморщилась. «Как собаку, ей-богу», – она с омерзением посмотрела на розовеющий след, оставленный ладонью мужа.

Предоставленная сама себе, Дана быстро приняла душ, вытащила из чемодана свободное светлое платье. Атлас ощущался на коже приятной прохладой. Влажные волосы она отбросила за спину, влезла в простые белые кеды. «Сойдет, у костров плясать в самый раз», – заключила Дана. С опаской поглядевшись в зеркало над дубовым комодом, она выскользнула из комнаты.

На первом этаже в зале с камином царила чистота. Разбитое зеркало и его осколки убрали. Преодолевая страх перед местом, где показался фантом, Дана ускорила шаг и почти что выбежала во двор, забыв запереть дверь.

На территории отеля яблоку негде было упасть. Тут и там, словно в огромном муравейнике, носился персонал, гудели постояльцы. Одни разбились на группки, которым показывали, как плести венки из иван-да-марьи. Другим, у ближайшего костра, рассказывали легенду про Кострому и Купалу, историю запретной любви разлученных в детстве брата с сестрой.

Дана обогнула стайку официанток, волосы которых были заплетены в одинаковые косы с красными лентами. Те, хихикая, несли в кувшинах медовуху, деревянные тарелки с соленьями.

«Я бы не отказалась пропустить стаканчик медовухи», – с улыбкой подметила Дана.

– Ой, Даночка, как вы, отдохнули-то?

Управляющий поравнялся с девушкой и подцепил ту под локоток. Дана удивилась тому, что Максимилиан запомнил ее имя.

– Да… поспала немного. Думаю присоединиться к застолью. – Засомневавшись, Дана добавила: – Можно ведь?

Управляющий ускорил шаг, почти тянул гостью за собой к заставленным различными угощениями столам.

– Нужно, голубушка, нужно! Скоро и танцы начнутся, к самому веселью подоспели.

Дана позволила себя провести к дальнему столу, что стоял на берегу озера.

– Про озеро-то наше Неро слыхали? Сантиметров сорок глубиной всего, а кажется бездонным. В специальном костюме и пешком пересечь его можно, представляете? – продолжал болтать управляющий. Дана кивала, глядела по сторонам. От костров в небо летел сизый дым, хмельной запах медовухи витал над столами.

– Вот тут, садитесь, дорогуша. Между Васенькой и Константином.

Дана покорно села на деревянный стул за покрытый белоснежной скатертью длинный стол. По правую руку от нее оказалась белокурая девчушка в сарафане, а по левую – одетый как Максимилиан миловидный молодой человек с шапкой кудрявых волос. «Видимо, управляющему удалось их заставить переодеться в костюмы», – ухмыльнулась Дана.

– Будем знакомы?.. – начал Константин, а Василиса ловко пододвинула Дане деревянную чарку с медовухой.

– Это наша Даночка, золотые, не обижайте! Ох, меня Машенька зовет, ничего не успеваю! – воскликнул управляющий и с удивительной прыткостью поспешил на зов.

– Забавный он, – хихикнула Дана, отпивая медовухи. Напиток оказался чуть сладким, слегка пряным.

– Дивный букет, не правда ли? – шепнула Василиса. – Пойдешь с нами хороводы водить? Потом венки на воду будем пускать.

Наивность новой знакомой и выпитый мед сняли напряжение, что не отпускало Дану с отлета из родного города.

– Танцор из меня никакой, но зато руки крепкие, ладони твоей не выпущу, – мягко проговорил Константин и подлил гостье еще медовухи.

– Ну и затейники вы, убедили, – смущенно сказала Дана, зардевшись. «Они специально так говорят? Актеры?»

– Тогда пошли, пора уже. – Василиса встала, вслед за ней поднялся и Константин. Заиграла традиционная фольклорная музыка. Пока троица шла к костру, что горел оранжевым пламенем почти у самого озера, Дана разглядела музыкантов. Потихоньку люди покидали столы и спускались к кострам.

– Вставайте в круг! Соединимся в хороводе, восславим же четыре стихии! – торжественно произнесла Василиса. Собравшиеся у костра юноши и девушки подхватили:

– Восславим!

«Я что, пропустила рассылку сценариев?» – отстраненно подумала Дана, беря за руки Константина и Василису.

Хоровод пришел в движение, закружился вихрем вокруг рвущегося к небу огню. Константин держал ее руку в своих пальцах крепко, Василиса тоже вцепилась мертвой хваткой.

– Быстрее, братья и сестры! Быстрее!

Со смехом Константин забежал в хороводе, заставляя и Дану подчиниться ритму танца. Знакомое чувство тревоги нарастало в ее сердце.

– Ты же будешь мне сестрой?

– Что?

Дана встретилась с Василисой взглядом. На нее смотрели угольно-черные глаза. Вместо тепла рука девушки стала источать могильный холод.

– Будь же мне сестрой! – прорычала Василиса голосом из недавних видений, от нее повеяло смрадом болот.

– Не-ет! – закричала Дана, высвобождая руки и разрывая круг.

На секунду музыка стихла, смех гостей смолк.

– Ха-а. – Дана прерывисто задышала.

Музыка заиграла вновь. Разорванный круг соединился, безумная пляска продолжилась. Василиса и Константин как ни в чем не бывало взялись за руки и продолжили водить хоровод.

«Что со мной происходит, Небеса, смилуйтесь!» – взмолилась Дана, теряя рассудок. Она бросилась бежать вдоль берега, перепрыгнула небольшой костер. Кто-то позади захлопал в ладоши. Около деревца у кромки воды несколько человек надевали на чучело мужскую одежду. Рядом качалась лодка. На бегущую в слезах ужаса Дану никто не обратил внимания.

«Ярик, будь в коттедже, пожалуйста, будь дома!» – билась пойманной птицей единственная мысль в сознании Даны. Запыхавшись, она влетела во дворик, с тихой радостью и облегчением заметила горящие окна на втором этаже. «Хвала Небесам!»

Дана ворвалась в дом через незапертую дверь. Взбежала по лестнице, едва не слетев с нее. «Почему на ступенях вода? Ярик пролил?» Мысли в голове путались. Подобравшись к спальне, Дана услышала за дверью женский смех. Сердце ее пропустило удар. Из-под двери тоже сочилась вода. Дана брезгливо отдернула ногу, стряхивая капли, медленно отворила дверь. Картина, что открылась ее взгляду, выбила из Даны все слова, которые она хотела произнести.

Обнаженный Ярослав обнимал нагую рыжеволосую девицу. Со спины к нему прижималась молочной грудью девушка с черными косами, на ней был лишь венок из цветков иван-да-марьи. Рыжая заметила вошедшую в спальню Дану, приложила палец к своим пухлым губам в знаке молчания. Черноволосая же хрипло рассмеялась и запрокинула голову. Черты лица ее исказились, стали острее. Рыжая подверглась тем же метаморфозам. В приглушенном свете сверкнули длинные иглы зубов. Дана прижала руки ко рту, чтобы не закричать, когда зубы девиц впились в плечи и спину мужа. Ярослав завыл от боли, ноги его подкосились. Кровь потекла красными змейками по ногам монстров. Они отрывали по кусочку от мужа, ошметки плоти влажными комьями оседали на пол.

– Чертовы твари, отцепитесь! – Слабо вскрикнул Ярослав. Он попытался вырваться.

Девицы захохотали. Рыжая опустилась на колени, впилась зубами Ярославу в рельефный живот. Взмахнув когтистой рукой, она распорола его. Со звуком падающей на пол мокрой тряпки вывалились внутренности. Запах застарелых медяков и сырого мяса заполнил спальню. Брачное ложе окропилось кровью.

Багровые капли попали и на кеды Даны. Оцепенение, что сковало ее в своих объятиях, прошло. Что есть сил она устремилась прочь, на лестнице перескакивала ступеньки. «Это все не реально, не на самом деле!» Соскочив с последней ступени, Дана поскользнулась в лужице воды, но чьи-то холодные руки удержали ее от падения.

– Так ты станешь мне сестрой?..

Дану прожигали испытывающим взглядом угольки глаз Василисы.

Эпилог

Год спустя

Костры разгорались, пламя все сильнее стремилось к небу. Дана сидела за столом рядом с Василисой. Тихонько переговариваясь, они плели венки. Константин подливал подругам медовуху.

– Голубушки, это Ульяночка. Вы уж не обижайте ее, ладненько? – Управляющий положил прохладные ладони Дане на плечи. Та с улыбкой обернулась. Максимилиан привел хрупкую девушку, русые волосы которой едва прикрывали чуть оттопыренные уши. Она попыталась ответить Дане улыбкой, но получилось неестественно. Ульяна поправила ворот рубахи, не скрывающий свежего кровоподтека.

– Я вам не помешаю? – робко спросила она. Василиса отозвалась первой:

– Садись к нам, меда нальем. А скоро и хороводы водить будем.

Дана заглянула Ульяне в глаза. В серой дымке читались страх и неуверенность. «Как она похожа на меня. На ту, какой я была год назад», – с жалостью заметила Дана и предложила гостье:

– Присоединяйся. Заплети с нами венок, выпей медовухи.

Ульяна покосилась на управляющего. Тот отодвинул для гостьи стул.

– Только я ненадолго, у меня молодой человек ревнивый, еще напридумывает лишнего. – Девушка невольно бросила взгляд на Константина. Дана мягко сказала:

– Не бойся… Костры взлетят до неба, танец скоро начнется.

Кэтрин Болфинч

Гора одинокой ведьмы

И ты попала!

К настоящему колдуну,

Он загубил таких, как ты, не одну!

Словно куклой, в час ночной

Теперь он может управлять тобой! [12]

Пролог

Ivana Kupalo – COLDREX

Стучали бубны, заглушая стрекот сверчков. Гремели песни, разряжая привычную для ночи тишину. Костры взметались искрами вверх, распугивая маленьких светлячков.

Молодые, держась за руки, водили хоровод вокруг яркого кострища. Слышался смех вперемешку с топотом босых ног и песнями, что передавались из уст в уста от родителей к детям.

Наступила самая короткая ночь в году. Летняя ночь. По поверьям, нечисть выбиралась из самых темных лесных чащ за уловом чистых и невинных душ.

А может, уже выбралась?

Девицы смастерили венки да надели белые рубахи, вплели в волосы ленты, а кто-то и вовсе – втайне от родичей – распустил косы.

Пламя отплясывало на радостных лицах, отбрасывая жуткие тени на редкий пролесок позади и подсвечивая реку – вот бы не разбушевались русалки и не утащили под воду деревенских красавцев.

– Мила, идем? – перекрикивая гомон голосов, спросил парень, чьи темные волосы словно горели огнем. Он кивнул в сторону костра. Девушка с длиннющей светлой косой широко улыбнулась – давно ждала его приглашения. И внимания. И, возможно, даже любви.

Ее голубые глаза обычно лучились теплотой и нежностью, но сегодня в них появились задор и смешинки. Венцеславу показалось, что они потемнели, но он быстро откинул эти мысли. Девушка была красива. И он все же решился. А сейчас боялся, что она прогонит его, как козленка, добравшегося до порога.

Мила с готовностью кивнула и вложила свою ладонь в его. Рука Венцеслава оказалась теплой и крепкой. Миле даже почудилось, что в животе у нее закружили бабочки.

Венцеслав шагнул вперед, утягивая Милу за собой к почти прогоревшему костру. Они жгли его с заката, надеясь напугать нечисть, водили хороводы вокруг и пели песни. И будут это делать до самого рассвета.

– Готова? – Парень посмотрел на Милу, у которой заалели щеки то ли от жара огня, то ли от близости Венцеслава. Он крепче сжал ее руку, и они, разбежавшись, прыгнули через костер.

Всего один миг.

Замершая на одно мгновение молодежь.

Их руки не расцепились, но они, поскользнувшись, рухнули прямо на землю.

Мила, пачкая лицо в грязи, повернулась к Венцеславу. Теперь она могла называть его суженым. Ее улыбка стала ярче. Улыбался и он.

И вдруг смех, песни и пляски грянули с удвоенной силой. Первая пара есть. Добрый знак. Боги одобрили их союз. Венцеслав не ошибся. И для Милы нашелся ответ – не останется в девках дольше положенного. Но ночь только набирала силу, только сгущала черноту на небосводе. Может, боги подарят еще одно благословение.

Или искупление.

Девушка подняла глаза к небу. Мила и Венцеслав так и остались лежать вблизи костра, который игрался ярким пламенем на их фигурах.

Она впервые лежала к кому-то так близко. К кому-то, кто не был младшей сестренкой, которую часто мучали по ночам злые сны.

Мила знала, что с приходом утра магия ночи спадет. Возможно, Венцеслав и вовсе решит, что им помогла удача. Но сейчас она смотрела вверх, ощущая запах притоптанной травы, свежей речной воды и леса. А еще внутри нее теплилось счастье.

Звезды рассыпались по темному небу, что в будущем озарится всполохами рассвета, но до него еще много часов. Часов, которые можно провести вот так.

Но могла ли Мила испытывать любовь? В эту самую ночь могла ли думать о счастье, если стольким пропавшим девушкам этого уже не испытать?

– Мила, – позвал Венцеслав, вырывая ее из тяжелых дум. Мила улыбнулась и поднялась на ноги.

Стучали бубны. Гремели песни. Некогда зеленая трава смешалась с влажной землей. Небо очистили от облаков будто сами боги.

Благословение ли?

День летнего солнцестояния. День, когда границы между мирами становились тоньше только что вытканного ситца.

Молодежь отплясывала. Лилась медовуха. Для деревенских это один из важных праздников, и они блюли традиции. Вот только… под этим же небом, в темной лесной чаще, куда не забредали даже охотники, у кое-кого было свое наследие. И не было в нем ничего светлого. Там правила нечисть.

Глава 1

Год назад

DOVE – ΛΛ4Я4ZΛΛ

Сказание это старо как мир. Любовь всему причина.

Видане едва стукнуло шестнадцать зим, когда она впервые увидела его: черные как смоль волосы; голубые как лед глаза; белая как облака кожа. Он выглядел так, будто только что оставил службу у Кощея – таким бледным и изможденным он был.

И Видана сначала даже не обратила внимания на то, как сильно они похожи.

Казалось, боги посмеялись над ней, когда случайно завели к лесному озеру. Хотя, может быть, это умысел их?

Видана была послушной дочерью, берегла постаревшего отца и помогала уставшей матери. Она никогда не перечила, не подглядывала и не сплетничала с другими девушками в деревеньке.

Но в тот день что-то будто заставило ее не отрываясь наблюдать за юношей. Он стоял по колено в воде, стирая белую рубашку, испачканную красными пятнами. Видану не пугал вид крови. Она и сама умела разделывать зайцев и куриные тушки. В деревне все это умели.

Вот только его она никогда раньше здесь не видела.

Откуда он пришел? Чего хотел? Навредит ли он ей, если заметит?

– Вижу я тебя, – вдруг раздался громкий голос, похожий на зимнюю стужу. Видана вздрогнула и притаилась, хоть и поняла, что он обращался к ней. – Боишься, что ль? Иль глухая? – Парень выпрямился, прищурился из-за яркого солнца и вгляделся в кусты, за которыми пряталась Видана. Она зажмурилась, молясь богам, чтобы ничего не случилось, и вышла из тени. На лице парня нарисовалась задорная улыбка. Видане показалось, что он не причинит ей вреда. Не сможет.

– Ну? – Незнакомец встряхнул мокрую рубаху, все так же не отрывая от девушки взгляда. Приглянулась. Слишком уж похожа на ведьму. Но он не чуял в ней отметки дьявола. Той самой, что была в нем.

– Что «ну»? – Нахмурилась Видана, убрав длинную черную косу с плеча за спину. Это она здесь дочь старосты деревни. Она, а не какой-то случайный прохожий. – Как величать тебя? – Видана задрала острый подбородок вверх и сложила руки на груди.

Юноша усмехнулся так, будто прожил не шестнадцать зим, а много больше, и закинул мокрую рубашку на плечо.

– Святослав я, госпожа. – Он шутливо поклонился, стоя прямо в воде. Сразу узнал в ней не простую крестьянку: добротное платье, шелковые ленты в волосах, да и лицо не тронуто лучами Даждьбога. Она точно не знала тяжелой работы.

Видана подошла ближе, останавливаясь прямо на берегу.

Солнце игралось в ее волосах, некоторые пряди выбились из косы и теперь нимбом обрамляли голову. Святослав засмотрелся. И пусть она выглядела как ведьма, ничего темного в ней не было. Он бы почувствовал.

– А с кем говорю я? – Прокашлялся парень.

– С дочерью старосты. Виданой меня зовут.

– И чем я заслужил такую честь? – Вода под его шагами плескалась, а капли, попадающие на водную гладь, создавали круги. Видане на миг даже показалось, что за ним неотрывно следует чья-то тень. Не его отражение, а чье-то еще. Она встряхнула волосами и опустила руки. Должно быть, голову напекло. Лето в этом году выдалось жаркое.

– Ты не с деревни, – не церемонилась она. И Святославу это нравилось. Нравилось, что душа ее была чиста, как первый снег, а говорила она так, будто ничего чистого в ней не было.

– И ты приходишь к каждому, кто путь мимо держит? – Посмеивался юноша, раскладывая рубаху на согретой солнцем траве. Видана рассмотрела худощавое тело, покрытые мелкими шрамами предплечья и сухие пальцы на руках. Чем же он занимался?

Для кузнеца слишком щупленький. Для работ на поле – бледный.

Видана и не заметила, как ее внимание стало неприличным, и опомнилась, только когда он в два шага преодолел расстояние между ними.

– Ответишь или дальше молчать будешь, а, Видана? – Его теплое дыхание коснулось ее лица, и Видана вдруг ощутила то, чего никогда еще не чувствовала. Все внутри нее будто перевернулось, сердце затрепетало, а дышать стало тяжелее. Она испуганно отступила, тяжело сглотнув, и облизнула пересохшие губы. Так и хотелось броситься прочь, к колодцу, и напиться ледяной воды. Но она осталась стоять.

– Заметила тебя, не узнала, решила подойти, – отчеканила девушка.

– Ну, – нарочито беззаботно отозвался Свят, поправив волосы. – Теперь-то знаешь, так чего боишься?

– Одним богам известно, что у тебя на уме. – Взгляд Виданы ни на секунду не отрывался от ледяных глаз Святослава. Она смотрела в них и тонула. И уже никогда бы не выплыла. Утонула бы и, подобно несчастным девицам, обернулась бы русалкой, что песнями затаскивают на озерное дно.

– Этого и им неведомо, – покачал головой Святослав. А Видана, очарованная, не придала его словам значения. Не уловила предупреждение и опасность.

Глава 2

Тем вечером Видана вернулась домой и еще долго ворочалась в кровати, сбивая простыни в ногах. Из головы все никак не выходили холодные глаза, а в носу будто застрял запах хвои и студеной воды из озера.

Кто этот Святослав? Откуда взялся? Куда путь держит?

Ушел ли он из деревни иль остался где-то неподалеку?

Видана прикрыла глаза, но сон так и не овладел ею. Она со злостью отпихнула одеяло и, подскочив с кровати, стала одеваться. До рассвета осталось всего ничего – она уже слышала копошение куриц около дома. Уснуть все равно не сможет, так хоть поможет матери и накроет на стол к завтраку.

Ткань обожгла холодом кожу, когда Видана стянула сорочку и надела дневное платье. Зябко поежилась, собирая волосы в косу до пояса. Отец пока не искал ей жениха, но на лентах настаивал. Всегда говорил, что любовь приходит, когда ее не ждешь. А Видана втихую думала, что батюшка обманывает, не существует никакой любви. Он всегда относился к ним с матерью с уважением и теплом. Но не было в том тех чувств, про которые он иногда заводил сказки по особенно холодным вечерам. А может, Видане только так казалось. Что она могла узнать за свои недолгие шестнадцать зим, проведенные в деревне? Ее ведь даже в город ни разу не брали.

Видана откинула косу за спину и, обходя особо скрипучие половицы, выбралась на улицу.

По прохладной от росы земле стелился густой молочный туман, будто кто-то пролил молоко из миски. И Видана невзначай подумала: что, если юноша тот наслал на нее морок? Вдруг сейчас она спустится с крылечка и пропадет. Не хотелось бы ей стать одною из тех девиц, из-за которых остальные боялись заходить в лес дальше озера. Поговаривали, что сам колдун девок уводит и в жертву бесу приносит. Не нашли от девиц ни косточки, ни платья ободранного.

Внимательный взгляд прошелся по двору, пролеску неподалеку. Видана вздохнула, выпуская клубы пара в воздух, пропахший холодом и травой, преодолела ступеньки и свернула к колодцу. В темноте еще не забрезжившего рассвета он казался жутким и одиноким, а беспокойный ум, лишенный сна, рисовал злых духов и всякую нежить. Казалось, даже слух улавливал чьи-то еще, чужие, вздохи и далекий раскатистый смех.

И с чего бы ее, Видану, мучили кошмары? Она никогда не боялась ночи.

Трава под ее шагами незаметно сминалась, а ноги пачкались в грязи. От частого дыхания заболела голова, Видана ускорила шаг и оказалась около колодца.

Послышался тихий шорох, запустивший по коже морозное ощущение липких мурашек. Видана огляделась, задержав взгляд на темноте между деревьями, и кинула ведро в непроглядную чернь, пытаясь не смотреть вниз. Вдруг оттуда выпрыгнет леший?

Раздался глухой звук. Шорох повторился. На сей раз громче и ближе, Видана не обернулась.

Может быть, если не замечать нечисть, то она пройдет мимо?

В полной тишине скрип металла о дерево бил по ушам, усиливая давление в глазах. Видана опустила веки и продолжила поднимать ведро, пока оно не звякнуло о стенки колодца совсем рядом. Утренняя, будто совсем не летняя, прохлада окутывала тело, пытаясь пролезть под тонкий сарафан и ущипнуть за кожу. Но Видана уже привыкла к погоде предрассветных сумерек, а потому не обращала внимания.

Она с гулким стуком поставила ведро на сруб, опустила ладони в студеную воду и омыла лицо, которое тут же защипало – то ли солнце все же тронуло загаром, то ли вода за ночь остыла сильно.

Голова не стала болеть меньше. Видана даже подумала вернуться в постель и поспать, пока отец или матушка не застучат кастрюлями. Но отмела эту мысль.

– Красавица, путника водой не напоишь? – раздался насмешливый голос со стороны, заставив девушку подпрыгнуть на месте. Видана ощутила, как побежали мурашки, как волосы на ее затылке зашевелились, будто все ее кошмары разом сбылись.

Вся деревня еще спала, а она одна, с незнакомым юношей, которого тут раньше не видели. Увезет – и станет она еще одной легендой про темный лес. Но вопреки страху, Видана насупилась и кивнула в сторону колодца:

– Подойди и возьми.

Святослав усмехнулся, и ничего доброго в той усмешке не было, но Видана этого не заметила: смущенно отвела взгляд, утерла мокрое лицо рукавом платья и отошла в сторону, наблюдая за парнем.

– И куда ты путь держишь? – Не выдержала долгого молчания Видана и, заламывая пальцы, уставилась на Свята. Он так же, как она минутой назад, омыл лицо холодной водой.

– В самую гущу, – бросил он, будто это ничего не значило. А внутри Виданы будто пошел снег.

Гуща – темное место, по слухам, давным-давно там собирались колдуны и ведьмы и водили хороводы с самим Чернобогом. В гуще творилась черная магия, там правила нечисть, и не было там места свету.

Видана всегда считала это местной страшилкой, которой пугали детишек, чтобы они не бегали в лес.

«Там колдун злой бродит, там заберет ребенка он и на своей чумной поляне оставит в жертву чистое дитя…» – вдруг всплыли слова из старой песенки.

Видана встряхнула головой.

– И зачем тебе туда?

Святослав взглянул на нее без тени издевки, поймал выбившуюся из косы черную прядь и заправил за ухо. Видана вздрогнула и оглянулась – вдруг отец уже встал? Вдруг кто-то заметил эту вольность? Что позволял себе этот незнакомый, но такой очаровательный юноша? Зачем мучил ее?

– А чистое дитя, не хныча, участь свою примет, – тихо пропел он. Видана попятилась, понимая, что он каким-то образом уловил то, о чем она думала.

Святослав непривычно мягко рассмеялся.

– Не бойся, красавица, шучу я. – Он сложил руки лодочкой и, зачерпнув воду, поспешил утолить жажду. – Просто ищу ягоды одни, которых нет в моем княжестве, – объяснил юноша потом. Вот только Видана ему не поверила. Что-то было в нем такое, от чего замирало сердце.

Рассвет начинал отгонять тьму. На горизонте запестрели первые солнечные всполохи. Запели петухи, и Видана, опомнившись, устремила взор на Свята.

– Тебе пора. – Она легко толкнула Святослава в грудь. Он непонимающе посмотрел на нее, а потом его теплые пальцы оказались на ее подбородке. Она и вовсе будто перестала дышать.

Но вопреки жару, грудь ее вздымалась от частого дыхания, а глаза неотрывно глядели в его. Казалось даже, что они смотрели в зеркало или водную гладь – только сейчас осознала, как сильно походили друг на друга.

– Выгоняешь, дворянка? – шепотом спросил Святослав, наклонившись к лицу Виданы, с которого пропали все краски. Теперь она была еще бледнее, чем обычно.

– Хочешь от батюшки моего нагоняй получить, колдун? – яростно отозвалась девушка, отталкивая его руку от себя. Она даже не знала, откуда ей пришло это прозвище, но быстро поняла, что ему оно, как никакое другое, подходило. Кто еще будет шутить про гущу в ночной темени?

Святослав послушно отступил.

– Прощай, красавица, – бросил он и, развернувшись, направился к пролеску. Что-то в груди Виданы больно кольнуло, будто она не должна была его прогонять. Но она не окликнула, не пошла следом.

«Он что, совсем не боится нечисти? Голодных зверей?» – промелькнули в девичьей голове мысли. Впрочем, она быстро заставила их умолкнуть.

Видана смотрела на ровную худую спину Святослава, облаченную в черную рубаху, и еще не знала, что сердце ее навеки отдано колдуну.

Глава 3

Близилась Купальская ночь, и по небольшому двору разносился яркий запах полевых цветов и свежей травы. Утренняя роса еще не успела растаять и оставляла мокрые пятна на ярких платьях. Хозяюшка заняла место на ступенях дома, перебирая шалфей и мяту. А несколько девушек опустились прямо на землю в тесный круг, переплетая стебельки между собой, связывая их в красивый венок.

Среди них была и Видана: меж густых бровей пролегла задумчивость, девушка поджала губы, с усердием собирая мелкие цветы. Ее первый венок. Этой ночью Видана впервые опустит его на воду. Покажет богам, что готова встретить суженого и стать женщиной. Она и так задержалась на целый год – матушка уже в пятнадцать зим любовь загадала. А Видана все по лесу бегала, травинки и ягоды перебирала. Мать ласково иногда ее ведьмой называла.

– Видана, а, Видана, с кем под венец пойдешь? – Весело подначила одна из девиц в кругу, откладывая свой венок в сторону. Доплела. Видана нахмурилась, оглядывая русую косу соседки – Милы.

– Может, мне суженый и не нужен вовсе, – пробурчала девушка, хотя щеки покраснели, будто их от души натерли свеклой.

– Брось чепуху молоть, – махнула рукой еще одна девица. – Он всем нужен, правда же, Мила?

– Конечно, а как иначе жить будешь? – Поддакнула та, перебирая ленты в волосах. Мила была старше обеих девушек и уже два лета подряд пыталась отыскать свою судьбу, но все не получалось. То венок утонет, то руки при прыжке расцепятся. – Всем муж нужен. Не вечно же у батюшки по двору топтаться да матушке на кухне помогать. Свое хозяйство должно быть, свои детки.

Видана покачала головой и примерила венок. Подошел идеально: листья папоротника, белесые ромашки, васильки, одуванчики – будто специально для Виданы росли.

– Хорошо, – согласилась Видана, сняв с головы цветы. – Тогда за первого, кто венок мой поймает, пойду. – Ясно-синий взгляд уперся на соседок. А они только рты не пооткрывали от удивления.

– А вдруг леший?

– Иль колдун?

Видана пожала плечами. Она не собиралась замуж. А венок плела только потому, что матушка еще на год задерживаться не разрешила.

– Богов побойся, Видана, – неуверенно цокнула Мила, теребя край платья.

– На все их воля, – отозвалась Видана и поднялась, отряхивая травинки с платья. А к спине будто прилип чей-то внимательный, настойчивый взгляд. И не могла Видана понять, у кого это она столько интереса вызвала.

* * *

Теплая ладонь Милы ни на секунду не отпускала руку Виданы. Она крепко держала, ведя подругу в ритме хоровода. Отовсюду раздавался смех, стучали бубны и лились песни. Костер отбрасывал тени на пролесок и освещал тьму теплом.

Видана кружилась среди знакомых лиц и даже жалела, что прошлым летом пропустила все празднество. Может, и не ради суженого, но ради уважения к богам стоило дождаться рассвета.

Мила крепче стиснула руку Виданы, едва не сбив с ритма. Видана чудом не запуталась в своих же ногах, а потом заметила причину такой резкой перемены подруги. Венцеслав, сын кузнеца, стоял прямо напротив Милы, и она не сводила с него восторженного взгляда.

Все в деревне знали, что Мила уже второй год как положила на него глаз. Вот только любви все никак не случалось. То ему венок вручат, то скроется он, и до рассвета его не видно. Мила уже и не пыталась даже ни звать его, ни в танцы затягивать. Издалека любовалась и щеки дула, когда девки вокруг него вились.

– Пойдем венок на воду пустим, – прокричала Мила, потянув Видану из круга.

Видана подняла голову, разглядывая посветлевшее на самом горизонте небо. И точно, ночь закончится скоро. Легкая улыбка легла на тонкие губы, на порозовевших щеках появились ямочки, а оранжевое пламя, словно само солнце, игралось в черных волосах.

Девушки, держась за руки, захихикали и побежали к реке, придерживая тонкие белые платьица.

– Ох, ну и водица, – рассмеялась Мила, забегая по колено в воду. Видана молчала, только лишь улыбаясь. Теперь, после шумных игрищ, ей было интересно и на суженого погадать. Вдруг получится что узнать? – Готова? – Голубые глаза Милы сверкнули в темноте.

– Давай, – кивнула Видана и отпустила венок по течению одновременно с Милой.

– Гляди-ка, плывет! – воскликнула Мила, подпрыгнув от радости и разбрызгивая холодные капли в стороны.

У Милы венок два года подряд тонул, от суженого все дальше уводил.

– И мой, – удивилась Видана, разглядывая два венка, плывущих вдоль берега.

– Ой! Нет, нет, нет. – Мила глубже зашла в воду, прижала ладони к груди, наблюдая за тем, как ее венок остановился и медленно пошел ко дну. – Утонул, – грустно отозвалась девушка, глянула на Видану и улыбнулась. – Зато твой еще плывет! Первый, да какой удаленький! Ну все, Видана, замуж скоро пойдешь. – Мила снова схватила подругу за руку и потянула к берегу.

– Сказки все это, Мила, – качнула головой Видана, выжимая подол сорочки на берегу.

– Сказки-то сказками, но ночь сегодня особенная. – Мила запустила пальцы в русые волосы, собрала их в косу и откинула за плечо. – Вот у соседки моей венок уплыл, так следующим летом уже на сносях была.

Видана не ответила, то ли не знала, что сказать, то ли и саму себя неправой считала. Откуда ж ей, в конце концов, было знать, что у богов за воля такая и как они знаки посылают. Уплыл и уплыл. Будет жених, значит, так тому и быть, а если нет… то она будет в девках дальше сидеть. Тем более для Виданы не было в том ничего неправильного, даже если матушка считала иначе.

Взгляд Виданы скользнул по берегу, в сторону, куда венок уплыл. По поверьям, с тех же краев и суженый прийти должен. Вот только не видела она никого, кроме темноты кромешной, и не слышала ничего, кроме плеска воды и отдаленного празднества.

«Сказки все это», – решила она про себя, а когда уже собиралась отвернуться, замерла. Из темноты вырисовывалась фигура. Сначала ей подумалось, что морок все это иль в предрассветном тумане виделось плохо. Но Видана так и замерла, держа подол платья в пальцах. А он все приближался и приближался и никак не хотел исчезать, сколько бы она ни моргала.

Она отшатнулась, едва не сбив Милу с ног, когда узнала его.

– Чей венок к берегу прибило, красавицы? – улыбнулся Святослав.

Мила притихла, глупо хихикнула и подтолкнула Видану к юноше.

– Мой, – вздернула подбородок Видана, нахмурив черные брови. Свят протянул промокший венок девушке.

– Лучше на дерево закинь, больше пользы будет. – Он склонил голову набок, рассматривая непривычно розовые щеки Виданы. Улыбнулся еще шире каким-то своим мыслям, когда Видана дернула венок на себя.

– Откуда мне знать, вдруг ты его из воды специально вытащил?

– Думаешь, жениться на тебе хочу?

– Сам говорил, даже боги не знают, что у тебя на уме.

– Точно не женитьба, Видана, – подошел ближе Свят. Видана отступила назад. Мила позади нее стала еще тише, только и успевала, что взгляд с Виданы на Святослава переводить. И точно знала, что не ее судьбу сейчас боги плетут, как девицы утром – венки.

Мила шагнула назад, собираясь оставить подругу с юношей, но не успела. Свят заметил ее порыв и, подняв ладонь, спокойно проговорил:

– Не беги, уже ухожу.

И он ушел, оставив Видану с целым ворохом вопросов.

Глава 4

– Не совсем ведь ты путник, да? – строго спросила Видана, выходя из укрытия в виде высоких кустов. Святослав замер, так и не опустив рубаху в озеро. На губах играла улыбка, а в мыслях застыло только одно слово: «Пришла!» Но когда он повернулся к Видане, то веселья и след простыл.

– Перегрелась, что ль?

– Если бы, – шикнула Видана, без страха подходя к самой кромке воды. – Видела твой красный взгляд прошлой ночью, да и не просто так тебя колдуном назвала. – Она сложила руки на груди и задрала подбородок.

– И что, не боишься меня? – Святослав улыбнулся, продолжив стирать, а Видана и теперь заметила красные пятна на белой ткани.

– А ты убийство мое задумал?

Свят только рассмеялся в ответ, встряхнул рубаху и направился к берегу, не сводя голубых глаз с Виданы. А она не сдвинулась, не вздрогнула. Смотрела на него тяжелым взглядом, будто это ему бояться надо было.

Смелая.

– Не убиваю я красавиц, Видана. – Он остановился прямо перед ней. – Нет у меня такой привычки. – Святослав приблизился к ее лицу. – Только их невинные души собираю, прямо как девицы – цветы с поля.

– И мою заберешь? – Видана заглянула в его глаза, осмотрела темные брови, широкий лоб, острые скулы и тонкие губы. Красив, ничего не скажешь.

– Куда мне до твоей души, суженая. – Пальцы Свята поддели подбородок Виданы, совсем бесстыже провели по щеке и заправили черную прядь за ухо.

– Не суженая я тебе, колдун. – Видана убрала его руку от своего лица и отступила.

– Ко мне твой венок приплыл.

– Сказки все это, Святослав, ты сам сказал. – Она развернулась, собираясь уйти, но его горячие пальцы тут же сомкнулись на ее запястье.

– Воля богов и мне неведома, Видана. Сколько б ни жил, так их замысел разгадать не смог.

Она обернулась, попав в плен, казалось, самого льда, и больше не хотела уходить.

* * *

Они и сами не заметили, как, не сговариваясь, стали приходить к озеру. Сначала спорили и ругались, потом Видана молча наблюдала за Святом, а через какое-то время и вовсе осмелела и начала вопросы задавать. Он терпеливо отвечал, то собирая травы, то перебирая ягоды.

Совсем он ее не пугал. Колдун этот… Смотрела Видана на него и думала, больно уж красив он для того, кто с нечистью водится да от богов по другой стороне ходит.

– А покажи еще раз, – попросила Видана, хватая колдуна за ладонь. Знала она, что он из самой гущи вышел, что родился темным и что никогда в деревню не придет – не признают, житья не дадут. Но ничего с собой поделать не могла, каждый день приходила к озеру, а в груди будто стайка бабочек взлетала.

Святослав улыбнулся и пошевелил пальцами над мокрой ладонью, с которой тут же посыпались маленькие снежинки.

Видана завороженно смотрела на красоту, которую иначе как чудом назвать не могла. А Святослав молчал. Он ждал, планировал и плел интриги, как паук плетет паутину меж деревьями. Вот только… следил за Виданой ее батюшка обеспокоенный и заметил он нечисть рядом с дочерью.

Глава 5

For They Know Not What They Do – Lord Of The Lost

Слишком шумно было для обычной летней ночи. То не курицы разбрелись по двору. И не соседская собака пробралась под забор. Что-то другое, более неправильное, не давало Видане окончательно провалиться в сон.

Веки с трудом поднялись, и девушка не сразу поняла, что не так. Сбила простыни в ногах, ворочаясь, и только потом заметила отблески неровного пламени на стенах, тени от занавесок и услышала гам разъяренной толпы.

Видана подскочила с кровати с гулко колотящимся сердцем в груди, словно стук молота о наковальню в кузнице, и кинулась к окну. Там, на улице, скрытой молочным туманом, грузным шагом шли несколько мужчин. В руках – вилы и факелы, топоры и стрелы. А во главе… ее отец.

Нехорошее предчувствие забилось тревогой где-то под ребрами. В горле встал ком, будто Видана проглотила кусок свежеиспеченного хлеба и не запила молоком.

Голубые глаза сквозь мутное оконце пытались разглядеть лица в толпе, получалось с трудом. Зато вот слух уловил гнев жителей деревни.

– Долой нечистого! – прокричал мужской голос, и его тут же поддержали другие.

Видана прижала ладони к губам, по коже пробежал холодок, будто нечисть подобралась со спины и собиралась напасть. Вот только не черта надо было бояться, а человека.

Взгляд зацепился за худенькую фигурку в толпе. В ней Видана с легкостью узнала Святослава. Юношу, который богами был в суженые ее записан. Колдуна.

Неужели батюшка все узнал? Как он его поймал?

Страх колотился даже в ее ушах. Видана не слышала собственных мыслей, не видела своих босых ног, выбежала из дому как была, в ночном платье и с растрепанными кудрями.

Мужчины уже успели увести Свята, и теперь деревня снова погрузилась во мрак, только тонкий месяц на небосводе освещал темноту. А Видана бежала, не разбирая дороги, пытаясь отыскать колдуна, будто душу свою ему желала вручить. Мол, забирай, не нужна она мне, коли ты страдаешь. И мольба ее оказалась услышана. Только вот не богами.

Видана резко остановилась, словно напоролась на невидимую стену, и молча смотрела зареванными глазами, как толпа мужиков связала колдуну руки, как набросили на шею петлю и как легко его худое тело взлетело к сухим, обломанным ветвям гниющего дерева.

Крик застрял где-то в горле. Взгляд ее голубых глаз ни на секунду не отрывался от Святослава, и он в последний раз взглянул на нее. Вот только поверье гласило: на кого колдун взгляд свой последний бросит, к тому его черти и перейдут. Но Видана не помнила об этом иль не знала. Она смотрела на отца, и в груди у нее что-то трескалось, как лед по весне на озере.

Не спросил. Не отдал замуж. Убил. Забрал у нее любимого.

Слезы душили, прямо как веревка на шее Свята. Видана развернулась к лесу и, сама не ведая, что творит, сорвалась с места. Еловые ветки больно цеплялись за платье и голые ноги, драли кожу на руках и царапали щеки, а Видана бежала все дальше и дальше, не разбирая дороги.

Сердце ее разбилось, душа кровоточила, а перед глазами так и висело его тело. И ничто не могло избавить ее от этого образа, сколько бы она ни бежала.

Она остановилась, только когда легкие начали гореть, а ноги – запинаться на каждом шагу. Видана рухнула на колени и разрыдалась, дав волю слезам. Ей бы хотелось обратиться к богам, задать им сотню вопросов, спросить, почему они к ней так жестоки. Почему батюшка помешал ее счастью? Но она могла только сидеть, пачкая и одежду, и тело в грязи.

– Подпиши, – вдруг послышался шепелявый шепот. Видана вздрогнула, оглядываясь по сторонам.

Вот и все. И она, кажется, тоже станет жертвой этой ночи.

– Подписывай, – настойчиво прошипел кто-то из темноты. Видана зажала уши руками, едва не закричав в пустоту, упала на землю и закрыла глаза.

Он не хотел оставлять. Он прилип, как сосновые иглы к ногам. Он проникал в самую ее душу и отравлял весь свет, что в ней был.

Ее будто объяло пламя, а внутрь будто пролез кто-то другой. Колдун посмотрел на нее перед смертью, а значит, отдал часть своего дара ей.

Видана подняла веки и отняла ладони от ушей. Вокруг царила тишина, и шепелявый голос слился с шумом ветра и журчанием реки вдалеке.

Она поднялась из грязи и сделала шаг вперед. Теперь она не бежала от зова и боли. Теперь она шла размеренно, словно весь лес принадлежал ей, словно ни один зверь не станет против нее и никакая нечисть не посмеет утащить за собой.

Еловые ветки сами опускались, пропуская Видану вперед. А кто-то со стороны нашептывал ей дорогу. И она подчинялась.

Самая темная ночь перед рассветом, и сейчас небосвод как никогда был черным.

Видана остановилась около иссохшего, старого дуба, на котором, как лист на ветру, покачивалось тело Свята. Она не обратила на него внимания.

– Подпиши, – почти провизжал голос, заставляя поморщиться, но все же прислушаться. Видана потянула покойника за ногу – безуспешно. Дернула за штанину – не вышло. И тогда ветка хрустнула, тело колдуна свалилось прямо ей под ноги. Она не стала ждать. Упала на колени, задрала его ситцевую рубашку и, выбрав камень на земле поострее, принялась выводить узоры на бледной груди колдуна.

Видана и сама не знала, откуда знает все эти символы и что за нечистая сила посылает их. Она не ведала, что творит, а потому бездумно рвала его кожу, марая пальцы в крови мертвеца, а заодно и душу свою, которую теперь не примет никто, кроме Чернобога.

То не ум ее тронулся, а она добровольно сдалась во власть нечисти. И не сейчас, когда оскверняла тело любимого, а когда сердце свое вручила колдуну.

Видана утерла вспотевший лоб, размазывая кровь по лицу. Устало опустила руки, любуясь своим творением, словно бледная кожа в алых разводах – пергамент, на котором она поставила восковую печать или подпись. Вот только она не знала, что подпись эта о продаже ее души.

– Забери, – прошипел уже знакомый голос.

Некогда невинное лицо девушки исказила злобная усмешка. Некогда голубые глаза теперь горели огнем.

Видана сжала камень в ладонях и с небывалой силой ударила мертвеца в грудь. Казалось, от такого напора его веки поднимутся, а сам он придет в сознание, но Свят был мертв. Колдун отдал свой дар Видане. Девице, для которой он стал проклятием.

Она продолжала опускать камень на ребра убиенного юноши, пока кожа не превратилась в кровавое месиво, а кости не раздробились, открывая путь к сердцу. К нему-то она и искала путь.

– Отними, отними, отними, – эхом прошептал шепелявый голос, и Видана снова послушалась, опуская руки во все еще теплое нутро и пальцами обхватывая самый важный орган. Теперь в ладонях Виданы грузом лежало сердце Святослава, все еще отстукивающее маленькие, едва ощутимые удары. Оно пульсировало прямо в ее руках. А вездесущий голос нашептывал ей свою волю.

Видана с любопытством рассматривала часть тела, которой приписывается в небылицах столько чувств. Хищная усмешка разрезала невинной красоты лицо, обнажив белые зубы, которые тотчас же вонзились в плоть. Губы и подбородок окрасились алым цветом, а во рту появился острый привкус металла. Видана не обратила на него внимания, продолжая с небывалым усердием отрывать кусок за куском.

Небольшая полянка с гнилым деревом наполнилась чавкающими звуками и сладковатым запахом крови. Никто в здравом уме не узнал бы дочь старосты в заляпанном грязью платье, со спутанными волосами и звериными повадками.

Со стороны леса вдруг раздался шорох. Видана резко повернула голову, но встретила только пустоту. Однако измазанный в крови рот все равно приоткрылся, и из горла вылетел нечеловеческий, жуткий смех.

Глава 6

Год спустя Купальская ночь

Bre Petrunko – BLVCK COBRV, Benz Boyz, MATANYA

Казалось, сама земля дрожала от топота босых ног. Звезды раскинулись по чернеющему небу, а ветви деревьев замерли, чтобы ветром случайным не сбить ритм.

Ночь вышла бы тихой. Если бы не празднество. Да и нечисть уж вышла на волю.

Утробный голос отдавался эхом в лесной чаще, перемешивался с потрескиванием древесины в костре, сливаясь в монотонную песнь. Одинокая ведьма водила хоровод вокруг огня, пламя которого отплясывало вместе с ней. Белое платье ее вымазалось в крови, что стекала по лицу и рукам, каплями падала прямо на землю, превращая почву в кровавую грязь.

Волосы, словно змеи, подпрыгивали в такт каждому обороту, каждому движению. Некогда красивое, молодое лицо теперь изрезала гримаса нечисти. Не было в этой девице более ничего человеческого.

Видана ею была. Дочка деревенского старосты, пропавшая чуть больше года назад, в ночь казни колдуна. Решили тогда, что нечисть ее уволокла, как плату за смерть мальчишки. Вот только она сама ушла. И беса в себя пустила.

Пуще прежнего застучали босые ноги по земле, перемешивая кровь и грязь. И камни попадались на ее пути, и сосновые иглы, но она не замечала этого. Шипела, скалилась, поднимала руки к небу, а пламя плясало вместе с ее тенью, словно жених и невеста на деревенской свадьбе.

Не забредал сюда ни один охотник, не заходил сюда ни один человек. Самая гуща леса. Место нечистой силы. Место, куда даже боги не обращали свой взор.

Ноги заплетались от усталости, словно их связал веревкой сам черт и вот-вот кинет с камнем в озеро, но ведьма продолжала свой хоровод. Она плясала как одержимая. Она исполняла чужую волю. И никто не смог бы ей помешать.

И пока на самой границе леса молодежь сходила с ума от веселья, в гуще лесной, средь берез и сосен, бесилась ведьма. Свистела и завывала, как голодный волк. Это была ее ночь. Самая короткая, а оттого самая желанная.

Огонь зашипел. Голос стал громче. Пламя почти хватало за лодыжки и тонкое платьице. Жар заставлял бледные щеки гореть и покрываться румянцем. Черные волосы растрепались. Глаза девичьи закатились… и все замерло.

Ведьма застыла на один короткий миг, затряслась в лихорадке и рухнула наземь. А кострище словно сошло с ума, как осьминог протягивает свои щупальца, так и огонь протянул свои языки, цепляясь за тонкую фигурку. Миг, и тело поглотил жар. Свежий воздух прорезал яркий запах сгоревшей плоти. И прокатился по всему лесу жуткий, заливистый смех. Казалось, звучал он из самого царства мертвых.

Жертва пришлась нечистому по вкусу.

Видана уже не узнает, что заключать сделки с бесом себе дороже выходит. Да и не поможет он никогда.

Глава 7

– Дети заигрались, что ль, – усмехнулся усатый мужчина, пытаясь через мутное оконце найти источник криков. Купальская ночь в этот год вышла особенно громкой. Хозяин дома ничего не увидел в темноте, покачал головой и тяжело вздохнул. Вот бы боги этим летом смилостивились и не загубили урожай. Не просто же так они со старостой принесли в жертву поросенка.

– Пусть развлекаются, – отозвалась из темноты женщина, взяла мужа за руку и отвела в сторону.

Вот только не развлечений то шум стоял. Да и боги милостивы не бывали. Не слышали они людской зов, и уже давно.

По поляне прокатился раскатистый рев. Молодежь сначала и не услышала его, запевала новый мотив, бубны стучали громче, смех звучал все веселее.

– Мила. – Крепкая рука Венцеслава затянула девушку в еще один танец. Она рассмеялась и запрокинула голову. Давно Мила не была так счастлива. Неужели боги наконец услышали ее молитвы?

Вдруг рев повторился, словно гром среди ясного неба, разрезав веселье. Молодежь замерла, переглядываясь между собой. Теперь не песни сливались в единый ритм, а бьющиеся от страха сердца и частое дыхание. Из леса, как из самого пекла, появилась звериная пасть. И дурак бы узнал в чудище бурого медведя. Он вразвалку показался меж деревьями, каким-то человеческим взглядом осматривая собравшихся на поляне.

Может быть, он испугается стольких людей и уйдет? Может, забрел по ошибке? Животные ведь боятся огня…

Миле хотелось моргнуть и проснуться в своей постели, а все происходящее было бы просто дурным сном. Но вот ее веки опустились и поднялись, а зверь все еще стоял перед ними.

Венцеслав сжал ее пальцы и отступил на шаг. Медведю хватило маленького действия, чтобы двинуться вперед.

«Никто не спасется», – подумал про себя Венцеслав и, потянув Милу за собой, побежал. А зверь напал на девицу, что стояла рядом с костром, и ее звонкий крик разнесся по всей округе, когда острые когти впились в плоть, разрывая кожу и оголяя кости. Запахом крови наполнилась поляна, когда медведь оставил свою первую жертву и пошел за другой.

Никому от него не скрыться.

Слишком человеческие глаза видели каждого, а животный нюх запоминал.

Зубы хватали за платья, разрывая тонкий ситец, прикрывающий девичьи ноги. Челюсти сжимались на хрупких костях, ломая их в одночасье. А когти оставляли следы на бледных и уже бездыханных телах. Крики сливались со стонами боли, превращая последние минуты жизни в агонию.

И ни одна дверь в избу не стала для медведя преградой. Он врывался в дома, потрошил спящих хозяев, словно боги послали его на землю наказать всех неверных и потерявшихся. Иль черт его послал забрать души простых работяг?

Не нашел бы никто ответ. Да и не думали деревенские о таком, когда умирали. Они молили о пощаде, а потом все равно закрывали глаза, пачкая кровью белые простыни, свежую траву и прозрачную воду в реке. Везде побывал медведь. И всех нашел.

Там, посреди леса, на красивой поляне, поросшей мелкими цветами, остались двое влюбленных. Взор их был устремлен в небо, а руки сплелись в один крепкий узел. Боги им не благоволили, они их отметили.

Уже знакомый дьявольский смех прокатился по деревне, которая за одну ночь лишилась всех жителей. Чья-то заботливая рука поднесла спичку к дому старосты.

Эпилог

Он танцевал с чертями на костях. Он умывался кровью и никогда не думал о других. Он смерти не боялся. За руку с ним ходил сам дьявол, и злобный смех его по лесу эхом расходился.

Время от заката и до самого рассвета – его время. Часы правления нечисти – его часы. Кровь – его живительный источник. Жертвы – сила.

На небе загорелась тонкая полоска солнечного света. Медведь облизнул кровавую пасть и, переступив с ноги на ногу, вдруг обернулся человеком.

Темны как ночь были его волосы. А глаза холодны как лед. Он накинул на себя большую медвежью шкуру, скрывая наготу, и огляделся.

Посреди поляны тлел большой ритуальный костер, трава оказалась примята под долгими танцами и измазана кровью, а обгоревший череп лежал прямо поверх кучи пепла.

Он подошел к нему и поднял, всматриваясь в пустые впадины глазниц.

– Глупа ты была, Видана, – хмыкнул он. – Глупа, но сколь же красива. – Его измазанный в крови палец коснулся челюсти.

Колдун прикрыл глаза и глубоко вдохнул. Здесь все еще пахло сгоревшей плотью и волосами, но сквозь ужасный смрад пробивался тоненький аромат васильков.

Раздался хлопок, и юноша поднял веки.

– Скучаешь, слуга? – спросил шепелявый голос. Колдун отбросил череп, будто ненужный мусор, и обернулся. Прямо перед ним появилась черная бесовская тень – он никогда не показывался сам. – Хорошо это ты придумал, передать ей силу. Влюбилась она в тебя, правда, – мерзко захихикал черт. – Влюбилась да головой тронулась, поверила, будто я тебя из мертвых верну.

– Так ты и вернул, – спокойно отозвался колдун. Не волновала его судьба девицы более.

– Потому что время перерождаться тебе пришло, – делано заметил бес. – Уж пятьдесят зим минуло, как я душу твою из пекла вытаскивал.

Колдун ничего не ответил. Он потерял счет тому, сколько раз проходили эти пятьдесят зим. А главное, он уже и не помнил всех красавиц, которые пали жертвой ради его жизни. Особенно запомнилась ему только одна. И умерла она не на ритуальном огне, а петлю на свою прелестную шейку накинула, когда услышала голос беса. Не хватило ей смелости пойти ради любимого на сделку с чертом, а вот у Виданы… и смелости с лихвой оказалось, и сил. С тех пор и стали гущу называть горой одинокой ведьмы.

Колдун отвернулся от беса, будто тот мог залезть в его гниющую душу, и запел себе под нос:

Там колдун злой бродит, там заберет ребенка он и на своей чумной поляне оставит в жертву чистое дитя.

А чистое дитя, не хныча, участь свою примет

И вместе с чертом в хоровод войдет,

Чтоб колдуну жить долго и души чистые к обеду беса подавать.

Юлия Мухина

Горсть боярышника

Деревня казалась вымершей.

Это было неудивительно: Настя, если честно, чего-то такого и ожидала, но горькое чувство внутри никуда не пропадало с момента, как она переступила через порог бабушкиного дома, пахнущего влажным деревом, землей и пылью.

В Полыньево она не была уже лет… десять, со своих двенадцати. Тогда деревня казалась ей наполненной жизнью иллюстрацией из сказок: с кучей ровесников, добрыми старичками, которые, кажется, считали всех своими внуками, и лесом с речкой в получасе бодрой ходьбы. Орехи и яблоки можно было срывать прямо с деревьев, ягодами и медовыми сотами угощали почти каждый день.

А потом они перестали приезжать. Настя и сама не рвалась особо, в городе летом было чем заняться, а потом, когда бабушка умерла, они и вовсе благополучно забыли про доставшийся в наследство дом – пока вот этим летом Настя внезапно не решила, что хочет отдохнуть от города.

Женя навязалась с ней, с Женей отправили Лешу – как человека, у которого была машина, – и вот они уже пару дней пытались отмыть старый, пропахший сыростью дом, изредка выбираясь подышать свежим воздухом.

– Тут даже церковь разрушена, – выдохнула Женя, когда они втроем, с трудом забравшись сквозь заросли травы на небольшой холм, зашли внутрь этой самой церкви. То тут, то там прорастали пока еще тонкие деревья и трава, валялись кирпичи, один из которых как раз подняла Женя, вертя в руках.

– Да она еще лет десять назад такой была, – заметила Настя, осторожно ступая на пыльный пол и задирая голову – казалось, что вот-вот сверху прилетит камень или еще что потяжелей. – Не уверена, что она вообще когда-то была действующей.

– Больше на недострой похоже. – Леша кивнул на обрушенную стену, сквозь которую вдалеке виднелся лес. – Сама по себе, мне кажется, она бы так не развалилась.

– Жутковато, – подвела итог Женя, бросая кирпич куда-то в сторону. Помялась, посмотрела на Настю, и та лишь закатила глаза, фыркнув и отходя в другую сторону зала, где был свален какой-то мусор.

Она знала, что подруге наверняка жгли язык слова про какое-нибудь проклятие и плохие приметы, но вслух сказать та не решалась, опасаясь испортить ей настроение. Слишком хорошо знала, что Настя на дух не переносит все эти суеверия и прочую чушь, на которой так любят наживаться экстрасенсы и гадалки.

Она присела у кучи, осторожно поворошила сваленные доски, поморщившись, когда от этого в стороны тут же расползлись испуганные муравьи и мелкие букашки. За ее спиной Женя что-то оживленно зашептала Леше – наверняка делилась какой-то очередной страшилкой, которую тот выслушивал с редкими смешками.

Взгляд зацепился за темный корешок, Настя потянула его на себя, и он оказался небольшой толстой книгой с пожелтевшими, покрытыми мхом страницами. Стряхнув не успевших убежать букашек и парочку налипших неизвестно откуда листьев, она попыталась различить хоть какие-то слова, но они были… как будто знакомые и незнакомые одновременно.

– Ой, а что это? – Рыжая прядь щекотно скользнула по щеке, и Настя машинально отвела волосы подруги в сторону. Женя, ничуть не смутившись, с интересом всмотрелась в книгу в ее руках. – Похоже на ведьмин… На чьи-то древние записи.

– Да Библия это, какое-то старое издание, – хмыкнул над другим ее плечом Леша, едва ли скользнув взглядом по страницам. – Вон, язык этот птичий, который типа революционный или еще какой.

– Не похоже это на молитвы! – Женя возмущенно попыталась ударить брата, но промахнулась, и Настя лишь раздраженно вздохнула. Кажется, тут в залежах больше ничего интересного было не найти, так что она поднялась, все еще держа книжку в руках. – Насть, ты что, хочешь взять ее с собой?

– Жалко оставлять здесь. – Она пожала плечами. Женя поджала губы, бросила взгляд на Лешу, словно в поисках поддержки, но тот проигнорировал явную мольбу сестры.

– Но… – Женя огляделась. – Но… Она же все равно нечитаемая и испорченная, ей место на мусорке. Даже в макулатуру бы не взяли. Брось здесь, там в доме и так хлама хватает.

– А тут с ней соглашусь.

– Одной книгой больше – одной меньше, – отмахнулась Настя. Не объяснять же им, что ей было интересно попробовать разобрать хоть какие-то слова: таких старых книг она в руках прежде не держала. Да и попугать Женьку было забавно, та явно уже придумала себе будущее, в котором за ними придет отряд мертвецов за утащенную книгу черной магии.

– Ну смотри… – задумчиво протянула та, и к этой теме они больше не возвращались.

Уже в доме Настя кинула книгу на небольшой столик на веранде и, отвлекшись на очередной разбор найденного под кроватью сундука с пропахшими влажностью и плесенью тряпками, забыла о ней вовсе.

* * *

– А у нас тут на Ивана Купалу-то такое веселье будет. – Тетя Оля, соседка, у которой они останавливались на первые две ночи, пока дом не стал приемлемым для сна, протянула Леше трехлитровую банку свежего молока. Женя бросила косой взгляд на Настю, но та молча разглядывала лес, виднеющийся за плечом женщины: прямо за огородом, после чистых полей, прежде засеянных огурцами.

Эх, сейчас бы жуков собирать в банку, а не про ритуалы какие-то слушать.

– К нам из соседней деревни молодежь приезжает праздновать, – продолжила тем временем та. – Так что вам тут не так скучно будет с нами, стариками. Повеселитесь, может, пару себе найдете. – Она подмигнула Леше. – Несколько дней будут здесь, завтра должны приехать.

– А чего им в своей деревне не празднуется? – Женя склонила голову к плечу. Тетя Оля бросила на нее быстрый взгляд, и Настя невольно придвинулась ближе к подруге, предостерегающе касаясь ее запястья пальцами.

Но теть Оля лишь вздохнула.

– Не любят там это все. Да и от леса дальше, неудобно, на перекрестках им вроде как не так весело… – Она помолчала, оглядела их троих и потом явно фальшиво улыбнулась. – Ну, не буду вас тут задерживать своим занудством, идите-идите, милые, вам отдохнуть еще надо.

– Мне кажется, ты ее обидела, – заметил Леша, но Настя лишь фыркнула, даже не давая поникшей Жене и слова сказать.

– Да и похрен. Все эти идиотские ритуалы могли бы и правда у себя проводить. Наверняка просто не хотят своим шумом мешать, а тут – пофиг.

– Да они как будто бы и не против… – Леша осекся под тяжелым взглядом Насти и послушно замолчал. И правильно, ее точно не убедишь в том, что те не могли просто найти какую-нибудь заброшенную деревню, они по дороге сюда штуки три таких проехали. Абсолютно пустынные, с темными провалами разбитых окон, она немного опасалась, что тут, в Полыньево, будет так же, но нет, тут даже коровы еще у некоторых имелись. Не сравнить, конечно, с тем, что было десять лет назад, но все же несколько семей все еще жили здесь, и им шумные гулянки могли помешать.

Так что на гостей в своих мыслях она уверенно повесила ярлык «двинутых идиотов» и благополучно решила о них не думать вовсе. Дел у них, в конце концов, было и без того много.

* * *

Тетя Оля не обманула – на следующий вечер в деревне как-то сразу оказалась целая толпа молодежи, и это при том, что ни одной машины не появилось. Женя предположила, что их просто привезли рано утром и уехали обратно, чтобы не дать и шанса на то, чтобы те вернулись раньше положенного, а остаток дня отсыпались, и этот вариант звучал логично.

Пусть и то, что Полыньево использовали в качестве ссылки, Настю почему-то задевало, как будто она тут прожила всю свою жизнь, а не забыла о ее существовании на десять лет. Но, с другой стороны, это хорошо вписывалось и в ее собственные размышления.

Женя вместе с ней наблюдала за шумной толпой из человек десяти, которые собрались во дворе дома на окраине. Те выглядели так, словно были ролевиками: одетые в древнерусскую простую одежду. Девушки – в длинных светлых платьях, парни – в белых рубахах и штанах, как будто бы тоже из такого материала, как обычно рисуют на картинках. Сукно или как там его? Странно, что никаких цветных сарафанов или кокошников не было видно, да и кос тоже.

– Может, пойдем познакомимся? – наконец предложила Женя. Настя пожала плечами, но с места не тронулась: конечно, это были просто исторические костюмы, они не шли в обязательной связке с магией и всем таким, но ведь они приехали сюда ради Ивана Купалы, который…

– А когда Иван Купала-то?

– Седьмого числа вроде. Через пару дней то есть.

– И чего им у себя не сиделось. – Настя нахмурилась, но Женя лишь фыркнула смешливо, хлопнув ее по плечу.

– Не душни, а то как будто это ты тут главная деревенская тетка.

– Ой, да иди ты. – Настя отмахнулась, бросила последний взгляд на толпу, зацепившись взглядом за одну из девушек. Издалека, да еще в сумерках, понять было сложно, но та как будто…

Как будто была знакомой.

Настя поджала губы и резко развернулась, возвращаясь в дом без Жени, радостно замахавшей идущему со стороны заросшего огорода Леше, который пытался там раздобыть какие-нибудь остатки ягод в зарослях. Судя по пустым рукам – обзавелся разве что парочкой царапин да крапивой обжегся. Вряд ли это, конечно, умерило его энтузиазм, Настя краем уха слышала, как он собрался уточнить у соседей, где тут ближайший малинник.

* * *

В доме бабушки спалось тяжело. Настя заметила это еще в первую ночь: на грудь словно тяжелый камень положили, который мешал вдохнуть и заставлял просыпаться чуть ли не каждые двадцать минут – она по телефону проверяла, пока наконец Женя, спящая под боком, не пробубнила ворчливо: «Да спи ты уже».

Настя поднялась, поморщилась, касаясь ногами холодного пола, и попыталась проморгаться. То ли после телефона, то ли сама по себе, но вокруг царила тьма. Беспросветная, как будто она закрыла глаза и не открывала.

Потянулась к телефону, попыталась его включить – но бесполезно, тот, видимо, успел разрядиться, а она не заметила.

Настя поднялась и, шаря вокруг себя руками, медленно и неуверенно направилась в сторону кухни. Ударилась боком о стул, тихо выругалась, на мгновение зажмурившись, и продолжила свой путь.

В кухне стало чуть светлей. Из небольшого окна, не задернутого шторами, как в спальне-гостиной, лился лунный свет, в котором было хотя бы видно очертания предметов. Настя выдохнула, налила себе воды из чайника и сделала пару глотков, поморщившись: все же к странноватому привкусу она все еще не могла привыкнуть. Какой-то непонятный, не то металлический, не то травяной – сколько ни держи во рту, сложно разобрать. Тетя Оля на ее вопрос лишь пожала плечами, да и что тут скажешь? Какая вода есть, все пьют, никто еще не отравился – а что еще надо?

В доме было прохладно из-за потухшей печки. Настя помедлила пару мгновений, оглянулась на гостиную, прислушалась: тишина. Даже как будто бы сопение друзей с редкими всхрапами затихло.

Зато, кажется, с улицы доносился какой-то шум. Она взяла с вешалки куртку, накинула поверх пижамной футболки, отдернула шорты – вроде не такие уж короткие – и прошла в сени, осторожно спустилась по узким ступенькам. Отодвинула шпингалет, скрипнула дверью, запихнула ноги в оставленные кроссовки, безбожно стаптывая задники, и вдохнула свежий, пахнущий влагой воздух.

Небо было поразительно звездным, с яркой круглой луной. В городе такого точно не увидишь. Надо будет и Женю как-нибудь вытащить ночью, показать.

Шум раздался снова.

Настя подошла к забору, задевая лодыжками мокрую от росы траву.

У дома, куда заехали гости из другого села, мельтешили фигуры. Водили хороводы, громко смеялись, девичьи голоса сплетались в песню – не какую-то популярную из нынешней попсы, а скорее что-то древнерусское, с немного заунывным, повторяющимся мотивом. Все окна в доме горели оранжевым, теплым светом, в отличие от остальных деревенских, где царила тьма.

И никто ведь им еще ничего не сказал.

Хотя и Насте они спать до этого не мешали. Даже странно.

Она поежилась от прохлады, бросила взгляд на дом – и в следующий момент едва не завизжала, когда повернулась обратно и увидела перед собой, с той стороны забора, незнакомую девушку.

– Настя? Ты же Настя, верно? – радостно улыбнулась та ей, словно была старой подругой, чуть ли не приплясывая. – Ты не помнишь меня? Я Леся.

Настя невольно сделала шаг назад, всматриваясь в освещенное лунным светом бледное лицо.

Длинные каштановые волосы, сейчас немного спутанные, светло-серые, почти прозрачные глаза, кривоватый нос, чуть острое лицо, из которого ушла детская полнота, – да, это, без сомнения, была Леся. Повзрослевшая, вытянувшаяся, но она.

– Настя? – Та недоуменно склонила голову к плечу, пальцы пробежались по внешней стороне штакетника. – Ты чего? Совсем не узнаешь?

Узнает. В этом-то и проблема.

Лесе было двенадцать, когда они в последний раз виделись. Худая девчонка-соседка, с которой Настя каталась на велике до леса, с которой они играли в прятки в заброшенном пшеничном поле и тайком от родителей бегали в лес за ягодами.

Девчонка-соседка, которая абсолютно, просто беспросветно точно была мертва, сейчас стояла за забором и смотрела на нее так, словно не понимала, что на кладбище в центре села у нее уже лет десять как была своя собственная могила.

Во рту пересохло. Настя словно была в кошмарном сне, в котором ни слова сказать, ни с места сдвинуться не выходило, но даже ущипнуть себя было страшно. Как будто бы одно лишнее движение может спровоцировать… Лесю?

– Странная ты, – наконец нахмурилась та, бросила взгляд в сторону дома, в котором… видимо, остановилась она с компанией. – Я хотела пригласить тебя к нам, раз все равно не спишь. Пойдем? У нас весело, ночь такая ясная, даже почти не холодно. Выпьем немного, для сна полезно.

– Я… Я как раз собиралась идти спать, – с трудом, хрипло выдавила Настя. Уголки губ Леси приподнялись в слабом намеке на… улыбку? Усмешку?

Хорошо хоть не оскал.

– Что ж, тогда спокойной ночи. Заглядывайте к нам завтра, если захотите, будем рады. – Она отошла, развернулась, и Настя словно отмерла – бросилась в сторону дома, чуть не поскользнувшись на влажной земле. Задвинула шпингалет дрожащими пальцами, хрипло выдохнула, с трудом поднимаясь по ступенькам вверх. Ущипнула себя – больно – и залпом допила оставшуюся в кружке воду, уже даже не чувствуя ее вкуса.

В дальней комнате всхрапнул Леша.

Настя моргнула, потом все же вернулась в кровать. Телефон послушно засветился, показывая время – четыре утра. Женя придвинулась к ней, теплом словно возвращая из кошмара, и Настя закрыла глаза.

И, вопреки всем своим сомнениям, тут же провалилась в сон.

* * *

Утром появление Леси стало казаться просто кошмаром.

Такого ведь не бывает, верно? Мертвые подруги детства не появляются посреди ночи в деревне, не зовут гулять с собой и друзьями – да даже будь Леся жива, у нее нашлась бы тысяча и одна причина, чтобы не говорить с Настей.

– Ты чего хмурая такая? – Леша хлопнул ее по плечу, и Настя лишь вздохнула, передвигая очередную пыльную коробку на чердаке, куда вела лестница из туалета. Архитектура деревенских домов все еще вызывала у нее некоторые вопросы, но в целом деду она была уже благодарна просто за то, что туалет был не на улице, а в доме, пусть и в той половине, где прежде был еще и хлев.

На чердаке обнаружился целый склад макулатуры: старые журналы, в которые тут же с радостью зарылась Женя, уже, наверное, с час листающая выпуск за выпуском под тусклым светом единственной лампочки, какие-то книги, тетради с выцветшими чернилами. Коробки со старыми вещами тоже имелись – и елочными игрушками, которые принялся перебирать уже Леша, и платками, и наволочками…

– Да она ночью дырку в кровати протерла, так вертелась, – не отрываясь от чтения какой-то статьи, заметила Женя. – Еще и потом вернулась холодная, всю кровать выморозила.

Настя вздрогнула, бросила на подругу быстрый взгляд.

– Ну да, тут тебе не ортопедические матрацы, – хмыкнул Леша, вертя в руках расписной елочный шар. – Еще и мыши над головой скребутся.

– Мыши?..

– Ну да, ты не слышала? Я был уверен, что они вот-вот стену прогрызут.

– Да ты храпел вовсю, чего выдумываешь!

– Не выдумываю.

Настя, не слишком вслушиваясь в перебранку друзей, придвинула к себе очередную коробку, рассматривая ее содержимое. Книги… Книги. Она переложила явно видавший лучшие годы сборник Пушкина в сторону, повертела в руках очередную Библию – и задержалась на… ежедневнике? Записной книжке? Толстая, с искривленными то ли от времени, то ли от влажности листами.

Настя открыла ее, всматриваясь в чуть поплывшие чернила, пытаясь разобрать слова.

Какие-то рецепты из трав. Описание… чего-то похожего на ритуалы? Или просто что-то традиционное, историческое? Она нахмурилась, перелистывая страницы, между которыми то и дело попадались засушенные листья то малины, то папоротника, то чего-то еще, что она с ходу не могла узнать.

«Приворот на крови», «Заговор на удачу», «Поиск скота», «Лечение падучей»… Это были скорее заголовки статей из какой-то желтушной газеты или эзотерического сборника за двести рублей, чем что-то, что могла написать женщина в здравом уме.

Зачем ее бабушка хранила что-то подобное на чердаке?

Она пустым взглядом смотрела на строчки, едва ли слыша негромкие переговаривания друзей. Перед глазами словно живая встала бабушка – такой, как она выглядела прежде. Невысокая, худощавая, от нее всегда пахло какими-то травами: запах, который Настя просто обожала. Он перебивал и запах старости, и лекарств, которые та принимала уже тогда.

– Вот помру – будешь вместо меня, – любила говорить она, поглаживая Настю по голове. – Вся в нашу родню пошла, ничего от отца своего не взяла. Моя внучка, с матерью не вышло, так хоть ты меня порадуешь.

Говорила она это, конечно, когда родители не слышали, а сама Настя уже понимала, что такое передавать не следовало.

А еще она помнила, как крепко сжимала ее ладонь бабушка в их последнюю встречу в больнице. Цеплялась до последнего, как будто знала, что ее ждет смерть всего лишь через пару недель.

Настя резко захлопнула записную книжку, но откладывать не стала, наоборот: после пары минут размышлений поднялась с пола, все еще держа ее в руках.

– Я устала, – сообщила она. – Пойду вниз. Если хотите, можете… – Настя помедлила, поджала губы. Нет, что это – она почти задумалась о том, что тут может быть еще… что? – Можете тут еще покопаться. Если что приглянется, можете в город забрать.

Лешу вот, кажется, от елочных игрушек придется силой отдирать, но их Насте точно было не жалко: елку они дома не наряжали уже давно, а друга хотелось порадовать после неудачи с ягодами.

Книжка в руках грела пальцы, как будто бы впитав тепло ее тела.

* * *

– Леся-то? – Теть Оля, кажется, даже не совсем поняла ее вопрос. Под ее задумчивым взглядом Настя уже успела поругать себя за глупый порыв вообще спросить, но тут та продолжила: – А, да. Леся. Ивановых дочка?

– Да. Помните, она же… Ее же волки загрызли. – Настя поджала губы, не сводя внимательного взгляда с нее, пытаясь уловить в глазах женщины хоть что-то, но та лишь пожала плечами и добродушно отмахнулась.

– Да откуда в наших лесах-то волки.

Настя замерла. Сжала в руках банку с молоком, за которой и зашла изначально как обычно, после вечерней дойки. В ушах зазвенело. Да в смысле, откуда?!

– Глупости какие-то выдумываешь, Настенька. Леська вон посмеется, если ты ей это расскажешь, она как раз с ребятами приехала сюда. Редко теперь в деревню заглядывает, только вот на праздники.

– Вы издеваетесь, что ли? – мрачно спросила Настя. Тетя Оля смотрела на нее с доброй улыбкой своими темно-зелеными глазами, стоя за забором. – Я же точно помню. Похороны еще были, на кладбище хоронили – я вам надгробие сфоткать могу и показать!

– Плохая примета, милая, живых людей мертвыми называть, – осуждающе и недовольно цокнула языком тетя Оля, и Насте по-детски захотелось шарахнуть банкой об землю, потому что вокруг творился какой-то дикий, абсолютно идиотский цирк. – Припоминаю, что Лесю вроде машина сбивала, но она выжила, может, ты с этим перепутала?

Никакая машина Лесю не сбивала. Настя это точно помнила: да и не ездили никогда тут машины на такой скорости, разве что ночью – но ночью и подростков наружу почти не выпускали, и фары в темноте деревни не увидеть было тяжело. Фонарей тут вообще не существовало, так что яркий свет всегда привлекал внимание.

– Сейчас сфотографирую и покажу вам, – пообещала она под насмешливый вздох тети Оли. Забежала в дом, вручила увлеченно листающей очередной журнал Жене банку с молоком, которой та обрадовалась, как ребенок. Лешу сразу же припахали печь блины, а Настя отправилась на кладбище.

Потому что правда, что за бред?!

Она точно помнила тот день, такое не забывается.

Помнила так ярко, что почти чувствовала царапающие лицо ветки и боль в подвернутой ноге, когда она убегала в сторону деревни под крики оставленной позади Леси, заглушаемые рычаньем и встревоженными трелями птиц на деревьях.

Настя прошла между рядами надгробий, скользя невидящим взглядом по фотографиям. Многие могилки уже были запущены, заросли травой и сорняками за оградами, где-то скамейки уже сгнили и подкосились, где-то и надгробия-то не было видно толком за выросшим деревом.

Тут было тихо. Спокойно.

Она выдохнула, скрестила руки на груди, оглядываясь. Она сюда еще не заходила – хотя, конечно, стоило. Вон там, кажется, должны быть их семейные могилы – деда с бабушкой, прабабушки, еще кого-то, но сейчас она ищет другую.

Леся… Леся должна была лежать дальше, ближе к окраине. Конечно, за эти годы могил тут прибавилось, но не слишком, так что Настя после секундной заминки направилась туда, надеясь, что правильно выбрала тропинку.

Оградка ярко-голубая, явно недавно выкрашенная. Могилка тоже чистая, как и надгробие, искусственные цветы ярким пятном выделяются на насыпанном поверх земли песке.

Настя открыла дверцу и зашла, присела на корточки. Стряхнула паутину с тряпичной розы и, наконец, посмотрела на надгробие.

Все верно. Леся. Даже в вечернем полумраке буквы читаются ярко и точно, ошибиться нет возможности – как и в том, что с фотографии на нее смотрит погибшая подружка, так похожая на подошедшую к ней девушку. Может, это была какая-нибудь родственница, решившая зло подшутить и отомстить за нее?.. Но почему тетя Оля тогда присоединилась к этой глупой шутке?

Настя достала телефон, открыла камеру, навела на надгробие – и замерла, прикусив нижнюю губу, после чего резко опустила дрожащую руку, едва ли услышав, как щелкнул «затвор». Удалять получившееся сейчас даже пытаться не хотелось: потом, когда-нибудь после, если вдруг вспомнит.

Она вернулась в деревню, не поднимая глаз и не смотря по сторонам.

К тете Оле снова тоже не зашла.

И дом, где в вечернем полумраке горели окна и слышались звонкие песни, проигнорировала, вернувшись к себе, друзьям и горячим блинам, которые у Леши получились на удивление хорошими.

* * *

– Я вчера говорила с приехавшими, – сообщила Женя на следующий день, сидя на покосившихся остатках скамейки у дома. Настя, которая листала бабушкину записную книжку, замерла.

– И?

– Приглашали с ними сегодня погулять, в честь Ивана Купалы. – Женя вытянула блестящие от спрея от комаров ноги, повертела баллончик в руках. – Я знаю, что ты это все не любишь, – но ты же не обидишься, если мы с Лешей сходим? Я давно не жгла большие костры. А с веником мокрым и вовсе с детсада не бегала.

– Мокрый веник, кажется, был каким-то другим праздником, – с сомнением заметила Настя, смутно припомнив что-то подобное.

– Да нет, там же с ним типа за русалками бегали? Русалки же только на Ивана Купалу? – Женя нахмурилась, брызнула спреем в кружащего рядом с ними слепня.

– Еще вроде бы Троица?..

Женя вздохнула.

– Все равно хочу. Костер точно будет, они мне уже пообещали.

Насте эта идея не очень понравилась. Даже не тем, что это очередное потакание идиотским верованиям, а тем, что… что в этом, чтоб его, будет участвовать ее мертвая подруга. Которую почему-то даже старожилка деревни считала живой, несмотря на вполне себе существующую могилу на кладбище.

Может, спросить у кого-нибудь еще? Тетя Оля могла подзабыть или перепутать, хотя, конечно, ситуация в любом случае казалась слишком для этого странной. Почти комической.

– На-асть? – Женя выжидающе подняла брови.

– Да нет, конечно, не обижусь, – слабо улыбнулась она. – Постарайтесь только в лесу не заблудиться, ночью там волки бродят.

– Да они и близко не подойдут к такой толпе, – фыркнула Женя. – Я тогда пойду Лешку обрадую. На самом деле, он, мне кажется, уже на стенку лезть готов без интернета.

– Насчет стены не знаю, но на какой-нибудь елке может и словить. Я как-то так в лагере ловила интернет, – хмыкнула Настя. Женя рассмеялась и ушла в дом, а она, после некоторых сомнений, все же вышла за забор, огляделась – и направилась в сторону дома, где виднелась возящаяся в палисаднике женщина.

Как же ее звали…

– Теть Ира? – Позвала она неуверенно, но та вскинула голову и широко улыбнулась. Настя выдохнула: все же то, что здесь ей все были рады, словно родной, немного… расслабляло. Две мелкие девочки, перепачканные по самую макушку в грязи, со смешками выглянули с огорода, держа в руках прозрачные банки.

Настя вспомнила свои страдания по колорадским жукам и улыбнулась.

– Что такое, Насть? – женщина махнула на девочек рукой, и те убежали обратно, в сторону картофеля. Тетя Ира подошла к забору, вытерла запястьем пот с лица, во взгляде виднелась усталость.

– Я спросить хотела. – Настя перебрала пальцами штакетник, уже морально готовясь к тому, как же глупо и стремно будет звучать ее вопрос. – Вы помните Лесю? Иванову. С которой я в детстве бегала.

– Конечно, помню, бегали-то вы ж ко мне, за яблоками, – хмыкнула та, и Настя кивнула, немного смущенная воспоминаниями: за яблоками они бегали тайком от хозяйки. Ну, видимо, так думали только они. – А что такое?

– Я… Хотела спросить, вы же помните, как она… – Настя замолчала, нервно выдохнула. – Не знаете, что с ней случилось?

– Так вон же, приехали сюда пару дней назад, – непонимающе нахмурилась тетя Ира, стягивая тряпичные перчатки с рук и отбрасывая их в сторону. – Почему сама у нее не спросишь? Она с тобой не говорит?

Штакетник больно впился в ладонь, и это единственное, что отрезвило и помогло сдержать желание завизжать от абсурдности происходящего.

– Нет, – ровно ответила Настя. – Не говорит.

– Обиделась, наверное. Ты же давно не приезжаешь. – Тетя Ира покачала головой. Настя рассеянно кивнула, бросила взгляд на огород.

Что-то было не так. Царапало, жужжало почти, как комар над ухом, заметно, но не поймать с первого раза.

– А вы тут с внучками?

– Да ты что, – фыркнула смешливо тетя. – Какие мне внучки-то. Арина и Лиза это, ты их должна помнить.

Спорить уже не хотелось, как и признаваться в том, что никаких Арин и Лиз она не помнила. Даже если бы и знала, им явно едва ли исполнился год, когда она была последний раз в деревне, так что скорей всего пропустила их имена мимо ушей.

– Хорошего вам дня, теть Ир, – улыбнулась она, отходя. Ладонь саднило нещадно, возможно, там даже была пара заноз, но проверять ее сейчас Настя не хотела.

– Тебе тоже. С ребятами повеселитесь вечером, мы-то слишком для этого старые. – Женщина не спеша пошла к огороду, позвала девочек, которые крикнули что-то в ответ, и Настя развернулась, медленно идя по дороге обратно.

Зацепилась взглядом за другие дома. Попадались пустые, с посеревшими от пыли стеклами, где-то окна заколочены, дворы поросли травой чуть ли не до пояса. Где-то вдалеке слышался громкий пьяный спор. Кажется, в той части деревни жили ее дальние родственники, они их с Лешей видели, когда ходили в небольшой магазин: спившиеся безобидные алкоголики, которые были не в силах даже на месте ровно устоять.

У них спрашивать что-то точно было бессмысленно, они любую чушь скажут, лишь бы денег дали.

Телефон показал, что уже три часа дня. Скоро начнет потихоньку темнеть, во сколько начинаются все эти гуляния, Настя точно не знала, но приехавшие обычно начинали шуметь, когда солнце почти скрывалось за лесом – то есть где-то в… шесть. Или семь.

Леша и Женя в доме. Леша мешал что-то в кастрюльке, кажется суп; Женя сидела за столом, держа в руках чашку с молоком.

– Вы меня сюда в качестве повара взяли, – обвинил ее Леша, едва Настя зашла в кухню.

– И водителя, – добавила Женя, протянула Насте яйцо, которое та взяла, стукнула о стол и принялась чистить. – Физический труд полезен. Можешь сходить, дальше выкосить сорняки в огороде, если хочешь.

– Нет уж. – Лешу явно передернуло. – Я тут даже змею на дороге видел. Мумию змеи, точнее, ее, видимо, переехало машиной, но все равно. В траве их вообще может быть до фига.

– А тут всегда были змеи, – кивнула Настя. Досадливо поджала губы, когда кусочек скорлупки отделился вместе с куском белка. – Да и в любом лесу их пруд пруди.

– На базах отдыха их нет.

– Ну и купил бы себе туда путевку, – фыркнула Женя. – Но тебя бы на твоей работе там достали. А тут уже вон сколько – и ни один почтовый голубь еще даже не долетел.

– Я сам их скоро отправлять начну. Уверен, они там все уже двести раз поломали.

– Чтобы двести раз поломать – надо еще и как-то чинить, – глубокомысленно заметила Женя. – Верно, Насть?

– Угу. – Яйцо на вкус отдавало чем-то… не тухлым, нет. Просто странным. Как вся еда в этой деревне. Настя потянулась за солонкой, надеясь хоть так спасти ситуацию.

– Вот видишь. Погуляем сегодня, и завтра тебя только похмелье будет волновать.

– А ты, кстати, так и не надумала с нами? – Леша бросил на нее взгляд. Настя помедлила.

– Схожу, наверное. Буду вашим трезвым водителем, чтобы вы ноги в лесу себе не переломали и в чужой дом не влезли.

И, хотя это решение было не то чтобы спонтанным, оно все равно казалось неверным. Аппетит пропал, она направилась в комнату, снова достала записную книжку бабушки и пролистала ее, почти не видя букв, пока взгляд не зацепился за сбивчивые, быстрые строки.

«Обереги от нежити».

«Как оживить…»

Заметка была одной из самых крупных. Бабушка писала про то, что оживление требует много условий, что это все равно будет нежить, а не такой же человек. Что опасно призывать в мир души, которые уже успели коснуться Нави, что «навьи», как она их назвала, не будут мирно жить рядом с людьми.

Бабушка писала о русалках, которые рождались в воде, писала о навьях, которым не было подходящего названия в славянской мифологии, и Настя нервно выдохнула, садясь на кровать и переворачивая страницу.

Для ритуала требовалось тело человека, которого хотели оживить, кровь близкого родственника и жертва. Всемирный баланс, о котором Настя всегда краем уха слышала.

«…Есть места силы, где такая магия дается легче. Особенно если ее творит ведьма или колдун. В таких местах редко надолго остаются люди, особенно верующие, зато нежить чувствует раздолье. Призыв души в тело необходимо проводить только здесь, чтобы у него была постоянная подпитка».

Видимо, Полыньево как раз из таких мест, кивнула своим мыслям Настя и тут же спохватилась, чуть не разбив себе лоб ладонью. – Она что, сейчас вот всерьез восприняла эти бабкины байки про ритуалы?!

«…Вещь, принадлежавшую покойному, нужно положить на его могилу. Сложить вокруг нее круг из ягод боярышника, вылить немного крови родственника».

Еще там было написано про то, какой должна быть луна, в котором часу проводить ритуал, как готовиться к нему заклинателю и что делать с жертвой, но Настя дальше читать не стала. Достала телефон и, сама не веря в то, что это делает, зашла в галерею фотографий. Открыла последнюю, сделанную на кладбище, глубоко вздохнула и приблизила, рассматривая.

Сплетенная ею самой когда-то фенечка уже не была такой яркой, как десять лет назад, но все еще привлекала взгляд на светлом песке, которым была засыпана могилка.

Как и ягоды боярышника, словно недавно собранные, яркими красными каплями окружающие ее идеальным кругом, не испорченные временем и погодой.

Настя выключила телефон, посмотрела на записную книжку. То есть… То есть она если и сошла с ума, то хотя бы была права насчет одного: Леся и правда была мертва. Но даже если поверить в то, что воскрешение мертвых не было глупой байкой, а родители Леси не воспроизвели ритуал, глупо пытаясь хоть так справиться с горем, то почему все остальные так спокойно воспринимали то, что та жива?

И тетя Ира, и тетя Оля должны были помнить и похороны, и шумиху, которая поднялась, когда Леся не вернулась домой из леса, а позже нашли ее растерзанное волками тело. Настя тогда из дома не выходила, бабушка ее отпаивала настойками, пытаясь расспросить о случившемся.

А не бабушка ли проводила тот ритуал? Нет, сейчас это не имело значения.

– А я тут, кстати, альбом нашла, – сообщила Женя, садясь рядом, и положила этот самый альбом прямо поверх записной книжки. – Там даже ты есть, прикинь?

– Да, бабушка часто меня фоткала. – Настя кивнула, едва ли слыша подругу, и послушно открыла альбом. Мысли ее были совсем не о фотографиях, какими бы интересными они ни были: родственники, позирующие на них, сейчас казались слишком далекими и неважными.

– А тут тебе сколько? – Женя ткнула пальцем в одну из последних фотографий, видимо заскучав от монотонного переворачивания страниц даже без всяких комментариев. Настя моргнула, фокусируя взгляд.

Фото было сделано здесь, в деревне. Судя по Лесе и яркой фенечке на ее запястье, в то самое злополучное лето.

– Двенадцать. – Настя коснулась собственного беззаботно улыбающегося лица. Она и Леся держались за руки, явно желая поскорее закончить с фотографированием и убежать дальше гулять, даже теть Ира за их спинами на заднем фоне смотрела на них с улыбкой.

Сердце замерло.

Рядом с теть Ирой, с любопытством глядя на них, стояли две девочки. Те самые, что она видела раньше, Арина и Лиза. И им было как будто бы не то чтобы сильно меньше, чем сейчас, может, разве что пара лет разницы. Уж точно не десять.

– Что такое? – Женя толкнула ее плечом, в глазах ее виднелась тревога. Настя через силу качнула головой.

– Все в порядке.

В конце концов, это все сказки. Не могла же целая деревня быть в курсе этих идиотских обрядов, возрождений, да еще и использовать их так часто? Даже если они работали, это ведь было… отвратительно. Столько книг написано про воскрешение мертвых и то, что это ничем хорошим не оборачивается.

Нет. Хватит с нее. Она скажет Леше, чтобы он сегодня не пил, и завтра они сразу же, как проснутся, отсюда уедут.

* * *

– Это… что? – Женя замерла посреди дороги, вцепившись в локоть Насти. Леша рядом невольно шагнул вперед, словно загораживая их от странного зрелища.

Поперек дороги, перегораживая ее, лежали окровавленные, уже испачкавшиеся в дорожной пыли, кишки. Настя с трудом оторвала взгляд от странного зрелища и огляделась. Леша рядом выматерился.

Все калитки, кроме той, что принадлежала им, были обмотаны кишками, как веревками, чтобы их было не открыть. Кровь стекала на землю, пачкала заборы, даже там, где дома, как она знала, были заброшены.

– Это что такое? Это же… коровьи? Или козлиные, или бараньи? – Почти отчаянно спросила Женя, под конец ее голос сорвался на почти истерический писк, и Настя ее не винила.

– Давайте вернемся. – Она развернулась, но тут же замерла. У их калитки уже стояла улыбающаяся Леся.

– Настя! Ты тоже решила пойти. – Она радостно хлопнула в окровавленные ладони, и Леша шагнул к ней, но замер под веселым взглядом серых глаз. – Конечно, это бараньи кишки. Не человеческие же!

Хватка Жени стала слабее, руку Насти она все еще не отпустила, но ей явно стало немного спокойней. Насте вот – нет. Леся вытерла руки о все то же простое белое платье, заговорила про ритуалы, традиции, бесов. Плавно, мелодично, словно убаюкивающий шелест ветра, и Настя, засмотревшись на то, как блики лунного света отражаются в каштановых волосах, не сразу поняла – они уже шли в сторону леса, перешагнув через пугающую преграду.

Она помотала головой, с усилием отвела глаза от Леси. В домах было темно, даже в жилых, кое-где она заметила, что двери были подперты колодами.

Надо было вернуться в дом. Настя уже успела понять, что ведьмино логово – а бабушкина изба была явно им – было защищено от любой нечисти и недругов, а значит, они там были бы в безопасности.

Даже она знала, что Иван Купала – ночь, которую лучше проводить дома и уж точно не с нежитью. Но Женя и Леша шли за Лесей, как на поводке, Леша даже споткнулся пару раз на ровном месте, не в силах отвести от нее взгляда, и они явно будут против, если она потащит их сейчас в дом. Да и обоих сразу не получится…

– Хорошо, что вас трое, – тем временем прощебетала Леся. Пугающе потусторонняя в своем платье с кровавыми разводами и серебряными глазами, она не переставала улыбаться, чуть ли не танцуя. – Нам одного человека так бы не хватило, а так все поучаствуют.

– В чем?

– Узнаете.

Обычно все приехавшие шумели, громко пели, да и костер должно было быть уже видно, до речки отсюда рукой подать – но сейчас была тишина такая, словно даже ветер притих.

– Мы… точно идем туда? – Женя за ее спиной, кажется, тоже что-то почувствовала, даже на секунду вынырнула из своего транса. Или он просто закончился, потому что смысла держать его не было.

– Со мной не заблудитесь. Еще буквально пара минут, мы присмотрели шикарную полянку, вчера весь день ее чистили.

Никакой поляны Настя не помнила.

Позади оставалось все больше деревьев, Женя пугливо прижалась к Леше, который с каждой секундой хмурился все сильнее. Настя шла позади, обняв себя за плечи, надеясь, что не подвернет ногу, – лес в деревне вызывал плохие воспоминания.

Леся тоже замолчала, пробираясь сквозь деревья по одному ей ведомому маршруту.

Где-то справа треснула ветка, раздался рык. Настя лишь на мгновение бросила туда взгляд, а когда повернулась – Леся уже стояла перед ней.

Одна.

Леши и Жени нигде не было видно.

– Навевает воспоминания, да? – Вздохнула Леся, подходя к ней. Настя сделала шаг назад. – Мы с тобой часто вечером гуляли в лесу. И в тот вечер тоже, помнишь? – она улыбнулась. – Тоже Иван Купала был.

– Помню, – хрипло выдавила Настя. – Мы папоротник искать пошли.

Леся кивнула, явно довольная.

– Это больно, знаешь. Когда вгрызаются в тело, отрывают мясо, а лучшая подруга убегает, даже не думая помочь.

– Мне было двенадцать, я бы…

– Мне тоже было двенадцать. – Леся уже не улыбалась. Вокруг от поднявшегося ветра зашумели деревья. Настя попятилась, когда из темноты внезапно показались волки. Они замерли, не двигаясь, смотрели молча, словно обычные псы, ожидающие команду. Леся опустила руку, потрепала ближайшего к себе по холке.

– Как ты… стала старше? – Настя сглотнула, осторожно делая еще шаг назад. Вряд ли, конечно, у нее получится убежать, как в прошлый раз, теперь животных точно не будет ничего отвлекать, но нельзя было просто так сдаваться.

– Если соблюдать правила, то тело может продолжать свой цикл. Я очень хотела дождаться твоего приезда, а тебя все не было и не было. Даже на похороны своей любимой бабушки не приехала, а я так надеялась!.. Она ведь даже умерла незадолго до Ивана Купалы, все было бы идеально.

– Да при чем тут это?!

– Говорят, если убить ведьму на Ивана Купалу и забрать ее жизненную силу, то станешь совсем живой. – Леся маниакально улыбнулась. – Я смогу уехать отсюда. Жить дальше.

– Так моя бабушка же уже…

– Какая же ты дура. – Леся покачала головой почти печально и сделала шаг назад. – Фас.

И Настя побежала.

Ветки хлестали ее по щекам, ноги то и дело норовили соскользнуть по влажной траве, но волчий вой сзади не давал времени остановиться. Она и так не понимала, каким чудом вообще еще жива, животные же должны были ее нагнать за секунду, но…

– Настя! – в нее влетела перепуганная Женя. – Пошли отсюда, бежим скорее!

– Где Леша?

Но Женя лишь помотала головой, смотря на нее безумными глазами и цепляясь за ее плечи. Ее волосы были растрепаны, на футболке – огромное пятно крови, и ей явно было не до разговоров.

Настя кивнула, и они побежали уже вместе, вот только…

Вот только лес не заканчивался. Становился лишь гуще, хотя они точно бежали в нужную сторону, а луна и вовсе скрылась, погружая лес в еще больший мрак.

Настя остановилась, пытаясь отдышаться, и только сейчас поняла, что волки от них отстали. То ли Леся переключилась на что-то другое, то ли еще что, но передышка пришлась кстати.

Женя осела прямо на землю, всхлипывая и мелко дрожа. Следовало бы узнать, что именно с ней произошло, но… Но Настя достала телефон, включила фонарик, подсвечивая растения вокруг. Надо же, не зря все же надела поясную сумку, хотя и старалась не думать о том, что может пригодиться.

– Ты что д-делаешь? – Всхлипнула Женя. Настя сорвала несколько стеблей, но тут же раздраженно их отбросила, поднимаясь.

– Надо найти дербенник или папоротник. Или полынь.

Женя тоже встала, направляясь следом за ней и спотыкаясь каждые пару метров.

– Зачем?

– От нечисти помогает.

Женя шмыгнула носом и замолчала, громко дыша за ее спиной. Стоило бы узнать, откуда у нее кровь, но Настя слишком не хотела знать ответ. Не сейчас уж точно.

Между деревьев мелькнуло несколько светлых быстрых теней. Звонкий смех рассыпался в снова зашумевшей листве, и Настя резко затормозила, чуть не врезавшись лбом во внезапно появившееся перед ней дерево.

Старое, высокое, но явно не росшее здесь до этого.

– Что происходит? – Женя всхлипнула. – Давай просто где-нибудь спрячемся, дождемся утра? Пожалуйста, я не могу больше.

Где-то треснула ветка, раздались громкие голоса, смех. Настя на мгновение замерла, прислушиваясь, и, сжав руку Жени, потянула в другую сторону, надеясь, что не уводит их совсем вглубь.

– На-а-астя. – Леся словно шептала ей на ухо. – Ты никуда от нас не убежишь. Не в такую ночь, даже не старайся спрятаться.

Лес словно был настроен против них. То и дело под ноги попадались корни, тропа исчезала, появлялась снова, и Настя могла поклясться – вела обратно, туда, откуда они только что пришли. Женя молчала, не выпуская ее ладонь. Ничего больше не просила, просто шла.

И очередной шаг вместо непроглядной глуши внезапно вывел их на ярко освещенную лунным светом поляну. Большую, просторную, с деревом посередине – деревом, к которому, как поняла похолодевшая Настя, был привязан Леша. На его руках и ногах яркими пятнами выделялись разноцветные ленты, голову венчал венок, и это было даже по-своему красиво – но все портило то, каким смертельно бледным он был.

Женя до боли стиснула ее руку, кажется протыкая ногтями кожу. На них сосредоточились взгляды всех присутствующих, здесь было примерно десять существ, которые выглядели людьми. Вот только сейчас под лунным светом в них не было видно ничего человеческого.

– Вы вовремя, – заметил один из них, выглядящий как парень лет двадцати. Протянул руку. – Проходите. Вы достойны места в первых рядах.

Настя промолчала, не двигаясь с места и удерживая дернувшуюся было Женю.

– Не бойтесь, – к ним шагнула навья, выглядящая как девушка с необычайно длинными светлыми волосами и абсолютно белыми глазами. – Идите к нам. Все будет хорошо.

Настя огляделась. Бежать сейчас не было смысла, и пока никто, кажется, не собирался убивать их на месте. Она снова посмотрела на Лешу и послушно последовала за навьей, которая кивнула им на поваленное бревно.

– Что вы собираетесь делать с ним?

– Увидите.

Женя рядом была непривычно тихой. Она смотрела на брата, кажется даже не понимая, что все еще слишком сильно впивается в руку Насти: боль, конечно, помогала не сойти с ума в этом продолжающемся кошмаре, но та все равно осторожно отстранила ее руку.

Глаза Леши были закрыты.

Навьи тем временем затянули какую-то песню, взялись за руки, сцепляя хоровод вокруг дерева, вот только спинами к нему. Пение началось тихо, становясь громче, голоса набирали силу, пока Настя не зажала уши ладонями, стараясь спасти отчаянно грозящую лопнуть голову.

Женя же, смотрящая стеклянным взглядом на представление, поднялась, медленной, неуверенной походкой двинулась к ним и влилась в хоровод так, словно всегда там была.

Сейчас был хороший момент для побега, но песня даже сквозь зажатые уши придавливала к месту, и Настя могла лишь смотреть.

Смотреть, как в какой-то момент Женя оказывается прижата к дереву рядом с братом тем самым заговорившим с ней парнем.

Смотреть, как тот скалится, как все его тело приобретает звериные черты.

Смотреть, как он вгрызается в ее горло, одновременно с этим насквозь пробивая ладонью живот, – и как та безжизненной куклой обвисает. Рыжие волосы совсем краснеют от крови, а Настя блюет на землю, согнувшись.

Песня замирает. Несколько навьев, обмакнув руки в кровь Жени, рисуют узоры на Леше под взглядами других.

Про Настю как будто бы забыли. Она, не в силах отвести взгляда от тела подруги, осторожно поднимается на ноги и пятится, едва не упав.

Надо бежать.

Леша шевелится, поднимая голову, их взгляды пересекаются. Настя не знает, откуда у нее появляются силы, но она разворачивается и бежит, снова ныряя во мрак леса.

* * *

Она не знала, сколько пробиралась сквозь деревья. Лес вокруг тянулся к ней ветками, цеплялся за волосы, хихикал голосом Леси в ушах. Она слышала, как ее звали Леша и Женя, слышала отголоски той песни, что пели навьи.

Все стихло, когда она внезапно, споткнувшись об очередную корягу, вывалилась на берег речки. Той самой, которая была так близко к деревне, что можно было бы попытаться даже найти верную дорогу.

Вот только в лес она снова и ногой не ступит до самого рассвета.

Что за хрень с этим Иваном Купалой?! Разве, наоборот, не должно все отпугивать нежить, а не давать ей лишних сил?! Настя всхлипнула, дрожащими руками дернула молнию сумки. Достала телефон, почти заскулила, когда увидела там уже знакомое «нет сети» и то, что еще только два часа ночи.

До рассвета еще слишком далеко.

Она шмыгнула носом, нащупала в сумке зажигалку – ее сунул ей Леша, – потом наткнулась на мелкую книжку.

Та старая Библия, которую она не глядя зачем-то схватила с веранды. Подумала, наверное, что сможет, если что, напугать ею нежить. Настя достала ее, пролистала, подсвечивая фонариком, и истерично хихикнула: ну нет, эти слова она точно не разберет, не в таком состоянии.

Но вот… В голове всплыло Женино «побегать с веником», и она уцепилась за эту мысль.

Костер. Если прыгнуть через костер на Ивана Купалу, это защищает от нечисти. Так ведь? Они же даже не разводили огонь, может, именно поэтому?

Ветки на берегу речки собрались с трудом, особенно сухие. Настя кое-как сложила их в кучу и после секундного промедления принялась вырывать страницы из Библии, впихивая их между ветками. Щелкнула зажигалкой.

Пытаться пришлось несколько раз, дерево горело неохотно, но, когда огонь все же занялся, пеплом осыпая первые бумажные листы, стирая с них молитвы, внутри нее что-то щелкнуло.

Мир вокруг изменился. Стал ярче, дышать стало легче, она как будто почувствовала каждую птицу на дереве, каждую ветку, и огонь под ее взглядом взметнулся ввысь, почти в ее рост, яркий, неудержимый, и…

На ее плечи легли холодные влажные ладони. Сжали крепко, так, что не дернуться.

– Я говорила, что мне нужна ведьма, – прошептала Леся ей на ухо. – Какая ты молодец, сама отреклась от веры и открыла свой дар.

А в следующее мгновение она резко потянула Настю в озеро, так, что та не удержалась на ногах и даже не успела начать сопротивляться.

Холодная вода сомкнулась над головой, Леся утягивала ее все глубже, пока ноги не коснулись илистого дна. Настя отчаянно пыталась высвободиться, недавний огонь словно перешел в легкие, теперь сжигая их. Тихий шепот в ее ушах сплелся вместе с окутавшей ее тьмой:

– Отсюда ты не сбежишь.

* * *

– Жалко все же девчонку, – вздохнула Ольга. Ирина пожала плечами, наблюдая за катающимися на велосипедах по деревенской дороге дочерьми. – Может, и прижилась бы. А мы теперь и дальше без ведьмы, Леся-то в город унеслась, не вернется теперь, наверное. Надоели мы ей за десять-то лет.

– Вернется. – Ирина тревоги старой подруги не разделяла. – Как боярышник созреет, так и вернется.

Сюда всегда возвращаются.

Даже из Нави.

терновье

Летняя невеста

Яра расположилась в благостной тени березовой рощицы, граничащей с бескрайним зеленым полем. До родной деревни отсюда было рукой подать, а потому бояться, что приставленные к ней соглядатаи кинутся искать беглянку, не приходилось. Яра знала: здесь они ее прекрасно чувствовали и, скорее всего, даже знали, у какого именно дерева она сидела, прячась от невыносимой жары.

На ближайшую ветвь бузины села крошечная малиновка. Юрко повертевшись в разные стороны, птичка распахнула клювик. Бурые крылышки приподнялись, рыжая грудка ходила ходуном.

– Малютка, жарко тебе, – пожалела ее Яра. – Воды у меня нету. К реке тебе надобно, там напьешься.

Солнце в этом году было беспощадным, и лето оттого выдалось воистину невыносимым. Испепеляющие лучи прогревали безветренный воздух так сильно, что каждый вдох опалял легкие горячим потоком. От летнего зноя не удавалось ни спрятаться, ни скрыться. Даже здесь, в тени слабо шелестящих белоствольных берез, тело не спешило остывать после недолгой пешей прогулки под нещадным солнцепеком. Намокшая от выступившего пота льняная рубаха неприятно липла к телу, и оттого становилось тошно. Яра нервно поправила выбившиеся из тугой косы темно-русые волосы, которые склизкими змеями облепили влажную шею.

От речки, что текла под холмом, на всю округу разносился счастливый визг мелюзги, беззаботно резвящейся на песчаном берегу. Когда-то и сама Яра также играла в теплых заводях, но то время безвозвратно ушло. Нынешнее лето было ее семнадцатым, так что негоже взрослой девке беззаботно плескаться, как ляльке.

Яра с самого детства любила летний жар и неистовый свет пылающего солнца, но только не теперь. И если раньше лето означало Жизнь, то в этом году оно пророчило Смерть.

В последнее время Яре казалось, будто солнце с каждым днем неумолимо становилось все ниже к земле, царственно довлея над всем живым и подчиняя своей пламенной воле. В жутких снах она видела, как огненные лучи все отчетливее принимали форму обоюдоострых мечей, которые в день середины лета начинали торжественное вращение и в дикой пляске сносили головы несчастных на потеху злым богам и разгоряченному гуляниями народу. С каждым оборотом светящиеся мечи становились все ближе к самой Яре, но в самый последний миг она просыпалась.

Лежа у края рощи, девушка потерла затекшие от невидимых людскому глазу оков запястья. Круговое движение стало таким привычным за последние несколько дней. До щиколоток, скованных тем же заклятием, было лениво тянуться, так что Яра блаженно откинулась в душистую траву и прикрыла глаза. Вытянула вперед босые ноги и немного поворочалась на пышном травяном ковре. Она собиралась вздремнуть прямо здесь, в березовой роще, подальше от тех, кто так долго притворялся ее семьей.

Меж белых стволов совсем неподалеку мелькнули черный хвост и пара таких же черных ушей.

«Пришли все-таки», – мелькнула сонная мысль прежде, чем Яра провалилась в забытье.

Близился день летнего Солнцестояния.

* * *

– Почему ко мне не сватается никто? – ровно год назад ни с того ни с сего спросила она занятую стряпней мать.

Женщина готовила пирог в форме солнца, который все в деревне пекли на самый главный для них праздник – День Летнего Солнца.

Она отложила скалку, которой разминала на широком столе просторный блин из теста, отвела взмокшие светлые волосы от лица. Ее длинные пальцы вычертили в воздухе замысловатый знак охлаждающего заклятия, и стенки стоящего на столе пузатого кувшина с квасом покрылись тонким инеем. Женщина поспешно плеснула охлажденный напиток в резную кружку и сделала несколько затяжных глотков. Хоть окна и двери были раскрыты настежь, в избе все равно стояла полуденная духота.

– Ай люб кто? – спросила мать, хитро сощурившись.

– Никто.

По Тихомиру сердце уже отболело. Он нынче уже как год мужик женатый, а Злата, его молодая жена, шестой месяц как дитятку носила, так что девичьи слезы здесь уж ни к чему.

– А чего тогда торопишься? – мать отставила опустевшую кружку, присыпала скукожившееся тесто мукой и снова взялась его раскатывать.

– Уже четыре года, как я в понёве. Семнадцатое лето близится, пора б… – неловко пояснила Яра, уже жалея, что вообще поддалась дурным эмоциям и начала этот разговор. – Все вокруг замужние. И Люба жениха нашла. Вот…

– А ты на других не гляди, – прервала ее мать.

– Я просто не пойму, почему меня сторонятся все.

– Потому что чуют, что не для них ты пара. А для кое-кого другого. Кому они в соперники не сгодятся.

– Для кого ж такого? – заинтересовалась Яра.

– Вот следующим летом и узнаешь, – просто ответила женщина.

Яра и узнала. Но не летом, а чуть раньше – в конце весны.

Тем ранним днем, ничем не примечательным, шла она с Ночкой, старенькой их козочкой, на полянку к березовой рощице. Травка там росла нежная и еще деревенскими не кошенная, Ночка любила ее пощипать и после молоко давала нежное, густое.

Но в этот раз на поляне обнаружилась рыжая корова, которую пас Бабай. Сам Бабай дремал под высокой липой, привалившись к широкому стволу спиной, а его спутница, вяло повиливая хвостом и отгоняя от округлых боков назойливых оводов, стояла посредь тенистой полянки и самозабвенно поедала сочную поросль. Массивные рога украшал венок из одуванчиков.

– Здравствуй, Бабай, – окликнула односельчанина Яра, подходя ближе.

– Здравствуй-здравствуй! – очнулся Бабай, сонно растягивая слова.

– Смотрю, ты корову пасешь. Баба Лена снова захворала? – обратилась она к потягивающемуся пожилому мужчине, присаживаясь рядом.

– У нее вся жизнь сплошная хворь, – буркнул он, отмахнувшись.

Они разговорились. Бабай начал привычно жаловаться на свою тяжелую судьбину и на то, как непросто ему, дивному, живется среди люда. Даже среди люда колдовского. А еще очень много роптал на саму бабку Лену и как она его бессердечно заставляла выполнять чуждую для таких, как он, грязную работу: выгул коровы, дойка молока, покос травы, прополка грядок и копание репы. Еще рыбалка! Но, как выяснилось немногим позже, рыбачить Бабай вроде бы даже полюбил.

Никто не знал, как звали Бабая на самом деле. Ведь родом он действительно был из дивного народа. Ничем не обремененный, он всю свою жизнь пребывал в Ирии среди разномастных сородичей, пока однажды давным-давно воля извилистой судьбы не связала его с Леной.

– В те седые времена она была молода и вполне себе хороша собой, – пояснил Бабай, и в этот момент морщинистое лицо его выглядело чрезмерно довольным. – Ох, ну и делов мы с ней тогда натворили там. Думаю, мои-то до сих пор нас дурным словом вспоминают. У нас, дивных, память отменная!

А потом-то он и оказался тут с коровой, репой и грядками.

– Зато живой, – радостно оскалился он, демонстрируя ряд белоснежных, с заостренными концами зубов.

Яра знала, что Бабай носил чужую личину, а свой настоящий лик на всякий случай прятал, чтобы лишнего шепотка за пределы их селения не пошло. Хоть все в деревне и знали про его природу, но видеть никто не видывал. Может, только за исключением Леды, главной деревенской старицы, Старейшей, которая после недавней кончины любимого мужа являлась еще и главой местного колдовского совета.

Ходили слухи, что и в ней текла дивная кровь. Но если Бабай был веселым и легко располагал к себе, то всегда сдержанная и серьезная Леда пугала Яру, хоть та и не показывала виду.

– А вот кому-то скоро придется ой несладко, – сказал вдруг Бабай, в своей привычной манере растягивая слова.

Он сорвал торчащую былинку и, принявшись ее покусывать, неморгающим взглядом уставился на сидящую рядом девушку. В зеленых его глазах неуловимо мерцали желтые искры, а рот снова раскрылся в жуткой острозубой ухмылке.

– Кому? – Не поняла Яра.

– Тебе, дуреха! – Снова оскалился дивный. – Ты ж у нас Дитя Солнца, в праздник летнего Солнцестояния родилась. Есть в моем народе те, кто сильно чтит именно эту звезду и таких, как ты, никогда не упускает.

– И что? – спросила девушка, во все глаза глядя на Бабая.

Незаметно для самой себя она вдруг вся подобралась. Сердце зашлось в груди быстро-быстро, и даже ладошки вспотели. Яра почему-то поняла, что сейчас она наконец-то сможет выведать разгадку тайны, так долго не дававшей покоя.

– А то! Для тебя это по счету семнадцатое лето. Для диви семнадцать – число особенное. Число почитания звезды. Так что жди от нас подарочек, – рассмеялся Бабай. – Ох и устроим же мы тебе проводы.

– Какие проводы? Куда?

– В жертву тебя отдадим! – зловеще захохотал Бабай.

Яра не сразу поняла смысл сказанного. Весело произнесенные слова все никак не хотели вязаться со своим мрачным значением. Девушка некоторое время растерянно рассматривала сидящего рядом и откровенно веселящегося собеседника и с каким-то доселе неведомым нутряным ужасом поняла, что Бабай не шутил.

– А в жертву… кому?

– Как кому? Купале нашему! Для начала нарядим тебя Летней Невестой, обряды всякие проведем, затем на костре хорошенько зажарим, а он придет и тебя съест! – клацнул острыми зубами Бабай.

– Врешь!

Бабай вдруг проворно к ней повернулся, брови его удивленно взметнулись. В кои-то веки мужчина выглядел донельзя серьезным.

– Ты что и впрямь все эти годы ничего не знала? Не знала об участи своей? Диво! Вот Люба поразится!

Бабай запрокинул голову и разразился очередным приступом заливистого хохота. Глаза предательски защипало, и Яра почувствовала, как выступили слезы. Она, будто кипятком ошпаренная, вскочила на ноги и побежала к щиплющей траву Ночке. Подобрала повод и спешно покинула рощу.

– От костра не убежишь, Летняя Невеста! Его жар тебя везде нагонит! – кричал ей вслед ликующий Бабай.

Заливаясь слезами, Яра шла от березовой рощи к деревне самой длинной из всех дорог. Коза Ночка послушно плелась следом, по пути кусая попадающиеся ромашки, васильки и клевер. День перевалил далеко за полдень, жара лишь немного припала, вокруг шумно стрекотали кузнечики.

Слова Бабая не оставляли. Теперь-то все и встало на свои места. Ответ, который Яра искала последние несколько лет, объясняющий все эти заинтересованные взгляды, шепотки за спиной, Любу с ее извечными непонятными присказками про невесту и причину, по которой никто к ней ни разу не сватался. Кто ж посмеет, раз она уже Смерти обещана?

И все вокруг про все знали, а ей не говорили. И мать с отцом знали. И тоже молчали. С их ведома единственную дочь на костре живьем сожгут.

– Как же так… в жертву… – сквозь слезы бормотала расстроенная девушка.

Жертвоприношения нынче случались очень уж редко, но все же оставались возможными. Никто их не запрещал. Так что все хотя бы раз слышали историю, как где-то кого-то отдали богам, чтобы их умилостивить.

Яра вдруг остановилась и зло уставилась на солнце. Пламенеющим диском оно невозмутимо озаряло ясный небосвод. Вокруг зеленели бескрайние поля, раскидистыми ветвями шелестели леса, заливисто пели птицы. Удушающий аромат раскаленной за день земли и полевых трав опьянял. В свете гигантского солнца пестрым водоворотом ярких красок, звуков и запахов страстно кружилась жизнь, она неистово торжествовала свой час. Но не для Яры был этот праздник. Нет, больше не для нее.

С того дня вплоть до самого Дня Летнего Солнца с Бабаем Яра больше не разговаривала. Не то чтобы не хотела, просто он ей не встречался. Прорыдав полночи, она забылась беспокойным сном. Утром, как обычно, ее разбудила мать, вкусно накормила холодным молоком и масляным хлебом, помогла расчесать длинные густые волосы и убрать их в толстую косу.

– Что ж, волос твой хорош, – восхищенно приговаривала мать. – Темное серебро, на солнце будто светится. В отца пошла.

– А когда папа вернется? – спросила Яра.

Она внимательно наблюдала за матерью, стараясь уловить хоть какие-то признаки, которые сразу выдадут в ней женщину, готовую отдать на растерзание своего единственного ребенка. Но вопреки всем злым мыслям, мать вела себя как обычно. В меру серьезная, в меру веселая, все время занятая домашними заботами.

– Кто ж знает, – отвечала она, заправляя постель, – наверное, нескоро. Птичка принесла, что скот в той деревне серьезно заболел, так что все непросто оказалось. Отец задержится дольше нужного, пока всех вылечит. Быстро управиться не выйдет, работы ему там еще много.

– А к Солнцестоянию он успеет?

Руки матери слабо дрогнули.

– Должен, – спокойно ответила женщина, поправляя подушку.

– Хорошо, – тяжело вздохнула Яра. – Плохо, если меня без него сожгут. Семья должна быть в сборе.

Повисла гробовая тишина. Мать выронила подушку и медленно обернулась на дочь, лицо женщины выражало испуг. Яра затаилась, ожидая, что же будет дальше. Ей отчаянно хотелось, чтобы мать раскричалась на нее за то, что дочь чушь всякую несет, отходила полотенцем и отправила на работы в огород, но все случилось иначе. Мать не сказала ничего. Она некоторое время беспокойно смотрела на Яру, затем отвернулась и как ни в чем не бывало продолжила свои дела.

«Бабай не соврал», – зло заключила Яра.

Не выдержав свалившееся на нее молчаливое откровение, она швырнула янтарный гребень на пол и, сорвавшись с места, выбежала из дому. Снедаемая жутким гневом, постояла у раскидистого куста сирени пару мгновений, а затем унеслась куда глаза глядят, про себя проклиная всех богов, свою родную деревню, семью и солнце. Яра не понимала, чем заслужила такую судьбу.

Босые ноги привели тяжело дышащую после бега Яру в перелесок, который служил границей их деревни. Здесь стояли деревянные столбы, украшенные резной вязью охранных заклятий. Еще шаг, и все останется позади. Она сбежит так далеко, как сможет, и станет жить своей жизнью.

Внезапно среди деревьев раздался женский крик. Яра испуганно присела в зарослях волчьей ягоды и затаилась. Она вертелась по сторонам, но никого не было видно. Некто закричал вновь.

«Что же это такое?»

Яра быстро сплела простенькое заклятие, позволяющее становиться совершенно бесшумной, и пошла на звук.

Практически сразу она, к своему удивлению, обнаружила в поросшем старыми дикими сливами овраге Снежану и Родиона. Терновник до сих пор не отцвел и почти что полностью укрывал односельчан своими крючковатыми ветвями, источающими сладкий запах.

Сначала ей почудилось, что мужчина и женщина борются друг с другом, и Яра даже успела испугаться за извивающуюся и время от времени вскрикивающую Снежану, которую Родион прижимал к густой траве своим мощным телом. Он покрывал шею и обнаженную грудь жены хищными поцелуями. Его крепкие руки скрылись под задранной понёвой, и женщина вдруг изогнулась, словно кошка в солнечных лучах, подавшись бедрами ему навстречу. Снежана что-то прошептала и вцепилась когтями в плечи мужа. Родион сердито зашипел, завел напряженные руки ей за голову. Он что-то шепнул в приоткрытые женские губы, которые жадно хватали воздух, а затем резко прильнул к глухо вскрикнувшей Снежане. Губы их сплелись в грубом поцелуе, тела же двигались в доселе неведанном для Яры порывистом танце.

Снежана болезненно стонала. Однако высвободившиеся руки снова обвили широкие мужские плечи. Женщина самозабвенно прижимала к себе беспрестанно двигающегося мужа, будто тем самым стремилась слиться с ним воедино. Иногда стоны сменялись криками, и тогда Родион накрывал ее алые искусанные губы широкой ладонью, после чего Снежана принималась смеяться и кусать его за пальцы.

Смутившись от не предназначенного для посторонних глаз действа, Яра поспешила уйти как можно дальше, надеясь, что присутствие ее осталось незамеченным. Бредя между высоких деревьев, с необъяснимой уверенностью она отчетливо осознала, что Родион тоже был из дивного народа.

– Яра, это ты? – Неподалеку раздался знакомый голос.

Девушка обернулась и увидела посреди лесной тропинки Свята.

– Легкая же у тебя ножка, – говорил улыбчивый юноша, подходя ближе, – на слух свой не жалуюсь, но тебя бы и на расстоянии аршина не услышал.

– А ты здесь откуда? – удивилась девушка, незаметно для юноши расплетая собственное заклятие бесшумности.

Свят не имел отношения к колдунам, он жил в соседней деревне Вируґшка, расположившейся за двумя холмами. Яра повстречалась с ним пару лет назад, когда увязалась с отцом лечить небольшое козье стадо в поселении Свята. Он был немногим старше самой девушки и довольно хорош собой: высокий, с загорелой кожей и волнистыми темно-русыми волосами, спускавшимися до плеч. Как и остальные люди, он, возможно, догадывался о тайной природе односельчан Яры, но истинной правды, конечно, не знал.

– Отец твой наказал сходить за особенным средством, которое против хвори поможет. Вот сегодня поднялся спозаранку, думаю, к полудню как раз у вас буду.

– Заставили, значит?

– Я сам напросился, тебя хотел увидеть, – сказал Свят, поймав смущенный девичий взгляд.

Яра почувствовала, как запылали щеки, в памяти не вовремя возникла недавно увиденная сцена с Родионом и Снежаной, заставляя робеть пуще прежнего.

– Ты ведь обещала на Масленицу к нам прийти, но так и не появилась. Все ждал тебя на Равноденствие. Мать жаворонков напекла, а я тебе настоящую птичку поймал, чтобы ты на волю ее отпустила, – говорил Свят, взяв девушку за руку.

От неожиданного прикосновения Яра вздрогнула и было дернула руку, но Свят лишь сильнее прижал девичью кисть к своей груди. Там, где бойко билось юное сердце.

– Решил, если тебя не увижу сегодня, то на День Рождения твой приду, на Солнцестояние.

Девушка посмотрела на него и встретилась с теплым взглядом ореховых глаз. Парень стоял практически вплотную, и Яра могла ощутить исходивший от него свежий аромат полевых цветов и солнца.

– Свят, – выдохнула она сбивчиво.

Юноша мягко коснулся ее губ в нежном поцелуе.

– Так-так-так! Что это я вижу? – Пропела Снежана.

Женщина оказалась совсем неподалеку. Губы ее, по-прежнему ярко-алые после требовательных мужниных поцелуев, растягивала свойственная лишь ей кошачья ухмылка. Синие глаза сверкали озорным огоньком.

– Голубки мои хорошие, чем тут занимаетесь? – спросила она, поправив золотые волосы, убранные в небрежную косу.

– Снежана, не говори никому, – взмолилась Яра, не понимая, как вообще очутилась в такой нелепой ситуации.

Молодая женщина в ответ лишь шире улыбнулась. Она оценивающе взглянула на оробевшего Свята, который тоже никак не ожидал повстречать тут кого-то еще, тем более в такой особенный момент.

– Леда ищет тебя, – сообщила Снежана, с которой глава деревни в любое время могла связываться с помощью мысли. – И, по-моему, злится. А теперь я, кажется, даже понимаю, по какой причине.

Яра почувствовала, как сердце от испуга ухнуло куда-то в пятки.

– Вины Яры здесь нет, – начал оправдываться Свят, – это я ее поцеловал.

Снежана только задорно рассмеялась.

– Пошлите, голубки. Разговоры с вами вести будут.

В деревне Яры дома соседей располагались на приличном расстоянии друг от друга, зачастую окруженные небольшими посадками или плодовыми садами. Дом Старейшей Леды находился около небольшого пруда, обильно поросшего ряской. Вокруг него высились плакучие ивы, и ветви их спускались до самой темной воды.

Снежана приказала Святу ждать в тени ветвистых деревьев, а Яру она повела в яблоневый сад, находившийся за избой. Бессчетные птицы заливались здесь многоголосой песней. Среди яблонь по земле роскошным ковром стелились самые разные цветы, были и те, которых Яре не приходилось встречать ранее. Все они благоухали и источали дивный дурманящий аромат, полностью пропитавший сад. Там их клыкастым зевком встретил и огромный черный кот, размером почти с собаку. Зверь лениво потянулся и еще сильнее развалился на широкой лавке, подставляя черное пузо жарким лучам.

– Вот ты где, черт мохнатый! – воскликнула Снежана.

Женщина подошла к коту и почесала ему шейку. Кот блаженно прикрыл изумрудные глаза и заурчал. Три года назад Родион принес его еще котенком из Ирия в дар Снежане. С тех пор тот подрос и свободно расхаживал по всей деревне, время от времени пугая проходивших через их селение путников.

– Снежана…

– Я ничего ей не говорила, – опередила ее женщина, голос звучал непривычно серьезно. – Но она все видела в моих мыслях. Неужто ты думаешь, что я могу скрыть от нее хоть что-то? Мой разум для Леды будто открытая книга.

Снежана перестала наглаживать зверя и вдруг мрачно посмотрела на Яру.

– Что ты делала в охранной роще? Сбежать хотела?

– Хотела, – призналась девушка, опустив голову.

– Ты дура, Яра, судьбы своей не знаешь, а бежишь от нее.

– Знаю, что в жертву меня принесут. От такого трудно не сбежать!

Снежана снова стала собой, вся напускная серьезность испарилась, и она заливисто рассмеялась. Женщина, так ничего и не ответив, усадила Яру на лавку к коту и покинула чудесный сад старых яблонь.

Прошло немало времени, прежде чем среди шершавых темных стволов наконец-то показалась седовласая Леда. Старейшая шла неторопливо, на ходу поглаживая крючковатые ветви деревьев. Она тихо опустилась на лавку рядом с затаившейся Ярой и спокойно произнесла:

– Яра, сегодня ко мне приходила твоя мать, она волнуется за тебя. Ты многого не знаешь, не понимаешь, и оттого страх овладевает тобой.

Девушка, пряча лицо, отвернулась настолько, насколько это было возможно. Глаза снова защипало от слез обиды. Леда аккуратно заправила ей за ухо выбившуюся прядь и продолжила:

– Вижу, как мысли твои мечутся во все стороны. Мне не дано читать их, но я все же понимаю, почему ты так поступаешь: пытаешься сбежать, без спроса целуешься со встречными юношами. – Леда улыбнулась. – Ты напугана. Я знаю, о чем Бабай поведал тебе. И должна признать, что отчасти это правда…

Яра тотчас повернулась к Старейшей и наткнулась на внимательный взгляд льдистых глаз. Обрамленное седыми волосами лицо выражало умиротворение.

– Но лишь отчасти. Пойми меня, дитя, и пойми всех нас, мы многое не можем рассказать тебе. Обряд, который вот-вот случится, должен быть совершенной тайной для тебя. Так велит обычай. Бабай нарушил его. Остается надеяться, что это сойдет ему с рук и он останется цел и невредим.

– Всю жизнь вы обманывали меня. И ты, и родители. А Бабай единственный, кто был честен, – гневливо произнесла Яра, глядя Леде прямо в глаза.

– Послушай меня, Яра, это очень важно. Тебе необходимо успокоиться и выбросить все дурные мысли, – вкрадчиво сказала Старейшая. – Ты должна довериться нам и воле богов. Мы несем тебе лишь благо, но убедиться в этом ты сможешь лишь в назначенный час. Есть правила, которые всем необходимо соблюдать.

Волна злобы с головой окатила девушку, что из глаз даже посыпались искры. Леда, как случайно выяснилось, читать мысли Яры не могла, но эмоции, которые охватили девушку, все же уловила. Льдистые глаза выжидающе прищурились.

– Не делай больше глупостей, Яра, иначе ненароком кто-то может пострадать.

Девушка промолчала.

– И с тем юношей больше никогда не встречайся. Ты слышишь меня?

– Да.

– Ступай, Яра, и да пребудут с тобой боги.

Уже почти у самого выхода из сада Старейшая окликнула ее:

– Лиходей присмотрит за тобой. – Она кивнула на черного кота.

Яра метнула на зверя грозный взгляд. Лиходей, в свою очередь, ответил встречным, приоткрыв один изумрудный глаз. Тихо рассмеявшись, Леда одобрительно погладила его по черной макушке.

Выскочив из благоухающего сада, рассерженная Яра чуть не сбила с ног довольно улыбающуюся Любу. Подруга детства недавно вышла замуж и теперь жила в другом селе. Сегодня, видимо, пришла повидать родителей и Леду. Осиную талию опоясывал богато вышитый кушак, на понёве теперь вместо синих полос, характерных для их родной деревни, появились малахитовые, а пшеничного цвета волосы Люба убрала в две косы, показывая всякому люду, что женщина она теперь замужняя.

– Неужто наша распрекрасная Летняя Невеста пары дней до Огненной Свадьбы не дотянула? – усмехнулась Люба. – По деревне такие слухи ходят, что я даже не поверила сначала. Наконец-то Яра все узнала!

– Может, еще мне что расскажешь? – Вспыхнула и без того раздраженная девушка.

Яра прекрасно знала, как быстро расходятся сплетни среди колдунов, ведь многие из них могли мысленно переговариваться на расстоянии. Она не удивилась, что односельчане теперь знают о ее несложившемся бегстве из дома, но отчего-то разозлилась сильнее.

– Но мне сказали, – осеклась Люба, улыбка мгновенно испарилась с ее лица. – Постой, так ты… Я ничего тебе не говорила. Прости, Яра.

Люба отступила от нее, как от прокаженной, и быстрым шагом ушла в яблоневый сад Леды. Яра устало расхохоталась ей вслед, утирая злые слезы.

Свята нигде не было видно. Снежана, скорее всего, отдала ему целебную мазь от скотьей хвори, а затем спровадила его за границы селения, наказав больше никогда здесь не появляться. Тоска неумолимо разрасталась в груди, Яра коснулась своих губ, отстраненно глядя вдаль. Поцелуй Свята был первым проявлением мужского внимания в ее жизни.

«И, видимо, последним», – мелькнула мрачная мысль.

Громко гогоча, мимо прошла стая гусей под предводительством важно вышагивающего гусака. День уже начинал неспешно близиться к вечеру. Яркое солнце снова прогрело воздух и раскалило землю, словно кухонную жаровню. Яра тяжело вздохнула и поплелась в сторону дома, где ее встретила необычайно сердитая мать.

– Ты что устроила, малахольная? – крикнула женщина, глаза ее метали молнии. – Перед всей деревней меня с отцом позоришь. А с Ледой ты как вздумала разговаривать? И еще этот щенок, невесть откуда взявшийся.

Рассвирепевшая мать наотмашь ударила Яру раскрытой ладонью по щеке. Девушка не удержалась на ногах и плюхнулась на деревянный пол избы, закрыв лицо руками. Яра заплакала, нет, заревела в голос. Испуганная и обессиленная, совершенно не понимающая, что происходит в ее жизни, снедаемая страхом перед грядущими событиями будущего, она беспомощно слушала, как мать кляла ее всеми известными ей злыми словами, пока и вовсе не заявила:

– Теперь ты никуда без моей на то воли не пойдешь, – ядовито прошипела она, наплетая заклятие оков. – Будешь тихо себя вести, как мышка, вплоть до самого Солнцестояния.

Яра почувствовала, как заклятие крепко сковало ее по рукам и ногам. Теперь мать без особого труда могла отследить каждый ее шаг даже лучше Лиходея, приставленного Старейшей. Надежда на спасение таяла, словно предрассветный туман в искрящихся лучах проклятого солнца.

Вдоволь накричавшись, мать наконец-то ушла в огород заниматься хозяйственными делами, а Яра, свернувшись на голом полу калачиком, забылась тяжелым и беспокойным сном.

* * *

– Яра, – тихо звал мелодичный голос, – просыпайся.

Девушка открыла глаза и увидела перед собой сидящую на траве Снежану. Рыжий свет заходящих лучей подсвечивал ее золотые волосы, собранные в наполовину распущенную косу. Поодаль сидел Лиходей. Изумруды его огромных глаз ярко горели на фоне черной шерсти.

– Уже вечереет, так что иди домой, а то мать снова будет беспокоиться.

– А тебе какое дело? – буркнула Яра.

Снежана ничего не ответила. Она лишь привычно широко улыбнулась и почесала Лиходея по загривку. Яра заметила, что глаза сидящей напротив женщины тоже словно светятся изнутри, только это пламя было синим.

– В тебе ведь есть кровь дивных, верно? – спросила Яра прямо.

– Долго же ты замечала, – усмехнулась Снежана.

– Поэтому твои родители в Ирий ушли?

– Из диви у меня только отец. Он согласился жить в Яви до моего замужества. Через несколько лет после того, как отпраздновали нашу с Родионом свадьбу, он увел мать с собой.

Яра силилась вспомнить, как выглядели родители Снежаны, но ничего не выходило. В тот день, когда они навсегда покинули деревню, Яра встречала свое пятое лето. Она вдруг задумалась о возрасте Снежаны и подметила, что выглядела молодая женщина немногим старше ее самой, хотя по нехитрому подсчету это лето было для нее сороковым или около того.

– Ей там нравится, – немного погодя добавила Снежана, странно взглянув на хмурую Яру.

– А Родион твой из дивных, да?

– Смотрите-ка, девочка наша поумнела! – рассмеялась Снежана.

– Почему я раньше ничего не замечала? – Пробормотала девушка, обращаясь уже к себе.

– Не хотела, – пожала плечами женщина.

– Скорее, не могла даже подумать, что такое возможно.

– А как же Бабай? Про него-то все знают!

– Он другой, – задумалась Яра. – Он… отличается от Родиона.

– Правильно, – проворковала Снежана. – Ладно, идем, а то еще немного, и все загадки разгадаешь.

Ничего не оставалось, как подчиниться. Яра поднялась со своей импровизированной лесной кровати, отряхнула прилипшие к понёве и рубахе листики и соринки. Снежана устремилась вперед, увлекая за собой Яру и Лиходея. На выходе из березовой рощи их встретил кровавый закат.

– А вот и мой княже, – радостно пропела женщина.

Прикрывшись от солнечных лучей, Яра проследила ее взгляд и в поле неподалеку увидела Родиона. Обнаженный по пояс, он уверенными размашистыми движениями косил сочную траву в свете закатного солнца. Мышцы его поджарого тела мощно перекатывались под загорелой кожей, покрытой трудовой испариной.

– А Родиону здесь нравится? – Поинтересовалась Яра.

– Будто выбор у него есть, – ответила Снежана, с наслаждением втягивая доносящийся запах свежескошенной травы.

Полюбовавшись издали, женщина направилась к мужу прямиком через поле. Лиходей, сонно зевнув и подняв длинный хвост крючком, последовал за хозяйкой.

– Иди домой, Яра. Мать хватится! – крикнула Снежана, не обернувшись.

Родион заметил приближавшуюся жену и остановил работу. Мужчина крепко прижал ее к влажной груди и поцеловал. Глядя на них, смущенная Яра против собственной воли вспомнила, как застала их в старом терновнике почти уже целую луну назад. Она поспешно отвернулась от любовно обнимающихся супругов и направилась домой.

– На вот, молочка бабе Лене отнеси, – сказала мать, аккуратно протягивая крупный глиняный кувшин с прикрытым льняным полотенцем горлышком. – Передай, что корову ее, приду, чуть позже подою.

Отношения с матерью с того самого дня, когда Яре слегка приоткрылась тщательно скрываемая правда, складывались плохо. Женщина, как и всегда, была занята работой, а дочь попросту старалась лишний раз не попадаться ей на глаза. Мать практически перестала поручать ей домашние дела, а порой и вовсе с ней не разговаривала.

С отцом все обстояло значительно проще. Когда он наконец-то вернулся из деревни Свята и узнал о случившемся, то даже не разозлился. Тем вечером он подошел к сидящей в их саду около сливы Яре и, погладив дочь по голове тяжелой натруженной рукой, произнес:

– Все образумится, дуреха. Так что о плохом не думай. Лучше верь своей семье. А на мать не злись, переживает она сильно.

Злиться она перестала, но верить им Яра больше не могла. Не получалось. Девушка нутром чуяла, что в жизни ее грядут большие перемены, о которых она не просила.

«Хорошо еще, если жива останусь. Но это вряд ли», – думала она угрюмо.

Хоть к ней и приставили наблюдающих, а по рукам и ногам сковали заклятием оков, сдаваться Яра не собиралась. Летнее Солнцестояние, а по совместительству и ее собственный День Рождения, наступал уже завтра, так что решиться все должно было сегодняшней ночью.

Но пока Яра покорно приняла протянутый матерью кувшин и послушно отправилась выполнять поручение.

Еще не успевшее сесть солнце окрашивало мир вокруг багровыми тонами. Две пожилых женщины сидели на скамье в тени избы около куста раскидистой калины и что-то живо обсуждали. Яра услышала лишь отрывок их разговора:

– …и говорю ей, а почто мне этот барвинковый венок, у меня и так все хорошо. А он мне что даст? Экая чистота, погляди-ка! И все-то будешь всем обязана. Помоги, спаси. На что мне это? Дел и так невпроворот, – возмущалась седовласая женщина в зеленой косынке, расшитой серебряными узорами.

– Правильно все, правильно, – одобрительно кивала другая. – Только на совете перед другими белым лебедем ходить, мол, смотри какая. А так-то, тьфу, грош цена!

– Да-да.

– Баба Лена, я принесла молока, – тихо сказала Яра. – Здравствуй, баба Гнеша.

– Ой, вот она, Невеста наша, краса, длинная коса! Матери доброе слово от меня передай, – обрадовалась женщина в косынке. – Ставь кувшин в избе на стол.

– Мама придет подоить твою корову сегодня немного позже.

– Ты мое золотко, мама умница твоя. Скажи ей, что благодарствую я, но Бабай сам справится.

– Ой ли? – Не поверила сидящая рядом Гнеша.

Яра зашла в темную избу Лены, но по-прежнему прекрасно слышала разговор женщин.

– А то! Этот чертяка старый мне по гроб своей жизни обязан, – хохотнула Лена. – И не такое сделает, лишь бы я ему хвост не оторвала. В особенности после того, что он учудил. Леда вообще хотела его спалить живьем завтра, но потом передумала. И разъярилась же она. Аж руки почернели!

– Ну дела! – охнула Гнеша.

– Так что как раз завтра с утреца заставлю черта старого пирог солнечный печь. Я в такую духоту у печки не простою.

– А Бабаю в самый раз, вместо костра-то!

Женщины зашлись громким заливистым хохотом. Яра молчаливо раскланялась и поспешила уйти.

Когда девушка вернулась обратно домой, то обнаружила в избе темноволосую гостью, которая стояла ко входу спиной и о чем-то оживленно разговаривала с улыбающейся матерью. Нина, родная сестра отца, тоже приехала на завтрашний праздник. Стоило Яре ступить на порог, как тетка почуяла ее и резко обернулась. Неизменно красивое и молодое лицо озаряла искренняя улыбка.

Яра тоже очень любила свою тетку.

– А вот и наша Невеста, – радостно пропела Нина, приблизившись к Яре с теплыми объятиями.

– К чему все это притворство? – с неожиданным для самой себя ядом спросила Яра и отстранилась. – Неужто и ты будешь радоваться и весело плясать, когда меня сожгут живьем?

– Прекрати, Яра, – сердито шикнула мать.

Однако Нина, ничуть не смутившись, сердечно погладила племянницу по голове. Рука с мягкой белой кожей задержалась на длинной девичьей косе. Нина задумчиво помяла туго сплетенные волосы.

– Это пламя желанно, глупая, – наконец после недолгого молчания проговорила она таинственно, подняв на Яру свои черные глаза. – Скоро ты все поймешь. Сами боги преподнесли тебе великий дар, который недоступен многим. Возблагодари их за щедрость.

– О, что я и сделаю завтра!

– Скройся с глаз моих, грубиянка, – приказала мать. – Ложись спать.

Яра наигранно мило пожелала всем доброй ночи и поспешила в свой уголок, скрытый за ярко расшитой цветными нитями шторкой, где стояла ее кровать. Она развязала пояс, скинула понёву и улеглась поверх одеяла. Уже привычным движением снова потерла стянутые вязью заклятия запястья. Сердце бешено колотилось в груди. Яра несколько раз глубоко вздохнула и выдохнула.

«Осталось чуть-чуть».

Раздался смех отца и веселый гомон. Родственники были взаимно рады долгожданной встрече. Затем все стихло – компания переместилась в сад, где стояла небольшая крытая беседка. Солнце уже окончательно закатилось за горизонт, и на улице загорелись небольшие огненные фонарики, которые каждый вечер наколдовывала мать.

Яра отвернулась к бревенчатой стене и устало прикрыла глаза, однако спать сегодня она не собиралась.

Безлунная ночь наконец вступила в свои права. Черное небо искрилось россыпью мерцающих звезд. Теплый воздух наполнял насыщенный аромат покрытых росой трав и остывающей земли. Природную тишину разрезали стрекот кузнечиков и бесперебойное пение ночных птиц. Где-то в ельнике время от времени ухал старый филин.

Яра тенью выскользнула из избы. Родители крепко спали и даже не шелохнулись, когда она прокралась мимо. Тетка Нина и Мирон, ее муж, спали на сенном настиле в саду под сливами, так что их можно было не опасаться. Оказавшись на улице и оглядевшись по сторонам, Яра вытащила из-под колючих зарослей шиповника заготовленную заранее котомку с ломтем хлеба и горстью сушеных прошлогодних яблок. На первое время ей должно было хватить, а там как судьба повелит.

«Доберусь до ближайшей деревни, а оттуда уж куда глаза глядят. Мир большой!»

Глянув в последний раз на белеющую в ночной тьме родную избу, Яра пошла в сторону охранной рощи. Добравшись туда, она быстро раскопала небольшой тайничок и извлекла из него рябиновый колышек, заточенный на манер ножа.

– Была не была, – выдохнула девушка, концентрируя силу в деревяшке.

Спустя мгновение колышек засиял призрачным белесым светом. Яра быстро провела по запястьям и щиколоткам деревянным лезвием и сразу же почувствовала, как материны оковы бесследно растаяли.

– Получилось!

Девушка радостно вдохнула полной грудью. Яра знала, что снять такую простенькую вязь довольно легко, но все равно до последнего переживала – вдруг не получится, тогда и побег не удастся. Теперь она полностью уверилась, что спасена. Спрятав светящийся колышек в котомку, она направилась к противоположному выходу из охранной рощи. Там, стоя у старой осины, в кромешной тьме ее уже ждал Свят.

– Пришел! – пуще прежнего обрадовалась Яра и бросилась в объятия парня.

– А как иначе, – ответил он, прижимая к себе беглянку.

Еще несколько дней назад она отправила ему заколдованную птичку с просьбой о помощи. По наказу старших Яра скрывала свою ведьмовскую суть от посторонних, а потому не знала, как парень отреагирует на впервые увиденную от нее волшбу, так еще и на мольбу о спасении.

– Всегда подозревал, что с тобой не все так просто, – ответил он, словно мысли прочитал.

– Идем! Нужно как можно скорее добраться до твоей деревни.

Они направились вперед по проторенной тропинке через широкое поле к речному мостику. Свят делился своими яркими впечатлениями от встречи с говорящей птичкой, а Яра, которая впервые почти за целую луну почувствовала себя счастливой, беззаботно хихикала над его историей.

– Но я бы все равно пришел сегодня, даже если б ты и не позвала. Неспокойно мне было за тебя.

– Почему?

– Сперва нехорошо вышло с нашим поцелуем. Хотел с отцом твоим и матерью поговорить, сказать, что намерения у меня к тебе серьезные, – объяснял он, и голос его звучал твердо. Яра мысленно обрадовалась, что люди в темноте видят плохо, а значит, заливший ей щеки румянец останется тайной. Свят тем временем продолжал: – Глава твоей деревни мне видеться с тобой строго-настрого запретила. А потом узнал я ненароком то, от чего кровь стынет в жилах.

Слабо потянуло приятной прохладой. Увлеченные беседой, они незаметно подобрались к реке и старому перекошенному мостику.

– Когда в тот день оставили меня во дворе ожидать, то мне случайно удалось подслушать бабий разговор. Их скрывала плетеная изгородь, так что лиц я не увидел. Говорили они, Яра, о тебе и о торжестве, которое вот-вот случится на День Солнцестояния.

Страх охватил девушку, но она продолжала слушать.

– Что будут пляски с игрищами и воздаяния солнцу. А потом ты взойдешь на костер на усладу некоему Летнему Гостю.

Короткая летняя ночь близилась к концу, и на горизонте уже занимался рассвет. Яра остановилась, ей вдруг стало нечем дышать. Сердце в груди словно взбесилось. Опершись на деревянный столбик мостка, девушка прикрыла глаза. Где-то внизу успокаивающе шумела бегущая меж камней вода.

– Они еще много о чем говорили, но смысл тот остался мне неведом. Яра, что у вас творится? Тебя на самом деле хотят сжечь?

– Хотят, – хрипло подтвердила она, по щекам заструились горячие слезы.

– Тебя я не оставлю, Яра. Всегда с тобою буду, – пылко заявил Свят. – Сегодня с родителями тебя познакомлю, с сестрой и братьями. Они примут тебя, вот увидишь.

На девичьи плечи опустились руки, но Яре почему-то отчаянно захотелось их скинуть. Она сдержала необъяснимый порыв и промолчала. Свят, видимо, принял молчание за согласие и, прижимаясь сзади, продолжал шептать:

– За меня выйдешь. Хозяйство заимеем, детей родим. Со мной ты станешь счастливой.

– А на свадьбу позовете? – Неожиданно раздался певучий голос.

Изумленная Яра подпрыгнула на месте, Свят тоже ощутимо вздрогнул и мгновенно отстранился. Снова застигнутые врасплох, они вместе обернулись и увидели Снежану. Ведьма стояла с другой стороны моста около двух высоких берез с толстыми белоснежными стволами. К ее влажному телу липла насквозь мокрая льняная рубаха. Голову венчал небрежно плетенный папоротниковый венок, вокруг которого летали еле заметные красные искорки. Подле нее сидел большой черный кот, его огромные глаза зеленью горели в ночи.

– А я уж с ног сбилась, все ищу тебя, Яра. Смотрю, ты не одна, а со своим другом, – улыбнулась она, сверкнув в предрассветных сумерках белоснежными зубами. – Но куда же вы, голубки, собрались? Нам ведь еще через костры сегодня прыгать.

Яра было начала молить, чтобы Снежана позволила им уйти, но разум внезапно накрыла неотвратимая тьма.

Пробуждение случилось так же стремительно. Распахнув глаза, Яра первое время никак не могла сообразить, где находится. Она обнаружила себя лежащей на земляном полу, невысоко над ней нависал соломенный потолок. Утренние лучи проникали сквозь раскрытые перекошенные ставни, золотили деревянные прутья клети. Девушка прислушалась – возле нее кто-то тихо копошился. Она испуганно вспрыгнула и увидела Ночку, невозмутимо жующую свежесобранный клевер. Козочка на мгновение прервалась, окинула хозяйку бесстрастным взглядом и продолжила поедать сочный завтрак.

– Яра, – окликнули со стороны.

В дальнем углу, рядом с небольшой копной прошлогоднего сена, обнаружилась Люба. Она напряженно смотрела на запертую в скотьей клети подругу. Помешкавшись немного, девушка все же поднялась с низкой табуретки и подошла.

– Я прощения пришла у тебя просить, – неожиданно призналась Люба.

Яра тоже поднялась и медленно ступила к заколдованной деревянной решетке, отделяющей ее от вожделенной свободы. Она, как бы между прочим, просунула сквозь нее руки и в упор уставилась на подругу.

– Уже как с покойницей со мной пришла проститься? – криво усмехнулась узница.

– Не говори так.

– Тогда, прошу, выпусти меня отсюда, – вцепившись в деревянные прутья, взмолилась Яра.

– Ты же знаешь, что я не могу, – покачала головой Люба. Перемявшись с ноги на ногу, она добавила: – Завидовала я тебе все эти годы. А недавно поняла, что детское все это было, глупое. Хочу, чтобы между нами раздоров больше не случалось, а ты мне сестрою стала, как и я тебе.

– Сестрою, говоришь, – зашипела Яра и вцепилась в распущенные волосы Любы, – вот выдумала. Сестрою ты мне станешь сразу или только после того, как меня огню предадут?

– Пусти, дурная! – от испуга и боли взвизгнула Люба, пытаясь вырваться из железной хватки.

На крики и звуки борьбы в хлев нерасторопно вошла Снежана. Увиденное позабавило ведьму, отсмеявшись хорошенько, она легко повела руками, и девицы вмиг ослабли, плюхнувшись на земляной пол.

– Дура! – закричала Люба, лицо ее было красным, а светлые волосы топорщились в разные стороны.

Гнев сжирал Яру изнутри, но наложенное заклятие не позволяло говорить.

– Зачем ты здесь, Люба? – Поинтересовалась Снежана.

– Мириться пришла, – возмущенно сообщила девушка. Она резко встала на ноги и принялась остервенело отряхивать запылившуюся понёву. – Говорю, хочу, чтоб дружба у нас была, а эта бешеная драться полезла.

Снежана снова заливисто рассмеялась.

– Ступай, Люба, готовься к празднику.

Люба зло сверкнула глазами и выскочила на улицу.

– И мы с тобой готовиться будем, да, Яра?

Снежана подошла к клети и, лениво поведя рукой, отперла дверь. Яра, не отрывая взгляда от женщины, осторожно обошла жующую Ночку и выбралась из козьего загона.

– Где Свят?

– Тоже готовится к празднику. Ты его еще сегодня увидишь, – пообещала ведьма, расплывшись в счастливой улыбке.

Улучив момент, Яра молниеносно сплела атакующее заклятие и пустила его в женщину. Девушка даже не поняла, когда та успела среагировать. Яру целиком охватила легкая, но все же ощутимая боль, и через мгновение она уже сидела на земле, опираясь на руки и тяжело дыша. Грудь будто оплел раскаленный железный обруч.

– Брось, Яра, со мной тебе не тягаться, – скучающим тоном произнесла Снежана и медленно вышла из хлева, оставив дверь открытой.

День Солнцестояния всегда праздновали с размахом. Под многоголосое песнопение с раннего утра женщины вместо тугих кос плели венки из разных полевых и лесных трав. В печах румянились большие пироги в форме лучистого солнца, которыми односельчане начинали угощать друг друга еще в полдень. На просторной поляне, скрытой от посторонних плотным лесом, складывали костры, среди которых бессчетное количество маленьких, обязательно несколько средних, а посреди них одно-единственное огромное кострище. Уже ближе к вечеру, вдоволь наплясавшись и набегавшись в хороводах, молодежь сбегала от старших и шла к рекам купаться, а там уже водили ручейки, спускали пышные венки на воду.

Яра всегда любила День Солнца больше других прочих праздников. Вовсе не из-за ее Дня Рождения. С самого утра девчонки приносили ей по цветочку, приговаривая:

– Невесте на веночек!

Парни весело прыгали с ней через костры. Общие столы ломились от вкусной еды. Вокруг не умолкая звучали песни, которые она знала наизусть. А когда заводили хороводы, Яра всегда оказывалась в центре пляски, и в те особые моменты казалось ей, что само солнце пляшет вместе с ней, и на душе становилось так легко и радостно. И все это в окружении вздымающихся до самого неба костров и десятков разноцветных венков.

Теперь ей тоже несли цветы. Даже по-прежнему приговаривали про венок и невесту. Пришла и Люба, на ее собственной голове уже красовался аккуратно сплетенный папоротниковый венок с редкими вкраплениями сиреневого и розового клевера. Пшеничные, слабо вьющиеся волосы мерцали в солнечном свете. Яркими потоками они спускались вниз по плечам меж прикрытых рубахой пышных грудей. Блестящие концы доставали почти до самой земли.

– Невесте на веночек.

Все еще обиженная, она раздраженно бросила к ногам сидящей на скамье Яре фиолетовый колокольчик, недовольно глянула в ее раскрасневшиеся от слез глаза и молча ушла. Раньше Яра не понимала значения этих слов, а теперь каждый раз услышанная фраза отдавалась леденящим ужасом.

Вдалеке односельчане завели одну из многочисленных праздничных песен. Солнце было высоко в небе, день достиг своего пика, а Яра наконец доплела венок. Тяжелые от мощного сдерживающего заклятия руки отказывались подниматься. Снежана, заметив это, пришла на помощь и любовно поместила венец на девичью голову, аккуратно закрепив его темными прядками.

– Краса! – восхитилась женщина.

Яра обреченно взглянула в сияющее от радости лицо и ощутила, как внутри оборвалась неизвестно как до сих пор продержавшаяся последняя ниточка надежды на спасение.

На скрытой от посторонних широкой поляне пред ней предстали безоблачное синее небо и тяжелое солнце, густо-зеленая трава и пламенеющий костер, который в этом году оказался чудовищно огромным. Тело, налившееся свинцом от наложенного заклятия, слушалось плохо, потому Яра шла невыносимо медленно. Тем не менее все терпеливо ждали. Шумно празднующие односельчане и прибывшие гости при появлении Невесты мгновенно умолкли и расступились, освобождая путь к пылающему кострищу. Одетая в чистую рубаху девушка плелась по импровизированному человеческому коридору, ощущая на себе изучающие взгляды. Она до ужаса боялась встретить среди счастливых лиц своих родителей и Нину с Мироном, которых последний раз видела вчерашним вечером.

Еще до побега, который теперь казался лишь сном.

Яра с ужасом смотрела на полыхающий и трещащий костер. С каждым нетвердым шагом его огненные объятия становились ближе. Девушка уже ощущала исходивший от него раскаленный жар. Наверное, если бы не заклятие Снежаны, которая успела затеряться в толпе, то Яру сотрясала бы жуткая дрожь, но тело оставалось камнем – тяжелым и неповоротливым.

Впереди среди собравшихся мелькнул силуэт Леды. Старейшая остановилась у самого подножия костра и пристально воззрилась на Невесту. Как и положено в праздник Солнцестояния, женщина была босонога и одета лишь в расшитую красным рубаху, белоснежные волосы свободной волной спускались по спине, голову украшал пышный венок из полевых цветов и папоротника. Сейчас Леда не сдерживала свою истинную суть, руки ее почернели, а вместо пальцев появились жуткие звериные когти.

Яра сделала еще несколько шагов и, запнувшись, упала почти у самых ног Старейшей, которые скрывала слабо колыхающаяся на легком ветру, уходящая в землю рубаха.

– Мы приветствуем тебя, Летняя Невеста, – с холодным торжеством произнесла Леда. Собравшиеся оглушительным хором проревели за ней произнесенные слова. – Сегодня мы с радостью восхваляем Солнце и Сына Его, Купалу. Да пребудет Их благодать с нами вечно.

– Да пребудет Их благодать с нами вечно, – незамедлительно вторили ей.

Яра почувствовала, как бьющееся о ребра сердце вдруг пропустило удар. Из толпы под руки вывели оплетенного колдовскими оковами обессиленного Свята. Незнакомые Яре мужчины бросили его почти у самого костра, который в это же мгновение, словно по сговору, с треском выпустил сноп красных искр.

Леда плавно обошла обездвиженного парня. Заклятием она заставила его послушно встать на колени, а затем черными когтями вцепилась в темные волосы и потянула, вынуждая Свята запрокинуть голову. Из глаз парня текли слезы, но оковы не позволяли ему говорить.

– Великое Солнце, чествуем Тебя в этот яркий день. Несем Тебе дары и почести. Прими наше подношение. Чистое. Не познавшее греха. Никого не опорочившее. Пришедшее сюда по доброй воле.

– Отпустите его! – закричала ошарашенная Яра, заливаясь слезами. – Он ничего не сделал! Отпустите его, прошу!

Леда хладнокровно взглянула на рыдающую перед ней девушку, лицо ее не выражало никаких эмоций. Старейшая подняла руку к небу, и в черной ладони воплотилось обоюдоострое ритуальное лезвие, напоминающее лишенный рукояти нож. Когти-пальцы сомкнулись на нем.

– Возьми его Дух как приданое Невесты.

Старейшая провела по шее Свята лезвием, за блестящим кончиком потянулась алая ниточка, из которой в одночасье хлынул безудержный кровавый поток. Леда отпустила парня. На лице Свята застыло странное удивление, он несгибающимися пальцами коснулся разреза и недоуменно поглядел на собственную кровь. Перевел мутный взгляд на рыдающую Яру, к тому моменту пеґред его белоснежной рубашки полностью покрывала кровь, и упал в примятую траву. Больше юноша не шевелился, лишь ужасные булькающие хрипы говорили о том, что какое-то подобие жизни еще теплилось в нем.

– Нет! – истошно завопила Яра, лихорадочно цепляясь за траву.

Двое прежних незнакомцев подошли к недвижимому телу Свята, без каких-либо усилий подняли его и бросили в пылающий костер. Алыми языками в небо взвились огненные искры. В воздухе тяжелым смрадом повис запах паленого волоса и мяса.

Леда подошла к сжавшейся на земле Невесте, ритуальное лезвие сверкало солнечными отблесками при каждом ее шаге. Яра почувствовала железную хватку когтистой руки на своих распущенных волосах, которые Старейшая неспешно закручивала жгутом. Страх охватил ее, в глазах поплыли темные круги. Девушка взмолилась про себя, прося богов смилостивиться и даровать ей быструю смерть.

– Явись, великий Пламень! Невеста страждет без тебя!

Яра содрогнулась всем телом, когда холодное лезвие коснулось шеи у позвонков, Леда потянула девичьи волосы, и Яра ощутила резкий и болезненный рывок. Хватка исчезла, и девушка, потеряв равновесие, упала на истоптанную траву. Мимо степенно прошла босая Леда и бросила отрезанные темно-русые волосы в жадно подхватившее их пламя.

– Мы взываем к тебе, Солнечный Велитель! Будь нашим Летним Гостем!

Толпа оглушительно заревела, засвистела, заулюлюкала. Зазвучала бодрая праздничная песня. Веселящиеся, встав в два ряда, сплелись в безудержном хороводе. Два кольца двигались во встречном направлении, и от этой цветастой круговерти у Яры закружилась голова.

Леда исчезла, оставив Невесту наедине с полыхающим кострищем. Яра могла двигаться, но заклятие до сих пор прочно опутывало тело. Несчастная неуклюже бросалась на кружащихся в хороводе, пытаясь прорваться сквозь них. Но никто из мужчин и женщин от мала до велика будто не слышал жалостливые мольбы, а сцепленные руки держались крепко-накрепко.

Со временем гуляющих становилось все больше, и из них образовалось еще одно безумно кружащееся кольцо. Ритм пляски все нарастал. Заливаясь слезами, Яра беспомощно отползла поближе к огромному пылающему кострищу. Она старалась не оборачиваться туда, где лежало уже обуглившееся тело Свята. От пережитых событий, нескончаемых песен и дикого мельтешения разболелась голова. А тем временем ближний к ней хоровод пляшущих сжимался все сильнее, вынуждая девушку жаться в сторону кострища.

Опаляемая неумолимым огнем Яра сокрушенно подумала, что скоро наступит и ее очередь сгореть. Как вдруг вся эта хохочущая и кричащая, безумно мечущаяся в разнонаправленном и неудержимом круговороте, подстегиваемая быстрым песенным ритмом толпа в мгновение ока замерла.

Воцарилась абсолютная тишина. Все взоры собравшихся обратились на стрекочущее пламя. Яра настороженно обернулась и увидела Его.

Сотканный из огня и бурых искр пламенный дух, с каждым мгновением все явственнее обретая телесное воплощение, плавно спускался прямо по костру. Когда босые мужские ноги оказались на обугленной траве, воплощение завершилось. Тело его оказалось идеально сложенным и с прекрасным ликом, увенчанным тяжелыми золотыми кудрями. Мерцающая пламенными искрами расшитая рубаха из неведомой ткани переливалась в сгущающемся сумраке. Штаны, в отличие от здешних, полностью скрывали ногу и оканчивались наравне с щиколоткой.

Купала был высок, и Яра едва ли достала бы ему макушкой до широких плеч. На златокудрой голове покоился венок из дивных цветов нездешних мест. Рыжие зрачки его мерцали в полутьме, словно тлеющие угли. Он неотрывно глядел на Яру, не переставая ласково улыбаться.

Его рука плавно качнулась, и Яра сразу почувствовала, как ослабли до сих пор связывавшие путы. Летний Гость чуть шире улыбнулся: иди, мол, если хочешь, силой держать тебя не стану. Но девушка осталась неподвижной, зачарованная доселе невиданным образом.

Купала шагнул ближе к сидящей на траве Невесте. Он бережно дотронулся до ее плеч и помог подняться, а затем взял девичьи руки в свои. В его огромных мужских ладонях ее собственные казались совсем крошечными.

Яра подняла на него взволнованный взгляд и увидела чудесное лицо вблизи. Дыхание перехватило, когда Купала начал медленно склоняться к ней. Он делал это столь неторопливо, что каждое мгновение казалось целым летом. Яра ощутила ранее неведомый неудержимый жар, охвативший все тело. Щеки заалели, а дыхание потяжелело. Взор метался от дивных глаз к изогнутым в чарующей улыбке губам, а сердце трепыхалось, словно птица, угодившая в силки.

Когда наконец-то дрожащие девичьи уста встретили его твердые жгучие, Яре вдруг почудилось, что внутри нее вязко разлился сладостный мед, в котором теперь безвозвратно тонул измученный разум. Не прерывая мучительный поцелуй, Купала одним движением притянул девушку к себе ближе. Дикий мед еще сильнее вспыхнул внутри тайным пламенем. Яра вся напряглась, но теперь уже не от страха. Слабые девичьи пальцы вцепились в мужские плечи.

Опаленный желанием рассудок подергивался дымкой, но Яра все же услышала, как вокруг восторженно завизжали и засвистели сельчане. Праздничные песнопения и пляски возобновились с еще большей яростью. В темное небо взвивались всполохи огненных искр. Рыжие отсветы пламени танцевали на стволах деревьев, сплетаясь с черными тенями, которые отбрасывали кружащиеся в безумном хороводе сельчане. В воздухе разлился густой дурман из смеси растертых полевых трав и кострищ.

Купала отстранился. Огненные зрачки, казалось, засветились ярче, золотые кудри притягивали к себе жаркие отблески пламени. Он снова взял руки Невесты в свои, увлекая девушку за собой. Заколдованно глядя в его невообразимые глаза, Яра шагнула в костер.

Лера Сид

Ворон и ласточка

I

День за днем, месяц за месяцем, год за годом он видел и видит образы и во сне, и наяву, что неумолимо, капля за каплей, жертва за жертвой, жизнь за жизнью, меняют его. Чувствовать боль от разрыва сухожилий и расходящейся подобно надрезанной ткани кожи, слышать хруст раздробленных костей и влажный звук выдавливаемых из черепа глазных яблок, ощущать под стиснутыми пальцами вырванное горячее сердце и исходящий от истерзанного тела тошнотворный запах испражнений и свернувшейся крови.

Он с трудом сглатывает вязкую соленую слюну, проводит языком по сухим губам, трещинки на которых теперь неприятно пощипывают, и впивается зубами в податливую мягкую плоть. Человек борется в нем с животным. Сознание – с бессознательным. И борьба эта, бесконечная, длится столько, сколько он себя помнит.

Судорога схватывает его за горло, не давая ни двинуться, ни вздохнуть. Пара мгновений. Его глаза закатываются. Тело подается вперед, и… он просыпается.

От кашля неприятно царапает горло. Мерзкие холодные мурашки покрывают голую спину. Каждый позвонок, ребра и пролегающие над ними голубые вены отчетливо вырисовываются под тонкой белой кожей. Плоское шершавое покрывало лежит рядом на скомканной постели.

Он встает со скрипнувшей кровати и, шлепая босыми ступнями по ледяному полу, направляется к раковине в дальнем углу комнаты. Онемевшими от холода длинными пальцами выкручивает кран, что пару раз выплевывает воздух, на максимум и подставляет их под струю буроватой воды. Через несколько минут его ладони немного согреваются. Ополоснув лицо, он чистит зубы, откидывает назад отросшие до плеч черные пряди и закрывает кран.

Вернувшись к кровати, накидывает на обнаженные широкие плечи покрывало и подходит к занавешенному старым тюлем окну. И хотя сегодня день летнего солнцестояния, на улице уже достаточно темно. Ни одного фонаря или светящихся фар автомобилей. Только круглый диск луны выглядывает из-за облаков, словно желая взглянуть на него – несчастного, исхудавшего и озлобленного человека.

Никто не мог сказать, кто этот мрачный ночной страж, что живет на хлебе и воде в комнате общежития у опушки леса. Если даже люди спросят у него, он все равно не ответит. Даже имя свое назвать не сможет. Произнесет только слово, резко и рвано, со стыдом в голосе: «Ворон».

Откуда оно взялось? И что означает? Ни он, ни луна не ответят. Однако, может быть, во сне его, так не похожем на другие, таится ключ к разгадке этой тайны. Среди разрозненных мрачных картин, насыщенных сценами жестоких смертей и залитыми фонтанами крови, есть сновидение, столь не похожее ни на что другое. Оно заставляет сердце Ворона болезненно сжиматься и ныть навзрыд, как плакала Сирин.

Наполненный светом и теплом, на краю мира располагается чудесный сад Ирий. С высоты птичьего полета открывается вид на могучие горы и неземные цветущие поля, к рассветному небу тянутся ветвями деревья со столь желанными людьми плодами, снизу доносятся голоса мифических птиц и блестит на солнце голубая гладь юго-западного моря. Источник живой и мертвой воды светится под Алатырь-камнем, что возвышается у Мирового Древа.

И стоит вскинуть голову, отвести взгляд от пейзажа, как кажется, что ниточки рек меняют свои русла, сливаются и расходятся, словно имеют свою волю. По землям, усыпанным чудесными цветами, мирно гуляют волшебные животные, общаются друг с другом достойные души умерших, что живут теперь у источников целебной воды, а в сочной траве прячутся разумные змеи.

Создатель красоты той, местный правитель и владыка Сварог, создал ключи от Ирия, дабы не позволить живым хитрецам попасть в его царство небесное, полное желанными питьем и яствами. Долго не выбирал он, кому доверить блестящую связку, и стал ключником тысячелетний Ворон.

В мудрости его и добросовестности не сомневался Сварог, потому выдохнул бог-кузнец, ушел к себе отдыхать да других богов встречать в своей новой обители. Да только в душу птицы той не заглянул прежде. Не увидел того, что знал его ключник, от чего мучился тот денно и нощно.

Потому вскоре обитатели Ирия стали все чаще вздрагивать от душераздирающих криков, что доносились то тут, то там, нарушая спокойствие райского сада. Изнывал Ворон, не в силах сдержать ужас от терзавших его видений, вздрагивал и каркал так, что звери и птицы уносились прочь, лишь бы быть подальше от громкого раздражающего звука. Настигнутые Смертью и только идущие к Ней, воины и матери, старики и дети, невинно убиенные – ничья кончина не укрывалась от внутреннего взора Тысячелетнего Ворона. А в Ирии, обители хоть и праведных, добродетельных, но все же умерших душ, сии образы превратились в кошмары наяву.

Если животные еще могли сбежать и спрятаться от криков ключника, то люди терпеть их намерены не были. Однажды пришел один к Ворону да крикнет что есть мочи:

– Будь добр, Ворон, не каркай так пронзительно. Крик твой долетает далече, бьет по ушам больно да голову разрывает на части. Смилостивися над нами, прошу подобру-поздорову.

Взглянул ключник на голосившего, поднял крылья и ответил хриплым, сдавленным смехом. Ушел тот прежде, чем дождался ответа.

– Это не в моих силах.

И истина то была, да только ожидавшие покоя обитатели Ирия не получили ее. Приняли это на свой счет. Думалось им, что делает то Ворон из зловредности, назло нарушает идиллию райского сада. Пожаловали к Сварогу и лично просили изгнать нарушителя спокойствия.

Выслушав стенания каждого, отпустил обитателей бог-кузнец по делам своим и воззвал к ключнику. Предстал тот перед ним со склоненной головой со связкой на неспокойно вздымающейся груди.

– Сложи крылья, – молвил Сварог. – Передай ключи новому ключнику сих мест. Отслужил свое. Твой пост отныне займет Ласточка.

Вздрогнул Ворон, взглянул на маленькую птичку, что появилась по правую руку владыки, но спорить не стал. Снял связку, приблизился к Ласточке, что скромно склонила головку, и отдал ей ключи. Сварог улыбнулся в пышную бороду и довольно кивнул.

А Ворон искоса осмотрел новую ключницу, слишком маленькую и хрупкую для такого серьезного дела. Что-то прежде незнакомое зашевелилось внутри: предчувствие, симпатия или, может, нечто более тонкое и глубокое. Но он поспешил отмахнуться. Ни слова не вымолвила она, лишь прижимала длинные крылья к округлому тельцу и смотрела бездумно на владыку Ирия.

На следующий вечер, пролетая высоко в небе, заметил он цветное пятно у Алатырь-камня. Подняв взмахами широких крыльев листья и травинки в воздух, приземлился Ворон у источника и обратился к Ласточке, что безмолвно несла свой пост:

– Бдишь, погляжу?

– Да.

– И не тяготит груз ответственности?

– Нет.

– Ты всегда немногословна?

– А ты всегда слишком голосист? – парировала Ласточка и засмеялась. – Только и слышу, как все рады мне. Я проворнее, быстрее, и голос мой радует слух. Сам оттолкнул от себя ты всех и каждого.

– Да как ты смеешь насмехаться надо мной? – Возмутился он.

– Не моя вина, что ты не справился с возложенной задачей. Оставь меня теперь. Больше мне сказать нечего, – бросила она и повернулась к нему спиной.

Разгневанный Ворон не стал терпеть грубость. Посмотрев на длинный хвост новой ключницы, мерцающий в свете закатного солнца, он схватился за него и рванул на себя изо всех сил. Запищала Ласточка, забила крыльями и взлетела, обронив связку, чтобы вырваться из его цепкого клюва.

Птицы на соседних деревьях услышали ее крик и рванулись к Алатырь-камню. А Ворон не стал терять время зря, выцепил маленький ключик из связки прежде, чем та упала в высокую траву, и спрятал под черным крылом поближе к груди.

На птичий переполох отреагировали людские души, вышли из домов и заозирались. Не успели они и глазом моргнуть, как накрыла поляну тень Сварога, на согнутой руке которого дрожала бледная Ласточка. Прогремел его голос:

– Не потерплю я нарушителя на своих землях. Ворон, – сказал бог-кузнец, посмотрев ему в глаза, – ты напал на хранителя ключей. И понесешь соразмерное наказание.

– Владыка, позволь сказать, тому предшествует не только лишь моя вина.

– Довольно! – От его крика вздрогнула земля. – Прочь из моих мест! Отныне не имеешь права ты летать по голубому небу Ирия, вкушать чудесные плоды его деревьев и жить в обители моей. Лети прочь! И никогда не возвращайся!

С последним словом Сварога померк в глазах Ворона весь свет вокруг, пропали звуки сада и журчание воды, сменились те на тишину могильного двора и темноту безлунной ночи.

II

Противный лязг дверного замка множится эхом по пустующему коридору общежития. Ворон вылетает из коробки, в которой был заперт столько, сколько себя помнил, навстречу влажной осенней ночи. Небо еще застилают серые тучи. Ветер сбрасывает с деревьев капли недавно прошедшего дождя. У тусклой подъездной лампы дерутся два мотылька, отчаянно желающих быть ближе к мигающему свету.

Тонкая ветровка с дырой в правом кармане поверх застиранной серой футболки, рваные темные ботинки и тяжелые спортивные штаны с прилипшими кусками грязи вдоль икр – всю свою одежду он нашел на мусорке. Там же и питается. Нет-нет да повезет найти что-то посущественнее, чем полбуханки затвердевшего хлеба.

Ранее Ворон морил себя голодом, желая завершить эту бренную несчастную жизнь раньше отведенного ему срока. Он не ел, не пил, лежал день и ночь, изредка выходил на улицу в туалет и возвращался обратно. На седьмой день сил встать не осталось. Лежал, придавленный к полу, мокрый и грязный, молил о пощаде Всевышнего и грезил о покое. Бредил и бормотал. Но, вопреки всему, жил.

Когда Ворон понял, что не получит желаемого освобождения, из последних сил двинулся к выходу и рухнул без сознания в коридоре. Даже в той пустоте его не оставляли страшные видения. Его нашли соседи и на несколько дней забрали к себе. Напоили чаем и накормили свежими овощами, разваристой гречкой и горячими ароматными котлетами. Дали сумку с едой и пожелали скорейшего выздоровления.

Спустя всего полгода молодая семья скоропостижно скончалась. Сначала на стройке, где работал муж, оборвался держащий его трос. Вскоре уснувший водитель автобуса врезался в остановку, где стояла соседская жена. С тех пор Ворон избегает человеческой помощи, уверенный, что несет с собой не только кошмары, но и совершенно реальные несчастья. А его видения теперь приходят чаще: ни днем ни ночью, даже во снах стали изувечивать его и без того больную душу.

На углу соседнего дома, освещаемые высоким фонарем, стоят два больших мусорных контейнера. Он приближается к ним, и потревоженная от жевания колбасной кожуры кошка, зажав ту в зубах, спрыгивает с мешков и уносится в темноту. Ворон раскрывает верхний пакет и начинает искать что-нибудь съедобное на ближайшие пару-тройку дней. Крошки на дне разорванной пачки сухариков, еще чистые от плесени ломтики нарезного батона, наполненная на одну треть литровая бутылка воды и пустой пластиковый контейнер.

Кровь оглушительно стучит в висках. Ужасная боль сдавливает череп. Очередной кошмар наяву. Он ощущает теплоту на пальцах и пульсацию ниже ребер, касается разорванной ткани на животе и подносит к лицу. Кровь. Вязкая, липкая, сладкая.

Он смотрит вниз. Вспоротое брюхо, как у пойманной дичи. Сплетения кишок блестят в безжизненном свете фонаря. Ладони дрожат. Но нет… Все тело охватывает лихорадка. Невыносимо жарко. И вместе с тем морозно. Жизнь медленно ускользает, с каждым тяжелым вдохом крови вытекает все больше, а сил – меньше. Он запрокидывает голову и ощущает, как тяжелеет и немеет тело.

Осталось не так много. Скоро эта пытка закончится. Как ушел убийца в балаклаве, что наносил удар за ударом. Шипение прыснувшей фонтаном крови. Следом сдавленный крик и неистовый хохот нападавшего. Отбиваясь, мог только умолять о том, чтобы это испытание наконец-то закончилось.

От шока он не сразу ощутил боль. Она пришла позже. Лишь когда убийца вынул кривой нож из тела еще живого человека, достал из его куртки кошелек и мобильник, вытер кровь о штанину жертвы и встал на ноги. Вместе со звуком удаляющихся шагов к нему приходит боль, что не сравнить ни с чем. Он не слышит больше ничего, кроме стука сердца, отбивающего бешеный, оглушающий ритм.

Ворон дергается всем телом. Видение прерывается, когда он перестает чувствовать землю под ногами, оттягивая волосы на затылке, и протяжно кричит. От удара об асфальт начинает кровоточить свежая ссадина на ладони. Он с трудом поднимается и осматривается. Где-то неподалеку может быть человек из видения. «Нужно его найти и попытаться помочь».

Едва уловимый аромат крови ведет его в нужную сторону. Ворон идет в темноту, туда же, где скрылась бродячая кошка. Дорога поднимается и опускается, асфальт сменяется влажной землей и выводит его к месту, где большой общественный парк переходит в густой лес.

Он понимает, что на месте, когда запахи крови и человеческих испражнений ударяют в нос прежде, чем взгляд успевает заметить распластавшееся на тропинке тело. И сомнений нет, что перед ним труп. Но Ворон все равно приближается, опускается на колени и вслепую нащупывает на толстой шее сонную артерию.

Пульса нет.

Убирая руку, он пальцами цепляется за цепочку, которая легко рвется. Так же легко, как оборвалась жизнь лежащего перед ним человека. Ворон ощущает, как на ботинок падает что-то маленькое, поднимает и подносит к почти привыкшим к мраку глазам. Он видит округлую форму оберега, в центре которого символ «Сварожич».

III

Вторую часть видения ему не забыть никогда.

Все начиналось как обычно: призыв и просьба очередной ведьмы, снова припрятанный ключ использовался по назначению. Пробраться к границе миров, отворить вход в Ирий, выпрыгнуть с той стороны, впустить хитреца и выйти с ним через время, не оставив за собой и следа. Он проделывал это по меньшей мере десятки, а то и сотню раз, и сегодняшний не должен был стать исключением.

Все шло как задумано. Ведьма пригнулась и змейкой скользнула вдоль берега, пробираясь к более тихому месту. Ворон не сводил с нее внимательного взора, спрятавшись у корней одного из чудесных деревьев. Даже намека на волнение не было. Он просчитал и сделал все, что от него зависело.

Крик разорвал тишину. Ворон вскинул голову и заметил Ласточку, что вскинула крылья и грозно посмотрела на нарушительницу. «Она поднимает шум!»

Быстро оценив ситуацию, он взлетел, сделал низкий, незаметный в тенях ночи круг у дерева, где сидела ключница, и спикировал на нее сзади, не давая возможности увернуться. Она задохнулась от возмущения и попыталась вырваться.

– Пусти! – запищала Ласточка и затрепыхалась под его цепкими лапами.

– Не шуми без толку, – шикнул Ворон, наклонившись. – Я уведу ее. С миром.

Видимо только сейчас осознав, кто на нее напал, ключница застыла и взглянула в глаза напротив. Он ощущал, как бешено бьется маленькое сердце в груди под его острыми когтями. «Молю, не сотвори глупость. Я не хочу причинить тебе вред», – подумал Ворон, но не сказал этого вслух. Приняв отсутствие ответа за согласие, он ослабил хватку, но не отпустил ее совсем.

– Так это твоего ума дело? Из-за тебя они нарушают покой Ирия?

– Никто не пострадает, если ты отпустишь нас сейчас.

– Чтобы и в следующий раз ты вновь привел ведьму или чародея? Нет уж. Тебе здесь больше не место. Тебя изгнали. Изгнали и никогда отныне не простят. Не после такого предательства.

Ворон проглотил обиду, приподнял голову и обвел взглядом поляну, по которой должна была идти ведьма. Но, к собственному удивлению, она оказалась безмятежно пустой. Либо та скрылась, заслышав шум, либо ключница успела что-то натворить.

Ласточка вывернулась из его хватки, набрала в легкие побольше воздуха и запела так громко, как только могла.

– Не смей! Не вздумай! Замолчи!

Но она не реагировала на его мольбы. Он не увидел, почувствовал, что еще секунда, и та сорвется с ветки, полетит по небу, где теперь запрещено ему расправлять крылья, и призовет самого Сварога. А уж тот не станет слушать оправданий нарушителя. И только Роду известно, что за сим последует.

Охваченный слепой яростью Ворон набросился на Ласточку, вонзил острые когти в мягкое горячее тельце, захлопал большими крыльями по хрупкой голове и клюнул что есть мочи ее между глаз. На секунду та замолчала, чтобы взвизгнуть и закричать вновь.

Он уперся одной лапой в ствол дерева, а вторую рванул на себя. Оторвал клок перьев с мясом, обнажив алое тельце. Клювом ударил в свежую рану, ощутил вкус свежей крови и силой удержал забившую крыльями Ласточку на месте. Не иначе как его поглотило безумие. Ворон не мог останавливаться: копался во внутренностях, разрывал ее плоть что есть мочи, щипал и проглатывал мясо и бил клювом еще и еще. С остервенением хищника он разделывался с той, что встала на его пути и посмела ему помешать.

По райскому саду в ту ночь разносился истошный жуткий крик разрываемой заживо Ласточки. И все, что осталось от нее в момент, когда на поляне появился Сварог, – это разбитая головка, общипанные крылья и хвост. Ворон тяжело дышал, обрызганный кровью, с яростно стучащим сердцем. И даже тогда оно не билось так часто, как сердце Ласточки, которое он оторвал и съел последним.

Все обитатели Ирия всполошились, но застыли в немом ужасе, лицезрея жестокую расправу бывшего ключника над нынешним. А след той самой ведьмы, что кралась у источника живой воды совсем недавно, как оказалось, давно уже простыл.

Владыка не стал долго думать: сжал в твердом кулаке ключ, что Ворон обронил в порыве ярости, взглянул на растерзанное тельце и вынес вердикт. Он прозвучал могучим горном, разнесся вдоль рек, озер, полей, холмов и гор, завибрировал под землей и сотряс всегда непоколебимый тяжелый небосвод:

– За нарушение данного мною запрета, за сокрытие ключа от Ирия, за тайное проникновение на мои земли, за воровство его плодов и вод, за покрывательство нарушителей и за жестокое убийство ключницы ты, Тысячелетний Ворон, будешь выслан прочь из Ирия, забудешь как путь к нему, так и свой облик истинный. И не видать тебе конца страданиям, что причинил сегодня. Гнить будешь заживо, но не придет к тебе Смерть. Покуда не искупишь вины своей, такова будет воля моя. Отныне и во веки веков.

IV

Он не мог выбросить из мыслей образ оберега. «Это насмешка! Сама судьба смеется надо мной, – думал Ворон, сидя на полу своей комнаты. – Таких совпадений не бывает. Это или насмешка, или знак свыше». Не рискнув забрать амулет, он возвращается к себе, запирается и засыпает без сил.

Привычные кошмары сменяются видениями его изгнания. Откуда ему знать, что Ворон из Ирия – это он? Разумом – никак. Но душа и тело отзываются на события той страшной ночи так, что сомнений не возникало.

Следующий день не обещает ничего нового: объедки с мусорки и немного чистой воды со дна нескольких выброшенных бутылок. Пейзаж за окном окрашивается в теплые желто-оранжевые цвета, когда в его дверь кто-то барабанит кулаком.

За ней стоит хмурый лысеющий мужик в тонкой майке. Зло зыркнув на соседа, он процеживает:

– Опять орать будешь?

Ворон устало качает головой. Силы и желание на споры у него давно закончились.

– Мне поспать ночь надо. Я утром на завод. А ты смотри мне, ублюдок, – угрожает мужик, помахав перед собой кулаком. – Не то опять ментов вызову. Уедешь в обезьянник. Хотя место тебе в псарне. С таким-то видом и воем по ночам.

Ворон сжимает челюсти так сильно, что зубы скрежещут. Сосед разворачивает и шаркает к себе. Уже закрывая дверь с той стороны, он бормочет себе под нос:

– Клянусь, будь моя воля, пристрелил бы скотину.

Какое-то время Ворон стоит мрачнее тучи в дверном проеме и не сводит тяжелого взгляда с того места, где совсем недавно стоял мужик, назвавший его псом. Он мысленно борется с желанием ворваться к тому в комнату, схватить его за шиворот и ударить головой об стену с таким размахом и силой, что череп хрустнет, как раздавленная скорлупа. И бить, бить, бить до тех пор, пока по ранам не потечет светло-серая жидкость и не покажется склизкий мозг, на удивление похожий на грецкий орех. Только тогда придет облегчение.

Ворон моргает и приходит в себя. Все это время он стоит с открытым ртом и сжатыми кулаками. Язык и губы стали сухими, а зрение слегка замутнилось. Опомнившись, Ворон закрывает рот и запирает дверь на замок.

Он и не планировал спать эту ночь. Не после очередного напоминания о своей неспособности справиться с гневом. Нет, точно не сегодня. «Что, если “Сварожич” – это намек? Мне нужно быть начеку».

И он пытается.

Только у кошмаров свои планы. Ворон не замечает, как стены отодвигаются, пространство расширяется, а потолок уносится ввысь, со свистом впуская в комнату холодный ноябрьский воздух. Ночные краски уступают место рассвету, приветствуя поднимающееся из-за горизонта солнце.

Неожиданно кожа покрывается колючими мурашками, к сырому запаху земли примешивается стойкий аромат цветочных духов, на языке оседает солоноватый привкус вчерашнего ужина. Глаза слезятся, судорога сдавливает грудь, а дыхание сбивается. Облачка пара вырываются вслед за неровными частыми выдохами. Голова начинает кружиться. Разум заполняется тревожными, почти паническими мыслями.

Появившийся рядом человек в черном может стать спасением. Суховатая маленькая рука тянется к темной куртке, и раздается женский умоляющий голос:

– Скорую…

Но вместо ожидаемого спасения он становится ее погибелью. Она получает удар ножом в бок. Изогнутое лезвие пробивает мех шубы и колет слева под ребрами. Старушка хватает воротник нападавшего и хрипит невнятное возмущение.

Убийца крепче сжимает рукоятку, вытягивает нож и ударяет вновь. Перед глазами блестят белые вспышки, и сознание ускользает так же естественно и быстро, как убегающая от следующей волны вода на морском берегу.

Ворон просыпается от собственного крика. Он резко садится и касается мокрого от пота лба. Тело мелко дрожит вслед за бешеным сердцебиением. «Видение! Это точно оно!»

Темное небесное полотно светлеет на горизонте, когда Ворон выбегает на улицу. Он узнал место, что увидел в кошмаре, и мчится туда, молясь, чтобы еще не было поздно. По-зимнему морозный для ноября воздух кусает неприкрытые плечи и лицо, заставляя покрываться гусиной кожей.

На остановке в столь раннее утро ни души. Ворон, запыхавшись, приближается к дорожному знаку с изображенным на нем автобусом и склоняет голову, ища взглядом признаки того, что опоздал. Сырая от росы земля за тротуаром выглядит придавленной тяжелой обувью, но размер следов не разобрать. Он, подобно служебной полицейской собаке, внимательно изучает пространство вокруг, низко опустившись на корточки, и вдруг замечает то, от чего не может сдержать хриплого выдоха. Белое облачко на пару секунд застилает обзор, но даже сквозь него Ворон видит на земле мелкие капли крови.

«Не успел», – осознание разрывает душу на части.

Он падает на колени и хватается за голову, ощущая, как сознание поглощают отчаяние и разочарование. Бесполезное обессиленное существо, не способное ни на что. Вечные страдания от непрекращающихся кошмаров и мрачных видений наяву без возможности избавления от них – вот все, что ему уготовано судьбой. Уготовано самим Сварогом. Самим мирозданием.

Ворон сдерживает рвущийся наружу крик, сдавливает острыми ногтями шею и хрипит от изнеможения. Усталость и апатия подкрадываются и тянут к нему свои длинные костлявые пальцы, щелкают острыми зубами над головой, желая завладеть и поглотить его душу.

Он почти сдается, сжимает плечи и опускает голову в мрачном смирении, когда до ушей доносится инородный для этого места звук. Ворон вздрагивает, приходя в себя, и прислушивается. Холодные объятия ужаса отступают, давая место новой надежде. Между деревьями вдали эхо множит нестройный отголосок женского крика о помощи.

V

Густой утренний туман клубится над землей, подобно живому существу облизывая ноги Ворона, что быстро идет по неровной тропе, заходя все дальше в лес. Лучи только рождающегося на горизонте солнца не способны отогнать тяжелые темные тени неровных деревьев вдали, отчего создается ощущение, словно здесь не существует ни утра, ни дня, лишь ночь властвует в этом опасном месте.

Неестественная тишина леса заставляет внимательно прислушаться. Тело напряжено до предела. Нервы натянуты как струны. Шорох листвы под ногами звучит чересчур громко, неприятно режет слух, отчего Ворон останавливается и окидывает цепким взглядом место, куда завел его женский крик.

Он застывает, не позволяя себе даже дышать, и прислушивается. Ничего не происходит. Даже птицы не поют, не прыгают по деревьям белки, не копошатся в листве насекомые. Словно все живое в этом лесу вдруг разом вымерло. И на их место пришло нечто кошмарное, ядовитое и опасное. Оно тянется щупальцами тумана вдоль опавшей листвы, огибает шершавые стволы и бесшумно дышит, отравляя все живое, к чему прикасается. Его охватывает животный, всепоглощающий страх, что с каждым мгновением только усиливается вместе с ускоряющимся пульсом.

– Помогите!

Адреналин мгновенно подскакивает в крови. Ворон уверен: это тот же голос, что на остановке. Он срывается с места и мчится туда, где, предположительно, кричала женщина.

Туманное чудовище цепляется за его штанины, царапает острыми ветками кустов, бьет в лицо ледяными порывами ветра – делает все, чтобы сбить его с толку и задержать. Но не в этот раз. Ворон отныне не намерен игнорировать зов о помощи. С него хватит!

Цикл страданий – если не его, то хотя бы чужих – должен прекратиться. Еще ни разу ему не удавалось предотвратить смерти, что видел в мыслях. Но теперь он намерен это исправить. Любой ценой. Хотя бы теперь. Когда Ворон так близок.

Сквозь свист в ушах он различает звуки борьбы. Смазанный от бега взгляд вылавливает два силуэта в зарослях впереди. Не останавливаясь, чтобы подумать или перевести дух, Ворон бросается к ним и сбивает плечом человека в черном с ног. Поднятое лезвие ножа ловит солнечный блик, затерявшийся между стволами деревьев.

Повалившись на землю, нападавший выкрикивает проклятия и вскидывает голову, бросая яростный взгляд на неожиданного свидетеля. Ворон смотрит на ту, что вскакивает на ноги, и все внутри него холодеет. Это не старушка, которую он видел в кошмаре. Даже близко не она.

Перед ним тонкая, как веточка, девушка с длинными каштановыми волосами, взъерошенными от борьбы, в короткой синей куртке, с измазанными в крови тонкими ладонями. Она дрожит и пятится. На ее лице застыл страх вперемешку с узнаванием. «Не может быть, – молнией проносится в голове Ворона. – Невозможно… Это ведь…»

Не успевает он опомниться, как девушка вскрикивает:

– Сзади!

Перед лицом мелькает изогнутое лезвие. Ворон успевает отшатнуться прежде, чем оно касается его кожи. Мгновенно оценив ситуацию, он выставляет руку до того, как убийца успевает нанести следующий удар, и хватает того за запястье. Нападавший резко вскидывает ногу и попадает коленом ему в живот. Ворон сгибается и падает на колени.

– Нет! – взвизгивает девушка.

Озарение приходит к нему столь же быстро, как следующий удар по голове: это он. Убийца, которого он видел в кошмарах и видениях последние месяцы. Та же черная куртка и балаклава, то же изогнутое лезвие ножа, тот же злобный взгляд из-под нахмуренных темных бровей. В уголках его большого рта скапливается белая слюна, а из горла вырывается безумное дикое рычание.

– Я знаю, кто ты! – выкрикивает Ворон прежде, чем убийца вскидывает руку с оружием.

Воспользовавшись замешательством противника, он хватает того за тонкую щиколотку и тянет к себе. Нападавший теряет равновесие и шумно падает на спину. Ворон вскакивает на ноги и пошатывается, когда понимает, что его уводит в сторону. Девушка помогает ему не упасть, и он, почувствовав прикосновение ее неожиданно теплых пальцев к своей груди, ловит ее обеспокоенный взгляд.

– Ласточка? – шепчет Ворон, вглядываясь в карие глаза напротив.

– Что ты там сказал? – раздается голос убийцы за спиной.

Лезвие ножа мелькает рядом. Но Ворон не дает ему коснуться девушки, закрывая собой. Острая боль пронзает спину. Вслед за ней место пореза становится горячим – рана кровоточит.

Та, кого он принял за Ласточку, медленно пятится, не спуская глаз с убийцы. Ворон оборачивается и, попытавшись схватить того за рукав куртки, поскальзывается. Девушка срывается с места и убегает. Нападавший спешит за ней, выкрикивая:

– Нет! Не уйдешь!

Времени больше нет. Каждая секунда может стоить жизни. Ворон отталкивается от земли и бежит за ними. В погоне открывается второе дыхание. Ему кажется, что он летит, перепрыгивая кусты и высоко поднимая ноги. Спины впереди становятся все ближе.

Ворон хватает убийцу за капюшон и падает вместе с ним. Завязывается драка на земле. Нападавший пытается приставить нож к его горлу, когда тот отбивается ногами и руками. Пенная слюна падает на лицо, из-за чего он жмурится. Злость вперемешку с паникой подбираются все ближе. Еще немного, и они возьмут верх.

Рывок. Лезвие отбрасывает блик, на мгновение ослепляя Ворона. Убийца размахивается и вводит нож по самую рукоять ему в живот. Девушка сзади вскрикивает. Неужели она вернулась? Но зачем?

Когда нападавший напрягается, готовый вынуть лезвие из на удивление податливой плоти, за его спиной мелькает тень, а следом раздается тупой звук удара. Пальцы разжимаются. Становится чуть легче дышать. Убийца мешкается ненадолго, но достаточно, чтобы Ворон успел сделать следующий ход.

Схватившись за рукоять ножа, он резко вынимает лезвие и, размахнувшись, проводит им по открывшейся шее противника прежде, чем тот успевает увернуться. Кровь фонтаном брызжет из глубокой раны, попадает на лицо, заставляя зажмуриться.

Убийца судорожно зажимает порез, скрывая за пальцами белую на алом фоне кость кадыка. Пена в уголках рта окрашивается в красный. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но издает лишь булькающий низкий звук, отчего из раны под его ладонями вновь прыскает кровь.

Ворон скидывает того с себя, все еще не выпуская нож из цепкой хватки. Багровое пятно на футболке становится больше от этого движения. Он шипит сквозь сжатые зубы, судорожно вдыхая через рот. Его силы почти иссякли, картинка перед глазами мутная и светлая. Хотя последнее может быть связано с ночью, уступающей место новому дню.

Лежащий рядом нападавший дергается. Темные глаза буравят его невидящим из-за пелены гнева взглядом. Ворон замахивается, чтобы добить противника. Скорее из желания обезопаситься, чем из мести. Он сжимает покрепче скользкую рукоять и вдруг замечает движение краем глаза.

Резко дернувшись, из-за чего в животе больно пульсирует, замечает застывшую в ужасе девушку. Она стоит, протянув к нему одну руку, а вторую прижимая ко рту, и смотрит на него с мольбой во взгляде.

– Не убивай его. – Звук ее голоса, нежный и высокий, заставляет его кожу покрыться мурашками.

– Он хотел… – отвечает Ворон и осекается, ощутив новую волну пульсирующей боли. С трудом сделав вдох, но найдя в себе силы, добавляет: – Убить нас.

Но умоляющий взгляд девушки говорит лучше всяких слов. Ему приходит понимание: «Она не его защищает. А меня».

С губ срывается сдавленный смешок. Ворон морщится, удерживает ладонь на ране и выпускает нож из пальцев. Ноги предательски подкашиваются. Он падает на колени рядом с едва дышащим убийцей и тянется к его лицу.

«Я должен знать, кто это. Из-за кого я страдал последние месяцы».

И хотя он осознает, что не все смерти, которые он видел в кошмарах, были делом рук человека в черном, уходить без ответов Ворон не желает. Ему хочется взглянуть в лицо тому, кто посмел лишать других права на жизнь. И увидеть… Понять для себя что-то важное. Ведь чувствует, верит – это действительно важно.

– Ворон! – восклицает девушка, когда он стягивает балаклаву с лица убийцы.

Увиденное застает врасплох больше, чем ее обращение.

На земле рядом, с залитыми кровью курткой и перчатками, со стеклянным взглядом из-под черных бровей и перекошенным от смеси ярости и ужаса лицом, лежит он сам.

Кажется, в тот миг весь мир неожиданно пропадает. Остаются лишь Ворон, его мертвый двойник и девушка, так похожая на Ласточку. Зависают в черном бесцветном пространстве, где единственным источником света оказывается гигантский прожектор над ними.

Он, снова он и она.

Спасатель, агрессор и жертва.

Неужели этот бесконечный цикл кошмаров наконец позади?

Ворон ощущает, что силы стремительно покидают его напряженное тело. Человеческое тело, которое, по сути, никогда и не принадлежало ему. Она узнала его даже в этом виде. Да, сомнений быть не могло. Это Ласточка. Это его Ласточка…

Девушка подлетает к нему и удерживает за голову, не давая удариться о лежащий между гниющей листвы камень. Ворон слышит, как та всхлипывает, как тонкие пальцы гладят его волосы, как горячие капли падают на лицо. Он с трудом приоткрывает глаза.

– Спасибо тебе, – шепчет она, держа его голову у себя на коленях. Ее длинные, пахнущие чем-то сладким волосы приятно щекочут щеку. – От всей души спасибо…

– Я все равно… не умру, – сквозь болезненный смешок хрипит Ворон.

Ласточка поднимает голову, осторожно касается его ладони, что лежит на животе, и приподнимает, словно оценивая, насколько все плохо. Кожа бархатная, подобно лепесткам самого красивого цветка Ирия. Он прикрывает глаза, желая утонуть в ее нежности, уснуть на руках у той, что с самой первой встречи тронула его темную душу.

– Ты искупил свою вину.

Улыбнувшись сквозь слезы, Ласточка наклоняется к лицу Ворона и, огладив теплыми пальцами его подбородок, мягко целует в губы. Вместе с приятной сладостью их единения он ощущает охватывающий их тела и души жар. С нарастающим внутри трепетом, собрав последние крупицы силы, Ворон отвечает на поцелуй со всей нежностью, на которую только способен.

Прежде чем испустить дух, его сознание выхватывает из тьмы вспышку света, что из крохотной белой точки разрастается в невиданной красоты цветастый пейзаж Ирия.

VI

С высоты птичьего полета Ирий открывается во всем своем великолепии. Деревья образуют причудливые узоры, похожие на мозаику, выложенную умелым художником. Каждый уголок райского сада имеет неповторимую форму и цвет. Две птицы пролетают над огромным озером, гладь которого блестит, как зеркало, отражающее небо и облака. Вода в нем настолько прозрачна, что можно разглядеть камушки на дне, сверкающие, будто драгоценные камни. По берегам озера растут высокие ивы, склоняющие к воде, словно желая коснуться. Листья шелестят на ветру, наполняя воздух замысловатой успокаивающей мелодией.

На вершине ближайшего холма раскинул широкие ветви древний дуб, ствол которого покрыт мхом и лишайником. Под тенью его растет изумрудная мягкая, как бархат, трава и вечно благоухающие цветы. Это место особенно любимо пчелами, что жужжат над холмом и собирают пыльцу.

И вот, когда солнце начинает клониться к закату, над садом появляются двое: Ласточка и Ворон. Они кружат в воздухе, совершая грациозные пируэты, словно танцуют в алеющем небе. Их крылья мелькают, оставляя за собой следы белого света.

Птицы медленно опускаются на вершину старого дуба, садятся рядом и окидывают взглядом окружающие красоты. Связка ключей, что поменьше у нее и побольше у него, звенит вслед за тем, как они склоняют головы навстречу друг к другу.

Ласточка смотрит на розы, которые уже начинают закрываться на ночь, и вспоминает, как они цвели утром. Ворон же наблюдает за озером, где рыбы выпрыгивают из воды, ловя чешуйками последние отблески закатного солнца. Наконец они сталкиваются взглядами, полными ласки и заботы. Ласточка жмется к нему, пряча маленькую головку под приподнятым черным крылом. Ворон нежно поглаживает клювом ее переливающиеся синевой перья.

Кошмары, что истязали его днем и ночью, остались блеклыми отголоском прошлого. Они отступили, как тень при виде света. Лишь грубый рубец на туловище под гладкими перьями напоминает о том, что ниспосланное владыкой Ирия испытание не было сном. Теперь они могут наслаждаться спокойствием и умиротворением, зная, что завтра вновь вместе взмоют в небо.

– Ибо как хлеб и соль всему голова, – довольно произносит наблюдавший сверху Сварог, проводит рукой по пышной бороде и широко улыбается, – так и любовь и прощение всему исцеление.

Алекс Нокс

Венок из васильков

– Ах вы! Негодяи! Кто вас надоумил только?!

Голос Златы был настолько громким, что на ее возмущения, кажется, обернулась вся улица. И детвора, что играла неподалеку, и старушки, что собрались у плетня, обсуждая что-то. А парни у соседнего двора, что таскали дрова и хворост для костра, тут же зашептались, посмеиваясь.

Немудрено было: ведь девушка, которая из дому только вышла, причесанная да собранная, теперь стояла посреди дороги почти насквозь мокрая. И вода эта была отнюдь не чистой, родниковой или хотя бы речной. Что уж тут поделать, была такая примета: чем чаще моешься в день Ивана Купалы, тем лучше, тем чище ты становишься. Именно поэтому местная ребятня так часто устраивала подобное: они брали ведра с водой после купания или уборки да и выплескивали все это добро на первого попавшегося человека. И считалось это забавой такой. А человек должен был сразу бежать отмываться в ближайшем водоеме.

Злата, правда, забавой эту шутку не посчитала. Она сердито посмотрела на своих обидчиков, которые сейчас прижимали к себе ведра и почти не пытались скрыть щербатые улыбки.

– Ты! Ты их надоумил! – продолжила свой праведный гнев девушка, откидывая назад светлую косу, в которую сегодня вплела лучшие свои ленты. – Митрофан, не отводи взгляда. Митрофан Кузьмич!

Шепотки и смех притихли, слишком уж грозно звучали эти слова. Возможно даже, весельчаки уже пожалели, что выбрали своей жертвой именно Злату. Поди другая девчонка отреагировала бы не так бурно, хоть бы и посмеялась.

Митрофан Кузьмич же, которому было всего десять лет отроду, лишь покрепче сжал ведро в руках, а затем широко улыбнулся и дал деру. А вся его компания таких же мальчишек-сорванцов, промедлив лишь на мгновение, тут же рванула следом за своим признанным лидером.

– Сил на них нет, – выдохнула Злата. Бурлящий в ней гнев все же постепенно сходил на нет. Что теперь толку было ругать детей, когда все уже и так свершилось? И ее сарафан промок, и ленточки в пшеничных волосах. И сама она теперь выглядела не так нарядно, как еще пару минут назад, когда крутилась перед мутноватым зеркалом дома, любуясь своим отражением.

Девушка фыркнула, покосилась на людей вокруг. Но все только улыбались, даже и не восприняв ее гнев за настоящий. Что тут до серьезных обид, когда наступал самый веселый, радостный и полный любви праздник. Все только и ждали вечера, чтобы наконец зажечь огромный костер да начать гулянья. А девчонки почти все и вовсе с самого утра убежали на поля, цветы для венков собирать.

Злата, немного поежившись, направилась к речке. Приходилось невольно следовать традициям, не ходить же теперь мокрой по деревне. Да и не хотелось даже думать о том, откуда мальчишки взяли эту воду. Но та не пахла, и на том спасибо.

Девушка быстро пересекла главную улицу, свернула по тропинке и направилась через небольшой луг к лесу, через который текла река. Можно было, конечно, пройти через поле к ней же, там она расширялась и начинала течь медленно, неторопливо. И как раз там были лучшие местечки для купаний. Однако Злате не терпелось смыть с себя грязь, поэтому она решила сходить поближе. К тому же поговаривали, нечисть хоть и продолжала проказничать, все же из водоемов на это время ушла. Потому купаться можно было безо всякого страха, что тебя утащит русалка.

Злата почти пересекла лужок, когда услышала звонкий высокий голос. Она обернулась и заметила, что к ней бежит ее подруга Марья. Росточка та была невысокого, к тому же немного неуклюжая, потому Злате пришлось остановиться.

– Привет, Златушка! – поприветствовала подругу Марья, рванулась было обнять, но вовремя остановилась. – Ой… Я смотрю, ты уже начала участвовать в сегодняшних забавах, хотя еще даже вечер не наступил. Кто это тебя так? Неужто Петруша постарался?

– Скажешь тоже, – фыркнула Злата, стоило подруге упомянуть ее возлюбленного. – Да ежели бы он такое сотворил, больше бы не видал меня.

– Суровая какая, – рассмеялась девушка. – К речке путь держишь? Пойдем вместе. А то одной-то ходить и опасно, и скучно. А ты мне по дороге все расскажешь, а то больно интересно.

– Любопытная ты, Марья, – покачала головой Злата, но подругу не прогнала, а потому в лес они пошли уже вдвоем. Путь держали по незаметной, но хорошо протоптанной дороге. Здесь, под покровом деревьев, таились сумрак и прохлада. Лучи солнца еле-еле пробивались через плотный зеленый полог, нависающий над ними. Эта тропка всегда казалась немного таинственной, но в то же время чарующей. А потому Марья не преминула в очередной раз сказать, что в этом лесу уж точно водится какая-то нечисть, больно он похож на заколдованное место.

Злата лишь отмахнулась. Живет или нет, лишь бы их не трогала. И ей сейчас не мешала, иначе она сама какую хочешь нечисть напугает. Упрямства ей было не занимать.

Подруги вышли к берегу, поросшему густой травой, что опускалась к воде, словно хотела напитаться ею. Деревья тоже тянулись к реке, а плакучие ивы и вовсе словно сливались с гладью.

Девушка не медлила, так ей хотелось поскорее смыть с себя эту несуразную забаву, привести себя вновь в нарядный вид, чтобы глаз было не оторвать. Пока Злата стягивала сарафан и заходила в воду, ее подруга устроилась на поваленном дереве рядом, уплетая яблочко, что сорвала по пути сюда.

– А к слову, о Петруше, – встрепенулась Марья, когда Злата закончила свой рассказ о проказе детворы. – Видела его тут давеча, как к полю утром шла. Грустный он какой-то, не знаешь, что с ним приключилось? У тебя, наверное, тоже сердце не на месте?

– Отчего ж? – фыркнула Злата, старательно омывая плечи. Вода была прохладной, утренней, но все же приятной: ночи стояли теплые, она и не успевала остыть толком. А сейчас ее снова грели солнечные лучи.

– Как же, суженый твой, – недоуменно протянула Марья.

– Суженый, да пока еще не муж и даже не жених. – Злата придирчиво осмотрела себя. – А кручинится, так и поделом. Вчера опять крутился вокруг меня, а толком ничего и не сказал. Вроде уж и гуляем, и воду с колодца мне носить помогает, и на двор забегает помочь, и цветы все полевые свои носит, а толку-то? Нет бы подарочек какой сделать посерьезнее. И что-то весомее слов всяких ласковых.

– Златочка, да чего ж ты к нему так строго-то? – Подруга разве что руками не всплеснула. – Видно же, что любит он тебя, что ж тебе еще надобно? И слова ласковые говорит, и делами свое чувство подтверждает. Негоже паренька за нос-то водить. Ты же ему все еще ответ свой не дала, верно?

Злата хитро улыбнулась, обернувшись. Глазами лисьими стрельнула.

– Не дала, – кивнула она. – А чего? Пусть еще постарается! Ему несложно, а мне весело.

И девушка вернулась к своему занятию. Позади вздохнула Марья и, судя по донесшемуся скрипу, встала с дерева.

– Знаешь, Злата… Пойду я, наверное… – нерешительно сказала подруга, но чувствовались в ее голосе то ли грусть, то ли осуждение.

– Ну иди, коли хочешь! – в очередной раз отмахнулась Злата. Уж чего-чего, а нравоучения она слышать не желала. Кто бы что ни думал, а она поступала так, как сама того хотела. И если уж ей хотелось водить за собой этого наивного паренька, так кто ж ей запретит? Тот мог бы и не быть таким покладистым, ему небось самому эта ее игра в недотрогу нравилась.

– Неправильно это, – тихо раздалось сзади.

Злата сердито выдохнула, но оборачиваться не стала.

– Марья, вернулась, что ли? Не сдержалась, да, вот захотелось тебе все же слово свое молвить. Ну чего тут неправильного? Ежели бы что не так было, он бы мне сказал. Петрушка же у нас весь такой честный да добрый. Никому слова злого не скажет, а уж за обманом его и вовсе представить сложно. А коли ничего не говорит, так и сам не против.

– Любит он тебя, потому и не говорит, – ответили ей.

– Ну и пусть любит. Мне нравится, когда меня любят, пусть продолжает. – Девушка принялась расчесывать свои длинные локоны, пытаясь полюбоваться своим отражением в воде, но то рябило, упрямилось и ничего толком ей не показывало. – Я ж его не заколдовывала.

– Пользуешься им. Играешь с сердцем.

– Занудила, Марья, что ж такого? Или скажешь, что никто так больше не делает? И вообще, я на него со вчера обиделась, так что пусть успевает вину свою загладить…

– Венок тебе не угодил?

– Что, наплели уже подружки? И когда только углядели… Ну да, не понравился. Простенький какой-то, невзрачный. Так еще мне песни пел, что за этими цветочками к самому болоту ходил, мол, редкие они такие. А толку от редкости, если сам венок выглядит так, будто со дна болота он его и достал? Пахнет мхом и тиной. Ничего, пусть теперь новенький делает, да побогаче и покрасивше. Ну а ежели снова мне не угодит… – Злата задумалась, снова глаза свои прищуривая. А затем девушка улыбнулась, коварно так и загадочно. – Ежели не угодит, танцевать сегодня и через костер прыгать буду с другими! Так-то.

– Какая ты злая…

– Марья, словно ты невинная. А это ж так, играючи. Ну подразню его, пусть пострадает. А потом, так и быть, приласкаю, – и Злата хихикнула, представляя себе этот сладостный момент.

– Ты больше не на человека похожа, а на нечисть… Словно не девушка ты, а русалка, что заманивает к себе путников на погибель.

– Ну… А отчего ж и нет? Если тебе хочется так считать, знаешь… А пусть так и будет! Вот такая я, коварная и хитрая, словно русалка. Они, говорят, красивые больно. Так и я хороша.

За спиной промолчали. Пробежался ветерок по берегу реки, всколыхнул траву, ветви деревьев, зашумело высоко над головой, словно все переговаривалось, шепталось. Злата прислушалась к этим лесным звукам, закончила с косой.

– Марья? – Позвала она, но ей не ответили. Девушка обернулась.

Позади было пусто, лишь продолжал шуметь лес и где-то в его вышине перекликались трели птиц. Но не было и следа того, что тут была ее подруга. Злата обвела взглядом берег, и какое-то нехорошее чувство ее обуяло. Страх внезапно подобрался, оплел своими липкими лапами спину, подобрался к горлу. С кем она говорила?

А затем девушка одернула себя, головой мотнула. Ну с кем еще она говорить могла, ежели не с подругой. Просто та такая незаметная порой. Вот и сейчас так же.

– Ну, ушла и ушла. Только чего хотела от меня этими разговорами… – вслух зачем-то произнесла Злата, будто звучание собственного голоса могло ее подбодрить.

Закончив с купанием и одеждой, девушка облачилась в белое платье, подвязалась пояском, вплела в косы ленты, которые все же не захотела менять на обычные или идти без них вовсе. Какой же это праздник будет, если она не во всей красе плясать да играть отправится? Не для того она так долго этого дня ждала, чтобы пойти и вовсе как обычно. Конечно, многие девушки просто веночки на голову наденут, но Злата была не такая. Ей хотелось быть самой красивой, привлекать к себе внимание, ловить на себе чужие взгляды. И чем больше их будет, тем лучше. А коли Петр заревнует, тем и интереснее.

С такими мыслями девушка и отправилась обратно к дому. Она не спешила, от дел сегодня благополучно увильнула, а на поле ей делать было нечего. По тропкам, да вверх, вверх, вышла она из леса, не спеша прошлась по лугу, греясь под приятными лучами солнца. Взглянула на него, прищурив свои зеленые глаза: эх, солнце-солнышко, садись скорее, уж больно хочется наконец вокруг костра побегать да вовсю нагуляться!

Подойдя к деревне, Злата заметила, что от тропинки, что вела к полю, метнулся кто-то. Очень взволнованный, рыжик такой да с веснушками. Петрушку можно было заприметить аж издалека, такой он был парень. Да и к тому же красивый да пригожий, росту хорошего. Улыбка у него была лучистая и светлая, от какой ямочки на щеках непременно проступали. А уж запустить пальцы в его поцелованные самим солнцем волосы мечтала, кажется, каждая вторая девица на деревне.

Злата улыбнулась. Но меж тем сделала вид, что не заметила, повернулась спиной и пошла дальше себе по улочке. Впрочем, прекрасно зная, что тот вскоре ее нагонит, не сумеет так просто взглядом проводить, не утерпит лишний раз словом перемолвиться. Улыбка заиграла на губах Златы, так нравилось ей это внимание.

– Злата! – донеслось сзади в подтверждение ее мыслей. Как она и ожидала. Но и сейчас девушка не повернулась, только плечом повела. Коли хочет поговорить, так пусть догоняет и привлекает ее внимание чем интересным. А то что она, собака какая, что ли, чтобы только на один зов откликаться. – Злата, Златушка!

Девушка аж глаза закатила, но шаг все же немного сбавила, давая парнишке шанс. Тот нагнал ее, запыхался немного, в светлых глазах его так и плескались все высказанные и невысказанные чувства. Так смотрел он на подругу свою, словно ничего краше на этом свете не видал. И любая бы растаяла под этим взором, но не Злата. Та лишь хмыкнула, взглянув на него, да руки на груди скрестила.

– Увидел тебя, как от речки идешь, – выдохнул с улыбкой Петр. – Дай, думаю, словлю тебя хоть на минуточку-другую. А то ты как голубка, все где-то летаешь, а в руки не даешься.

– Ну уж, – фыркнула Злата. – Нашел с кем сравнивать, с птицами.

– Да ну что ты, Злата. – Парень мягко коснулся ладонями ее плечей, и девушка и правда немного расслабилась. – Разве ж я это со зла? Не серчай, так ведь любимых называют, это всем известно.

– Ну ладно, ладно, – все же сменила гнев на милость, а затем прищурилась, голову склонила набок. – А что это у тебя там? Неужто ты прорастать начал, словно куст под осиной?

– А? – Петр сначала не понял, о чем она, позабыл он, что за пояс заткнул собранный букет из полевых цветов, который хотел вручить при встрече возлюбленной своей. И теперь тот неказисто выглядывал у него из-за спины. Парень не растерялся и не огорчился, только рассмеялся. – А может, и правда! Говорят же, нечисть сегодня чудит да развлекается. Может, леший меня решил так наградить?

– Тебя? За что тебя награждать-то? – усмехнулась Злата, но руки протянула, мол, давай, вручай свой подарок.

Петр спорить не стал, достал из-за пояса пахнущие цветы и травы, собранные с любовью. Здесь и ромашка была, и зверобой, и колокольчики, и ястребинка затесалась. Несуразный немного, но такой цветастый букет вышел, словно парень пожелал принести Злате кусочек самого поля.

– Мм… Второпях собирал? – Покачала головой девушка, но подарок все же приняла, рассматривая цветы, но стараясь аромат их глубоко не вдыхать, еще закружится голова.

– Ну что ты, с самого утра старался, – не признав в вопросе издевки, честно ответил Петр, не сводя глаз с девушки. Так сильны его чувства были, что не замечал он в ней ни изъянов, ни подколок ее вечных, ни игры ее излюбленной с сердцем его.

– Ну раз с самого утра, так и быть… – хмыкнула Злата, завела руки с букетом за спину и чуть склонилась к парню. – Принимаю.

Петр заулыбался тут же, а к веснушкам на его щеках добавился и легкий румянец. Осмелев и приободрившись, он уже шагнул к подруге, чтобы заключить ее в объятия, но та ловко ускользнула от него, тихо рассмеявшись.

– Э, не, подарочек приму, но обещания своего не забывай, – напомнила она, носик вздернув. – Пока венок не принесешь мне новый да хороший, я все еще в раздумьях, с кем эту ночь праздника проводить.

– Злата… – Улыбка вмиг пропала, словно голубое небо затянули тучи. Парень тяжело вздохнул, больно ему было слышать подобные слова. – Не говори так. Обижайся, ругайся, но не грозись таким…

– Почему это? – фыркнула она, но ответить Петру не дала. – Ну все, все. Не теряй времени. И я не буду. У меня еще столько дел, столько дел. Вечером увидимся, жду тебя с веночком.

Усмехнувшись, она поспешила дальше, оставляя парня в одиночестве, с отданным указанием. Тот уже не догонял ее, только взглядом провожал. И Злата удовлетворенно улыбалась, была уверена: тот пронзительно-тоскливый, как в песнях поют.

* * *

Стоило только солнцу склониться к закату, как к ближайшему полю, на котором проводились все гуляния, начал стекаться весь честной народ. Но в основном, конечно, молодые. Ведь кому, как не им, водить хороводы, веселиться, участвовать в разных играх, через костры прыгать, венки на воду пускать да пару себе приглядывать. А может, даже кто-то отправится и в лес, на поиски цветка папоротника, ведь, по народному поверью, где расцвел он, там были спрятаны несметные сокровища.

Впрочем, истинное сокровище, как правило, всегда находится не где-то далеко, у мифического папоротника в чаще леса, а совсем близко. Порой так, что его и не заметишь.

Злата не помчалась первой к начинающимся гуляниям, подождала немного. Только когда последние лучи солнца ласково прошлись по макушкам деревьев и окончательно скрылись, а поле и лес озарил огонь большого костра, тогда девушка и отправилась на шум и веселые голоса. Она не знала, почему решила прийти именно в это время. Может, хотела появиться так, чтобы уже все собравшиеся обратили на нее внимание. А может, чтобы заставить Петрушку немного переживать: а коли вообще не явится девица? Так и оставит его с венком, одного-одинешеньку.

Злата хихикнула, ускорила шаг. Больно ей интересно стало, ожидает ли ее Петр, мается ли его душа.

На поле было почти светлым-светло, огонь взмывал вверх, высоко, словно пытался дотянуться до темнеющего неба. Искры от его языков взлетали еще выше и исчезали, будто присоединяясь к звездам. Девушки уже вовсю выводили хороводы с лентами неподалеку. Еще подальше собралась компания, во что-то играя. Парни заглядывались на красавиц, гадали, кто их суженая. Не обделенной вниманием оказалась и Злата, пока шла мимо празднующих. Пару раз ее позвали к себе, потанцевать, но девушка лишь игриво помотала головой. Взгляд же ее выискивал паренька. И где его носит? Неужели так не дорога она ему, что решил не являться? И как же она без венка? Это, конечно, не главное в празднике и есть еще множество увеселений помимо пускания венков по воде, но разве ж это дело?

Наконец она увидела его – тот стоял чуть поодаль, у деревьев, прямо как она себе и представляла: его обеспокоенный, терзающий душу взгляд осматривал толпу, ожидая… ее, конечно. Кого же еще.

Почти вприпрыжку Злата подбежала к Петру, игриво положила руки ему на плечи. Тот обомлел, покраснел немного от столь внезапного напора, словно не ожидал такого от своей подруги. А девушка склонилась к нему и спросила:

– Принес?

– А? – Все еще растерянно откликнулся Петр, любуясь Златой.

– Венок принес, дурачок? – отстранилась она, щелкнув парня по носу. Ну вот все-то ему надо разъяснять. Эх, Петр-Петруша, слишком светлая душа.

– Конечно, – улыбнулся он, показывая свое творение. – Старался для тебя…

Венок и правда был изумителен: аккуратно сплетен из васильков и луговой травы. Листья и стебельки чередовались меж собой словно бы в причудливом узоре, а как аккуратно выглядели сами синие цветы!

Злата же не особо удивилась. Приняла подарок, осмотрела придирчиво. Конечно, не такой венок, как у некоторых: широкий, большой, со всеми цветами, что можно найти на лугу да в поле. Был этот не чета им. Хотя все же подкупал своею аккуратностью и необычностью.

– Ну что, нравится тебе? – Не удержавшись, спросил Петр, внимательно следя за эмоциями подруги.

– Ладно, он действительно… – Злата покусала губу, подбирая слова. – Выделяется средь других. Думаю, это даже неплохо… Интересно…

Петр тут же заулыбался.

– Так это потому, что и ты не такая, как все, Злата. – Глаза его лучились радостью, но вместе с тем и словно какой-то усталостью. Девушка даже задумалась: неужели это его так плетение венка утомило?

– Ай, словцо хорошо подбираешь, тут не поспоришь, – улыбнулась она, надевая венок на голову.

– Потанцуешь со мной? – Петр протянул руку девушке, в глазах его отражались костры, и это придавало им еще большего сияния.

– Потанцую, – улыбнулась Злата. – Но после того, как венок на воду пущу! Вот как он по речке отправится, так и потанцуем! Может, и через костер попрыгаем. А пока я к подружкам, не скучай, Петрушка!

С этими словами она оставила растерянного паренька у деревьев, а сама побежала веселиться. Подруг она нашла быстро и сразу же впрыгнула к ним в веселый хоровод. Аглая затянула песню, а остальные подхватили. Взлетала она ввысь, к искоркам от костра, к небу и звездам.

Хоровод за хороводом, игра за игрой. Вот и пришло время девушкам идти к реке да венки свои в путь отправлять. И Злата тоже побежала с ними. Их небольшая стайка пересекла поле, прошла через небольшую березовую рощу да спустилась к воде.

Девки смеялись, шутили, волновались, переживали. Венки держали так, словно они были их будущим. Злата подождала немного, первой не пошла. Понаблюдала, как с тревогой, но любопытством запускают подруги веночки по воде. Смотрят, куда чей поплывет. Потонет или его к берегу прибьет?

Наконец, с трепетно бьющимся в груди сердцем, и Злата тоже подошла к воде. Да не просто к ней, а шагнула смело в саму воду, проходя подальше, чтобы уж точно ее венок не постигла плохая участь, не застрял бы он у берега и не пошел ко дну. Как и у многих других, венок у нее сейчас в руках был с зажженной свечой. Ее маленький огонек немного трепетал, то ли от небольшого ветерка, то ли от возбужденного, тяжелого дыхания Златы, которая не сводила с цветов глаз.

Когда девушка посчитала, что зашла уже достаточно, она, прежде чем опустить венок на воду, прикрыла глаза, чтобы загадать желание. Конечно, самыми главными были любовь да удача, счастливая жизнь в достатке с любимым. Жениха хорошего да пригожего всем хотелось. Благо у самой Златы такой уже был на примете. Однако вспомнила она слова, что услышала, когда утром купалась в реке. Вспомнила, призадумалась.

«Вот бы, – подумала Злата напоследок, уже касаясь руками воды, – и правда быть как те же русалки. Раз, поманишь паренька пригожего, и вот он уже у твоих ног. И все желания мои бы исполнялись, стоило бы только захотеть».

Усмехнувшись собственным шальным мыслям, девушка опустила венок на воду, затаив дыхание. А затем кончиками пальцев подтолкнула его вперед. Замерла ненадолго, затем шагнула назад, будто хотела дать свободу и венку, и судьбе своей.

Сначала тот лежал на воде будто бы неподвижно. И девушка уже даже начала переживать. И не только за судьбу свою, но и за то, что позади нее остальные уже начали перешептываться. Еще бы! Такое без внимания они не оставят, всем же интересно не только про себя узнать, но и на остальных поглазеть.

Злата прикусила губу. Вот была бы она как нечистая сила, утопила бы каждую, кто посмел за ее спиной посмеиваться. А может, и не нужно ей быть никакой русалкой, если продолжат судачить, она и так их в воду утащит за косы, чтобы неповадно было.

Но поразмышлять над этим коварным планом ей не удалось, потому что венок вдруг внезапно словно ожил да и поплыл по течению. Да так быстро, так скоро его вода подхватила, так шустро он начал отдаляться от нее, что даже не верилось в то, что так бывает.

Злата победно вскинула голову, а затем ее посетила шальная мысль. Девушка выскочила из воды на берег, пробежала мимо остальных, направилась дальше.

– Златочка, а ты куда? – Взволнованно окликнули ее.

– К суженому, что ли, побежала… – недоуменно зашептались следом.

– За судьбой своей побежала, интересно, куда веночек-то приплывет! – отозвалась Злата и, больше не теряя времени, побежала по берегу.

Неизвестно, почему она захотела так сделать. Наверняка, прознай об этом старшие, не одобрили бы ее поступка. А может, просто покачали бы головой, решив, что дело молодое. Да и мало ли кто сейчас чем в эту чудную ночь занимается. Уж явно не им осуждать девушку, что решила побежать за венком, когда вокруг столько всего происходило.

Злата не переставала удивляться тому, как быстро венок ускользал от нее по течению реки. Видно, попал в самый сильный поток. Не останавливаясь, он все плыл и плыл, хотя, казалось бы, речка у них была довольно спокойная, а в некоторых местах ее можно было и вброд перейти, ничего не страшась. Сегодня же она словно превратилась в нечто иное. Но это не беспокоило увлеченную Злату, которая продолжала преследовать свой венок, иногда ориентируясь только на огонечек посреди реки: сами очертания цветов терялись во мраке ночи.

Она и не заметила, как убегала все дальше и дальше, как все тише становились голоса и музыка, как вокруг сгущалась тьма, а костер высокий, словно до небес, теперь был где-то вдали, и если бы она обернулась, то и не увидела бы его сквозь непроглядную чащу, даже огонечек бы не мелькнул.

Тем временем у реки начали появляться развилки, русло стало извиваться из стороны в сторону, а венок – раз – да и уплыви в один из ручейков. Подивилась Злата, ведь обычно это ручейки в реку впадают, а не наоборот. Но что не увидишь в природе, да к тому же в купальскую ночь.

А ручеек начал петлять, уходить в лес. Все больше становилось вокруг елей да сосен, все чаще ноги Златы утопали в мягком мху. Свечка на венке все еще горела, и теперь иногда казалось, что ее можно было принять за светящийся папоротниковый цветок посреди леса.

Девушка запыхалась, споткнулась о корягу и только чудом не упала. Только теперь она остановилась и, тяжело дыша, со страхом осознала, что забрела куда-то очень далеко, в неизведанные ею места. Она и так в лесу не любила бывать, даже с девками по ягоды ходить ленилась, да больше бродила по опушкам, не уходя в чащу. Теперь же, куда ни кинь взгляд, был лес. Тяжелый, хвойный, будто бы живой…

Злата поежилась, только сейчас поняв, как здесь было холодно. Жаркий костер танцев, чувств и восторга остался позади. Оглядевшись, девушка заметила огонек и решила все же еще немного пройтись за ним, потому что ей показалось, словно он наконец остановился. Свеча колебалась, будто вот-вот погаснет, и почему-то мысль об этом напугала девушку только сильнее.

Земля под ногами стала еще более мягкой и влажной. Каждый шаг сопровождался непривычным хлюпаньем. Слишком поздно Злата поняла, что занесла ее нелегкая тропа не куда-либо, а на болото.

– Ох… – только и успела она сказать самой себе, а затем подняла взгляд и охнула еще раз, но теперь уже громче, сильнее, испуганнее.

Впереди стояла девушка. Она держала в руках васильковый венок, разглядывая тот с интересом и трепетом, нежно проводя тонкими бледными пальцами по хрупким цветам. Выглядела незнакомка прекрасно и в то же время пугающе. Тонкий стан, белоснежная кожа. Хрупкая, словно осинка. Платье белое, простое, до пят, темные волосы спадали по плечам, были ниже пояса, не заплетенные ни в косу, ни в какую еще прическу. Казалось, ее не пугает то, что она далеко от деревни, в глухом лесу, посреди болота, да еще и простоволосая, босая. Может, она отправилась на поиски папоротника? И все же, несмотря на весь ее странный облик, казалось, словно она очень подходит этому месту. Или оно – ей.

– Ну здравствуй, Злата, – внезапно промолвила девица и подняла взгляд на девушку. Глаза ее были словно гладь воды. Полупрозрачные, бледно-бледно-голубые, словно затянутые ряской да тиной.

От этого взгляда по всему телу Златы пробежался холод. Могильный.

– Отчего говоришь так, словно ждала меня здесь? – настороженно отозвалась Злата. Она начинала сомневаться, что повстречала человека. Слишком уж странно выглядела незнакомка. По-другому, словно из-под воды звучал ее голос. И глаза… Неужто сама русалка ей повстречалась?

– Ума тебе не отбавлять, – улыбнулась тем временем девушка, венок из рук не выпуская. – Я действительно тебя ждала. Даже удивилась немного, что ты и правда так быстро ко мне прибежала.

– А я не к тебе бежала, – вскинула свой хорошенький носик Злата. – Я за веночком своим шла.

– За своим ли? – хмыкнула незнакомка. – Но даже если и так, я тебе его не отдам.

– Кто ты? – Прищурилась с подозрением девушка, вперед шагнула, чтобы нечисти страха своего не показывать. – Русалка, что ли?

– А может, и русалка, – не стала спорить та, склонив голову.

– Ну так иди своей тропою, не мешай людям, – фыркнула Злата. – Сегодня ночь Ивана Купалы. Сегодня русалки и прочая нечисть не могут навредить людям, они уходят подальше от воды. Так что даже и не думай, что сможешь душу мою похитить.

– Ну, было бы что похищать, Златушка, – ласково протянула русалка. Даже улыбнулась, сочувственно так, словно жалела ее.

– Тогда чего ты меня путаешь, нечистая? – скрестила руки на груди Злата. – Венок мой своровала, говоришь, что меня тут поджидаешь. Чего тебе нужно? Ты мне вреда причинить не сможешь.

– А я и не вред тебе собираюсь причинять, я желание твое исполнять буду. И свое заодно.

– Что? – растерялась Злата, но воздуха словно вокруг стало мало. – Я тебе желаний не загадывала.

– Зато веночку сокровенное прошептала. К тому же… Не по нраву мне, Злата, как ты чужими сердцами играешься. Личную обиду я на тебя тоже затаила.

– Вот мне еще прислушиваться к тому, что нравится, а что нет русалке, – фыркнула Злата. Но как бы она ни храбрилась, страх уже охватывал все ее тело, словно вода, подбирался к горлу, топил.

– А стоило бы, ведь я тебе шанс давала, когда мы в последний раз говорили с тобой, – покачала головой русалка. – Но ты его упустила и моих последних надежд не оправдала.

– Когда это… – начала было возмущаться девушка, но тут страх заполонил горло, не давая вымолвить ни слова. Глаза ее испуганно расширились, когда осознала она, что вовсе не с Марьей говорила тогда на берегу…

Только что ей было нужно? И что за личные счеты? На что она вдруг рассердилась и чего хотела от нее? Не по нраву ей, как она вела себя с Петром? Ну так что с того. Даже если бы она парнишке сердце на тридцать три осколка разбила, все равно не ее русалочье дело.

Незнакомка же, словно мысли услыхав, нахмурилась и будто в чем-то утвердилась. Медленно она направилась к Злате, и с каждым ее шагом зажигались вокруг болотные огоньки, но вовсе не свет и умиротворение принося: они были словно свечки на могиле.

– Ты меня не тронешь, – сипло возмутилась Злата, вины своей ни в чем не признавая. – Сегодня… Русалки не могут тронуть у реки… У водоема…

– Ну так мы и не у реки, Златушка, – все так же ласково отвечала ей русалка, смотря на нее словно бы с глубокой печалью. – Мы на болоте. А то не чистая вода, а стоячая. Где, как не здесь, исключению из правил быть. И кому перечить желанию, что исполниться должно.

– Уйди, нечистая! Не тебе мне читать морали!

– Я не буду. Вижу, на тебя уже никакими словами или уговорами не подействовать.

– Вот чего ты так взъелась? Он тебе так дорог, что ли? Иди своей дорогой!

– Уж прости, но не могу. Не по сердцу мне, что такую светлую душу мучают зазря. Да и вижу, ты впереди только еще больше душ погубишь.

Злата хотела было еще что-то сказать, возразить. Но моргнула, и – раз – русалка, что была только что неподалеку от нее, уже близко, прямо перед ее лицом. В душу смотрят светлые глаза, не дают и шага в сторону сделать.

Девушка не успела заметить, как на ее шею легли ледяные пальцы русалки. Только вскрикнула и сразу же воспротивилась. Еле нашла в себе силы, но начала бороться. Сцепились девушки, мертвая да живая, всколыхнулись огоньки болотные, вокруг них по воздуху кружась. Где-то вдалеке сова ухнула, улетая с болота.

Злата пыталась оторвать от себя руки русалки. Царапалась, извивалась, пинала, била. Вот только нечистой силе все равно было на это. Дышать становилось все труднее, страх в ушах стоял шумом, мир, казалось, перевернулся.

А потом все и правда перевернулось. Девушки в своей борьбе споткнулись, начали падать. Злата даже не успела ничего понять. Вот она стоит и яростно сопротивляется русалке, та даже немного ослабляет хватку, а затем пустота, короткое ощущение полета и… холод.

Вода.

Они упали в болото.

Тело погрузилось в воду, Злата изумленно распахнула глаза. Бороться, нужно бороться изо всех сил. Сцепление рук, яростное желание, которое огнем разгорается где-то в груди. Они переплетаются, битва идет не на жизнь, а на смерть. Мелькают мысли, что зря она тогда ляпнула, что не прочь стать русалкой. Вот, значит, какое желание незнакомка решила исполнить? Нет, нет, разве так можно? Разве такое возможно?

Полутьма, зеленые огоньки над беспокойной водой болота. Цепляться за жизнь изо всех сил. Бороться за себя, за этот шанс. До слез, до боли. Она сможет, обязательно сможет. Разве не права она? Вцепиться, с сожалением, но отчаянием. Почувствовать, как соперница становится все слабее. Триумф напополам с какой-то странной горечью на губах.

Через мгновение девушка вынырнула на поверхность, жадно глотая воздух, словно она целую вечность не дышала. Так удивилась, что чуть было не пошла снова ко дну. Тело вдруг стало таким тяжелым, осязаемым и казалось чужим. Но она собралась с духом, подгребла к одному из упавших деревьев. Вцепившись дрожащими руками, выбралась, благо болото это было не такое коварное и трясинистое. Просто вода, затянутая ряской.

Когда она оказалась на земле, то рухнула без сил, смотря в ночное небо, осознавая, с каким трудом одержала победу над соперницей, что была злом во плоти. Все вокруг, всполошенное, взбудораженное произошедшим, снова успокаивалось и возвращалось к своему мирному существованию. Только огоньки все еще кружили вокруг девушки, тихонько, настороженно, но тоже постепенно утихая, угасая, скрываясь где-то под пеленой мягкого мха.

Она позволила себе немного отдохнуть, прийти в себя. После подобного жизнь стала ощущаться совершенно иначе. Это была не данность, а драгоценность. Наивысшая. И весь мир казался другим. И столько пришлось пережить, чтобы осознать такое важное.

Она поднялась с некоторым трудом, заново привыкая к телу. Дрожащей рукой провела по волосам, пропуская золотистые пряди сквозь пальцы и рассматривая их, словно впервые. Поежилась от неожиданного холода, внезапно нахлынувшего на тело, словно озерная вода. Привыкнув к новым ощущениям, пошла вперед, всматриваясь меж деревьев, когда там покажется огонек большого костра, вокруг которого так и продолжались веселье да пляски. И никто даже не подозревал, что за борьба развернулась неподалеку, в лесу.

Ей казалось, что она шла к деревне целую вечность. Деревья за деревьями, кустарники да пеньки, тропинки да овражки. Может, это леший решил с ней поиграть напоследок? Вот же старый пройдоха, вечно лезет со своими играми так не вовремя.

Но все же, хоть и казалось, будто бредет она уже всю ночь, девушка вскоре вышла на полянку, где и правда вовсю уже был разгар праздника. Водили большой хоровод, играли, прыгали через костер, кто один, кто парами. Лились музыка и смех, было тепло, не только от огня, но и от улыбок, от счастья, от любви, что буквально ощущалась в воздухе, разлитая вместе с запахом хмеля и душистых трав.

– Злата, где ты пропадала? – заметив подругу, к ней тут же подбежала Марья. – Петр тебя уже обыскался. Так он переживал, когда ты с остальными с реки не вернулась… Он ходит как в воду опущенный, даже и не веселится толком без тебя, ты бы… А с тобой что приключилось? Выглядишь так странно, словно сама не своя.

Подруга притихла, вроде бы и Злата перед ней, а словно другой человек и смотрит иначе, будто во взгляде изменилось что-то. Даже кажется сейчас, что цвет глаз у нее другой. Что же могло с ней такого произойти и где она пропадала?

– Прости меня, Марья, – выдохнула девушка, ласково подругу обнимая, чтобы сомнения ее развеять. – Побежала за веночком, да увлеклась. Переживать всех заставила…

– Ну что ты, Златушка, – удивилась та, не ожидая столь ласковых слов, но тут же забывая о собственных подозрениях. Мало ли что может привидеться в купальскую ночь.

– Марья, голубушка, а где Петрушенька? – Взяв подругу за руки, спросила, а сама оглянулась по сторонам, не мелькнет ли где знакомая фигура любимого.

– У опушки той недавно видела, – показала Марья. – Ты беги, найди его. А то у меня уже самой сердце не на месте от ваших игр этих…

– Больше никаких игр, обещаю, – улыбнулась девушка загадочно. – Хватит этого. Я теперь на мир смотрю другими глазами. А Петра я найду. Спасибо тебе… Уверена, сегодня ты найдешь свое истинное счастье.

Марья растерянно проводила подругу, но решила потом расспросить ее, что так изменило Злату. Может, приключилось с ней что-то…

А девушка побежала через поляну, виновато улыбаясь незнакомым, отказываясь от хоровода и плясок, только про молодца своего спрашивая. Да вот только тот сам ее нашел, когда она была уже близка к той опушке, про которую ей Марья сказывала.

– Злата… – позвали ее грустно да тихо.

– Петр! – обернулась она, встрепенулась, подбежала к нему, сразу румянцем заливаясь.

– Совсем ты меня одного бросила, – покачал головой, смотря хоть и грустно, но тепло. – Не могу так больше. То приласкаешь, то отвергнешь. То я мил тебе, то грозишься, что с другими будешь. Думал, тебе просто весело так, забавно. Только тяжело мне это, каждый раз слова по сердцу…

– Петя, – остановила паренька, руку протянула, тонкими пальцами нежно по щеке проводя. – Больше никаких игр, обещаю. И никаких шуток, просьб глупых, ничего… Ты прости меня, что вела себя так раньше. Теперь все изменилось.

– Правда? – Юноша так растерялся, что даже не сразу поверил.

– Я… многое поняла. И больше так поступать не собираюсь. Ты уж поверь мне, пожалуйста, в последний разочек. – Девушка взяла его за руку, к груди своей прижимая. – Ни тебя, ни твои чувства я отвергать не собираюсь. А на других смотреть и подавно. Ни в шутку, ни всерьез.

– Злата… – Петр выдохнул это с каким-то невероятным облегчением, а на губах его снова появилась светлая, теплая улыбка. И она согревала лучше всякого костра, каким бы огромным и высоким он ни был. – Ты словно изменилась вся, а в чем, понять не могу…

– Вот бывают и такие чудеса, на то она и купальская ночь… Пойдем? Ты из-за меня почти весь праздник пропускаешь, а у нас еще столько всего. – Девушка, привстав на носочки, ласково поцеловала юношу в щеку, а затем потянула за собой, держа за руку. – Нам и хоровод поводить надо, и через костер вдвоем попрыгать.

– Только мы вдвоем? – улыбнулся Петр.

– Только мы вдвоем, – ласково ответила ему девушка.

Они присоединились к веселому кругу таких же молодых, влюбленных, счастливых и задорных. И песни пели, и в кругу плясали. И с восторгом, за руки крепко держась, через костер несколько раз прыгали. На душе было как никогда тепло и радостно.

Под веселые песни разгульные танцевали они на поляне, возле костра, что пытался дотянуться до самого ночного неба.

– Спасибо за подарок твой, – ласково поблагодарила девушка. – Это лучший венок, который я видела. Красивый такой, аккуратный, нежный. Лучшего я и представить не могла. Он нас с тобой и связал на веки вечные.

И пусть последние слова прозвучали таинственно и даже как-то зловеще, расцвел Петр от такой искренней похвалы, а затем расцвел на губах обоих и первый их поцелуй, затерявшийся в шуме веселой молодой толпы.

Оторвалась девушка от юноши, смотря на него своими влюбленными светло-голубыми глазами. Как же мало люди понимали в покое и истинном счастье!

И пока тело Златы погружалось навечно в объятия болота, русалка улыбалась, танцевала с Петром и наконец была счастлива.

Евгения Санакоева

Знак Велеса

– Когда солнце встанет в Круг, – шептала себе под нос бабка Лютая, ходя вокруг Лады, – повернется ночь днем. Когда солнце встанет в Круг, позабудешь ты о нем.

Лютая остановилась напротив девушки, которая стояла как вкопанная, не решаясь даже пикнуть, не то что вдохнуть. Бабка-ведунья сложила вместе большой и указательный пальцы и с силой щелкнула Ладе по носу. Злые слезы потекли по румяным щекам.

– Ой, – пискнула Лада, принимаясь растирать нос ладонью, – отчего все по-иному? Раньше не было такого.

– Да это я уже от себя, – буркнула Лютая, – зло берет Круглый день на такое тратить.

Ведунья взяла палку, на которую опиралась, и поковыляла в сторону дома, оставила Ладу на залитом солнцем дворе, но девушка побежала следом. Наконец-то пелена, стоявшая перед глазами, спала, сердце начало стучать спокойнее и Ладе вновь захотелось жить. Она в один момент заметила, что листья на деревьях уже зелены, а в колышущихся на ветру ветвях поют птицы, голосов которых не было слышно внутри той агонии, что сжирала ее изнутри, пока Лютая не спасла ее своим заговором.

– Ой как хорошо, как тихо стало, бабушка, – начала верещать она, подхватывая Лютую под свободный локоть и заходя вместе с ней в дом, – спроси меня тепереча: кто такой Данилка? А я отвечу: а никто! Совсем никто!

Бабка искоса посмотрела на нее и устало плюхнулась в богатое кресло, подаренное, как и все убранство вокруг, вместе с самим домом, отцом Лады.

– Вот и славно, – сказала ведунья, откидываясь на спинку, – и папаньке передай, что за этот год долг закрыт.

– Конечно, конечно, – засуетилась счастливая своим новым состоянием Лада, а потом присела в ногах бабки и, сложив руки у той на коленях, сказала: – Спасибо тебе, бабулечка, спасибо от всего сердечка моего неугомонного.

Лютая села поровнее и по-ястребиному уставилась на Ладу.

– Вот скажи, Ладка, ты же вроде и не дура, – сказала Лютая, обхватывая подбородок девушки и впиваясь длинными кривыми ногтями в белую молодую кожу, – и выглядишь как сама весна, нежная, пылкая, красотой тебя боги не обделили, и папанька в придачу боярин… ну чего тебе неймется-то?

– Коли я бы знала, бабушка, – погрустнела девушка, – папенька сказывал, что назвали меня в честь богини любви, потому что мамин род от нее идет. Только вот как наказание, любви-то мне и не видать. Те, кто мне люб, как будто меня не видят вовсе, будто я сокрыта для их глаз и сердец.

Лада закручинилась еще пуще. Третий год подряд в Круглый день лета Лютая лечила ее сердце. В первый раз был Никитка, папенькиного кузнеца сын, а через год – Егорушка, купец заезжий, а в этом Данилка – боярин из семьи дружеской.

Каждый из них был и красив, и пригож, каждый заставлял сердце Ладино нестись, словно конь ретивый, и каждый одинаково не смог полюбить ее.

Ни приданое, которое папенька с каждым годом предлагал все больше, ни уговоры, ни угрозы, ни красота самой Лады – ничего не помогало.

А понимая, что не любят ее в ответ, пропадали у Лады и сон, и аппетит, и становилась она словно прозрачная тень себя прежней, готовая всякий раз заснуть и не проснуться вовсе.

Спасало ее только, что папенька пообещал маменьке на смертном одре ее, что не будет неволить дочерей, не выдаст замуж без их согласия, и уж поди не меньше сотни раз проклял себя за мягкотелость. Хоть и любил он Ладу, но, не имей такого обещания, уж точно давно бы выгодно ее сосватал за того, кто первым согласился бы ее забрать, да отправил с глаз долой.

– Ох, – вздохнула Лютая, – такой день снова потратили на баловство. На колесе года только четыре бусинки Круглых дней, на каждый сезон по одной, и Летний самый мощный. А ты… – Лютая махнула на Ладу, будто та была совсем пропащей.

Лада стиснула губы. Как же ей надоело чувствовать себя для всех обузой.

– А нету ли у тебя, бабулечка, снадобья какого от таких дел?

– От каких таких?

– Ну… – замялась Лада, – от сердечных, чтобы я больше влюбиться никогда и не смогла.

– И не стыдно тебе, девонька? Коли каждый снадобьем сердце закроет, что от мира-то останется?

– Но другие же не такие, у них вон…

– Что вон?

– Ну… счастье… а я как будто страдать богами в мир приведена.

Лютая, не обращая на нее внимания, поудобнее устроилась в кресле и закрыла глаза, собираясь подремать, а Ладе вмиг стало как-то по-детски обидно, что ее вновь не принимают всерьез, считая ее слова глупостями.

Девушка поднялась, запыхтела, точно пытаясь разбудить нечуткую старуху, но результата не было. Тогда Лада топнула со злости ногой и в сердцах вскрикнула:

– Да хоть бы вообще у меня не было сердца этого. Хоть бы я ничего не чувствовала! Чтобы никто не смел меня больше дурехой называть!

И вмиг что-то кольнуло в груди, стало оглушительно так тихо и пусто, будто она кричала в глубокий колодец и слышала эхо.

Лютая встрепенулась, открыла удивленные глаза и уставилась на Ладу.

– Ты что натворила? – закричала на нее ведунья, вскочила с кресла и бойко похромала в закуток, где у нее обычно стояли склянки с порошками.

Лада осталась одна и не могла понять, что сейчас произошло. Она прикладывала ладони к груди, пытаясь распознать знакомый стук, но под платьем было мертвенно тихо.

Лютая вернулась, неся с собой десяток бутыльков и ничего не объясняя, принялась посыпать Ладу их содержимым, а следом и вовсе начала и ходить вокруг, шепча свои странные наговоры. Лада чихнула, когда очередной летучий порошок попал ей в нос.

– Дура все-таки! – выпалила Лютая, сдаваясь. – Кто в такой день такие слова говорит? Ты зачем от сердца своего отказалась? Что я папаньке твоему скажу?

– Да я же несерьезно… ну просто от обиды…

Лютая, ничего не ответив, снова ушла в свою каморку, а Лада крикнула ей в спину, боясь ответа:

– Так, выходит, я теперь что, бессердечная?

– Не выходит, – буркнула в ответ вернувшаяся ведунья, – надо сделать, чтобы не вышло.

Лада села на краешек ведьминого кресла и уронила лицо в ладони, собираясь умыться слезами и затопить ими все вокруг, но вдруг поняла, что слезы не идут, горечь не рождается, боли нет. Осмелев, она подняла голову и осмотрелась по сторонам. Как же ей было сейчас хорошо, хоть и страшно, но все равно так хорошо.

– А, ну и пусть, – сказала она ведунье, – пусть его не будет, я, получается, теперь свободная.

– Не получается, – снова не согласилась с ней бабка.

– А что так? Ну нет и нет сердца, я же сама жива. Теперь пойду куда хочу, делать буду что хочу, и никто, никакая любовь мне не указ.

– Так и славно ты придумала, девонька, все сошлось так ладненько. Аккурат к осеннему Круглому дню сердце твое будет уже не вернуть, а на зимний тебя и схороним. Папанькиных работников только жалко, мерзлую землю под могилу, чай, не сподручно ковырять.

– Как это схороните? – Побледнела Лада.

– А как обычно, положим на глаза монетки медные аль серебряные, если папанька расщедрится, на шею тонкую повяжем бусы рябиновые, чтобы было чем стражникам Смородиновым оплатить, и отправим тебя через Калинов мост в царство духов.

– Смородиновым… – снова повторила за старухой Лада.

– А ты что думала? Ляпнешь лишь бы и ничего тебе не будет? В Круглый-то день… Сегодня даже простые, как ты, могут свои желания нашептать и исполнить, да только боги понимают их так, как им выгодно, и отобрать могут взамен то, чего им пожелается. Поэтому и слушают они чутко в этот день, что люд шепчет, о чем просит. А ты, дура, даже работы им не дала желание свое перевернуть, сердце заберите, вот вам на подносике, – передразнила ее Лютая, а потом вдруг замерла, не моргая, отчего ее старческие мутные глаза сделались похожими на рыбьи. – А это что, – отрешенно сказала она, смотря на Ладины руки, лежащие на коленях.

Девушка подняла ладони и покрутила ими, лишь сейчас заметив, что на правой руке у нее появился странный знак вроде буквицы А.

Лютая все так же ошарашенно подошла ближе и крепко схватила Ладину ладонь.

– Больно, – попыталась вырвать руку девушка, но Лютая, не похожая на себя, с какой-то маской безумия на лице лишь еще крепче сжала пальцы. Только теперь вместо тревоги и злости на ее лице как будто была написана радость.

– У Велеса, в сумрачной Нави, сердце твое. Это его знак, – наконец выдала старуха, и Лада убедилась, что ей не показалось и ведунья и правда была чем-то обрадована.

– А зачем оно самому Велесу? – Не поверила Лада. Но, будто в подтверждение, как только она произнесла имя великого бога, сама собой загорелась ладонь и перед глазами промелькнул сумрачный, еле различимый образ человека, стоявшего перед ней.

Это видение чуть не сбило Ладу с ног, заставив покачнуться, и не на шутку испугало девушку. Ища поддержки, она посмотрела на Лютую.

– Велес был привязан к одной смертной, – сказала та, потирая руки будто от нетерпения, – но им пришлось расстаться, может, ищет ее… Вот сходим и выясним, собирайся!

– Куда?

– Выбирай: вопросы задаешь и помираешь или слушаешься и за сердцем своим идешь?

Как бы ни стало Ладе спокойно внутри без сердца, но умирать она точно не собиралась. Она поди только жизнь надкусывать начала, только ломоть ее ухватила, чтобы вот так по глупости с ней попрощаться. Ну нет уж.

Ладе снова захотелось расплакаться, но вновь ни одна слезинка не пришла ей на помощь.

– Не тужься, – увидела ее попытку Лютая, – с каждым днем в тебе все больше будет умирать человеческое, а слезы – это первое, что пропадает.

Лада перепугалась еще больше и кинулась на колени перед ведуньей.

– Бабулечка, миленькая, помоги. Что сделать надобно, чтобы сердце у Велеса назад забрать? Не бросай меня, не бросай…

– А я что, бросаю? Ладка, подымайся, – больно ухватив за плечо, потянула ее вверх старуха, – и собирайся, знаю я дорогу.

Лада приободрилась, в пустоте ее груди вихрем закрутилась надежда.

– Ты меня не бросишь? Со мной пойдешь? Я одна боюсь, – не верила удаче девушка.

Лютая покрыла седую голову новым расписным платком, который Лада привезла в сундуке от отца вместе с деньгами, драгоценными каменьями и подарками для ведуньи.

– Коли ты мне, дура, послана как испытание… Да и папанька твой теперь будет еще больший мой должник, чем прежде. Коли б не он, я бы не жила в таких хоромах и из серебряных тарелок не ела. Да коли не я, половина бы его кораблей с товарами заморскими потонула бы в морях. Да и ты бы давно ума лишилась. Перевязаны мы с ним, не брошу я его дочь младшую на съедение волкам да медведям Нави.

– Волки… медведи… – вновь опешила Лада.

– Если повезет, то будут только волки… а если нет, то ты поймешь, кого на самом деле бояться стоит. А теперь помолчи и вещи собери с собой: платок большой теплый возьми, зеркальце и бусы матушкины надень, те, красные.

Лада послушно пошла копаться в сундуке со своими вещами, неближний путь до Лютой от родного дома обязывал брать с собой сундук. Она достала красные бусы и повесила на шею, нашла маленькое зеркальце, украшенное каменьями, папенькин подарок, и положила его в туесок [13] на поясе, но никакого теплого платка у нее не было, лето же на дворе.

Когда она вернулась к порогу, Лютая увидела ее пустые руки и снова отмахнулась.

– Ой ты горемыка, бери. – Ведунья сняла с крючка свой большой платок и кинула девушке прямо в руки.

– Спасибо, бабушка, – приняла дар Лада и вновь ощутила то удушающее чувство, с которым жила все эти годы. Она снова обуза и проблема. Теперь старой ведунье придется идти с ней в мир мертвых…

– Погрусти, погрусти, – будто поддержала ее мысль Лютая, – пока можешь. С каждым часом, с каждым днем чувства твои будут застывать, пропадать, и все меньше в тебе останется грусти, но и жизни тоже. А коли погрустила, то пойдем.

Лютая вышла на крыльцо, подождала Ладу и отправилась в сторону опушки леса.

* * *

– Что бы ни случилось, что бы ты ни увидела, что бы тебя ни спросили, молчи. Молчи, Лада, или не видать нам ни сердца твоего, ни света белого, – строго сказала девушке ведунья, а затем взяла ее помеченную знаком Велеса ладонь и, снова больно сжав, направила на разломленное молнией надвое дерево.

Кожа на ладони заболела, как от ожога, Лада зажмурилась от боли, но Лютая, потянув ее вперед заставила открыть глаза.

– Что ты должна делать?

– Молчать, – прошептала Лада.

– Начинай, – скомандовала ведунья и шагнула прямо меж расходящихся половинок ствола.

Лада переступила через сухое дерево, свет дневной погас и вмиг обернулся ночью. Девушка закусила губу, еле сдержавшись от возгласа. В кромешной темноте сверкнули только странным хищным отблеском глаза Лютой, которая точно кошка поворачивала голову в разные стороны, прислушиваясь к шорохам и шумно втягивая носом воздух, будто он тоже о чем-то мог ей рассказать. Ведьма резко стала выше, плечи ее расправились. Где-то вдалеке ухнула эхом сова. Лада вздрогнула и затянула теплый платок Лютой, в этом мире и правда было смертельно холодно.

– Быстро тут новости летят. – Даже голос Лютой вдруг стал моложе, так что Лада даже не сразу его узнала. – Выходи, Мерот, – крикнула ведьма в тьму леса, стоявшего черной стеной перед ними.

В чаще затрещали ветки, начали колыхаться кусты, будто кто-то огромный приближался к ним. Но Лютая даже не дернулась, и Лада ободряла себя мыслью, что раз так, то и ей ничего не грозит. Но шум становился все громче, и Ладе уже казалось, что волками дело не ограничится и к ним навстречу выйдет огромный медведь. Но вдруг наступила оглушающая тишина, и спустя секунду меж деревьев показался юноша в длинной белой рубахе, расшитой красными узорами. Его темные, как воронье крыло, волосы доходили до плеч, а глаза горячими углями прожигали насквозь. Отчего-то его вид показался Ладе очень знакомым, будто она встретила кого-то родного.

– Ядвига? – спросил юноша, не приближаясь. – Что ты делаешь здесь? А это… – голос его замер, и все тело напряглось, будто готовое сорваться с места, чтобы полететь, – а это…

– Тебе показалось, не она, – вдруг резко схватила Ладу за руку Лютая, спрятала девушку себе за спину, – не она, Мерот!

Голос у ведуньи был совсем неузнаваемым, а когда Лада смогла ее рассмотреть, то чуть не вскрикнула – перед ней стояла молодая женщина с длинными огненно-рыжими волосами почти до пят и яркими зелеными глазами, горящими ведьминским огнем. Лютая повела плечами, точно сбрасывая с них невидимую старую кожу.

– Как же хорошо, – сказала она, проводя помолодевшей рукой по густой гриве волос.

– Кто бы это ни был, вам обеим тут не место, – подходя, строго сказал юноша.

– Успокойся, – рявкнула ему в ответ Лютая. – Мы не навсегда. Проводи нас к Велесу.

– Велес не захочет тебя видеть, Ядвига.

– У нас дело, мы за сердцем. – В доказательство своих слов она снова схватила Ладу за руку и заставила показать ладонь Мероту.

Он недоверчиво посмотрел на метку и начал заглядывать за спину Лютой, пытаясь рассмотреть Ладу.

– Велес на другом краю Нави, – ответил он, не поворачиваясь к ведунье.

– Мерот, ты знаешь, что раз я вернулась, то не отступлю. Это Лада, мы пришли вернуть ее сердце, оно в руках твоего отца.

– Лада… – удивленно повторил за ней юноша, а потом вдруг резко вскинул голову, с вызовом смотря на Лютую. – Хорошо, я отведу вас, – удивил он Ладу резкой переменой настроя, – но путь не близок, надеюсь, вы не погибните по дороге.

– Не погибнем, – в свойственной ей манере возразила ему ведьма.

Мерот, не произнося больше ни слова, развернулся и отправился назад в лес.

Лада вопросительно посмотрела на ведунью и снова не узнала ее, она стала еще моложе и сильнее.

– Мучаешься? – наконец обратилась Лютая к Ладе.

– Угу, – кивнула Лада, сжав губы.

– Да пошутила я. Не хотела твои охи да вопросы слушать. Размыкай уста. Пригодятся тебе слова, чтобы вымолить сердце свое обратно.

Лада захлебнулась воздухом от возмущения, но не успела вымолвить и слова, как Мерот, стоявший чуть поодаль, взмахнул рукой, точно описывая ей круг, и все вокруг: и небо, и лес, и земля – изогнулось дугой и закрутилось, точно в хороводе. И на смену непроходимой чаще вдруг раскинулось вонючее болото, затянутое паутиной, точно пеленками на скрюченных ветках засохших деревьев.

– Болото забвения… – будто не веря своим глазам, сказала Лютая. – Зачем ты привел нас сюда? – крикнула она в спину Мероту.

– С тех пор как ты покинула Навь, здесь все изменилось. Велес раз за разом отгораживался от мира духов, управление которым ему навязали в наказание за любовь к смертной ведьме. Я не обманывал, когда сказал, что он на другом конце Нави, если хотите попасть к нему, нужно пройти все испытания этого мира.

Лада оглянулась по сторонам, болото дышало смертью. Темная вязкая жижа пузырилась, словно кипящая смола, а из ее глубин доносились протяжные стоны, смешанные с шепотом проклятий. Руки, покрытые слизью и гноем, вырывались из трясины, цепляясь за воздух, как будто пытаясь ухватить последние остатки жизни. Лада едва успела отпрыгнуть от берега, когда одна из рук вцепилась в подол ее платья. Холодная влага просочилась сквозь ткань, оставив на ней черные пятна, которые начинали расползаться, как язвы. Голоса из болота зашептали: «Останься с нами… Ты все равно никому не нужна…» Лада почувствовала, как ее ноги начинают увязать в трясине, а руки, тянущиеся из болота, становятся все ближе.

– Никто не заслужил томления в этом месте, – с сожалением в голосе ответила на ее немой вопрос Лютая, когда девушка, испуганно пятясь, обернулась к ней, – но и помочь ты никому не сможешь, слышишь, Лада? В этом болоте те, о ком забыл его род, те, у кого в Явь не осталось ниточки. Каждый рано или поздно окажется здесь, но сейчас не слушай их, они обозлились и хотят лишь мести любому, до кого смогут дотянуться.

Но голоса, как будто не соглашаясь с Лютой, стали шептать все громче.

Ведьма схватила Ладу за руку и потащила вдоль болотного берега, а потом и вовсе по камням, торчащим из вязкой топи то тут, то там. Лада искала глазами Мерота, но вдруг поняла, что филин, который поравнялся с ними, и был он.

– Обуза… ты снова обуза для всех… ты никогда не будешь счастлива, Ладааа, – послышалось из вод болота, будто мертвяки все знали про нее. Лада приложила ладони к ушам, чтобы навязчивые голоса не смогли ее достать, в ответ на это они стали шептать еще громче и навязчивее, но на этот раз как будто обращались не к ней.

– Ты бросила его, предательница… ради своей свободы ты предала любовь…

Лютая вдруг остановилась и, топнув ногой, зло шикнула:

– А ну замолчите!

Лада удивленно обернулась к Лютой, но та лишь зло скривилась.

– Не твоего куцего ума дело, – угадала она желание Лады узнать побольше, – помни, что я тут из-за тебя. Будешь много вопросов задавать, уйду.

Лада присмирела, но все равно не смогла не спросить о другом в надежде разговором заглушить злые голоса.

– А Мерот – он кто? – шепотом сказала девушка, покосившись на филина и надеясь, что он их не услышит.

– Мерот – приемный сын Велеса. Безумец, невеста которого погибла, и он, чтобы снова ее встретить, убил себя, но, придя в Навь, не нашел. И так была велика его скорбь и так сильна любовь, что он чуть не затопил тут все своими слезами. Велес сжалился над ним и взял его к себе на службу, чтобы отвлечь, а со временем привязался и оставил подле себя, а потом и вовсе сделал его стражем Нави.

– А ты? Почему ты теперь такая… ну… нестарая? И откуда про все здесь знаешь? – осмелела Лада.

Однако вместо ответа Лютой голоса болота, ненадолго ей упокоенные, вдруг запели снова:

– Ты лишь его тень… обреченный быть изгоем… в мире живых тебе нету места, а в мире мертвых ты никто…

Лада поняла, что эти слова были обращены к Мероту, но тот даже не повернул птичьей головы, продолжая спокойно лететь неподалеку, едва ли интересуясь, идут ли Лада с Лютой за ним или уже сгинули.

Не получив реакции от Мерота, неупокоенные духи вновь начали терзать Ладу:

– Жалкая девчонка с разбитым сердцем… ты никогда не найдешь любви… – злые, словно змеи, шептали они, – твой отец проклят такой дочерью, как ты… твоя мать умерла, лишь бы не видеть, какой убогой ты выросла…

Хоть и не было у Лады сердца, да только боль оттого, что невидимые духи говорили правду, чувствовала она, будто вместо пустоты в ее груди горел десяток сердец. Каленым железом жгли их слова больную душу, отпечатываясь клеймами.

Мерот, будто почувствовавший ее смятение, спикировал ей под ноги и вновь обернулся юношей. Ладе даже показалось, что в глазах у него мелькнуло сострадание. Но болотные голоса вмиг переключились на него.

– Ты думаешь, она тебя вспомнит и снова полюбит, глупый мальчишка… ты забыт… и останешься забыт…

Мерот замер. Он весь напрягся, сжимая ладони в кулаки и шумно вдыхая.

– Да хватит! Хватит вам, прекратите, будто это мы вас забыли, будто это мы виноваты, что вы тут! – крикнула на шептунов Лада и, сама поразившись порыву, взяла Мерота за руку.

Юноша вздрогнул и удивленно уставился на нее.

– Вместе не так страшно, – пояснила она свой поступок, переводя взгляд на их сомкнутые ладони.

Он ничего не ответил, но руку не убрал. Лада обрадовалась. Отчего-то это простое действие успокоило ее. Хоть и тепла в руке Мерота не было, но было что-то необъяснимо знакомое, родное, как будто этот незнакомый парень с глазами-угольками был не таким уж и незнакомым. Или просто Ладе хотелось, чтобы в этом мерзлом месте у нее был кто-то, кому она сможет довериться. Она взглянула на Лютую, которая теперь и звалась Ядвигой, и выглядела по-новому, и с сожалением осознала, что сделаться ей другом у нее не выйдет. Как бы папенька ни был щедр на подарки ведунье, да все равно она всегда была себе на уме.

* * *

– А кто эта девушка, о которой шептали духи? – решилась спросить Лада, когда они вышли из болот и побрели по опушке леса. Тишина ночи, которая здесь, похоже, никогда не заканчивалась, опостылела и будила страхи. Молчание сводило с ума и заставляло гонять по кругу глупые и пугающие мысли. Что угодно было лучше, чем тишина.

Мерот, не ожидавший вопроса, запнулся на полушаге. За весь путь он не сказал ни одного лишнего слова, кроме указаний, куда им нужно было идти. Странно было ожидать, что он вдруг решит с ней поделиться чем-то сокровенным, но попытка не пытка, а чтобы втереться в доверие, Лада решила сама начать с откровения.

– Вот про меня духи сказали правду. Я обуза для семьи, бесполезная девица, которая только что и умеет влюбляться да страдать. Зато страдаю я знатно, как та царевна из сказки…

– Какой сказки? – спросил Мерот.

«Ага, попался, – подумала про себя Лада, – сейчас я тебя и разговорю».

– Ну сказ про царевну Несмеяну, которую никто не мог порадовать. Вот и я, если что не по-моему, сразу в плач…

– И помогает?

– От чего? – Не поняла его вопрос Лада.

– Ну плач помогает, чтобы все стало по-твоему?

– Да куда там… Если бы помогало, папенька бы к Лютой меня не посылал.

– Лютая… хорошо вы придумали… ей подходит, – сказал себе под нос Мерот. Ладе даже показалось, что он улыбнулся.

Она обернулась на ведунью, которая шла позади них, опираясь на свою палку уже как будто только для вида. Осанка выдавала в ней сильную и крепкую женщину, а огненные волосы как будто отрасли еще длиннее, при этом лицо ее становилось все злее и надменнее.

– Так люди ее прозвали. За нрав суровый, видимо. Правда, ко мне она всегда была добра… А ты откуда ее знаешь?

Мерот остановился, прислушиваясь к звукам леса, а потом вновь резко вскинул руку вверх и, обведя большой круг, будто снова сломал реальность. Вместо опушки леса они оказались на берегу широкой реки.

– Нас пропустили, – пояснил свой поступок Ладе Мерот.

– Да он обезумел! – яростно вскрикнула Лютая, увидев, где они оказались. Она с вызовом посмотрела на Мерота, будто тот мог отвечать за Велеса.

Река слез была похожа на зеркало. Вода стояла неподвижно, и от нее исходил холод, в одну минуту сковавший пальцы на руках. На противоположном берегу замелькали золотые блики глаз, но это были не просто глаза – духи Нави следили за ней, словно оценивая, достойна ли она, чтобы попасть на другой берег.

Посреди реки застыла дряхлая лодка без весел.

– Я не видел Велеса много лет и не собирался его искать, – обратился Мерот к Лютой, – но если ты хочешь до него дойти, то путь к замку на костях только на том берегу Реки слез.

– А она глубокая? – спросила Лада, подходя к берегу и наклоняясь вниз, чтобы рассмотреть дно, и вдруг увидела в отражении вместо своего лица лицо своей матери. – Мамочка, – потянулась к ней Лада, низко наклоняясь и почти касаясь пальцами воды, но Мерот вдруг подбежал и, схватив ее за талию, потащил в сторону. Отчего-то Ладе снова он и его прикосновения показались такими знакомыми…

– Это не простая река, – стал объяснять он, когда снова поставил ее на землю, – перейти ее может только тот, кто готов вновь пережить самые страшные моменты в своей жизни.

Мерот поднял руку и поманил к себе лодку. Она послушно направилась к берегу.

– Самые страшные? Я… я не готова, – защебетала Лада, с мольбой смотря на Лютую, помолодевшее лицо которой успело покрыться золотыми веснушками. В деревнях за такую отметку сразу записывали в ведьмы. И, видимо, не зря.

– Никто не готов, – спокойно ответила ведунья, – никто не знает, что вспомнит река. Даже самым счастливым и самым бесчувственным есть от чего утопиться в ней.

– Мне здесь все страшно, – честно призналась девушка, надеясь на понимание бывшей старухи, – мне уже не так страшно умереть, чем быть тут. Эта тишина будто внутри меня, а темнота и есть я. Ты привела меня сюда, чтобы я вернула сердце, но… я не хочу… не хочу его такой ценой… оставь меня тут, в этой реке…

Лютая молча устремила колкий взгляд на Ладу, а потом резко вскинула руку в сторону и с размаху влепила девушке звонкую пощечину.

– Очнись, Ладка, не затем мы здесь, чтобы ты тут нюни разводила. Полезай в лодку и не забывай, что сердца у тебя все так и нету, так что и страдать тебе раз нечем, то и не велено.

От сильного удара в голове Лады закружились искры, но отрезвляющие слова Лютой сделали свое дело, дурман реки, затуманивший разум, слегка рассеялся. Стараясь не думать лишнего, Лада ухватилась за протянутую Меротом руку и залезла в ветхую посудину. Лодка даже не покачнулась. Она с надеждой посмотрела на Мерота, ожидая, что он найдет для нее ласковое слово поддержки, но он лишь помог Лютой забраться в лодку и после того, как она встала рядом с Ладой, сам перепрыгнул через борт с берега.

Лада огляделась, весел внутри не было.

– Кто первый? – Вдруг спросила Лютая Мерота.

– Могу я, – смиренно ответил он, – все равно всем придется.

Лада не поняла, о чем они говорили, но, как только Мерот наклонился над бортом, одна за другой стали быстро бегать прямо по воде картинки.

И потекла история маленького мальчика, на которого кричит отец: «Слабак, я надеялся, что мой сын будет сильным, достойным, а ты…» Мальчик с мольбой обращается к отцу, обещая доказать, что сможет стать сильнее, но тот лишь размахивается, собираясь ударить его. Мальчик падает на пол и отползает в сторону.

Мерот стойко и молча смотрел на воду, так сильно сжимая лодку, что часть борта осталась у него в руке, но зато суденышко двинулось и плавно заскользило к другому берегу. Когда юноша наконец поднял голову, его и без того бледное лицо стало еще белее.

– Теперь ты, Ладка, – приказала Лютая. – Лодка плывет, только пока мы смотрим, пока река может мучить наши души.

В словах Лютой было столько напора, что стало понятно, что Ладе не избежать разделенного с ними наказания. Она покорно взялась за борт и осторожно свесила за него голову, как это делал Мерот, и вдруг увидела себя в день, когда решилась признаться в своей пылкой любви Никитке, но сын кузнеца лишь посмеялся над ней:

– Думаешь, ты любому будешь люба, потому что боярская дочка?! Поиграть решила? – Насмехается над ней видный, крепкий парень в яркой рубахе, смахивая с черных как смоль волос пыль. – Поди прочь, папкина капризуха, такие, как ты, мне не указ.

Кузнец топает ногой, будто отгоняет кошку, а Лада во всех своих нарядных облачениях, конечно, тут же убегает топиться.

Да сестра тогда нашла ее у реки и не дала сделать глупостей.

Лада как сейчас помнила этот день и этот разговор. За что он так жестоко обошелся с ней тогда, она до сих пор не могла понять, ну не люба так не люба, но чтобы вот так… Никитка вскоре уехал в другой город, а Лютая после впервые вылечила Ладино сердце.

Лютая положила ладонь на плечо Ладе и сказала:

– Он уже любил другую и боялся, что отец заставит его отказаться от нее ради выгодного брака. Хотел наверняка тебя отвадить, вот и нагрубил.

– Значит, не я виновата? – Подняла на нее отвратительно сухие глаза Лада.

– Не ты, – ответила Лютая и как-то странно смущенно отвела взгляд, будто знала больше, чем говорила.

– Твоя очередь, Ядвига, – сухо обратился к ведунье Мерот. До берега оставалось немногим меньше половины пути.

Лютая горделиво вскинула бровь, будто это все было выше ее достоинства, но все же наклонилась над водой.

Лодку вновь понесло, и в отражении появилась убегающая в слезах Ядвига, такая, как сейчас стояла рядом с Ладой, молодая, сильная, красивая, а за ее спиной стоял высокий мужчина с большими рогами, будто растущими из головы, и с отчаянием кричал ей вслед:

– Останься со мной, Ядвига… я сделал все это ради тебя…

А потом, разозлившись, вдруг закричал:

– Ты предала нас, ты предала!

Лютая зажмурилась и отвернулась от воды. Лодка остановилась.

– Это не по правилам, – возмутился Мерот, видя, что до берега им еще далеко.

Но она, не обращая на него внимания, глубоко дышала и смотрела в сторону.

– Ну хорошо, – махнул на нее страж Нави, – я не собираюсь навсегда застрять в этой лодке.

Он снова наклонился к воде, и Лада увидела мертвую девушку, рядом с телом которой безутешно рыдал Мерот, а кто-то рядом с ним вместо утешения говорил:

– Не жди, что она выберет тебя снова. Если Любовь и вернется, она уже и не вспомнит того, ради кого отдала свою жизнь.

Лада наклонилась вслед за Меротом, потому что почувствовала, что не только его грусть, но и она сама была как-то связана с этим воспоминанием. Лица девушки было не видно, но, к ужасу Лады, на груди у нее лежали красные бусы, те же, что сейчас были надеты на ней. Она бы никогда не спутала их ни с какими другими – бусы матери, которые та так бережно хранила и передала Ладе перед смертью…

Пытаясь рассмотреть девушку, Лада наклонилась еще ниже, лодку понесло, и спустя мгновение она с силой врезалась в берег. Лада повалилась сверху на Мерота, картинки на воде пропали.

– Что это было? – спросила она, смущенно пытаясь подняться.

– Самый страшный день в моей жизни, – ответил он, не пытаясь уйти от ответа.

– Там как будто лежала я… – сказала Лада.

Взгляд Мерота в ответ на ее слова наполнился непонятной ей надеждой.

– Назад поплывете? Хочется еще помучиться? – крикнула им Лютая, успевшая уже сойти на берег.

Лада подскочила и поспешила покинуть лодку, Мерот выпрыгнул за ней.

Берег был покрыт мелкими белыми камешками, которые странно хрустели под сапогами. Лада, осознав, из чего был сделан этот песок, попятилась прочь от кромки воды, но чем дальше она уходила, тем «камешки» становились крупнее, и теперь все больше напоминали кости.

– Ты в мире мертвых, дурочка, – усмехнулась Лютая, видя ее суету, – здесь все стоит либо на костях, либо на страданиях.

– Зачем ты ее мучаешь? – ответил Лютой Мерот, догоняя Ладу.

– Не бойся, – сказал он, и в его голосе прозвучало что-то новое, похожее… на нежность и заботу…

– А ты сразу к Велесу нас перенести не можешь? – Недовольно спросила Лютая.

– Я уже сказал, что он запер себя между препятствиями, я передвигаюсь как хочу, но обойти их не в моей власти. Но нам остался последний рубеж, пройдем его – и попадем в Замок на костях. Там твое сердце, Лада.

– Неужто Лес теней? – обреченно спросила Лютая.

– Он, – тихо ответил приемный сын Велеса.

Лес теней ожил, как только его назвали по имени. Деревья закружились вокруг них, смыкаясь и образуя непроходимую стену. Из-за древних стволов выглядывали золотые глаза, горящие ненавистью. Воздух наполнился шипением, воем и плачем, но хуже всего был смех – злой, пронзительный, будто кто-то наслаждался их страхом. Внезапно что-то холодное и острое впилось в ногу Лады, разрезая кожу. Она закричала, взвизгнула. Мерот схватил ее за руку, пытаясь увести за собой, но тени уже окружали их со всех сторон.

– Не останавливайся, – прошептал он дрожащим голосом, – если мы остановимся, они нас заберут.

Лада едва дышала от страха. Тени становились все плотнее, а их голоса сливались в один навязчивый шепот: «Ты никогда не выберешься отсюда… Ты наша…»

– Не бойся, Лада, – попытался успокоить ее Мерот. – Они не могут убить, только напугать.

– У них хорошо получается, – прошептала она в ответ.

– А ну пошли вон, – вдруг громко закричала Лютая и с силой стукнула палкой, которую упорно носила в руке. Из сухой деревяшки вверх взмыли искры.

В быстро гаснущем свете было видно, как черные тени разбежались в стороны, но как только в лесу вновь стало темно, они осмелели и вновь потянулись ближе.

– Надо двигаться, – скомандовал Мерот, – или они сведут нас с ума.

Он взял Ладу за руку, и ей показалось, что на несколько секунд замер, все крепче сжимая ее ладонь, но потом, ожив, он потянул ее в глубь леса.

Лютая последовала за ними, то и дело отмахиваясь от духов палкой и шипя на них.

Но сколько они ни шли, лес не заканчивался, темнота становилась только гуще, а нападения все чаще. Лада чувствовала, как по ее лицу струится теплая кровь, но и это тепло быстро угасало в ледяном дыхании леса. Рядом послышался шепот, переходящий в рычание.

– Мерот, – позвала парня Лютая, – нам надо их разогнать, иначе лес запрёт нас.

– Я не знаю, как это сделать, – ответил ей Мерот, отбиваясь.

– Их пугает свет! – крикнула Лютая. – Ладка, доставай зеркало.

Девушка торопливо закопошилась в туеске на поясе в поисках зеркальца, которое ведунья велела ей взять с собой.

– Я выстрелю. Мерот, ты направишь свет в зеркало, а ты, Ладка, держи крепче.

Лада выставила серебряный кружок в нарядной рамочке перед собой. Лютая повторила свой фокус с искрами из посоха, только на этот раз их было меньше, но и горели они дольше. Мерот так же, как до этого ломал пространство, перенося их по Нави, ухватил искры в воздухе и направил прямиком в Ладино зеркало, которое, отразив их, умножило свет. Лада, точно с горящей лучиной в вытянутой руке, смело пошла вперед, разрезая тьму. Мерот и Лютая шли рядом. Ведьма выбрасывала из своего посоха все новые искры, а Мерот продолжал разбивать их о Ладино зеркало. Смелость понемногу возвращалась к ней вместе с каждым шагом, который она делала по упругой земле, устеленной иголками и сухими листьями.

Лада не могла перестать смотреть на разбивающиеся о стекло искры, которые слепили ее так сильно, что она даже не заметила, как они покинули лес и оказались на ярко освещенной луной широкой дороге, ведущей к воротам в замок. После страшилок леса ей все еще повсюду мерещились тени, и одна из них, то ли человек, то ли олень, настойчиво шла к ним навстречу. Знак на ладони Лады стал обжигать руку. Она застонала, подняв ладонь вверх, и поняла, что это уже была не простая тень, а сам Велес.

* * *

– Скотий бог, – гневно бросилась навстречу хозяину Нави Лютая, – Велес, чтобы тебе сгинуть в Реке слез! Зачем эти испытания?

Лада удивилась, что ведунья говорила с одним из тех, кого боялись и боготворили все живые, так, будто это ему нужно было ее опасаться. Но чем ближе ведунья подходила к Велесу, тем выше и страшнее она становилась. Ее ярко-рыжие волосы уже стелились по земле, а на руках отросли длинные острые ногти. Она выглядела так решительно, что казалось, была готова кинуться на него и растерзать.

Сам же Велес меж тем спокойно протянул сухую руку, спрятанную под лохмотьями.

– Яга… ты снова здесь, – вдруг с нежностью провел он длинными пальцами по ее щеке, – ты умерла?

– Умрешь тут, – зло прошептала в ответ Лютая, – вечная старость, вечная жизнь без тебя, мой господин… – Голос Ядвиги внезапно смягчился. Ее ярость была представлением. – Наконец-то это сработало, – улыбнулась она.

Лада замерла, сбитая с толку внезапной переменой.

– Скольких я извела, пока ждала подходящее сердце. Уже и не надеялась, что в этот раз сработает.

– О чем ты, бабу…? – назвать Лютую «бабушкой» язык теперь совсем не поворачивался.

– Ты, глупая девочка, мой подарок Велесу и наш путь к свободе.

– Но… – не верила своим глазам и ушам Лада, – но ты же всегда заботилась обо мне… Мы же пришли, чтобы меня спасти…

– Заботилась, – криво улыбнулась Лютая, впервые за все годы согласившись с Ладой, – заботилась, чтобы ты вовремя подошла к обрыву и сделала то, что сделала…

Увидев в улыбке Лютой отражение всей своей боли, что испытывала годами, Лада наконец начала догадываться.

– Это ты отворачивала их всех от меня? – сама не веря своим словам, прошептала Лада.

– Говорила же я, что ты не такая уж и дуреха, Ладка.

Лютая подошла ближе и подцепила ногтями красные бусы матери Лады.

– Думаешь, девушки из рода богини Любви умирали рано просто так? Но потом появилась ты, – ведьма натянула бусы, заставляя Ладу приблизиться, – такая светлая, такая наивная, губы – маков цвет, душа чистая, точно облако, тело молодое и сильное – идеальная. Даже зовут тебя так же, как ту… из-за которой этот филиненок запер себя в Нави.

– Ты сказала, что это не она! – вмешался в разговор Мерот, отталкивая Ядвигу в сторону.

– Ты в мире духов, малыш, – усмехнулась она в ответ, точно разговаривала с ребенком, – а все еще веришь словам?

– Но если я и правда потомок богини любви… то…

– То за твое сердце Велес купит себе свободу от трона Нави у своих братьев, а я заберу твое юное тело и буду счастливо в нем жить под солнцем.

Лютая говорила так зло, но так убедительно, что не оставалось ни капельки сомнений, что просить ее о милости смысла не было. Предательство, которое саваном для ее семьи годами ткала Лютая, невозможно было представить и простить, но все же одним советом ведьмы она решила попробовать воспользоваться.

Лада обежала Ядвигу и упала на колени перед Велесом.

– Не губи, господин… не виновата я, что по роду матери мне досталось, я же еще и жизни увидеть не успела… молю тебя, верни мне мое сердце, отпусти восвояси… я буду почитать тебя как единственного бога… не губи…

Велес молча наклонил свою рогатую голову вниз и пристально посмотрел на девушку.

– Много лет назад я полюбил одну колдунью, – спокойно начал он вместо ответа, – но мои братья-боги посчитали, что не может быть в нашем роду такого изъяна, и потребовали, чтобы я оставил ее. За непослушание я был сослан управлять Навью. Ради нашей любви Ядвига согласилась спуститься сюда со мной, но, не справившись с жизнью в вечной ночи, бросила меня одного среди всего этого… – Голос его загремел, заставляя сотни сов покинуть приюты мрачных деревьев и испуганно взметнуться в небо. – Всего четыре Круглых дня в год – великое время без времени, сутки, когда может свершиться все что угодно. Сейчас в моих руках сердце богини любви, которое ты сама же мне и отдала. Рядом со мной вновь та, ради которой я покинул Явь… ты не знаешь, что такое боль настоящей потери, Лада. – Он перевел взгляд на Лютую. – Прости, Любовь, но ты просишь слишком много. Если у меня вновь есть шанс стать свободным…

– Но отец! Ты не такой! Ты не был таким! Ты же спас меня… потому что знаешь, что значит разбитое сердце… – вновь вмешался Мерот. – Почему из-за вас должна страдать она? Не она виновата в том, что с вами произошло! Это Яга тебя бросила!

– Не слушай их, любовь моя, – ласково залепетала Ядвига, – нам остался один шаг до свободы, и мы будем вместе. Я больше никогда тебя не покину… Я буду рядом, молодая, точно весенний цветок.

Велес молчал. Мерот протянул Ладе руку и помог подняться. Он смотрел так ласково, будто извинялся за то, чего не совершал. И вдруг как холодным ушатом воды окатила ее мысль о том, что ежели умрет она сегодня, то так и останется никем не любимая, никогда не целованная, жертва чужой любви и козней старой ведьмы…

– Коли помирать мне скоро и коли видишь ты во мне ту, по которой горевал так сильно, что жить без нее не смог, так пусть это стану я. На миг, но стану. А ты стань тем, кто покажет мне, каково это – когда другое сердце бьется о тебе.

Мерот замер, удивленный ее словами, но мольба в ее глазах не дала ему поступить так же, как всем, кому она в своей жизни открывала сердце. Да и не был он, как они, заворожен Лютой. Черные глаза-угольки пристально смотрели на девушку, и едва заметная улыбка тронула его лицо. Времени у них не было, и Мерот это тоже понимал, поэтому он притянул ее к себе и, заправляя золотистый локон, выбившийся из косы, нежно погладил по волосам, а затем ласково прошептал на ушко:

– Лада…

Его холодные губы прильнули к ее пылким губам. Лада затаила дыхание. Теплым летним ветром понеслись внутри нее истории, как богиня полюбила простого смертного, живущего в мире, где не было места заботе и ласке, где люди не дарили друг другу и теплого слова и лишь жестокость была их языком и силой. О том, как растопили ее чувства его холодное сердце, а потом, как, не выдержав его счастья, его же сородичи его и сгубили. Но не смогла богиня Любви смириться с несправедливостью и отдала свою бессмертную жизнь, чтобы вернуть его, а сама стала лишь духом, нашедшим приют в сердцах девушек из рода Лады. Поэтому Мерот и не нашел ее в Нави… не может Любовь умереть…

Мерот прервал поцелуй, а Лада вдруг поняла, что по ее щекам текут самые настоящие горячие слезы. Настолько тронула ее душу история сына Велеса, что даже бессердечное тело не смогло устоять.

– Значит, умру живой, – сказала она радостно. –  Можно мне последнее желание? – смирившись со своей судьбой, попросила она у Велеса.

– Молви, Любавушка.

– Коли покинешь ты мир Нави, забери Мерота с собой. Там, наверху, есть кого любить.

– Мне не нужен тот мир без нее… – громко возразил Мерот.

Велес задумался. Его глаза, полные древней мудрости, сверкнули, словно он взвешивал все за и против. Ядвига, стоявшая рядом, напряглась, ожидая его решения.

– Ты не попросила для себя, Лада, – наконец произнес Велес, его голос звучал как гром, раздающийся в горах. – И твоя просьба исходит из сердца, которое ты сама же мне отдала. – Он запустил руку в складки своей одежды и достал бьющееся живое сердце. – Это… интересно… даже в отрыве от тебя оно источает любовь, которая будто и есть ты.

Лада, все еще чувствуя тепло на своих губах от поцелуя Мерота, смотрела на Велеса с надеждой. Она понимала, что ее судьба висит на волоске, но теперь, когда она снова ощутила что-то особенное и тот, кто в ней пробудил эти чувства, на этот раз ее не оттолкнул, она готова была бороться.

– Я знаю, ты чувствуешь все, чем горит мое сердце, неужели ты готов забрать все, что осталось от богини Любви, себе? Лишить мира шанса? Не будет меня – и люди станут такими, как семья Мерота…

Велес задумался еще крепче, но Лютая, почувствовав его слабину, тут же начала причитать, уговаривая его оставить все, как она решила. Однако древний бог, вскинув руку вверх, заставил ее замолчать.

– Ядвига, – обратился к ней Велес, – ты знаешь, как безумно я любил тебя, настолько, что сам стал безумным… настолько, что чуть не совершил огромное зло…

Лицо Ядвиги исказилось от гнева. Она попыталась возразить, но Велес вновь жестом руки заставил ее замолчать.

– Лада, – продолжил он, – ты права. Любовь и свобода – то, что нельзя получить силой. И твое сердце достойно быть свободным. Я возвращаю его тебе. Но помни: любовь – это не только радость, но и боль. Ты готова принять это?

Лада кивнула, ее глаза блестели от слез. Руки Велеса были пусты, а она почувствовала, как ее грудь снова наполняется теплом и сердце начинает биться, словно пробудившись от долгого сна.

– А ты, Мерот, – Велес повернулся к своему приемному сыну, – ты доказал, что способен любить, несмотря на все испытания. Ты свободен. Иди с Ладой, если это твой выбор.

Мерот посмотрел на Ладу, и в его глазах читались благодарность и облегчение. Он взял ее за руку, и они вместе поклонились Велесу.

– Спасибо, отец, – прошептал Мерот.

Ядвига, понимая, что ее план рухнул, бросила на них злобный взгляд, но прежде, чем она что-то сделала или сказала, Велес остановил ее.

– Ты останешься со мной, Яга, – сказал он. – Ты слишком долго играла судьбами других. Теперь твоя очередь заплатить за свои ошибки.

Лютая хотела возразить, но ее голос снова затих. Ее время прошло.

Лада и Мерот, держась за руки, пошли в сторону Леса теней, а когда у его опушки Лада обернулась назад, то увидела, как замок Велеса исчезает в тумане.

– Что теперь? – спросила она Мерота.

– Теперь мы живем, – ответил он, улыбаясь. – Вместе.

– Но я не она, не твоя богиня… – сказала она со страхом, что и на этот раз ее отвергнут.

Вместо ответа Мерот уверенно взмахнул рукой, растворяя в тенях реальность подземного мира и перенося их в утреннюю прохладу нового дня Яви. Он все еще крепко держал ее за руку, и его глаза-угольки вдруг стали светлеть и окрасились зеленью, а бледная кожа начала розоветь.

– Богиня, что пожертвовала собой ради меня, верила, что любовь сильнее смерти. Большее, что я мог сделать в ее честь, – это снова полюбить.

Лада посмотрела на свою ладонь, на которой на глазах исчезал знак Велеса, за спиной Мерота всходило летнее солнце, в ее груди вновь билось сильное сердце, наполненное радостью, и отчего-то внутри росла уверенность, что она больше никому и никогда не позволит называть себя дурехой.

Лада улыбнулась своему спутнику и повела его в сторону дома, который раньше принадлежал Лютой.

Адела Кэтчер

Лиса-3

Начинай эту сказку,

Я пляшу без ног, и я пою вне нот.

Тебя б я обняла,

Но где наши тела

Для тепла и ласки?

Ольга Арефьева и «Ковчег» – Начинай

Лиза провела пальцем по экрану телефона, выключая будильник до того, как он успел издать звук. Закутавшись в простыню, под которой спала в июльскую жару, она встала и подошла к окну, рассматривая пустой и тихий, как дыхание, питерский двор. Подобных в этом городе море, и все похожи друг на друга: щелкни в таком на рассвете зажигалкой, выбравшись на балкон, – услышит вся округа.

Кирилл перевернулся на бок – это Лиза, не оборачиваясь, поняла по тому, как скрипнула кровать и прошелся знакомым ощущением между ее голых лопаток взгляд.

– Не спала? – спросил он, садясь на кровати.

– Почти нет. Не могла уснуть, много думала, – ответила Лиза, все же повернувшись к нему.

Она знала, как выглядит: растрепанная, с покрасневшими от бессонной ночи, проведенной с телефоном, глазами, в простыне, криво завернутой вокруг худощавого и немного нескладного тела. Совсем не сцена из кино. Кирилл же даже со вставшими дыбом от подушки с одной стороны головы волосами походил на журнальную картинку рекламы духов или пены для бритья. Лиза всегда стеснялась того, как они смотрятся вместе, хотя люди ничего и не говорили. Ее немногочисленные приятельницы и знакомы-то с ним не были.

– Уверена, что стоит ехать? – Кирилл перевернулся на живот, подмяв под себя ее подушку. Лиза скользнула взглядом по его ягодицам – они нередко спали голыми, особенно в летние ночи.

Она кивнула.

– Да. Я давно хотела заняться чем-то подобным.

– Из-за нас?

Лиза вздохнула и вернулась в кровать, села рядом, пихнув локоть Кирилла бедром, чтобы дал место. Взяла свой телефон и открыла чат поискового отряда. Следующий сбор был объявлен через три часа. Дорога займет полтора, а то и все два, если они не поторопятся и соберут утренние пробки.

– Герда всегда будет искать своего Кая? – Пошутил Кирилл, бросив взгляд на экран.

Этой шутке было уже много лет. Они придумали ее в детстве, прячась от своих бабушек в недостроенном доме на соседней улице и наблюдая оттуда за пастухами, что выводили коз на поля. Родители обоих жили в городе, но летом всегда отправляли детей в деревню, где те и познакомились. Кирилл был старше на три года, и Лизе страсть как интересно было проводить с ним время. Почему он сам предпочитал компанию мелкой девчонки, она тогда не задумывалась, а после этот вопрос как-то отпал сам собой. Лиза рано повзрослела, а разницу в возрасте легко скрадывали общие интересы, которые менялись у них одновременно и складно.

Звать ее Гердой Кирилл начал после того, как однажды летом, после народных гуляний на Ивана Купалу, они потерялись, заблудившись в лесу. Можно было бы пожать плечами и улыбнуться: очень часто дети забредают по незнакомым тропинкам далеко от дома, а потом плутают до сумерек, пока их не находят обеспокоенные взрослые, а после устраивают на кухне нагоняй, повторяя раз за разом то, что любой ребенок слышит сотни раз за свое детство. Но их история сложилась вовсе не так радужно. Лиза провела с Кириллом в лесу два дня, и последняя ночь, в которую их и нашли, оказалась самой страшной.

Лил дождь, семилетняя Лиза валилась с ног от усталости и ужаса, что это никогда не закончится, и только подбадривания друга помогали ей держаться и идти дальше. А Кирилл старался говорить много и бодро, в том числе напоминал историю храброй девочки Герды, которая, чтобы спасти Кая из царства Снежной королевы, проделала огромный путь, полный трудностей и опасностей. Лиза не говорила ему об этом, но она вовсе не чувствовала себя такой отважной и сильной, как эта Герда. В их истории именно «Кай» пришел ей на помощь, он заставлял ее перебирать ногами и не плакать, он стер кровь с ее разбитых коленок и вывел ее, перепуганную и чумазую, к взрослым.

Лиза смутно помнила, как их нашли и что было после. Память сохранила лишь то, как причитала перед старой иконой бледная, враз еще больше постаревшая бабушка и как тихо плакала у постели дочери в спешке приехавшая из города мать. С той ночи Лиза запомнила только ее спутанные волосы и грязные следы от ее сапог на деревянном полу своей комнатки на втором этаже их деревенского дома. Когда она окрепла и начала вставать, замечала, как часто курил в предбаннике папа, пока разговаривал о чем-то с отцом Кирилла, пряча от бабушки окурки в банку из-под молока, что стояла под лавкой.

А потом они уехали в город. Лиза уговаривала родителей оставить ее в деревне до конца лета, но те были непреклонны. Еще большим ударом для нее стал запрет видеться с Кириллом. Мама пресекала любые попытки дочери выяснить причины такого строгого наказания, ведь друг не только не был виноват в случившемся, наоборот – помог ей, буквально спас!

Разумеется, общаться они не перестали. Созванивались, сбегали с уроков, чтобы увидеться, так как учились в городе в разных школах, а затем Кирилл поступил в Петербург. С матерью у юной Лизы сложились прохладные отношения, и она даже не упомянула Кирилла, когда, закончив школу, сама подала документы в Питер. Тема мальчика, с которым она потерялась однажды в лесу, пока гостила у бабушки, стала запретной, и причин Лиза так и не узнала. Со временем поняла, что и не хотела их знать.

И сейчас с экрана телефона на Лизу смотрела маленькая девочка с кудрявыми рыжеватыми волосами по имени Вероника. Под фотографией в тексте поста о поисках родители указывали, что чаще зовут дочку Никой. Она пропала прошлым вечером, когда ушла с территории лесного экохутора, где отдыхала семья, вместе со своим братом Павликом. Девочке было восемь, а малышу всего четыре. За ночь волонтеры сформировали поисковую группу, часть которой приступила к работе еще несколько часов назад. Отряд, в который вступила Лиза, должен был собраться рано утром, чтобы тоже отправиться прочесывать лес.

Кирилл забрал из ее руки телефон, когда понял, что девушка слишком задумалась. Он заблокировал смартфон, кинул его на свое смятое одеяло и поднялся на ноги.

– Приму душ, и поедем. Не забудь кинуть в сумку средство от комаров, я купил новое.

«Очень вовремя», – подумала Лиза. Кирилл всегда подмечал то, о чем она не успевала позаботиться, и делал это за нее. Обычно в молодых парах о таких вещах печется девушка, но не в их случае.

Привыкшая к вылазкам в лес, Лиза быстро собрала вещи и снова открыла чат поисковой группы. Добровольцев там оказалось довольно много, почти двести человек. Она первый раз решилась выступить волонтером где-то, кроме помощи животным, и чувствовала себя странно. Экохутор на десять домиков, которые сдавали для отдыха семьям и компаниям, находился далеко от города у озера, и, открыв карту, Лиза внутренне содрогнулась, глядя на окружавшую его зеленую кляксу леса. Куда могли пойти маленькие дети?

Почему-то она не могла вспомнить, что двигало ею самой, когда они точно так же потерялись в детстве.

* * *

– Не люблю рыжий цвет. – Девушка, стоявшая рядом с Лизой и представившаяся Кристиной, цокнула языком и поскребла коротким ногтем по выданной ярко-оранжевой жилетке, легкой, но плотной. – Мы похожи на заключенных из какого-нибудь сериала. И в этом жарко!

– Лиса‑1 Лисе‑3, как слышно, вопрос, – проскрипела рация в руке Лизы.

– Лиса‑3 Лисе‑1, слышно хорошо, – ответила она.

– Сообщите готовность.

– Лиса‑3 приступает к выполнению задания.

– Вас понял, Лиса‑3. Конец связи.

Поисковые группы назывались «лисами» – из-за цвета жилетов и схожести с юркими животными, которые так же бегают по лесу, как волонтеры. Об этом Лиза давно знала. А вот о том, что рация плохо передает интонацию, из-за чего для вопросительных предложений нужно было называть код «вопрос», – нет. В их отряде основная рация была у нее. Запасную вместе с навигатором забрал себе молодой мужчина по имени Тимур. Из-за молчаливости он казался мрачным. Кристина, перестав жаловаться на цвет жилетов, рассказала, что он бывалый, давно работает в поисковых отрядах, неудивительно, что его назначили главным в группе. Тимур был охотником, хорошо знавшим лес.

– Было бы безумно интересно, если бы не повод, – тихо сказал Кирилл, подобравшись поближе к Лизе.

– Это точно, – ответила она.

– Эй! – окликнула Кристина. – Есть средство от комаров? Я забыла, меня сейчас сожрут заживо.

– Держи. – Лиза не глядя извлекла флакон из сумки, висящей через плечо.

– Группа, соблюдаем расстояние! – Скомандовал Тимур, двинувшись по маршруту. – Если видим обувь идущего впереди, расстояние достаточное! Работа на отклик только после сообщения остальным.

– Полководец, – вздохнула Кристина, пшикнув средством от насекомых в снующую в воздухе стайку мошек.

– Объяви отклик, попробуем, – попросила Лизу женщина лет сорока, шедшая позади.

Девушка достала рацию.

– Лиса‑3 всем отрядам, работа на отклик, как поняли, вопрос.

– Согласована работа на отклик, Лиса‑3.

– Ника! – Сразу же громко закричала женщина. – Павлик!

Именно ее отряд выбрал в качестве основного «голоса» группы. Дети скорее отзовутся на женский зов, чем на мужской, этим правилом волонтеры никогда не пренебрегали. Все замерли и прислушались, но никакого ответа не последовало, и отряд двинулся дальше.

Лес дышал влажным полуденным жаром. Косые солнечные лучи заливали светом мокрые листья папоротников, золотили сизый мох, пружинящий под ногами, как мягкий ковер. Глядя на такую картину, легко было вообразить себя в доброй сказке, где нет места дурным новостям, а потерянные дети обязательно находятся и возвращаются в материнские объятия. Лиза старалась думать об этом и не вспоминать слова инструктора, который объяснял, как важно осматривать овраги и водоемы, потому что пропавшие брат с сестрой могли свалиться в какую-нибудь яму или вовсе утонуть.

Их задачей было прочесать квадрат местности размером пятьсот на пятьсот метров, двигаясь по цепочке змейкой сначала в одном направлении, а затем в обратном. На ровной местности это куда проще, но здесь было много небольших озер, оврагов и огромных валунов.

Белые ночи играли на руку. Стемнеть должно было очень поздно и на короткое время, так что поиски получится не прекращать вовсе. Если, конечно, они не найдут детей раньше, на что все и надеялись.

Время от времени Лиза слышала лай собак – МЧС использовало животных в качестве подмоги. Над головой периодически пролетали вертолеты. На поиски детей в общей сложности отозвались почти шестьсот человек во главе со спасателями. Добровольцы на внедорожниках проверяли лесные грунтовые дороги, которые кое-где были настолько непроходимыми, что машины приходилось по полчаса вызволять из грязи лебедками.

– Ника! Павлик! – звенело в душном летнем мареве.

Через четыре часа, когда даже у Лизы, привычной к походам, заболели ноги, было решено сделать короткий привал. До этого они останавливались, только чтобы свериться с навигатором, передать информацию в штаб и попить воды.

– Отдыхаем полчаса – и идем дальше, – сообщил Тимур группе и отошел к высокой сосне на небольшом пригорке. Там почва была более сухой. В основном они передвигались по влажному мху, на котором следы от обуви тут же заполнялись водой. Болотистая местность сильно усложняла дело и снижала скорость поисковых отрядов.

– Устала? – спросил Кирилл, сев рядом с Лизой на поваленное дерево.

– Немного. Куда больше меня волнует то, что мы так никого и не обнаружили, – сказала девушка, оторвавшись от бутылки с водой. Пить хотелось ужасно. – От других тоже нет хороших новостей. Маленькие дети вряд ли могли так далеко забраться.

– Тут рядом озеро, – произнес Кирилл, забрав у нее бутылку. – Тимур говорил, что его поручили проверить нашей группе. Пройдем вдоль берега, может, они там.

Лиза кивнула. Она сама слышала это сообщение из штаба по рации.

– Возьму еще воды. – Парень допил до дна и поднялся, направившись к копавшейся в общем рюкзаке женщине.

– Эй, подруга. – Подошедшая Кристина вяло махнула рукой и плюхнулась на место Кирилла. – Ноги просто отваливаются, – простонала она, сгибаясь пополам и разминая икры. – И духота какая!

– Кому-то уж точно хуже, чем нам, – ответила Лиза, думая о детях, которые провели в этом лесу совершенно одни целую ночь, пускай и белую. В сумерках порой даже страшнее, чем во мраке.

– Спору нет, – улыбнулась Кристина. Она была круглолицей, но с поджарой фигурой, маленькая и юркая, как лисичка, в честь которой и назвали поисковые отряды. Россыпь веснушек на носу делала ее еще более земной. Лиза не любила незнакомых людей, но эта девчонка не тяготила ее своим присутствием. Наверное, потому что говорила по большей части сама, не заставляя плавать в тяжелом молчании, как в душном вакууме. – Классный браслетик. Где взяла?

Лиза опустила взгляд на чужие пальцы, подцепившие фенечку в виде красного плетеного шнурка на ее запястье. Мать ненавидела это украшение и любыми правдами и неправдами старалась заставить Лизу его снять. Говорила, что взрослой девушке уже не по возрасту носить детские побрякушки.

– Браслет дружбы. У моего друга такой же, только черный, – ответила Лиза, потрогав тугие нити.

Она его никогда не снимала, даже в душе, и это нисколько не мешало браслету оставаться крепким, а нитям – не терять цвет.

– Ого. – Кристина похлопала ее по руке. – Друга? Детская любовь-морковь?

– Вроде того, – улыбнулась Лиза. – Мы с Кириллом и правда дружили много лет, стали встречаться уже студентами.

– Подумать только. Сейчас еще бывают такие истории? Везучая ты. И не скучно с одним и тем же парнем всю жизнь?

Лиза пожала плечами.

– Нет. Мне даже не приходило в голову встречаться с кем-то другим.

– Думаешь, ему тоже? Воу, ладно, не смотри на меня так, – воскликнула Кристина, выставив перед собой раскрытые ладони. – И где же он?

– Он… – начала Лиза, но ее перебил возглас Тимура:

– Группа, выступаем!

Кирилл, стоявший рядом с главой отряда, помахал Лизе бутылкой с водой. Кристина закатила глаза и поднялась на ноги, отряхивая штаны сзади.

– Неужели прошло уже полчаса? – Послышался за спиной недовольный голос.

Лиза обернулась и увидела парня, который все время поиска шел позади нее, но на расстоянии, так что они почти не разговаривали.

– Я Макс, если что, – представился тот.

– Лиза.

Кристина только махнула рукой. Возможно, они уже успели познакомиться раньше. Макс сунул руку в карман жилетки и поморщился так, словно укусил лимон, когда достал оттуда телефон.

– Да, мам. Нет, мам, – лениво произнес он, поднеся его к уху и ковыряя носком высокого ботинка влажную землю. – Вечером! – вдруг рявкнул он так, что Кристина подпрыгнула на месте и смерила его раздраженным взглядом.

– Чего орешь-то? – спросила она, когда Макс резким движением убрал смартфон обратно.

– Достала. Думает, что я уехал с друзьями и валяюсь где-то пьяный под забором.

– Она не знает, где ты? – Нахмурившись, спросила Лиза.

– Не-а. Даже если бы знала, не поверила бы. Скорее бы мобильная связь перестала ловить.

– Что за подростковый максимализм? – фыркнула Кристина, уперев руки в бока. – Лет-то тебе сколько?

– А сколько дашь? – усмехнулся Макс.

– А ты барышня бальзаковская, чтобы возраст твой угадывать?

– Шестнадцать мне, – покосившись на Тимура, ответил парень. – Не говорите этому. – Он мотнул головой, указывая на главу отряда.

В поисковики не берут несовершеннолетних. Не хватало еще искать и их.

Кристина хохотнула. Лиза внимательно посмотрела на Макса.

– Ты соврал? – спросила она.

– А что такого? – Пожал плечами тот, засунув руки в карманы штанов. – Не только вам хочется творить добро.

– Группа, займите свои места. Идем к озеру! – вновь громко крикнул Тимур.

Макс накликал скорую потерю связи, потому что через двадцать минут, когда Лиза разблокировала свой телефон, чтобы проверить время, ее уже не было. Это ожидаемо в таких местах, странно, что подобное не произошло раньше, но теперь они и правда могли полагаться только на рацию.

– Лиса‑1 Лисе‑3, как слышно, вопрос.

– Лиса‑3 Лисе‑1, слышно хорошо, прием, – отозвалась Лиза, едва не выронив телефон, чтобы вовремя ответить по рации.

– Доложите, где вы.

– На месте. Вышли к озеру.

– Вас понял, Лиса‑3. Конец связи.

Озеро оказалось не таким большим, как она себе представляла. Вода выглядела очень темной, по ее поверхности плавали листья кувшинок и мелкая ряска. Единственным движением были быстрые скачки водомерок. Лиза некстати вспомнила рассказы бабушки об омутах с огромными сомами на дне, которые могли утянуть на глубину сильного взрослого. Она поежилась, напомнив себе, что где-то здесь могут быть маленькие напуганные дети и она не в том положении, чтобы бояться самой.

– Ника! Павлик! – предупредив другие группы по рации, крикнула Лиза.

Ответом была пронзительная тишина. Не слышался ни лай собак, ни стрекот вертолетов, ни жужжание квадроциклов, на которых поисковики прочесывали места, где можно было проехать.

– Красиво, конечно, но купаться я бы тут не стала, – поделилась Кристина.

– Вы трое – туда, – скомандовал Тимур, указав на девушек и подошедшего к ним Макса и махнув рукой с зажатой в пальцах рацией вдоль берега, поросшего густой травой.

– Но… – хотела возразить Лиза, собираясь пойти с Кириллом, но Кристина схватила ее под руку и потянула в указанном направлении.

– Пошли, подруга, с тобой как-то спокойнее, чем с этой Ингой, – сказала она.

– С кем?

– Инга. Ну та, которая детей постоянно зовет. Она идет прямо за мной и периодически бормочет молитвы. Жути только нагоняет, – понизив голос, ответила Кристина.

Лиза обернулась, отыскивая взглядом Кирилла. Тот пробирался через влажную траву следом за Ингой, чтобы пройти вдоль берега с другой стороны. Женщина что-то тихо говорила, слов было не разобрать.

Они успели отойти совсем недалеко, когда вдруг послышался громкий всплеск. Кристина, продолжавшая держать Лизу под руку, вздрогнула всем телом.

– Вот дерьмо! – выругалась она. – Проклятая утка!

Птица пролетела над водой и с кряканьем приземлилась у берега, взметнув брызги. От этого почему-то стало спокойнее.

– Зажарить бы тебя с яблоками, – мстительно пробурчала Кристина, стиснув локоть Лизы пальцами.

Солнце скрылось в дымке еще около часа назад. Духота стала почти осязаемой. Не хватало только тумана, в котором найти кого-то еще сложнее, чем в сумерках, а до них оставалось не так уж долго. Инструктаж и подготовка заняли время, так что их отряд приступил к поискам только днем.

– Не люблю, когда в лесу тихо, – пожаловался Макс.

Лиза хотела согласиться, но вдруг услышала тихий свист. Она остановилась так резко, что Кристина рядом запнулась об собственную ногу.

– Ты чего?

– Слышите?

Кристина замолчала и прислушалась, потом нахмурилась.

– Нет, ничего.

– Я проверю. Стойте здесь.

Лиза отодвинула от себя чужую руку и пробралась ближе к лесной чаще, вглядываясь в бесконечную перину мха и черничные заросли. Кирилл собрал целую пригоршню ягод на привале. Свист повторился, и девушка шагнула вперед, нырнув под лапу пышной молодой елки. Она заметила какое-то движение сбоку и не успела испугаться, когда к ней подошла пожилая женщина в серой ветровке. Жилета поискового отряда на ней не было, но их хватало не на всех, так что это ее не удивило.

– Это вы свистели? – спросила Лиза.

Незнакомка отвела рукой от лица спутанные седые волосы и протянула к ней раскрытую ладонь, полную ягод. Кожа ее пальцев была сине-фиолетовой, как кровоподтек, из-за черничного сока. Лиза уставилась на угощение.

– Бери, детка, я много собрала, – сказала женщина.

– Спасибо, я уже ела, – соврала девушка. – Вы не из поискового отряда? Не видели здесь маленькую девочку? Рыжая такая, зовут…

– Ника, верно? – Перебила ее незнакомка, закинув собранные ягоды в рот. – Знаю, что ищете. Не видала.

– Жаль… Доброго дня.

Лиза была расстроена. Впервые за несколько часов она услышала хоть что-то в этом лесу, что могло бы привести к детям, но это оказалась просто местная бабушка, собиравшая чернику. Она уже хотела вернуться к Кристине и Максу, как вдруг на ее запястье сомкнулись пальцы, потянув назад с несвойственной пожилому человеку силой.

Лиза коротко вскрикнула, едва не упав на спину.

– Кровь была, кровь, – прошелестело над ухом, как шорох жухлой листвы. – Много крови. Здесь и здесь.

Чужие руки прошлись по предплечьям Лизы, и все тело продрало холодом, как при ознобе. Она хотела закричать, но не смогла – ужас встал комом в горле, будто она проглотила камень. От старухи пахло прелой листвой и плесенью. В какой-то момент запах стал таким сильным, что Лизу начало тошнить.

– Вспоминай, вспоминай, вспоминай…

– Пустите!

Лиза наконец вырвалась из прочной хватки и бросилась бежать так быстро, что, выскочив на берег, едва не сшибла Макса с ног. Тот от неожиданности попятился, отступив на пару шагов, но вовремя схватил Лизу за локти, чтобы придержать.

– Твою мать! – воскликнула Кристина, дернув девушку на себя. – Что случилось? Куда ты пропала?!

В ужасе оглянувшись на чащу, Лиза никого не увидела.

– Я… Мне послышалось, – произнесла она и с дрожью выдохнула распиравший грудную клетку воздух.

– Обосраться можно, – бросила Кристина. – Не отходи никуда! Не хватало еще тебя искать.

– Хорошо-хорошо.

Лиза готова была согласиться с чем угодно, лишь бы спокойно подумать. Они медленно двинулись вдоль берега. К счастью, ребята молчали, хотя девушка чувствовала на себе пристальный взгляд Макса. Кристина шла чуть впереди, будто сразу осмелев достаточно, чтобы перестать цепляться за ее руки.

Что произошло? В носу все еще стоял запах сырости и плесени, а предплечья покрывались болезненными мурашками, стоило вспомнить прикосновения цепких пальцев. Может, она просто наткнулась на невменяемую старуху, которая перепутала ее с кем-то? О какой крови она толковала? Лиза посмотрела на свои ладони. На коже остались фиолетовые разводы от черники. Она потерла их друг об друга, но ягодный сок въелся намертво.

Внутри поселилась тревога, давящая и вязкая. Лиза не считала себя смелой, так о ней думал только Кирилл, но и трусихой она никогда не была. Это просто слабоумная женщина, а может, она лишь хотела подшутить над девчонкой в нелепом рыжем жилете, выскочившей на нее из-за елки, как заяц. Лиза разозлилась, и это придало ей сил. Они здесь ищут пропавших детей, и какую бы цель ни преследовала эта бабка, это было неуместно и тупо.

– Что там? – Вдруг подал голос Макс.

Лиза повернула к нему голову. Парень стоял у берега, утопив ботинки в грязи, и вглядывался в воду. Она подошла ближе, пожалев, что не стала брать резиновые сапоги, как хотела изначально. Ноги уже промокли, и носки в кроссовках неприятно липли к ступням.

– Ты чего? – спросила она, но Макс даже не шелохнулся. – Идем, тут никого нет.

Для верности она еще раз окинула взглядом темную воду озера, но не заметила ни движения, ни чего-то подозрительного. Вечерело, и над поверхностью появилась дымка испарения – нагревшаяся за день вода источала солнечное тепло.

– Макс?

Парень вдруг подался вперед и зашел в воду, сев в нее и начав перебирать руками по дну. Лиза похолодела и бросилась за ним, остановившись у кромки озера.

– Макс! Что ты делаешь?

– Она же была тут! Тут! – пробормотал тот, ощупывая пальцами стебли кувшинок и вырванную ряску в густой тине.

Лиза сбросила свою сумку на землю, в спешке открепляя поясной чехол с рацией. Лезть в воду ей совершенно не хотелось, но поведение спутника откровенно пугало. Она пробралась к нему, поскальзываясь на мелких камнях, покрытых илом.

Такие озера редко бывают глубокими и прогреваются на солнце, как молоко, но вода показалась Лизе невероятно холодной, как в горах, куда они ездили с отцом на летние каникулы в старших классах. Дымка внезапно сгустилась, и девушка ощутила сильный толчок в спину, от которого повалилась вперед, неловко выставив перед собой руки и ожидая, что поранит пальцы о камни на дне. Однако дна она не почувствовала.

В лицо ударила ледяная вода. Барахтаясь, Лиза в панике перевернулась и с трудом нащупала ногой дно. Сместившись в сторону, она все же встала, отшвыривая от себя скользкие листья кувшинок.

– Макс! – крикнула она, хватая ртом воздух. – Макс!

Парень словно испарился, да и видно было не дальше вытянутой руки. Туман окутал озеро подобно слою ваты, липкий, как патока.

– Кир…

Лиза задохнулась чужим именем, когда на ее плечи легли чьи-то руки. Она успела подумать о том, что это Макс, но мысль оборвалась, едва возникнув, – ледяные пальцы сомкнулись болезненными тисками возле ключиц и с неестественной силой потянули ее назад. Девушка окунулась затылком в воду и почувствовала, как погружается под нее, словно под огромной тяжестью. Она пыталась бороться, но холодные, скользкие руки давили и давили сверху, как могильная плита. Легкие распирало от желания вдохнуть и от паники. Как Лиза ни пыталась вынырнуть, у нее ничего не получалось.

Внезапно давление исчезло. Девушка дернулась, чтобы выплыть на поверхность, и в это мгновение правую руку окутало колкой болью, будто десятки иголок впились в ее кожу. Однажды у бабушки она полезла в сарай и запуталась ногой в колючей проволоке, разодрав свои любимые летние штаны и глубоко расцарапав кожу. Мать потом долго пугала ее уколами от столбняка, но обошлось. Сейчас давняя боль из ее детства вернулась с новой силой.

Наконец Лизе удалось сделать глоток воздуха. Отплевываясь от воды, она не с первого раза нащупала ногами дно и встала, чувствуя, как трясет все тело. В этом месте глубина оказалась ей по пояс, но когда девушка тонула под неестественным весом чьих-то рук, вообще не чувствовала под собой опоры. Смаргивая ледяные капли с ресниц, она поднесла руку к лицу и увидела на запястье, на котором носила браслет, глубокие царапины, сочившиеся кровью.

Накрыв их ладонью, Лиза начала озираться по сторонам, водя пальцами по нитям браслета, чтобы успокоиться. Горло сводило от желания откашляться, но она сглатывала снова и снова, пытаясь найти взглядом берег. Ничего – лишь туманная завеса.

Она вздрогнула, когда почувствовала чье-то дыхание у уха. Хотела отпрянуть, но не смогла пошевелить даже пальцем, не смогла повернуть голову, чтобы посмотреть, остолбенела, как муха в паутине, словно запуталась в липкой дымке над водой.

– Не твое. Верни, верни, – влажно шепнули в ухо. По шее прошлась волна холода.

Хотелось кричать так сильно, что сводило горло.

– То, что принадлежит Лесу, не может принадлежать человеку. Верни.

Лиза наконец смогла закричать и подалась вперед с такой силой, что едва вновь не упала в воду.

Она не помнила, как выбралась на берег. Ноги едва держали, вся одежда промокла до нитки, обувь хлюпала, и кололись попавшие в кроссовки камешки. Грязная, напуганная до полусмерти, Лиза принялась искать оставленную у воды сумку, но обнаружила только рацию без чехла. Схватив ее обеими руками, она огляделась по сторонам. Горло саднило от крика, но Лиза все же позвала:

– Макс? Крис?

Никого. Ее затрясло. Едва справившись с дрожью в руках, она включила рацию:

– Лиса‑3 Лисе‑1, как слышно, вопрос.

Послышался непонятный скрежет, который тут же замолк.

– Лиса‑1, ответьте.

Пытаясь добиться отклика, Лиза заковыляла подальше от озера. Дымка немного рассеялась, но на лес уже опустились сумерки – сизые, глубокие, как морок. Где-то вдали от этого места еще сияло закатное рыжее солнце, но здесь, в объятиях таежного леса, свет пропадал куда раньше.

Она замерла у тропы, по которой они шли с Максом и Кристиной, не зная, что делать дальше. Голова отказывалась думать, а тело пружинило от желания броситься бежать, не разбирая дороги. Она так кричала, что ее, должно быть, услышали другие отряды и уж точно должны были услышать Тимур, Кирилл и Инга, отправившиеся обходить озеро с другой стороны. Водоем ведь не такой большой. Но никто не пришел и не отозвался.

Лиза сделала несколько шагов по тропе, когда рация в ее руке ожила. Ничего не разобрав, девушка попробовала снова:

– Лиса‑1, вы слышите, вопрос.

Сначала она вновь не уловила ничего, кроме помех, но следом отчетливо услышала голос, от которого новая волна дрожи сосчитала все ее позвонки.

– Вспоминай, вспоминай, вспоминай…

Те же слова, что ей говорила старуха, собиравшая чернику. Лиза отшвырнула от себя рацию, как ядовитую змею, и вскрикнула, когда кто-то внезапно взял ее за локоть.

– Какого черта?! – рявкнула Кристина, появившаяся из ниоткуда. – Где ты была? Одному взбрело в голову искупаться, а другой и след простыл! Лесники хреновы!

Лиза увидела рядом с ней бледного и мокрого Макса, который сжимал в руке небольшую металлическую флягу и то и дело припадал к горлышку губами.

– Я? А где вы были? Я звала, – хрипло произнесла девушка.

Кристина собиралась ответить, но Макс перебил, протянув Лизе фляжку:

– Выпей.

– Что это?

– Коньяк. У отца уже давно в половине коллекционных бутылок чай. Давай, на тебе лица нет.

Не в правилах Лизы было пить алкоголь в таких местах, но пережитый ужас вносил коррективы во многие принципы. Коньяк продрал и без того болевшее горло, окутывая его жаром, упал в желудок горячим комом и растекся внутри в одно мгновение. Они присели на сухой участок земли, выбрав, не сговариваясь, тот, что был подальше от воды, и ребята рассказали свою версию событий.

Макс уверял, что видел в воде Нику. Пропавшая девочка сначала звала на помощь, а потом ушла под воду. Парень бросился за ней, но почти сразу потерял ее из виду и не мог отыскать. Решив сказать остальным, он попытался выбраться на берег, но из-за густого тумана потерял ориентацию и забрел в такую тину, из которой насилу выбрался. По его словам, его буквально засасывало под воду, как в болото: уже и с жизнью успел распрощаться, и надоевшую вечными расспросами мать вспомнить. Потом туман очень быстро рассеялся, и он понял, что барахтается у берега, как лягушка. Едва он выбрался на сушу, его нашла Кристина. Она все это время искала их обоих, но только бродила кругами. Оставленная Лизой на берегу сумка попадалась ей снова и снова, но потом куда-то исчезла.

– Там все мои вещи, – сказала Лиза, забирая из рук Макса подобранную им рацию. – Телефон в том числе.

– Связи все равно нет, – ответила Кристина. – Где Тимур и остальные? За это время можно было обойти это озеро по кругу раз пять, мы должны были встретиться.

– Тебя это волнует? – снова отхлебнув из фляги, хмыкнул Макс. – Лес затеял с нами игру, и, боюсь, ее правила нам не понравятся.

– Лес? – Переспросила Лиза.

Макс кивнул.

– Мать всегда говорила мне в детстве, когда мы выбирались на шашлыки или рыбалку, чтобы не отходил далеко от лагеря. Говорила, лес затянет и не выпустит, будешь ходить кругами и видеть всякую бесовщину. Бабка ее много таких историй рассказывала.

Кристина покосилась на него и покачала головой.

– Нет уж, ребят, простите, но в такие бредни я верить не собираюсь. Тебе пить надо меньше, а тебе. – Она указала на Лизу, – не смотреть фильмы ужасов. Я, конечно, тоже успела обделаться, когда вы оба исчезли, но думать, что вас украли русалки или леший, не начала.

– Командование Лисы‑3 вызывает группу, прием, – с шипением выдала рация.

– Тимур! – воскликнула Лиза и схватилась за устройство, как за спасительную нить. – Мы вас слышим, командование Лисы‑3, где вы, вопрос.

– Командование Лисы‑3 Лисе‑1, мы нашли своих, прием, – произнес знакомый голос сбоку, и все синхронно повернули головы на звук, увидев Тимура и Ингу.

– Принято, Лиса‑3, возвращайтесь на базу, как поняли, вопрос, – отозвалась его рация.

– Лиса‑1, возвращаемся на базу. Конец связи.

Тимур опустил руку, которой держал рацию, вдоль тела. Инга рядом с ним перекрестилась и подошла ближе.

– Как вы, ребята, все в порядке? – спросила она. – Хвала богу, мы вас отыскали. Трижды уже здесь проходили!

– Детей не нашли? – Подал голос Макс, проигнорировав ее вопрос.

– Пока нет, – ответил Тимур. – Нам нужно вернуться. У нас внештатная ситуация, стоит проверить рации и немного отдохнуть.

Лиза не произнесла ни слова, скованная тревогой такой силы, что сдавило грудь. Где Кирилл? Она озиралась по сторонам, но нигде его не видела. Он тоже пропал? Как они могут возвращаться без него?

– Выступаем, – сказал Тимур. – Держимся близко друг к другу, видимость ухудшилась.

Девушка опешила и вскочила на ноги.

– Где Кирилл? – спросила она.

– Ты приехала с кем-то? – Повернулся к ней Тимур. – Скорее всего, он в другом отряде.

Лиза совсем растерялась.

– В другом отряде? Но мы же были вместе. И он ушел с вами, когда мы разделились!

– Подруга, ты меня пугаешь, – вмешалась Кристина. – Ты приехала сюда со своим парнем?

– Да! – Лиза потерла лицо руками. – Конечно! Нас ведь шестеро в группе!

– В моей группе Лиса‑3 пять человек, – мрачно отрезал Тимур. – Ты, скорее всего, перепутала. Я бы знал, если бы был кто-то еще. Не первый раз в поисковиках. – Он вдруг сделал шаг к ней и принюхался. – Ты пьяна? По-твоему, мы сюда отдыхать приехали?

Лиза почувствовала себя так, словно он ударил ее наотмашь.

– Нет! Я… – Она посмотрела на Макса, который не спешил уверять главного в обратном. – Я сделала лишь глоток, потому что промокла! Нам нужно найти Кирилла, он шел со мной, я точно знаю! Мы не можем уйти без него!

– От тебя несет спиртным, – сказал Тимур. – Идем, мы теряем время. Крис, следи за ней, не хватало еще потерять здесь пьяного поисковика.

– Не сгущай краски, она правда выпила совсем чуть-чуть, – огрызнулась Кристина в ответ. – Идем, подруга. – Она вздохнула, уже привычным жестом взяв Лизу под руку. – Ты просто сильно испугалась. Я тоже. Вернемся, переоденемся, выпьем кофе, парень твой наверняка волнуется за тебя.

Лиза уперлась ногами в землю, когда девушка потащила ее за собой.

– Я никуда не пойду без Кирилла! Он где-то здесь! И моя сумка! – вспомнила она. – Наверняка он нашел ее и взял. Не могла же она просто исчезнуть, кроме нас, здесь никого!

– Совсем рядом другой отряд, – сказал Тимур. – Твой парень, вероятнее всего, с ними. Мы уходим, хочешь ты этого или нет.

– У тебя есть рация, чувак, – вновь вмешалась Кристина. – Возьми да узнай, есть ли у них кто по имени Кирилл, иначе мы ее с места не сдвинем. Как фамилия у твоего принца? – спросила она Лизу. – И выглядит как?

– Медяников. Темные волосы, глаза карие… Высокий, – пробормотала Лиза.

Тимур со вздохом достал рацию и произнес:

– Лиса‑3 Лисе‑5, как слышно, вопрос.

– Лиса‑5 Лисе‑3, слышим вас, прием.

– В вашей группе есть молодой человек по имени Кирилл Медяников, вопрос. Его ищет девушка, она с нами, прием.

Несколько мгновений рация молчала, но потом им все же ответили:

– Есть Кирилл. Фамилию не уточнял. Сейчас узнаю.

Рация зашипела и замолкла, потом выдала какой-то набор слогов, которые невозможно было собрать в понятные слова.

– Вас плохо слышно, Лиса‑5, повторите, прием, – сказал Тимур.

Ответом была тишина.

– Вот зараза, – пробурчала Кристина. – Теперь мы еще и без связи.

Лиза вытащила свою рацию, но результат был таким же. Ни голосов, ни помех.

– Надеюсь, теперь все согласны с тем, что нам нужно идти? – спросил Тимур. – Выступаем. Держитесь рядом.

– Точно он с ними, – попыталась подбодрить Лизу Кристина. – Дойдем до места сбора и все узнаем. Если бы потерялся кто из поисковиков, о таком бы давно сообщили.

Оставалось надеяться на это. События последних часов совершенно сбили Лизу с толку. Начинала болеть голова. От выпитого на голодный желудок коньяка и волнения мутило. Девушка не могла поверить, что перепутала что-то. Кирилл точно был с ней в отряде, они бы просто не согласились идти в разных. Единственным объяснением могло служить то, что он тоже потерялся и просто прибился к другой группе, но почему в таком случае ни один поисковик в Лисе‑3 не знал, что он изначально был с ними? Это просто не укладывалось в голове.

Лиза машинально переставляла ноги, не обращая внимания на мерзкое хлюпанье своих кроссовок. На нее навалились чудовищная усталость и апатия. Пропавших детей так и не нашли, Кирилл неизвестно где, а глава поисковой группы думает, что она легкомысленная выпивоха, приехавшая сюда для развлечения. Сложно было вспомнить, когда она чувствовала себя хуже.

Где-то через полчаса, когда они пробирались через черничные заросли, пошел дождь. Кристина выругалась, сказав, что теперь у них просто полный набор дерьма. Темный лес стал еще более мрачным, и даже свет от их фонарей не делал его приятнее. Мох скользил и чавкал под ногами, кусты цеплялись за одежду.

Не стоило ехать сюда. Лиза не признавалась в этом Кириллу и даже самой себе: да, она действительно хотела вернуться в историю их детства, потому что годами смутные воспоминания не оставляли ее в покое. Она думала, может, если увидит подобное с другой стороны, с той, где ищут, зовут, места себе не находят от волнения, надеются и молятся, поймет, почему когда-то мать так горько плакала, хотя нашла дочь. Почему запретила ей после говорить о Кирилле. И почему сама даже ближайшим родственникам не рассказывала о том, что случилось. Будто это было чем-то постыдным. Страшным и тайным. Семейное табу – так назвал это психотерапевт, к которому Лиза отходила несколько встреч и бросила, не найдя в разговорах о своей жизни никакой отдушины.

Напрасно она затеяла все это, втянув за собой еще и Кирилла. Хотелось найти детей, выбраться из леса, встретить рассвет у дороги и, успокоившись и подумав, дать объяснение тому, что с ними произошло. Макс мог прикладываться к этой своей фляге и до того, как угостил Лизу, так что неудивительно, что ему что-то померещилось в озере. Кристина сама сказала, что ничего странного не заметила, простое невезение. Сама же Лиза всего лишь наткнулась в лесу на безумную старуху. Что же до озера… Она споткнулась и упала, на время потеряв ориентацию. Запуталась в этом оранжевом жилете, испугалась, словила паническую атаку. Все объяснимо.

Девушка потерла пальцами свежие царапины на запястье. Их щипало от влаги и неприятно тянуло. Скорее всего, она за что-то зацепилась, пока барахталась в воде, только и всего. Повезло, что не потеряла браслет.

Кристина все время шла рядом с Лизой. Макс держался поближе к Инге и подальше от Тимура, и девушка прекрасно понимала, по какой причине – боялся, что тот и от него почует запах спиртного. Они практически не разговаривали. Внезапно Кристина остановилась и нахмурилась.

– Что такое? – Вяло спросила Лиза.

– Я что-то слышала. Кажется, детский крик! Ника!

– Лиса‑3 всем отрядам, работа на отклик, – сказал Тимур в рацию, но та так и не ожила.

– Ника! – Кристина отпустила локоть Лизы и стала быстро удаляться в сторону.

Все последовали за светом ее фонаря, потому что двигалась девушка очень быстро, почти бегом. Лиза ускорила шаг, но вскоре поняла, что дрожащий свет исчез. Впереди была только лесная чаща.

– Кристина! – крикнула она. – Эй!

– Крис! – позвал Тимур.

– Может, теперь скажете, что ее тоже не было в отряде? – с мстительной злостью уколола главного Лиза. – Кристина!

Слух уловил хруст ветки впереди, и девушка пошла на него. Дождь усиливался, и видно стало совсем плохо, фонарь мало спасал. Лиза мельком увидела оранжевый жилет между ветвей и поспешила туда, не переставая звать Кристину. Она побежала, чтобы догнать исчезающую среди ветвей фигуру, но кто-то вдруг поймал ее за руку.

– Герда.

– Это ты! – От облегчения у Лизы едва не подкосились ноги, и она тут же обняла Кирилла, прижавшись к нему всем телом. Знакомый запах затопил ее, укрыл с головой, как одеяло, и в груди мгновенно потеплело. – Куда ты пропал? Столько всего случилось!

Кирилл отпустил ее и кивнул.

– Много случилось, ты права.

– Почему ты без фонарика? – Лиза обвела своим вокруг и встревожилась, когда не заметила никого из группы. – Кажется, мы потерялись. Ты не видел Кристину?

– Нет. Лиза, послушай меня.

Девушка опустила руку с фонариком вдоль тела. Она не очень хорошо видела его лицо в густых сумерках белой ночи, но светить ему в глаза не хотела.

– Помнишь, как в детстве на Ивана Купалу? Такой же был ливень, – сказал Кирилл, держа ее за плечи. – Ты вся продрогла, выбилась из сил, мы шли вдоль реки, потому что я говорил, что так больше шансов встретить кого-то из туристов или рыбаков.

Лиза нахмурилась. Голова разболелась еще сильнее. Она мысленно дала себе обещание, что, как только они вернутся, попросит у медиков таблетку обезболивающего и выпьет столько горячего кофе, сколько сможет в себя впихнуть.

– Помню, – ответила девушка. – Там был крутой обрыв, и я боялась, что мы упадем.

– Верно. Лиза, ты помнишь, что было потом?

– Смутно. Помню, как ты рассказывал мне про Герду, чтобы я перестала трусить и представляла себя такой же отважной и сильной, как она. Вот только это ты был таким. – Лиза грустно улыбнулась и постаралась заглянуть Кириллу в глаза, но тот отвел взгляд. – Не Герда спасла нас, а Кай. Прости, не нужно было приезжать сюда. Крис права, хреновый из меня лесник вышел. Я всего боюсь, я даже какую-то бабку с черникой испугалась…

– Ты должна вспомнить, Лиза. Лес не отпустит вас, пока ты этого не сделаешь, – с болью в голосе произнес Кирилл.

Что она должна вспомнить? Девушка перевела взгляд ему за плечо. Стена дождя, заросли, черные стволы деревьев – все, что она смогла увидеть. Ночью в лесу очень страшно. Мерещится то, чего нет: длинные тени, напоминающие силуэты чудовищ и уродливые крючковатые пальцы, чьи-то зовущие голоса, которые только сбивают и заставляют плутать, не находя выхода. В непогоду ночь кажется бесконечной, а надежда на спасение тает. От страха и одиночества можно сойти с ума. Если бы Кирилл не разговаривал с ней тогда, не вел ее, не отвлекал своими историями, Лиза так и осталась бы в том проклятом лесу.

Сердце быстро забилось и подскочило к горлу – девушка почувствовала, что ее может стошнить. Вискиґ сдавило разгорающейся мигренью.

«Вспоминай, вспоминай, вспоминай».

– Что ты такое говоришь? – Произнесла она, хотя губы едва ее слушались.

– Ты боялась, что мы в темноте сорвемся с обрыва, и что я предложил? – спросил Кирилл.

– Я… Ты сказал, что сам пойдешь у края. Тропа была узкая, а у меня болела нога. Ты шел рядом и держал меня под руку.

– Ты подвернула ногу, зацепившись за корень, поэтому хромала. Я держал тебя, но оступился сам, – продолжил Кирилл.

В ушах противно зазвенело. Лиза помотала головой.

Ее старший друг всегда был таким храбрым. Лазил за ее кошкой на дерево, заслонял Лизу собой, когда они проходили мимо бродячих собак в деревне, рассказывал ей всякие страшилки, пока они сидели у бабушки во дворе под яблоней, а потом сам же успокаивал ее, когда она боялась идти спать. Шел вдоль обрыва, крепко держа ее под руку, а где-то внизу плескалась холодная река, омывая острые камни…

Лиза с усилием сглотнула.

– Я не помню этого. Зачем ты вообще завел этот разговор сейчас? Пошли, нам нужно вернуться…

– Лиза, я упал, – громче, но все так же печально произнес Кирилл. – Я упал с обрыва и разбил голову о камни.

Тогда она так кричала, что сорвала горло. Было так темно. И на ее зов никто не отвечал, только шумела и шумела проклятая река, пока Лиза искала место, где слезть с чертовой тропы и спуститься.

– Ты спускалась и спускалась вниз, чтобы найти меня, а когда нашла, не сумела поднять. Моя кровь была везде. Ты вся была в ней, – прошептал Кирилл, словно продолжая вереницу мыслей за нее.

«Кровь была, кровь. Много крови», – вторил в голове голос старухи, собиравшей чернику в лесу.

Лиза отпрянула, водя руками по своим предплечьям, словно пытаясь стереть с них что-то. Она зажмурилась, чувствуя, как горячие слезы обожгли веки.

– Вспоминай. Лиза, ты должна. Это не я рассказывал тебе про Герду, это ты думала о ней, стараясь найти в себе силы выбраться из леса в полном одиночестве.

– Нет…

– Когда ты вернулась, мать запрещала тебе общаться со мной, потому что ты снова и снова повторяла, что говоришь с покойником.

– Замолчи! – что есть силы закричала Лиза, едва не вырывая клок волос, так крепко она вцепилась в свои мокрые пряди.

– Тогда меня забрал Лес, – грустно и тихо произнес Кирилл не громче шелеста срывавшегося с неба дождя. – А то, что принадлежит Лесу, не может принадлежать человеку. Не может принадлежать тебе.

Лиза горько заплакала. Мир пошел трещинами, как тонкий весенний лед. И она была в шаге от того, чтобы провалиться в стылую воду и не найти под ногами дна. В их отряде Лиса‑3 действительно было пять человек, ее парень не ходил с ней на поиски пропавших детей, потому что она приехала сюда одна. Смятые простыни в ее пустой квартире, питерский двор, дышавший утренней тишиной, средство от комаров, которое она купила в круглосуточном ночью, когда решила записаться в поисковики…

Психотерапия помогала, и в этом была причина, по которой Лиза решила бросить посещать врача. Не хотела оставаться одна. И все это началось снова, едва она увидела поздно ночью объявление о пропавших в лесу детях. Всю жизнь она пыталась переписать эту ужасную историю заново, прожить ее по-другому, оказаться там, где ее друг не погиб, но реальность всегда вмешивалась, не давая ей права на иную судьбу.

Кирилл снова взял ее за плечи и поцеловал в лоб. Его губы были холодными, как снег.

– Пришло время. Прощай, Герда. Твой Кай все же сумел собрать слово «вечность», и это порядок, который ты не можешь изменить. Я скажу тебе, что нужно делать.

* * *

– Забери свое и отпусти живых, – прошептала Лиза, облизнув соленые от слез губы.

Браслет из тугих красных нитей лег в траву у тропы, и она едва уговорила себя разжать пальцы и убрать руку. Кирилл сказал, чтобы после она шла и не оглядывалась, пока не выйдет к штабу поисковиков. Лес отпустит и ее, и ее отряд. Она не должна никого звать, искать или останавливаться, лишь идти вперед, кто бы ее ни окликнул.

И Лиза шла. Не разбирая дороги, не пробуя связаться с кем-то по рации и ничего не чувствуя, кроме пустоты. Узел в ее груди ослаб, и она боялась, что просто упадет без этого внутреннего ощущения, что ее держит что-то, что давало ей опору. Лес больше не пугал ее. Ее пугала жизнь, в которой придется признать свою вину, свое одиночество и научиться идти дальше с этой болью. Пугала до немоты и мрака перед глазами.

Она прибыла к месту сбора на рассвете. Тимур, стоявший у машины полиции, заметил ее и проводил встревоженным взглядом. Кристину в компании Макса Лиза заметила около походных столиков, на которых были хаотично рассыпаны пакетики с кофе, чаем и сахаром. Девушка хотела подойти к ней, но Лиза махнула рукой, показав, что скоро вернется. Она не знала, что ей теперь делать, но собиралась выпить кофе, потому что это был единственный план, который крутился в ее голове, пока она шла по лесу. Оставалось только раздобыть кипяток.

Когда волонтер наполнил стаканчик из термоса до краев и протянул Лизе, ее вдруг окликнули:

– О, хвала господу! – Торопливо подошедшая Инга положила руку ей на плечо и сжала его пальцами. – Я беспокоилась за тебя.

– Спасибо, – слабо улыбнулась Лиза.

– Детей нашли! Ты в курсе?

– Нику и Павлика?

– Да! Бог услышал наши молитвы! Они в порядке!

Бог услышал?.. Или Лес?

– Я очень рада, – тихо произнесла девушка, на деле не чувствуя ничего, даже крошечной искры тепла в онемевшем теле.

– Их родители скоро будут здесь, они были во втором поисковом отряде, как раз возвращаются. Ты дождешься? – Продолжала щебетать женщина.

Лиза покачала головой.

– Пожалуй, я поеду домой.

– Поезжай, – кивнула Инга, вдруг перестав улыбаться, наклонилась ближе и зашептала ей на ухо: – Дитя, покойник за тобой стоит. Не оглядывайся и не зови, а в город вернешься, ступай прямиком в храм. Не бойся и молись, храни Господь твою душу.

Она резко отстранилась и отошла к другим волонтерам. Только в этот момент Лиза поняла, как сильно обжигает ее пальцы пластиковый стаканчик с кипятком.

* * *

Лиза проснулась на закате и привычно потянулась к тумбочке, чтобы взять свой телефон, когда вспомнила, что купила новый взамен тому, что потеряла в лесу, но еще не распаковала его и не вставила сим-карту. Коробочка валялась на полу у окна. Она не ожидала, что так устанет и проспит весь остаток дня.

Поднявшись, девушка занялась телефоном. Сняла пленку с экрана, наклеила, провозившись какое-то время, чтобы не было пузырьков воздуха и мелкой пыли, защитное стекло. Подождала, пока синхронизируются контакты, хотя помнила мобильный матери наизусть. Старый номер Лиза решила не восстанавливать, так что отправила ей сообщение с новым. Мама прислала в ответ фото клубничной грядки. Бабушка умерла десять лет назад, но принадлежавший ей когда-то огород выглядел все так же благодаря стараниям родителей.

Они не списывались больше трех месяцев.

Рассмотрев все детали на снимке, Лиза разрешила себе обвести комнату взглядом. Одинокая чашка из-под кофе, которую она не помыла еще прошлым утром, стояла на журнальном столике. Недочитанная книга с торчавшей из страниц закладкой лежала рядом. Мягкая обложка загнулась с одного уголка.

Кирилл всегда ругал ее за такое небрежное отношение к книгам.

Лиза больно ущипнула себя за предплечье и поморщилась. Глубокие следы, словно от когтей, на пустом запястье обнимали руку, как браслет.

Сдавшись, девушка наспех собралась и вылетела из квартиры, будто за ней гнался сам дьявол.

Без всякой цели она бродила по центру, который наводнили в летний сезон туристы. Был поздний вечер, но солнце еще разливало медные лучи с горизонта, делая Петербург сказочным городом с открыток и календарей. Лиза брела и брела вперед, не глядя в телефон и не затыкая уши музыкой. Разбираться с новым гаджетом и восстанавливать приложения совершенно не хотелось, к тому же обычный людской гомон казался чем-то, что прочно удерживало ее в реальности.

А та продолжала идти трещинами, грозя разбиться на осколки и погрузить Лизу в ледяную воду, из которой она уже никогда не сможет выбраться.

Купола Никольского собора сияли золотом. Девушка поняла, что вышла к Пикалову мосту, который был знаменит тем, что с его середины можно было насчитать, не сходя с места, семь мостов в зоне видимости. Если сделать это, таинственное Семимостье исполнит твое самое заветное желание.

Лиза перегнулась через парапет, всматриваясь в темную воду канала. Подняла глаза и увидела первый мост. Повернув голову, наткнулась взглядом на второй, а чуть дальше – на третий. Сама не заметила, как досчитала до семи, медленно поворачиваясь вокруг своей оси.

– Девушка! – окликнул мужской голос.

К ней подошел незнакомец средних лет в серой ветровке. Через его плечо был перекинут одной лямкой потрепанный рюкзак.

– Вы обронили.

Лиза уставилась на его ладонь, на которой маленькой змейкой свернулась плетеная фенечка из черных нитей. Она помотала головой, силясь проглотить вставший в горле ком.

– Это не мое.

– Точно ваше. Из кармана выпало только что. Ну, как знаете, – пожал плечами мужчина и положил украшение на парапет перед ней. Поправив рюкзак, он скорым шагом пошел в сторону собора.

Лиза сжала парапет пальцами. Посмотрела на браслет, который притягивал ее, как магнит.

Кирилла с ним похоронили.

Именно это ей втолковывала мать, убеждая ее снять свой – красный.

Девушка снова перевела взгляд на золотые купола Никольского собора. Инга велела ей не оглядываться, молиться и ждать, что Господь спасет ее душу. Она не заметила, как пальцы уже начали перебирать тугое плетение браслета, и от прикосновения к этим нитям в ней рождалось сладкое чувство, будто она вернулась домой.

Налетел порыв ветра, и в его шепоте Лиза четко услышала, как кто-то зовет ее по имени снова и снова. Выдохнув и прикрыв на мгновение глаза, она с улыбкой обернулась.

Дарья Раскина

На ту сторону болота

– Потеряешь ты сына, Марька, – тянет бабка злорадно, шумно сербая чабрец из сколотой кружки. – Упустишь.

«Так-так-так», – соглашается нож, стуча по доске, и Марьяна откладывает предателя, принимаясь рвать крапиву руками. Зелено-бурые клочья сыплются в кастрюлю мятыми кружевными юбками. Кожу щиплет, но сквозь мозоли почти не больно, Марьяна привыкла.

– Типун тебе, старая, – бросает она, вытирая руки о перепачканный передник. Пальцы цепляются за край одежды, щекочут бахрому ниток. Марьяна склоняется над пузатым бидоном и кряхтит, заливая мутную воду в широкий эмалированный таз. Бабкины глупости ей слушать некогда: лето на исходе, а погреб и на треть не заполнен. Чем кормиться зимой? Маринованными сказками? Она косится на часы на стене, морщится от ворчливого сербанья за спиной: – Заскучала? Каштаны вон из банки пощелкай, зубы займи.

Девятый десяток бабке, а во рту все еще медвежий капкан. Сохранила зубы крепкими и острыми. Лучше бы мозги.

– Оставь мальчишу в покое. – Марьяна опускает таз на печку, подбавляет поленьев и возвращается к столу. Снова берет нож. – Куда он денется?

– Ну вот сейчас он где? – Старуха покрякивает и скрипит, словно застрявшая зерномолка. – На болото опять потащился? Сколько можно духов испытывать? Говорю тебе, видели опять огоньки, там, где деревню затопило. Значит, нечисть поднялась. Опасно там, утащат парня, и пикнуть не успеет.

«Так-так-так, – стращает под руку нож-изменник, – так-так-так».

Марьяна заправляет под косынку выбившуюся прядь черных волос.

– А кто виноват? Сама в глупости эти веришь и Ваньке небылицы наплела. Вот он и таскается по болотам в поисках твоей нечисти. Потонет – пусть по твою душу выть приходит.

– Не потонет, – вздыхает бабка, – а сгинет. На ту сторону болота перейдет.

Марьяна замирает.

– Ты чего мелешь, старая? – Так бы и набила бабке полный рот крапивой.

Бабка смотрит в ответ, и серая муть в выцветших, словно вымерших глазах прихватывает позвоночник холодом. Давно не всплывало столько правды в рассеянном взгляде. Вот ведь ведьма.

– Погоди ты гавкать, – шепчет старуха, и ее сморщенные, пожелтевшие от табака губы трясутся. – Скажи лучше, когда он про свою Лесечку в последний раз говорил.

Грохот и звон. Со стены упали часы. Марьяна вздрагивает и долго рассматривает осколки стекла от циферблата. В них отражается ее собственное побелевшее лицо.

Подняв часы, она вешает на место то, что уцелело. Подумаешь, что сломались. Время они и прежде не показывали, да уж больно красивые, с кувшинкой.

– Да ты чего, лет десять уже ни слова… с тех пор, когда я его, ну… – Она разводит руками и чувствует, как ладони горят, вспоминая давние отчаянные оплеухи.

Бабка хмурит те места, где в молодости были брови.

– Заткнуть-то ты его тогда заткнула, а откуда знаешь, что из головы нечисть прогнала?

Марьяна сжимает крапивный стебель так, что ладонь немеет.

– Да бред это все, выдумки. Нет никакой Лесечки и не было никогда.

– А пошто отхлестала тогда мальчонку? Почему запретила на болото ходить? Имя говорить?

– Да потому что надоело! Как лето приходит, так он мне всю плешь Лесечкой своей проедает. То в прятки они играли, то в салочки – сколько можно выдумывать? Гиблое же там место, кроме трупов и нет никого.

– А если есть? – Бабка достает из тряпицы сухую табачную стружку и сует за нижнюю губу. Зубы тут же окрашиваются ржавчиной. – Если огоньки и вправду предвестники нечисти? Если та самая Лесечка и вправду чудище, что заманивает добрые души? Ты послушай, говорят же, стоит только надеть одежду, что такая вот Лесечка принесет, – и…

– Хватит! – Марьяна стучит метлой и идет прибирать осколки, но по пути шипит бабке: – Я сына никому не отдам.

Сзади слышны шаги – тихие, словно шерстяные, но Марьяна слышит. После бабкиных слов она вообще один сплошной нерв.

– Ты куда? – Требует она у тени, жмущейся за мешки с сушеным ковылем.

Ишь, вырядился. Футболка, штаны – все чистое, разве что под горлом пара дырок-горошин.

У Вани на лице – не вина, а досада, что поймали. Скрывает лицо за льняными прядями, прячет зеленые глаза. Красивый сын вырос, вымахал, вытянулся борщевиком, а в голове как был наивной купавкой, так и остался. Все по взгляду прочитать можно.

– Я недалеко, – врет он неловко и подходит к столу, сгребая пучок крапивы в карман.

– Это зачем?

– Голодный.

Еще недавно Марьяна бы отмахнулась, но сейчас даже мелкая ложь колет под сердцем.

– На болото не ходи.

– Ладно, мам.

Слишком быстро согласился.

– Не ладно-мамкай мне тут. – Марьяна поднимает руку, чтобы обнять, но ладонь сама складывается в оплеуху. – Хватит по топям скакать, ясно? Угробишься – на кого я хозяйство оставлю? А ну клянись святой! Что на болото не пойдешь, что на огоньки не поведешься, что нечисть выглядывать не будешь – клянись!

Икона разбита, и она подсовывает ему под губы цепочку с шеи.

– Клянусь. – Ваня клюет серебряшку и прыскает за дверь – так быстро, что не разглядеть: левая рука у него за спиной сложена просто в кулак или наперекрест пальцами.

* * *

Болото – огромный глаз великана посреди леса: по кромке – зеленоватая ряска, а в середине – черный зрачок. Топь.

Ваня хлюпает босыми ногами, между пальцев мокро и вязко – но на душе еще хуже. Тут главное не останавливаться. Решил – значит, иди.

Все кочки знакомы, но он все равно трогает каждую пяткой на прочность: болото любит играть. Вот вчера здесь был твердый холмик, а сейчас – дыра, прикрытая мхом и пушицей. Ваня знает правила болота, и главное из них – правила меняются. Болото – своенравная хозяйка.

Темнеет. Здесь всегда темно. А еще с каждым шагом все тише, будто звуки тоже тонут, уходят под толщу черно-грязной жижи. Даже изумрудные змейки, скользящие из-под ног, не шипят, не шуршат, не шелестят травой – юркают под воду абсолютно бесшумно. Слышно только сбивчивое дыхание Вани. Он здесь один живой.

Сухие деревья обмотаны туманом, будто обрубки ног – ватой. То тут, то там залысины болота прерываются камышом и багульником. Высокие стебли стоят прямо, не тревожимые ветром, и пахнут сладко-могильно, словно натертые ладаном покойники.

Ваня идет осторожно, вглядываясь в безжизненную поверхность воды. Иногда в глубине мелькает что-то белое. Но пока можно убедить себя, что это рыба.

Вдалеке – первый огонек-проводник. Он подпрыгивает в нетерпении, кружится, мигает. Он ждет и манит. Он ведет. Наконец-то.

Ваня делает торопливый радостный шаг – и оступается. Пальцы скользят по мясистым листьям, удержаться не за что, он теряет опору и проваливается по колено. Вода густая, с комками, будто овсяная каша, и Ваня чувствует, как щиколотку облепило холодными жгутами, и тянет глубже, глубже, а твердого дна все нет.

Сбоку из земли торчит коряга. Это корень черной ольхи, скользкий, влажный, но крепкий. Ваня цепляется в последний момент. Мышцы деревенеют, сердце заходится, тело обдает волной пота. Ваня скрипит зубами, вытягивая себя на поверхность. Тяжело плюхается на кочку, а потом сидит, глядя на обляпанную штанину и почерневшие от едкого сока ладони.

Вдалеке загорается новый светлячок. Скорее, скорее.

Теперь Ваня старается не отвлекаться, ступает торопливо и упрямо, но белое шевеление под водой все ближе. И нет, это не рыба. Из-под мутной толщи на Ваню смотрят человеческие глаза. А потом к нему тянутся руки. Серые, мокрые, они хватают за щиколотки, цепляют штанины, подворачиваются под ноги. Ваня знает, на ощупь они как ножки червивых грибов, плоть разваливается, стоит только тронуть, зато кости – стальные, не перебить. Он тянет из кармана крапиву.

– Мертвая плоть – сиречь [14] замершая, – поучает он, раздавая щедрые удары. – Умершему – покой, живому – тревоги. На дно упал, там и утихни. Во имя святое, отпусти!

Что работает лучше – священные слова или ожоги, неясно, но руки нехотя опадают, клацая напоследок когтями. Ваня утирает лоб и встает прямо.

Совсем рядом мерцает третий огонек.

Он нежно-голубой, яркий, и он скользит через потопленную деревню. Между сгнившими домами. Мимо воняющего гнилью колодца. Под упавшими крестами.

Наконец, за сгоревшей церквушкой – поляна. Там, в окружении пляшущей гирлянды огоньков, под древним дубом, сидит Леся. Давно ждет, наверное. Заснула. Спиной опирается на ствол, голова запрокинута, темные волосы слились с корой.

Ваня крадется ближе, опускается на колени и разглядывает спокойное лицо. Он не в первый раз видит Лесю спящей. Каждый раз, когда удается проснуться раньше, он тихо лежит и смотрит, разглядывает удивительные, иномирные черты. Все вроде бы обычное, и теплые руки, и темные глаза, и смешные веснушки, но есть в ней что-то другое, таинственное, от чего одновременно хорошо и страшно.

Бабка зовет ее нечистью – а для Вани на всем свете нет никого чище.

Ваня садится рядом – и Леся открывает глаза. Улыбается сонно, тепло.

– Ваня… – Кладет руку на грудь, тянется ближе.

Дыхание стынет в горле.

– Давно ждешь?

Плечи под его ладонями дергаются вверх-вниз.

– Главное – дождалась. – Леся ведет по футболке вверх, до шеи, и останавливается, гладит подушечками пальцев по губам. – Ты готов? Пойти со мной? Последний день лета, завтра меня не будет…

Ваня кивает.

– Готов.

– Тогда… – Лесины глаза блестят не хуже огоньков-проводников. – Держи, я принесла одежду…

Темнота сгустилась, видны лишь тени, и Ваня целует щеки, лоб, улыбку – обрисовывает любимый образ по памяти.

Выровняв дыхание, он берет в руки темную футболку. Она пахнет Лесей, ее тайной. Странным и пугающим новым миром. Скоро Ваня станет его частью.

* * *

Когда часы снова падают со стены, прямо в таз с рассолом, Марьяна не выдерживает. Кинув один взгляд на бабку, она хватает нож и бежит к дверям. В груди горит, будто куст крапивы пророс прямо в легких.

Марьяна бежит быстрее. По пути срывает косынку, и волосы, вздыбленные ветром и страхом, полыхают в темноте, словно почерневшее пламя.

У самой кромки болота она на секунду замирает, будто в раздумьях, а потом решительно ступает на кочку. Перепрыгивает на другую. Двигается быстро, уверенно и ни разу не ошибается, земля сама выпрыгивает ей под пятки.

Время на исходе, и Марьяна вглядывается в темноту, но предатели-огоньки молчат, скрывая беглецов. Зато под водой уже мелькают белые тени.

С тихим бульком из глубины поднимаются трухлявые руки – тянутся к Марьяне, хватают ноги под юбкой и тянут. Нет, толкают, показывают путь. Вправо и вперед. Марьяна бежит туда.

Чем ближе та сторона болота, тем ей тяжелее дышать. Вот останки деревни, а за ними – поляна. В хороводе огоньков видны два силуэта. Справа – нечисть, что хочет украсть у нее самое дорогое, а слева – Ваня. Он по пояс голый, вертит в руках чужую футболку, но и этого достаточно: Марьяна не видит его лица. Оно размыто, словно краска, стертая тряпкой.

Марьяна цепенеет от злости.

– Стой! – кричит она страшным, вороньим криком.

Нечисть замирает, отступает, Ваня бросается вперед, заслоняя.

Боятся. И правильно. Марьяна сейчас страшна. Ветер рвется с волос, болото бурлит и идет крупной рябью, в воздух поднимает вихрем листья, мох, сухие ветки.

Марьяна идет вперед, и с каждым ее шагом из воды встает новая белесая тень. Мертвяки за ее спиной качаются и глухо стонут от голода. Они всегда голодные. Сегодня попразднуют.

– Перестань! – Ваня бросает футболку на землю, и теперь видны льняные волосы и зеленые глаза. – Не тронь ее!

Марьяна зла, очень зла, в тысячу раз злее, чем десять лет назад, но слова бабки засели прочно: «Заткнуть-то ты его заткнула, а как знаешь, что из головы нечисть прогнала?» Нет, в этот раз она будет умнее.

– Ванечка, – зовет она ласково, сбавляя болотный хаос. – Милый, пойдем домой.

Ваня смотрит из-под светлых бровей:

– Я уже решил. Я уйду с ней.

Глупый, глупый мальчишка. В груди вспыхивает пламя, но Марьяна топит его спокойствием. Топить она умеет.

– Да посмотри же, она – нечисть. Уведет тебя, удержит силой, погубит.

– Это ты посмотри! – Ваня тычет ей за спину. – Ты-то скольких погубила? Целую деревню угробила, кто тут нечисть? А про силой удерживать – сколько ты бабку отпустить не можешь? Ей лет сто здесь не место.

Марьяна сжимает кулаки.

– Люди хотели осушить болото, что мне, молчать надо было? Позволить им уничтожить наш дом? А что до бабки, так она вроде не жалуется, на тот свет не жаждет.

– А я? – хрипит Ваня. – Как зверек тебя слушаюсь. Всю жизнь на болоте: одежда, игрушки, все у мертвых отобрано. Ничего своего.

– После меня все болото будет твоим!

– И что мне с ним делать? Крапиву солить и людей топить? Стать тобой? Не хочу!

В тихом и нежном мальчике сейчас видна сила. Каким бы он был хозяином болота!.. Тот характер, что Марьяна мечтала увидеть в сыне, теперь оборачивается против нее. Обида щиплет горло.

– Да чего же ты хочешь?

– Стать человеком. – Ваня оглядывается на фигуру за спиной. – Быть с ней.

Глупый, глупый мальчишка.

– Там город, там люди, ты ничего не знаешь!

– Я помогу. – Нечисть рядом выступает в свет огоньков, и Марьяна впервые видит ее, ненавистную Лесю. – Я буду рядом. Документы, жилье, работа, мы все сделаем.

Сделают они.

Схватить бы поганку за волосы, ткнуть головой под воду и смотреть-любоваться, как таращатся темные глаза, как ширится в беззвучных криках рот, как синеет загорелая кожа.

Только поздно. Сколько они, с самого детства вместе? Хранили свою тайну, прятались и от людей, и от болотных. Ни редкие встречи их не разняли, ни мертвяки, ни взросление. Что тут Марьяна может? Она смотрит в темные глаза, и в них и вправду много любви. Но ведь человеческая любовь быстротечна. Как и жизнь.

А вот Марьяне теперь вечность жить со страхом. Она смотрит на сына:

– Вернуться не сможешь.

– Я справлюсь, мам, – шепчет Ваня. И помявшись, добавляет: – Я тебя не забуду.

Сзади глухо стонут голодные трупы. Внутри у Марьяны все болит, будто она сама сейчас превращается в мертвяка. Она подходит ближе, сует сыну под губы цепочку со святой болотницей, а потом поднимает с земли перепачканную одежду.

– Иди, – говорит она, и все вокруг успокаивается. Белесые тени уходят под воду, ветер стихает, листья, шурша, опадают на мох.

Ваня надевает чужую футболку, и теперь перед Марьяной двое живых со стертыми лицами.

Рядом с ней шорох.

– А я говорила… – кряхтит бабка, цокая языком о желтый зуб.

Вот ведь ведьма.

– Тебя никуда не отпущу, – говорит Марьяна строго.

Бабка сплевывает табак.

– А я никуда и не собиралась.

Они стоят бок о бок и смотрят, как двое людей, держась за руки, уходят прочь.

На ту сторону болота.

М. Друян

Стая

Жара и бабушка действовали сообща – с каждой минутой оставаться в квартире было все сложнее. С самого утра на кухне происходил какой-то нездоровый кипиш. Гремела посуда, по старому паркету громко ерзали табуретки, а вонь стояла такая, будто кто-то взял блевотину, пот и кислое пиво, слил это в одну кастрюлю и забыл на плите.

Если бы Сереге не надо было уходить, он просто подождал бы, пока бабушка устанет и сама угомонится. Вот только Серега спешил, а бросать ее наедине с включенной плитой не хотелось.

Он вошел на кухню, решительно обогнул бабушку и распахнул окно. Старый термометр, прибитый к раме и многократно вместе с ней окрашенный, показывал плюс тридцать пять. Но ворвавшийся в кухню воздух все равно показался свежим.

– Ба, ты чего здесь? – спросил Серега, выдержав неуверенную паузу.

Бабушка рассеянно повернулась на голос и просияла.

– Ой, Павлик. А я тебе решила голубцов сготовить. Давно, думаю, что-то не было голубцов.

– Ага, давно. – Серега приблизился к плите и заглянул в кастрюлю через бабушкино плечо. Там, в серой кипящей воде, кувыркалась старая половая тряпка и содержимое мусорного ведра.

– Мой руки, обедать будем. – Бабушка крутанула на плите ручку и принялась собирать грязную посуду.

Пройдя несколько раз мимо окна, она вдруг остановилась и выглянула на улицу. Пользуясь моментом, Серега поспешил перекрыть газовую трубу.

– Ты гляди, опять сидят. – Она сплюнула в сердцах и задернула пыльную занавеску, – соседи только отца твоего бояться перестали, царствие ему небесное. Ребятишек на улицу стали отпускать. А вон уже новая стая под окнами.

Отца не было уже десять лет. Ребятишки, о которых говорила бабушка, выросли. Из открытого окна доносилось визгливое ржание и бряканье пластмассовых костей о деревянную доску. Пацаны играли в нарды.

– Сережа, ты ведь с оболтусами этими не дружишь? – Бабушка по обыкновению не сделала паузы, чтобы внук ответил. Стащила с ноги носок и энергично принялась протирать стол. – Нормальные люди стремятся, развиваются… Что, я что-то не так говорю?

Бабушке можно было не отвечать. С такими разговорами она отлично справлялась без Серегиного участия. Он снял с холодильника припрятанную от бабушкиного кулинарного рвения тарелку и сунул ложку подсохшей гречки в рот. Вообще бабушка у них в квартире была чем-то вроде сломанной радиоточки, которая сама прыгала с одной программы на другую. Но все равно он терпеть не мог, когда она называла его Павлушей или Павликом. Непонятно, как в его возрасте сносил это отец. Что до развития, так последние десять лет в их просторной, постепенно обрастающей грязью квартире развивался разве что бабушкин маразм. Даже мамино пьянство, достигнув критической отметки, откатилось немного назад и давно не ставило новых рекордов. Теперь мать пила только первый день выходных. На следующее утро она похмелялась, а потом с вечера заступала на сутки. После суток мать неизменно возвращалась тихая, трезвая, с кротко позвякивающим пакетом, отдавала бабушке то, что осталось от суточной получки, и шла отсыпаться. Потом трехдневный цикл повторялся.

Серегу такая ее преданность режиму скорее радовала. Когда мама еще пыталась с собой бороться, все складывалось куда хуже. Пару раз он ловил ее в окне, регулярно отбирал спрятанные в кулаке колготки, когда она, пьяная, воровато-таинственная, кралась мимо его комнаты к ванной. А когда мама впервые по-настоящему ушла в запой, из дома исчезли даже те небольшие деньги, которые в ту пору еще заносили по делам мертвого отца его кореша. К слову, после того запоя деньги им заносить перестали, а мать устроилась на работу.

Сам Серега подрабатывал по мелочи с четырнадцати лет. В этом году ему стукнуло шестнадцать, и дядь Фархат взял его (пока неофициально) на постоянную работу. После этого их семья стала позволять себе некоторую роскошь. Вроде сигарет LM из кооперативных ларьков или нормального мяса, которое Серега теперь покупал каждую неделю в магазине, вместо того чтобы по дешевке забирать у черного входа списанную просрочку. На уважаемый среди пацанов шмот с вьетнамского рынка, на стрижку за пятьсот рублей теперь тоже хватало. Густая и длинная шевелюра, конечно, на районе не поощрялась, но наказать «за штору» могли только тех, с кого спрашивали на общих основаниях. Серега давно не имел блатной подписки, а все равно его по старой памяти не трогали.

О том, что именно сегодня у местных пацанов созреет желание навести мосты, Серега не знал. А если бы знал, остался бы до вечера в провонявшей тряпками кухне. Только вряд ли это что-нибудь изменило бы.

Проходя через двор, Серега услышал, как перестали клацать по доске нарды, и не глядя поднял ладонь, чтобы местный истеблишмент зафиксировал приветствие. Со скамеек раздался уверенный освист. Серега даже не замедлился.

– Э! Младший. – Сиплый голос Генки звучал благодушно. – Младший! Суда, грю, иди.

Серега нехотя остановился. Повернувшись к скамейкам, он сунул руки в карманы и расслабил плечи. Лишний раз подчеркнуть, кто здесь кто, было не лишним.

– Те надо, ты и иди, – с ленцой произнес он, и Генка ожидаемо соскочил со скамейки, направляясь в его сторону.

– Курить есть? – крикнул он на ходу.

– Свои кури.

Тест на лоха был пройден. На что Генка вообще рассчитывал? Со скамейки Сереге старательно улыбались. Это уже настораживало. А еще там за каким-то хуем крутилась Алена. Генка налетел на Серегу и приложился плечом к плечу, изображая братанское объятие. Протяни он руку для рукопожатия, Серега мог бы и не ответить. Со скамеек это увидели бы, и авторитет Генки тотчас потускнел бы. Приобнять Серегу по-приятельски – это был верняк.

– Слышь, Младший…

– Какой я тебе младший?

– Базару ноль, – Гена поднял ладони и снова засуетился, – Серый. Или хочешь, по бате.

– Трип. Ну?

– Трип, слышь, говорят, ты работу нашел.

– Ну.

– Да не, мне без надобности. – Генка повеселел. Он закинул клешню Сереге на шею и повел его мимо клумбы к кустам сирени, доверительно склонив голову к уху. – Слышь, Серый, тема есть. Ты же теперь у Фархата. Стало быть, вместо старого Рафа по ночам?

Серега остановился. До сирени они так и не дошли. О том, что он работает у Фархата, знала только Аленка. Вообще они с ней вроде как гуляли. Гена будто прочитал его мысли и глухо свистнул скамейке.

– Эй, Ален. За сигаретами сгоняй. По-братски. И это, слышь, семян захвати.

Аленка сделала недовольное лицо, но поднялась и пошла в сторону улицы Соколова, где бабки продавали жареные семечки и сигареты поштучно. Видимо, теперь она гуляла не с Серегой, а с Генкой, о чем забыла сообщить. Оно, конечно, похер. Невелика потеря, пусть дает кому хочет. Но вот Гена что-то таким образом Сереге заявлял. Это напрягало. Серега залип и упустил возможность завладеть инициативой. Генка мягким рывком развернул его к себе, дернул ворот щегольской шелковой рубашки, купленной на том же вьетнамском рынке, и взгляд Сереги сам собой опустился.

Рубашку Гена застегивал с середины, чтобы в разрезе хорошо было видно солнечное сплетение, большой серебряный крест и широкую грудь. И это неизменно работало. Лохи без слов понимали масштаб возможных проблем и ни в чем Генке не отказывали. Сам Серега предпочитал православный «Адидас». На нем и сейчас была черная просторная футболка с аккуратным лого и тремя светоотражающими полосками на рукавах.

– Я те че, соска? Сиськи свои потные спрячь. – Серега мелко сплюнул и вытянул из кармана сигарету.

Неприятное предчувствие росло с каждой минутой. Гена опасно приподнял брови, но без разгона вернулся к теме.

– Так вот, про Фархата. Получается, Серый, судьба…

* * *

Вообще-то из дома Серега вышел по какому-то срочному делу, но после разговора с Генкой начисто о нем забыл. Двор он покинул небрежной, бодрой походкой, но, едва зайдя за угол, замедлил шаг.

Генка предложил немыслимое. Интимно понизив голос и с нездоровым азартом заглядывая Сереге в глаза, он рассказал о том, что за Фархатом перед некими Старшими есть косяк. Что с его автомастерскими пора что-то решать – в городе их стало слишком много. На резонный Серегин вопрос, не боится ли Генка ему вот так откровенно фуфло навяливать, – тот посмотрел на него с таким терпеливым сочувствием, что Серега понял: эту свою тему Генка фуфлом не считал и какие-то Старшие за ним все же стояли. Дальше развеялись последние сомнения.

Повернувшись к скамейкам спиной, Генка опустил голову и по-бычьи взглянул Сереге в глаза.

– Мы для них – херня, понял? – чуть слышно произнес он. – Сегодня не решим – завтра нашим примером весь район научат. Кишки по асфальту будем собирать. Ну а если тебе впрягаться ваще не вариант, то я с пониманием. Больничный тебе прямо сейчас оформим, чтоб ночью в мастерской не мешался. Полежишь на вытяжке, отдохнешь. Мы с пацанами зафаршмачим мастерскую. И Фархату в натуре предъявить тебе будет нечего. Кто знает, может, когда выйдешь, уже вообще и некому будет предъявлять.

Генка широко, белозубо улыбнулся. Благодетель сраный. Вариант с больничным он всерьез не рассматривал. Если в мастерской Сереги ночью не будет, кто откроет ворота и снимет их с сигнализации, чтобы не приехал ментовской наряд?

Если Серега откажется, пацаны, чутко застывшие на скамейках, натурально его покалечат. Старшим доложат, что «лох обещал, но в последний момент подвел, и его уже наказали». Генке с его отморозками дадут отсрочку, а там, глядишь, и тема протухнет. «Наказать» Серегу Генка нисколько не боялся. Не было за сыном мертвого бандюка никакой подписки. Генка прекрасно это понимал и во дворе играл центрового. Финтом с Аленой он прямо указал Сереге, где его место, но перед остальными пока позволял сохранить достоинство.

Серега знал, что согласие тоже ничем хорошим для него не закончится. Если он запустит дворовых шакалят под самое брюхо Пролетарским, Фархат его накажет лично. Тоже, скорее всего, подпортит здоровье, а то и…

Слушая Генку, Серега задумчиво кивал. По пути к мастерской тяжело, тревожно прикидывал варианты. Но увидев у обочины припаркованный «мерин» дядь Фархата, утвердился в своем решении окончательно.

Фархат выслушал его молча и какое-то время держал паузу, спокойно рассматривая Серегу из-под седых вислых бровей, когда тот затих. За эти пару минут тишины Серега вдруг заметил, как сильно дядя Фархат постарел с тех пор, как приходил в их тогда еще свежую, молодую квартиру. За десять лет он совсем поседел и ссутулился. Вислые брови цвета сигаретного пепла и такие же усы сделали его похожим на старого соседского миттельшнауцера.

Сереге отчего-то подумалось: а что, если это он? Нет, не в смысле миттельшнауцер, а… что, если отца дядь Фархат порешил? Он и десять лет назад был немолодым. А отец – Паша Трипак – как раз начинал входить в силу. Двадцать пять – самое время, чтобы подняться. А для бывалого Фархата – самое время, чтобы загасить молодого и резвого. Вот это был бы номер. Прям кино про братву.

Странная была мысль. Кощунственная. Серега не успел ее додумать.

– Ты смотри, Сережа. Удивил. Награды от меня ждешь? – Дядь Фархат как-то ненатурально улыбнулся. По его лицу расползлись темные трещины морщин. – Папка твой сексотов [15] очень не любил. А ты, получается…

Сереге перекрыло дыхание, как после глотка теплой водки. В голове щелкнуло. Он почувствовал, как июльская жара липнет к коже, а под кожей с хрустом лопается серый лед. Что там любил или не любил папка, ему было до пизды. А еще его вкрай задрали игры, в которые невозможно выиграть. В этих играх не выигрывают, а забирают силой, а потом всю жизнь сидят на очке и следят, чтоб не забрали у них. Отказаться от этой параши тоже нельзя, потому что, если не играешь сам, на тебя играют другие.

– Может, папка сексотов и не любил, но под ментов он тоже не ложился, – механически проговорил Серега, и его палец сам собой указал на железную коробку сигнализации, по срабатыванию которой в любую мастерскую Фархата незамедлительно приезжал наряд милицейской вневедомственной охраны.

За секунду до удара Серега успел удивиться своей борзости. А потом ему прилетело. Голова резко мотнулась в сторону, в ухе что-то звякнуло, и картинка погасла.

Очнулся Серега оттого, что кто-то грубо перевернул его на бок. Желудок скрутило холостым спазмом, в глаза сыпанули горячие искры. Он увидел грязный выцветший половик, асфальт, потом тяжелое, напитавшееся сумерками небо. По Красноармейской неслись автомобили, над раскаленной за день дорогой дрожал и расслаивался воздух. На лицо полилась вода. Подбитый глаз будто ударило током. Серега захрипел, осторожно прокашлялся, стер с лица воду и увидел, что из шланга его поливает дед Таир. Над его головой помигала и вспыхнула пыльная вывеска «Шиномонтаж». Дав себе немного времени, Серега осторожно качнулся, подтянул колени к груди и медленно, нетвердо поднялся. Подставил под струю ладони.

Дед подождал, пока Серега умоется и напьется, выключил воду и снял со стойки с покрышками белый целлофановый пакет.

– Уехал Фархат, – от старика не укрылось, что Серега напряженно поглядывает на обочину, где обычно парковался белый «мерин» хозяина, – сам знаешь, с вашими у него чисто. Это у Кировских между своими рамсы.

– Мне без разницы. – Голос слушался плохо. Серега закашлялся и харкнул темной от крови слюной.

– Фархат договорится. На тебя зла нет, но ты больше не приходи. На вот. – Он протянул Сереге пакет. – Июнь отработал. До свиданья.

Пакет показался тяжелым. Серега открыл его и чуть не выронил. Среди набросанных мятых купюр, которых в пакете было гораздо больше, чем составляла июньская зарплата, лежал пистолет.

– Это что? Я не возьму! – Он сделал несколько беспомощных шагов к деду Таиру и так и застыл с пакетом в вытянутой руке.

– Возьмешь. – Таир его не слушал. – Повезло тебе, Сережа. Время сейчас другое. Люди делом хотят заниматься, а не багажники после лесополосы отмывать. Не бзди. Это мой «чех». Много лет он меня грел – хватит. Скинь в реку. Не щегол я уже в такую даль по жаре переться.

– В смысле, в Дон? С моста?

С волос на лоб стекала вода, Серега смахнул ее рукой, загребая челку к затылку. С дедом Таиром всегда было так – чем больше скажет, тем больше вопросов. А главное, неясно, где оступишься: если поверишь ему или если ослушаешься.

– Да хоть и с моста. – Старик почесал грязную шею. – Потеряйся на недельку. Домой не надо. Фархат уже шуму навел. Людку и бабку твою никто не тронет. А ты уже большой. Предъявить не зазорно.

Когда Серега приблизился к последней городской черте, в низком небе уже сгустилась ночь. Ростов жарко дышал в спину. Ворошиловский мост на левом берегу переходил в трассу. От этого казалось, что он тянется к горизонту сияющей стрелой. По ней, как огоньки игровых автоматов, бежали автомобили, незаметные за светом собственных фар. Справа и слева от моста чернела пропасть. Серега перегнулся через перила и посмотрел вниз. Он надеялся, что от реки повеет прохладой, но из черноты тянуло только тяжелым мрачным притяжением.

Сбросить пистолет Таира в воду прямо здесь показалось тупой идеей. Из-за фонарей на мосту было светло как днем. В каком-то шаге от Сереги ползли автомобили, приторможенные светофором. Из-за опущенных стекол в него летели вопли магнитол и целились внимательные глаза. Дед велел потеряться на гребном канале у какой-то его знакомой – Жанки. С мыслью, что пистолет можно будет выбросить в канал, Серега прошел мост до конца, пересек дорогу, ведущую к турбазам, и нашел заросший кустами спуск.

Едва он сошел с дороги, как его тут же окружила темнота. Асфальт под ногами сменился утоптанным грунтом. Вдалеке, за деревьями, виднелась черная гладь воды с красными искрами навигационных фонарей. На фоне черноты оранжево пламенел прямоугольник света. Скорее всего, это и был байдарочный сарай, к которому его отправил дед Таир, потому что примерно оттуда до Сереги уже доносилась задорная, раскатистая брань.

– Еще раз, гнида вонючая, ты замок вскроешь, я тебе башку из туловища вырву и на буек повешу!

Сарай стоял на мостках, окруженный камышами и зарослями. Рядом с ним ютился крохотный домик. Хозяйка маячила на фоне дверного проема. Она выволокла на небольшую терраску какой-то хлам и принялась швырять его в темноту. В темноте угадывалось чье-то безмолвное копошение.

Серега прошел мимо ползающего по земле человека и взбежал наверх по деревянной лесенке. По запаху было несложно догадаться, что тетка только что прогнала из лодочного сарая бомжа. Ночевать там, где только что разворошили свитое бомжом гнездо, Сереге не хотелось. Только по ходу выбора у него не было. Тетка подняла на него угрюмое лицо, и он представился.

Ночевать в сарае Сереге никто не предложил.

Теть Жанна не стала ни о чем расспрашивать. Услышав имя Таира, она порылась в уличном сундуке, вручила Сереге старый полосатый матрас, перевязанный обрывком ткани, и простыню. Следуя ее указаниям, Серега вышел по мосткам на небольшой, затянутый москитной сеткой балкончик и расстелил матрас прямо на теплых досках. Раздвигая камыши, мимо балкончика к воде убегал причал. Ближе к берегу, внизу, светлела небольшая опрятная площадка, засыпанная рыхлым песком. На ней стояли узкие лодки – подлиннее и покороче. От этого казалось, что сарай скалится на молодую красноватую луну и показывает ей длинный язык причала.

Теть Жанна напоила Серегу чаем с бутербродами и заставила сходить в уличный душ. После душа Серегу на столе ждала еще одна чашка с чаем, накрытая одиноким бутербродом. Сама теть Жанна сидела в дальнем углу терраски и при свете настольной лампы читала потрепанную книжку. В ответ на «спасибо» она только махнула рукой и перевернула страницу. Серега отправился к себе.

Выкурив две сигареты и допив чай, он потянулся к пакету. Бездумно бросать пистолет с причала он не собирался. Завтра можно будет обойти окрестности и найти более подходящее место. Серега рассовал деньги по карманам, завернул пистолет в пакет и, свесившись с деревянного настила, пристроил его между досок.

О том, что за городом утро наступает еще до появления солнца, Серега не знал. Сперва где-то далеко заголосили петухи, затем низкие скрюченные ивы наполнились истерическим щебетом. Серега перевернулся на другой бок. Натянул простыню на голову.

Под причалом нежно чмокала вода. Босые пятки то и дело оглаживал свежий ветерок. Серега сдался. Отбросил простыню в сторону и выбрался на мостки.

Судя по всему, проснулся он не первым. На досках обнаружились подсыхающие следы. Сперва Серега подумал, что вокруг сарая в поисках еды бродила собака – влажные отпечатки были небольшими. Однако, прикинув ширину одной такой лапы, он пришел к выводу, что, скорее всего, по причалу прошла теть Жанна. Просто шла она на носочках, чтобы его не разбудить. У балкончика следов было больше. Очевидно, хозяйка потопталась у сетки, проверяя, как там гость.

Если теть Жанна не спит, это хорошо. Можно будет напроситься на кофе. Потянувшись, Серега побрел по скрипучим доскам к воде.

Над каналом плыла белесая дымка. Туман окутывал берега, застревал в ивняке, клочками лежал в зарослях камыша. Вода была такой спокойной, что напоминала мамино атласное платье – нежно-голубое. Только мама его давно не носила. Вдалеке плескалась рыба и слышались редкие ленивые вскрики чаек. Серега сунул в рот сигарету, но так и не прикурил. Сотрясая старые доски, по причалу кто-то бежал. Серега обернулся.

– Уплыли?! – Белобрысый парень летел прямо на него.

Серега благоразумно отступил в сторону, но парень легко затормозил на самом краю причала и уставился на туман.

– Мозги потерял? – осторожно уточнил Серега.

– Че?

– В ачо. Кто уплыл, спрашиваю.

– Спортрезерв. Греблей здесь занимаются? – Парень посмотрел на него со странной растерянностью, и Серега вспомнил про фингал.

– Здесь. – Он повернулся и убрал челку с лица, чтобы парень смог рассмотреть его получше, – видал, как веслом пизданули.

Парня звали Егором. Подтянутый, широкоплечий, с лихой киношной улыбкой и копной выгоревших волос, он явился ни свет ни заря на гребной канал по направлению от района. В комиссии Егора предупредили, что тренировки из-за летней жары начинаются с шести, старый тренер Чертков – мужик сложный и с таким лучше не хуевничать. Слушая рассказ новобранца, тетка Жанка смеялась, звонко хлопая себя по коленкам.

– Чертков? С шести? – Она размазала по лицу веселые слезы и несколько раз глубоко вдохнула, чтобы успокоиться. – Да он у города буханку выбил, чтобы с общажной побудкой не вставать. Теперь самолично пацанов с турбазы возит. Тут и ехать-то – тьфу, а все равно раньше девяти не являются.

– Зачем тогда вы так рано встаете? – Серега положил на клочок венской булки кружок заветренной колбасы и отправил в рот.

– Машина продуктовая сейчас придет. Спортсменам трехразовое питание положено.

И действительно, через пару минут за деревьями послышалось тарахтение старого мотора. К сараю причалил ржавый «каблучок» с облезлой надписью «Москвич» на кузове.

– А ну бегом, на разгрузку, – тетка Жанна не глядя хлестнула пацанов тряпкой, – мне тяжести нельзя таскать. Грыжа.

Была в тетке Жанке какая-то простая, не терпящая возражений хозяйственность. От нее тащило совковой удалью и причастностью к большому, нужному делу – подчиняться тетке было приятно. Серега и Егор поспешили к распахнутому кузову древнего автомобиля, из которого сладко пахло свежим хлебом.

Дожидаться приезда спортсменов Серега не стал. Были и другие дела. Обойти канал, присмотреть глухое местечко, где можно сбросить бандитское оружие без опасений, что на него наткнутся купальщики или рыбаки. В сущности, Сереге не было дела ни до рыбаков, ни до купальщиков, но прогуляться хотелось. Он не горел желанием сталкиваться нос к носу со спортрезервистами. Один хрен до седьмого числа, когда истечет обещанная деду Таиру неделя, они с гребцами еще не раз пересекутся. Так что пусть это случится попозже.

Гребной канал в длину достигал два с небольшим километра, да и в ширину тоже был немаленьким. Поуже, конечно, чем Дон, – Серега переплыл бы его в два счета, если бы захотел или на спор. Вот только с берега к воде было не подойти. Канал зарос камышом, высокой жирной травой и какими-то кувшинками. Серега обошел канал по периметру за пару часов и остановился на поросшем акациями пригорке. Солнце палило нещадно. Он извлек из кармана пачку сигарет и присел в тени деревьев.

Вода радостно искрилась. В камышах пели лягушки. Лодочный сарай и домик с причалом на противоположном берегу были как на ладони. Рослые парни стояли кругом на вытоптанном пологом бережку и по свистку делали синхронные махи руками. Лысая голова тренера блестела на солнце. Свисток держал беспощадный ритм. Издалека тренировка гребцов напоминала первобытный танец.

Искусственный водоем, специально созданный для подготовки чемпионов, вполне реалистично отражал порядок и дисциплину, которые царили в школе олимпийского резерва. В городе, в документах комиссии: тренировки с шести утра и тренировочная база по олимпийскому образцу – чудо инженерной мысли, а здесь, на местах, – нарушающие расписание спортсмены и запущенное буйство природы. Просторная умиротворяющая дикость.

Парни спустили на воду байдарки, похватали весла. Не прошло и пары минут, как длинные лодчонки, преодолевая набегающие по ветру волны, отправились в стремительный полет. Сияющие весла вонзались в воду будто копья. Серега залюбовался. Это была настоящая мощь и настоящая команда – слаженные, сильные, упертые. А главное – все вместе. Не то что дворовые нарды-семечки.

Сигарета дотлела до фильтра и ужалила палец. Серега утопил бычок в сухой земле и направился к Жанкиным владениям.

По дороге Серега сделал небольшой крюк, чтобы купить в ларьке несколько бутылок минералки, палку копченой колбасы и шоколадных конфет для тетки Жанки. Когда до террасы оставалось каких-нибудь десять метров, из кустов его окликнули:

– Малой. Малой, дай водички.

Серега уже хотел послать кусты на хуй, но в голосе слышалась профессиональная жалобность. Ветерок доносил едкий дух перегара, а солнце в небе давно превратилось в раскаленный белый блин. Серега сжалился над бомжом и притормозил. Из-под куста боярышника на него смотрели прозрачные голубенькие глазки. Одутловатое лицо неприятно заулыбалось, когда Серега положил в протянутую руку запотевшую бутылку.

– Меня Юрой зовут. А ты, значит, с этими? – Бомж Юра сдернул с бутылки крышку и приложился к горлышку.

– Я с теть Жанной, – зачем-то ответил Серега.

– Э-э-э, – одобрительно протянул Юра, – Жанка хорошая. А нявцы эти поганые весь пленер опаскудили. Меня загоняли. Тебе вон глаз подбили. Житья от них нет. Олимпийцы сраные. Я считаю, кто Олимпу кланяется, тот Боженьке противен.

– Да иди ты, – очнулся Серега и пошел прочь.

– Сигареткой угости! – донеслось ему в спину. – У нявцов режим. Жанка бросила. Не допросишься.

Когда Серега взбежал по ступенькам, тетка Жанка вываливала из чугунной сковородки обжаренную с луком тушенку в большой казан.

– О, явился. Где ты был, когда я ведро картошки чистила? Бегом взял вон таз, и в кастрюлю. Мне тяжелое нельзя, у меня грыжа.

Серега без лишних рассуждений закинул покупки в сарай, подхватил эмалированный таз с водой, в котором, точно рыбки, плавали желтые дольки картофеля, и аккуратно наклонил его над казаном. Вооружившись огромным дуршлагом, тетка Жанна принялась сноровисто забрасывать картошку к мясу. Затем она отправила в казан несколько пригоршней нарезанной моркови, долила воды и накрыла казан крышкой.

– Голодный? Кофе заварить? – уже мягче спросила она и поставила на свободную конфорку чайник.

Кофе она разлила в три чашки. Перегнувшись через перила, крикнула:

– Леш! Леша… Чертков! Кофе стынет.

Серега услышал скрип досок. Из-за сарая на террасу вышел лысый тренер.

– Здорово, молодец. – Чертков протянул Сереге огромную ладонь и энергично тряхнул руку, когда Серега ответил на рукопожатие. – Ого! Крепкий. Рост какой? – Он принялся жадно оглядывать Серегу. Не то с профессиональным, не то с гастрономическим интересом.

– Сто восемьдесят семь.

– Обалдеть… Хоть на выставку.

– Таир прислал, – утомленно призналась тетка Жанка и опустилась на скамейку у длинного, обитого клеенкой стола. Тренер тихо цыкнул и занял стул напротив.

– Как зовут?

– Сергей. – Серега хотел было забрать свою кружку и уйти на причал, но не успел.

– Кури здесь, не стесняйся, – распорядился тренер.

Под его пристальным взглядом Серега сел на скамейку у дальнего края стола и закурил. Старших он никогда не стеснялся. Прекрасно знал – плевать им на его здоровье. Просто через нравоучения людям легче убеждать тех, кто помладше, в своем превосходстве. Потому что никакого настоящего превосходства у них нет.

– Ну что, Сергей-гамагей [16], от кого гасишься? – Чертков дружелюбно смотрел на Серегу поверх дымящей кружки.

Тесная терраска с трудом вмещала команду по гребле. Наскоро прикинув состав двух байдарочных экипажей, Серега предположил, что пацанов должно быть не меньше шестнадцати. Это не считая тренера и тетки Жанки. И все же рядом с ним за столом образовалась небольшая, но заметная зона отчуждения.

Гребцы говорили мало, а ложками орудовали резво. В воздухе пахло наваристой похлебкой, акацией и сладковатым мужским потом. Дождавшись своей тарелки, рядом с Серегой на лавку рухнул Егор.

– Пиздец, жрать охота. – Он опустил толстый кусок хлеба в тарелку, а потом сунул его в рот, прикрыв глаза от удовольствия.

Напротив Егора сел особенно крупный парень. На вид ему было больше лет, чем остальным, и держался он иначе.

– Леонид. – Он посмотрел на Серегу из-под темных бровей и тоже начал есть.

В отличие от других гребцов, на Леониде помимо черных плавательных шорт была еще и белая футболка. Серега чиркнул взглядом вдоль стола. Пацаны виду не подавали, но прислушивались.

– Сергей. – Серега взял с общей тарелки кусок хлеба, оторвал кусок и положил в рот, неспешно откидываясь на перила.

– Че с глазом, Серый? – Выкрикнул кто-то с другого конца стола. Пацаны захмыкали, заулыбались. На Серегу с веселым вызовом поглядывал загорелый жилистый мальчишка с розовыми поцелуями солнца на щеках.

– Комар укусил.

– А мамка тебе не говорила, что укусы расчесывать нельзя? – Не растерялся парень.

За столом засмеялись. Серега посмотрел на Егора. Тот тоже улыбался. Подначки были беззлобными. Серегу прощупывали.

– Слышь, Серег, – из-за спин высунулась вихрастая башка другого пацана, – майку дай погонять.

– За щекой тебе могу погонять, – с улыбкой отозвался Серега, и парни загоготали.

Леонид снова поднял на него взгляд. На этот раз – одобрительный. Все было в порядке. Серегу приняли.

Егор тем временем доел похлебку, выгреб хлебом последние капли и потянулся за перила. В его руке оказался острый лист камыша.

– Дай-ка насеку. – Он по-свойски взял Серегу за лицо и осмотрел скулу.

– Че насеку?

– У меня брат – боксер. Мы такие синяки зараз сводим. Не дергайся. – Егор уверенно повернул его к себе.

Щеку под глазом несколько раз обожгло. Из-за плеча Егора выглядывали любопытные морды. Всем было интересно, как сводить фингалы.

– Еще бы подорожник или капусту, вообще хорошо получилось бы, – посетовал Егор.

– Есть капуста! – Тетка Жанна тоже оказалась неравнодушна к чудесам. Она скрылась в сарае и вскоре вернулась с несколькими зелеными листьями и рулоном лейкопластыря.

– Это еще нахуя? – Возмутился Серега больше для порядка.

– Если чуть кровь пустить, весь отек сразу уйдет, и синяк за пару дней тоже. С капустой вообще быстро будет. – Егор оторвал зубами кусок лейкопластыря и приклеил к Серегиной щеке клочок капустного листа.

– Ты угораешь? – снисходительно улыбнулся Серега. – Потому что если угораешь, ты у меня эту капусту сожрешь завтра, понял. Вместе с пластырем.

– Майку переодень – битым будешь, – открыто улыбнулся ему Егор.

Серега скосил взгляд на плечо и обнаружил на рукаве узкий гребень шва. Он вспомнил, что вечером принимал душ и одевался впотьмах. Видимо, с тех пор и ходил в футболке наизнанку. Серега без спешки переоделся. Внимательно следящие за его действиями гребцы попустились. Леонид протянул через стол руку, и Серега серьезно ее пожал, несмотря на то что вся эта фигня с майкой казалась еще более дикой, чем боксерский рецепт.

За спинами у парней появился Чертков.

– Ну что, ребята, как вам Егор?

– Нормально… молоток… – потянули за столом.

– Леня, что скажешь? Нос или тяга?

Леонид вдумчиво изучал собственную ладонь.

– Для мяса – легкий. Может, через пару лет подойдет. Я бы на двойку его взял. Техника есть, мах точный. Подтянется.

Серега заметил, как у Егора расслабились плечи, и сам почувствовал облегчение. Вердикт Леонида был положительным. Чертков остался доволен.

– Ух, Егорка – добра ведерко, – тренер потряс в воздухе кулаком, – мне для сборов двойка позарез была нужна. Ничего, парни поднатаскают. Пойдете на карьер, там вода повыше…

– Сегодня пойдем, – перебил его Леонид, – пока санитарная неделя, там отдыхающих мало, а солнце высокое. Попроще будет.

– Вот и хорошо, – Чертков хлопнул Леню по плечу, – бери управление, рулевой. Завтра отчитаешься.

Парни ушли на карьер только после шести. Чертков почти сразу завел свою буханку и уехал. Видно, знал, что на канал его воспитанники не вернутся.

Ночь навалилась на лодочный сарай как-то сразу, без сумерек. Вода в канале потемнела, растворив последние отблески дня. Воздух застыл, горячий и влажный. Он пах илом и мокрой древесиной. У дальнего берега воспаленно зажглись навигационные маячки.

Серега сидел на причале и курил, слушая, как внизу чавкает вода. Вдали от города ночное небо было непроглядно-черным, бесконечным, как пропасть. Только звезды висели над каналом – острые, холодные. Точно гвозди, надежно прибившие ледяную пропасть к раскаленной земле.

Где-то далеко выли и брехали собаки. Из домика тетки Жанки доносилось уютное бормотание телевизора. Серега затолкал недокуренную сигарету между досок и побрел к месту своего ночлега. Пистолет надо было выбросить. Плевать где, пусть даже и здесь, с причала, в эту черную зовущую воду.

Серега запоздало сообразил, что хочет ссать. Он остановился и приспустил штаны.

– Давай пожурчи мне тут. Живо причиндал оторву! – крикнула из окна тетка Жанна.

– У вас грыжа. Тяжести поднимать нельзя, – огрызнулся Серега и услышал, как скрипнуло, закрываясь, окно.

Натянув шорты, Серега прислушался. Внизу, на песчаной площадке, кто-то тихо скулил. С причала было не разглядеть. Серега в несколько шагов оказался на мостках, пролез между перекладин ограждения и спрыгнул на песок. На какое-то время скулеж прекратился, но вскоре зверюга заныла снова, обнаруживая себя между свай. Серега пошел на подвывание и в сгустке черноты угадал собаку.

Он присел перед псом на корточки. Тот не зарычал. Позволил потрогать густую гладкую шерсть, а потом и погладить. Однако, когда Серега попробовал взять его за шкирку, чтобы подтащить к себе, пес вывернулся и чувствительно прихватил зубами его запястье.

– А как я тебе помочь должен? – с упреком сказал Серега в темноту.

Собака не ответила. Приняв молчание за раскаяние, Серега пролез чуть поглубже под мостки, подхватил псину на руки и аккуратно вынес к ступенькам. Пес был огромным и весил примерно центнер. Против спасательной операции он больше не возражал. Когда Серега поднялся по лестнице и опустил пса на веранду, тот вдруг положил голову ему на плечо и тихонько лизнул в ухо.

На ощупь определить причину страданий животного Сереге не удалось. Пес был крепкий. От него не пахло больной псиной, а напротив – уютно пахло домом, речной тиной и цветами акации. Тревожить Жанку Серега не решился. Вместо этого он налил в эмалированную плошку чистой воды, во вторую вывалил банку тушенки и поставил обе перед песьей мордой. Уходя с террасы, Серый слышал за спиной бодрое чавканье. За пса можно было не волноваться. Но о пистолете Серега напрочь забыл.

Ночь дышала теплом, и Серега спал неглубоко. В какой-то момент он почувствовал, как к спине привалилось что-то большое, горячее. Тяжелое дыхание коснулось уха.

– Подвинься. – Голос казался знакомым. По шепоту было трудно определить. – На досках жестко. Я тоже на матрас хочу.

Предъява была по делу. Серега подвинулся, ловя ускользающий сон. Жар чужого тела проникал под кожу.

– Майку надень, – снова зашептал кто-то.

– Зачем? – спросил Серега в полудреме.

– Пахнешь вкусно, а я есть хочу…

– Егор…

Где-то вдалеке плеснула вода. Серега резко открыл глаза, развернулся – и уставился на мохнатую морду. Никакой это был не Егор. Пес бил по доскам хвостом и улыбался. Приснится же. Серега медленно, судорожно вдохнул, но протянул руку, ухватил мягкую шкуру, подтащил пса ближе. Шерсть сладко пахла акацией.

– Слышь, блохастый, – пробормотал Серега, утыкаясь носом в косматый загривок, – я тоже голодный. Утром посмотрим, кто кого сожрет.

Пес вздохнул, опустил голову на его руку, и Серега провалился в густую сладкую темноту.

Казалось, он только сомкнул глаза и в воздухе тут же что-то неуловимо изменилось. Серега рывком сел. Смоляная чернота неба сменилась серой дымкой. Ветер дышал сыростью и туманом, однако вокруг стояла необъяснимая тишина. Не перешептывался камыш, не зудели комары, не толкалась в сваи мелкая упругая волна. Серега встал, огляделся и вышел на причал. Пса видно не было. Теперь Серега не поручился бы, что пес не приснился ему с самого начала.

В камышах что-то хрустнуло. В одном месте, потом в другом. В утреннем безмолвии послышалось низкое тяжелое рычание. Оно то разрасталось, то затихало, будто перекатывалось из пасти в пасть. Со странной ледяной отрешенностью Серега понял, что источников звука много. Взгляд заметался по зарослям. Всюду угадывалось жуткое неотвратимое движение к причалу. Совсем близко что-то скрипнуло, и на ветхие доски из камышей выскочила собака. Крупная, с широкой бычьей грудью, с толстой шеей и тяжелой головой. За ней выпрыгнула еще одна. Потом еще. На песчаную площадку с диким, кашляющим лаем выбежали еще двое.

Глядя в желтые глаза первой твари, Серега остолбенел. Черный, в ржавых подпалинах пес оскалил зубы, встопорщил жесткую шерсть. Он бросился вперед и повалил Серегу на спину.

Доски заходили ходуном. И тут же раздался новый звук – яростный и рваный. Другая пасть вцепилась в шею нападавшего, рванула его вбок. Серега успел перекатиться, скользнул рукой под настил и выдернул из пакета пистолет. Щелкнул крючок предохранителя. Свободный ход курка оказался совсем коротким – «чех» выстрелил мгновенно. Черную псину отбросило назад, но выстрел даже не сбил ее с ног. Серега выстрелил еще раз. Собака кашлянула, будто смеялась, и начала пятиться. Не дожидаясь новых выстрелов, она сделала несколько шагов назад и нырнула в камыши. Остальные тоже скрылись. Не помня себя, Серега несколько раз выстрелил в заросли, но ему никто не ответил.

Утром к лодочному сараю подъехали менты. По такому случаю гребцы прервали разминку и высыпали на террасу погреть уши. Погода стояла пасмурная. Серега сидел в дальнем углу над четвертой чашкой кофе и курил. Сигарета то и дело пыталась выскользнуть. Пальцы мелко дрожали. Пистолет Серега еще несколько часов назад зашвырнул в воду. И все же явление ментов казалось ему закономерной, кем-то спланированной карой.

С ментами сперва о чем-то говорил Чертков, потом тетка Жанка. Спала она крепко, выстрелов не слышала, на блюстителей порядка смотрела с простодушным удивлением.

– А это кто? – с вялым интересом милиционер кивнул Сереге. – На спортсмена не похож.

– Наш это, – отмахнулся Чертков.

– Что с лицом?

– Веслом отхватил. Больничный у него.

Мент с сомнением посмотрел на Серегу и уже направился было к машине, как вдруг за кустами послышались торопливые шаги.

– Товарищ капитан, у нас труп. – Перед терраской появился запыхавшийся лейтенант.

Мент мгновенно сменил траекторию и резко бросил Черткову:

– Документы на пацана. Живо. Фамилия, имя, отчество.

– Багдасаров Варлам Андреевич, – громко произнес Леня и вышел вперед. – Позиция – пятерка. Основной состав. Из-за травмы. – Он обернулся к Сереге, – временно уйдет в запас.

Тренер уже возвращался от буханки с потрепанной папкой документов. Открыв ее на нужной странице, он предъявил запись капитану. Тот несколько раз перевел взгляд с папки на Серегу и обратно, но, видно, Серега на Варлама был похож, потому что интерес в глазах мента угас.

– Там не огнестрел, – тихо доложил лейтенант, – там собаки загрызли.

После того как из кустов по частям вынесли тело бомжа Юры, Чертков велел пацанам валить на карьер. Изображающий гребца Серега поплелся со всеми. Тучи так и не решились пролиться дождем, и теперь из-за них то и дело выглядывало бледноватое солнце.

– Присоединяйся к команде, – Леня смотрел не на Серегу, а себе под ноги, – по-настоящему.

– Какой из меня спортсмен? – отозвался Серега.

– Пока никакой, а станешь неплохим. – Леня шел по песку, на ходу стягивая белую майку. Впереди пасмурными волнами ершился карьер. Кричали чайки. Леня обернулся. – Тебе одному нельзя. Ты не одиночка. Просто одичал среди зверья. Всех боишься.

– А вы не зверье?

Леня остановился. Остановились и остальные. Серега с трудом оторвал взгляд от двух черных отверстий на Лениной груди и посмотрел ему в лицо.

– Мы приняли в команду нового человека, – тихо произнес Леня. – Он не хотел охотиться. Стая должна помочь. Стая всегда помогает. А Варламу ты прострелил голову.

Серега пропустил гнусный упрек мимо ушей.

– Меня Егор съесть не дал, и вы благородно съели Юру. – Он широко улыбнулся и сдернул с щеки пластырь. Отек и правда больше не мешал.

– Серег, давай к нам, – рядом с ним встал Егор, – солнцестояние раз в году. Я всю жизнь в команду хотел, только с третьего раза вышло. А ты сразу – наш, понимаешь? Это не херня какая-то. Это вся олимпийская сборная. Легкоатлеты, пловцы… Реально все, ну?

– А если я не со всеми, то что? Сожрешь меня?

– Зачем? – Егор посмотрел на него как на больного.

– Никто тебя не тронет. Сворачивай драму. – Леня отвернулся и небрежным шагом направился к воде.

– Я с вами, – неожиданно для самого себя бросил ему в спину Серега, и Леня не оборачиваясь кивнул.

У самой воды с Сереги стащили футболку. Четверо пацанов навалились и растянули его на песке. Егор сел ему на грудь и крепко ухватил за волосы, заставляя запрокинуть голову.

– Зачем? – задушенно всхлипнул Серега. – Я же согласился.

– Ты будешь сопротивляться, – сказал Егор и сжал кулаки крепче.

Серега лежал, распластанный на мокром песке головой к прибою, и смотрел, как десять парней входят в воду. С каждым их шагом прибой все дальше отползал от берега. Серега понял, что будет дальше, и забился. Его тело сотрясала крупная истерическая дрожь. Он видел, как гребцы обернулись, и ему навстречу понеслась высокая, стремительная волна. Серега завыл. Глаза обожгло слезами. Но уже через миг гулкий стремительный поток накрыл его. Горло окаменело. Вода не спешила отступать. Руки и ноги все еще крепко держали. Серега не выдержал и сделал вдох. Грудь разорвало болью. Изо рта вместе с жизнью выпорхнули остатки воздуха, и Серега изумленно затих. Сквозь толщу воды его лицо гладили ясные, прохладные лучи солнца. Егор тоже был под водой. Он улыбался. Егор в любой момент мог поднять голову и вдохнуть, но ему это было не нужно.

Рия Миллер

Огонь, который спас нас

Глава 1

Оглядев комнату, я в последний раз убедилась, что вроде бы ничего не забыла, и, накинув рюкзак на спину, закрыла дверь и помчалась по лестнице в гардеробную. Пока обувалась, молилась лишь об одном: не опоздать на поезд и не пожалеть, что все было зря. Я сделала глубокий вдох и выдох, когда подошла мама и, взглянув на себя в зеркало, поправила прическу. Казалось, она никуда не спешила и все, что ее волновало, – укладка волос. В отличие от мамы я заставила себя еще раз перепроверить, все ли необходимое положила в рюкзак.

– У нас осталось пятнадцать минут, – в панике пролепетала я, надевая джинсовую куртку и чувствуя, что вот-вот забуду, как нормально дышать и не трястись от волнения.

Ничего не сказав, мама взяла ключи с комода, схватила куртку и открыла дверь, пропуская меня с чемоданом вперед. Я вышла и быстрым шагом направилась к машине. Когда все вещи были погружены в багажник, наконец села на заднее сиденье, пристегнулась, и автомобиль тронулся с места. Всю дорогу меня не покидало беспокойство и мысли о том, что вдруг опоздаю – и все, прощай, мое будущее, прощайте, мечты.

– Все будет хорошо, не переживай, милая, – попыталась подбодрить мама, которая сидела на переднем сиденье рядом с отцом.

Я благодарно ей улыбнулась и посмотрела в окно, за которым проносились люди и родные улицы маленького городка, что успел стать для меня домом. Покидать его означало расстаться со своим прошлым и отправиться навстречу новым приключениям. Сегодня моя долгожданная цель наконец-то осуществится: я еду учиться в университет мечты. Впереди ждали новые возможности и двери в прекрасное будущее. Это воодушевляло, радовало и пугало одновременно, но благодаря поддержке родителей я не позволяла страху завладеть мною полностью и разрушить все мечты, что так долго строила и к которым старательно шла последние годы.

Выдохнув, достала из кармана телефон и написала лучшей подруге, что мы с родителями уже подъезжали к вокзалу. Осталось проехать два светофора и два переулка. С Надей я познакомилась еще в детском саду, а потом нам повезло учиться в одной школе и классе. Подруга поступила в тот же университет, что и я, но на другой факультет. У меня – отечественная филология, а у нее – зарубежная. Оставалось надеяться, что общагу нам дадут общую, и вот тогда точно буду благодарить вселенную. Погрузившись в мечты, прикрыла глаза, представляя, как от счастья и радости прыгала на одной кровати в общежитии с подругой. Когда вернулась в реальность из мира мыслей, посмотрела сначала на отца, который не отрывал взгляд от дороги, а потом на задумчивую маму, печатающую ответы по рабочим вопросам в телефоне. Внезапно захотелось их обнять, но я понимала, что сейчас нельзя было отвлекать папу от дороги, а мамулю – от работы.

– Спасибо вам за все. Люблю вас, – произнесла я, сдерживая волну эмоций.

Отец на миг перевел взгляд на зеркало вместе с матерью. Я увидела их теплые улыбки и свет в глазах, который развеял все мои страхи и сомнения. Мама готовилась что-то ответить, но не успела…

Время остановилось. Кто-то словно решил изменить сюжет в книге и замедлить скорость событий. Слева вылетел автомобиль, водитель не справился с управлением, и тот врезался в грузовик, который в этот момент повернул в нашу сторону. Разворот, затем еще один. Сигнал. Крик. Взрыв. Белая вспышка и следом тьма.

Я не знаю, сколько пробыла в ее объятиях, но казалось, что прошла целая вечность. Сначала тело окутал холод, медленно пробираясь к сердцу, а после в меня будто бы кто-то вселился и послал тепло, которое постепенно растекалось по венам. Почувствовав мощный поток новой энергии, сердце ускорило ритм, и я высвободилась из ледяных лап тьмы. Когда открыла глаза, в голову ударила адская боль, заставляя зажмуриться. Запах дыма душил, а в голове царил хаос. Кое-как избавившись от ремня, чуть вытянулась вперед и обнаружила, что больше всего стекла посыпалось в сторону родителей. Ни осколки, ни кровь не испугали меня, а скорее осознание того, что сердца людей, которые были единственными, за кого я могла ухватиться и не упасть в пропасть, больше не бились в такт с моим. Несколько раз потрепав за рукав и проверив пульс матери с отцом, я хваталась за надежду, что это все было сном. Жестоким и глупым сном.

Страх и паника вцепились в меня, словно два голодных диких зверя, что выскочили из тени. Секунды сгорали, но сон все не хотел заканчиваться. Оглядевшись по сторонам, сквозь дым я увидела очертания теней, что становились все ближе, и казалось, их целью было забрать теперь и меня из этой реальности или разнообразить новыми ужасами мой сон.

«Вернись ко мне! Здесь ненастоящая твоя жизнь».

После ворвавшегося в голову холодного мужского голоса я погрузилась в другой сон, где шла в лабиринтах тьмы, оставляя позади огненную тропинку и капли крови, что, подобно алым бусинкам, падали с рук, а властный голос в голове просил, чтобы я перестала бродить по лабиринтам иллюзий и вернулась скорее к нему.

* * *

Я вскочила с кровати, высвободившись из объятий сна. Сердце словно дикая птица, которая вырывалась и ломала клетку. Выровняв дыхание и ритм, я оглядела помещение и заметила несколько проводов на себе и капельницы. Это что, больница? Сотни вопросов и мыслей обрушились на голову, пока снимала все, что понавесили на меня. Нет, этого не может быть! Если я сейчас пришла в себя, то, значит, где-то здесь должны находиться родители. Они ведь тоже видели тот дурацкий сон? С этим вопросом и надеждой, что мама с папой живы, я вышла из палаты и взглядом принялась искать их, врываться чуть ли не в каждую палату. Поймав меня в какой-то момент, медсестра остановилась и попросила вернуться в свою палату, но ее просьбы упорно игнорировались. Чувство, что что-то здесь не так, сковало и вызвало волну волнения.

– Я вернусь в палату, когда вы скажете, где сейчас мои родители, – несмотря на слабость, проговорила я четко и твердо каждое слово.

Девушка помедлила с ответом, будто набиралась сил и уверенности выдать запретную тайну. Ее взгляд мне совсем не понравился. Она смотрела на меня словно на животное, с которым поигрались и выбросили на улицу, когда им оно надоело.

– Ваших родителей нет, – прозвучало так, будто мне в лоб выстрелили. – Прошу вас, давайте вернемся в палату и поговорим там.

– Это что, шутка какая-то? Розыгрыш? – Попыталась разглядеть во взгляде женщины намек на это и цеплялась за призрачную надежду, что все ложь или очередной сон. – А-а, я поняла! Я все еще сплю, – выдала неуверенно и принялась щипать себя и бить по щекам.

Медсестра бросилась останавливать меня.

– Прекратите, Серафима!

– Просто ответьте, – замерла я, – это все сон?

Секунды, и напряженное молчание превратилось в вечность.

– Это все сон? – Повторила я, но уже с напором.

– Я не понимаю, о чем вы, но нет, сейчас вы не спите.

После этой тихой фразы я услышала тяжелый первый удар, затем второй, третий… И время остановилось. В воспоминаниях вспыхнула последняя улыбка отца, нежный и теплый взгляд мамы и эхом пронеслись слова, что все будет хорошо, а затем все погасло. Я забыла, как дышать. То, что было когда-то подарено и построено с родителями, рухнуло, разлетевшись на тысячи осколков и превратившись в пепел. Крик, наполненный бурей отчаяния и болью, вырвался, заполнив коридор. Я упала на пол, выпуская слезы, которые хлынули и вместе с криком не собирались оставлять меня. Медсестра и еще несколько врачей прибежали, чтобы затащить обратно в палату. Я вырывалась и была неуправляема, поэтому в следующий миг один из персонала принял решение сделать укол, но его попытка погрузить меня в сон внезапно оборвалась. Увидев, как вены резко почернели, а затем зародился жар, зажмурилась. В голову врезалось воспоминание, где прогремел взрыв после столкновения автомобилей. Огонь, подобно дракону, пробудившему отчаяние и злость, вылетел из пещеры. Я открыла глаза и с ужасом увидела, как все, до кого успела дотронуться, горели в объятиях огня. С каждой секундой пламя становилось все больше, куда бы мой взгляд ни упал и к чему бы я ни прикасалась.

Послышались шаги, и загудела пожарная тревога. В больнице проснулся хаос. Я смотрела то на черные вены, становившиеся постепенно цветом пламени, то на руки, которыми только что убила несколько человек и уничтожила почти всю палату.

«Беги!» – скомандовал голос, что вернулся в голову.

Не раздумывая, я метнула взгляд сначала на людей, которые пытались подобраться ко мне через огонь, а затем на окно слева, оказавшееся ближе. Не знаю как, но от моего прикосновения стекло разлетелось вмиг. Я последний раз посмотрела вниз, а затем закрыла глаза и шагнула. Моих близких смерть забрала, а цель получить профессию мечты потеряла свою значимость.

«Разве тебе не интересно узнать, кто ты на самом деле, Серафима? И ради кого ты стерла свои настоящие воспоминания, чтобы обхитрить смерть?»

Властный мужской голос заставил открыть глаза. В нескольких сантиметрах от асфальта я зависла. Что-то удержало меня от падения, но что? Оглядевшись, я заметила, что все кругом замерло, словно кто-то вмешался во время и поставил на паузу жизнь. Целый вихрь мыслей и вопросов заполнил мою голову.

– Что за?.. – не успела я договорить, как тьма забрала меня в свои лабиринты.

Глава 2

Я шла босиком по лабиринту, оставляя за собой огненные, подобно ползущей змее, следы. Лабиринты, в которых царила тьма, не заканчивались. Голову терзал миллион мыслей и вопросов, а ноги сами вели меня куда-то. Свернув за очередной поворот, я увидела, как посыпались искры и выросла гигантская тень мужской фигуры из огня. Страх когтями вцепился в сердце и заблокировал все движения. Тем временем в лабиринте тьма начала рассеиваться, как будто кто-то ее затягивал, уступая место огню. Я осторожно, не сводя взгляд и затаив дыхание, сделала пару шагов назад, приготовившись уже бежать, как вдруг меня остановил голос, проносясь эхом:

– Все ответы на вопросы тебя ждут там, где ты спрятала меня, а сама убежала, погрузившись в сон.

Когда мужская фигура исчезла, появился огненный дракон. Мгновение, и он взмахнул крылом, а затем лабиринт стал превращаться в пепел. Я в последний раз посмотрела на него, после чего меня кто-то схватил за руку и вытолкнул из того жуткого места, напоминавшего ловушку, в которую будто специально загнали. Открыв глаза, я увидела подругу, что тут же кинулась обнимать меня, пока я пыталась понять, где нахожусь, и надеяться, что не потеряю связь с реальностью.

– Сима, ты жива! – Сквозь всхлипы тем временем тараторила она. – Я думала, что потеряла тебя. Ты долго, очень долго была без сознания. Мы уже думали, что все, не дождемся твоего возвращения.

Смотря на слезы подруги, что лились нескончаемым потоком, все больше осознавала, как судьба оказалась несправедлива со мной. Так и не сумев подобрать слова, я разрыдалась и обняла подругу в ответ, словно хваталась за последний спасательный круг. Она единственная, кто остался у меня. Родственников у меня не было, родителей я потеряла в аварии. От этого факта стало больно. Сердце сжалось в тугой узел. И пока я плакала, пытаясь смириться с новой реальностью, судьба наверняка злорадно смеялась. Она забрала у меня близких, да еще и погрузила в сон на несколько дней. Когда мы наконец успокоились и палата погрузилась в тишину, я нашла в себе силы набрать в легкие воздух и задать вопрос, чтобы до конца убедиться в произошедшем:

– Родителей правда не смогли спасти?

– Да, – спустя пару секунд, сжав мою руку, прошептала Надя.

Отвернувшись в сторону, к окну, я выдавила горькую усмешку и затем выдернула капельницу с несколькими проводами, которые были подключены к аппаратам.

– Поехали к мечте, но в итоге встретили смерть.

– Послушай, у тебя есть я, – положила мне на плечи руки Надя. – Я не оставлю тебя вот так, ни за что. Моя семья готова тебя удочерить и сделать все возможное.

С нежностью и благодарностью наградив подругу взглядом, я убрала ее руки, опустила на кровать и сжала теплые ладони.

– Я ценю твою помощь, но не хочу быть лишней и приносить проблемы твоей семье.

– Не смей такое говорить! Ты не будешь приносить проблемы!

Надя еще долго протестовала и пыталась убедить, что ее семья только рада будет меня удочерить, но я чувствовала, что в этом не было необходимости. Казалось, что среди них и остальных людей мне не место теперь. Весь мир стал будто чужим и некомфортным. Я словно по ошибке попала не на ту планету и застряла здесь. Эти чувства не покидали меня с тех пор, как во мне каким-то фантастическим образом пробудился огонь, который, если я правильно поняла, тек по моим венам, а в голове поселился мужской голос. Вспомнив о том, как он просил меня перестать бродить по лабиринтам иллюзий, я посмотрела на подругу и перебила ее:

– Что врачи говорят о моих странностях?

На лице Нади сначала нарисовалось недоумение, а потом понимание.

– Они пытаются выяснить, что с тобой было.

– Когда я отключилась, почувствовала, как по моим венам что-то теплое разлилось и затем заставило биться сердце. Помимо этого я слышала чей-то мужской голос, – поделилась я и почувствовала облегчение. – Значит, все было не во сне.

– Тебе родители ничего о тебе не рассказывали?

Вопрос Нади заставил задуматься и погрузиться в лабиринт воспоминаний. Недолго поблуждав в нем, вернулась и перевела печальный взгляд на подругу.

– Знаешь, я только что поняла, что практически ничего не знаю о себе. Насчет остальных родственников мне говорили, что они по каким-то причинам оборвали с нами связи.

– Это все очень странно, – задумчиво произнесла подруга, скрещивая руки на груди. – Твои родители явно что-то знали и скрывали. Вообще мне нельзя с тобой сейчас находиться, но я все же здесь, – призналась Надя, хитро улыбнувшись.

Услышав шорох и голоса, мы насторожились. Вскоре стало ясно: к палате направлялись врачи, переговариваясь между собой. Подруга на носочках подкралась к двери и кинула на меня последний взгляд, мол, ее здесь не было. Я откинулась на подушку и надеялась, что Надя успеет проскочить и спрятаться от глаз врачей. Прошло несколько секунд, и в палату вошли двое мужчин средних лет в белых халатах и женщина в черном классическом костюме, накинутом сверху халате и в бахилах. Все трое не ожидали увидеть меня в сознании, поэтому я встретилась с их изучающими и настороженными взглядами.

– С возвращением, Серафима, – поприветствовал мужчина, у которого черные волосы были элегантно зачесаны назад, а серые, точно тучи, глаза не внушали доверия и доброжелательности. – Надеюсь, вы больше не намерены сбегать или палить нас всех здесь.

Я помотала головой, но не была уверена, что откажусь от варианта с побегом. Не знаю почему, но на моем плече будто сидел демон и шептал бежать отсюда как можно скорее, пока я не потеряла связь с реальностью.

– Вот и отлично. Ваше пробуждение нас всех обрадовало, если быть честным.

– Почему обрадовало? – Я удивленно уставилась на них.

– Потому что слишком долго вы находились без сознания и не давали ничего о себе знать, хотя наши препараты показывали, что вы живы, – продолжил за него другой мужчина, не отрываясь от своего блокнота и карточки. Поправив очки на переносице, он оторвался от бумажек и взглянул на меня оценивающим взглядом. – Вы остались живы благодаря своим силам, которые тщательно пытались скрыть от нас.

– В каком смысле? – Не поняла я, уставившись на них и после на женщину. По ее глазам невозможно было выяснить, что она чувствовала: то ли сочувствие, то ли что-то еще, что мне неведомо. – Ч-что происходит? – обратилась я скорее к себе, нежели к ним, чувствуя, как прежняя жизнь окончательно трескалась и разбивалась вдребезги.

Не дождавшись ни от кого ответа, я вскочила с кровати. Раздался шум. Я переключила внимание на записку, которая упала из-под одеяла на пол. Наклонившись, подняла ее и после того, как прочла, обратилась к врачам, надеясь получить нормальные объяснения:

– Что все это значит? О каком, черт возьми, сне идет речь?

По выражению всех присутствующих, что не вселяли особого доверия, заметила, как тень некой опасности выросла, словно грозовая туча увеличилась. Не знаю, что за странные ощущения меня атаковали, но на миг показалось, что всех, кого я видела сейчас, не существовало на самом деле… будто все происходящее сейчас действительно сон. Глупый, дурацкий сон, в котором так много нестыковок, что голова шла кругом. За окном пророкотал гром, словно подтвердив мои мысли, и полился водопадом ливень.

Глава 3

Прошло пять дней. Погода все не налаживалась, а оставаться в больнице, терпеть, как из меня брали кровь и другие анализы, словно я подопытный кролик, и ждать, когда вопросы сведут меня с ума, я не собиралась. В голове прокручивала план побега, сидя на подоконнике и пытаясь вспомнить, что произошло на самом деле со мной. Подруга, которая вновь каким-то образом прокралась в палату, внимательно молча выслушивала меня.

– Значит, то, что ты получила, не видят другие, кроме тебя, – заключила она, когда я пересказала, чем закончилась недавняя встреча. – Тут что-то не так, – принялась ходить по палате подруга. – А дай еще раз взглянуть на записку.

Взяв с тумбы записку, которую я зачитала уже до дыр, передала Наде. Она с интересом начала вертеть ее и перечитывать непонятные две фразы: «Не верь никому! Проснись!»

– Тут однозначно какой-то подвох, – задумчиво произнесла Надя, убрав выпавшую черную короткую прядь за ухо.

– Честно говоря, мне действительно кажется все это сном. Хочется поскорее проснуться, – призналась я, устало выдохнув и прислонившись спиной к стене.

– Что-то я теперь всему персоналу здесь не доверяю. Тебе надо бежать отсюда, пока еще кто-то не отправил тебя черт знает куда, – подкинула идею Надя пару часов назад. О ней я сейчас и размышляла, сидя на подоконнике и свесив ногу.

С одной стороны, мне нужны были ответы на вопросы и я жаждала их получить, но с другой – все казалось таким несвязанным и нелогичным. В какой-то момент, прекратив скучающе смотреть в окно, я подумала, что будто бы попала в книгу, в которую добавили слишком много сюжетных дыр и нестыковок. Если б сейчас здесь оказались родители, клянусь, я завалила бы их вопросами, но мамы с папой не было и, к большому сожалению, приходилось самой копаться в своей же истории. Внезапные шорохи вернули меня из мира мыслей в реальность. Я подошла к двери, прислонилась и прислушалась, задерживая дыхание.

Коридор заполнился голосами врачей, агрессивно споривших о том, что часть новых пациентов вовсе не люди и с ними куча новых проблем.

– Будет проще, если мы через гипноз заставим вспоминать ее все в день солнцестояния, – предложил вариант грубый мужской голос.

– Она не должна помнить, кто она, иначе мы запутаемся в ее лжи. Вспомни, чем все закончилось год назад. Верно! Эта девчонка заключила сделку с темными силами в ту ночь, – осуждающе напомнил женский голос, и ненадолго повисла тишина.

Они еще что-то говорили, но я не стала их дальше слушать. Подойдя к тумбочке, взяла записку и мысленно снова перечитала каждое слово. Судя по всему, мне надо было срочно найти способ, как покинуть этот странный сон. Солнцестояние, темные силы, какие-то способности – все это вертелось в мыслях и создавало множество новых вопросов. Родители, как же не хватало вас сейчас! Пока прокручивала план побега и подслушанный разговор, переоделась в джинсы, бордовую кофту и закинула в рюкзак яблоко, которое не съела сегодня утром, ручку, блокнот, подаренный подругой день назад для заполнения вопросов и беспокоящих меня мыслей.

Оглядев палату, поняла, что вроде бы все, что принесла и одолжила за это время Надя, пока я находилась во сне или, может быть, даже в коме, не забыла. Зашнуровав кроссовки, накинула сверху черную кофту и рюкзак на плечо. Риск, что могли поймать, если я выйду из палаты, был высок, поэтому оставался один выход – окно. Я открыла его и взглядом оценила расстояние. Высоко, но благо рядом росло дерево, так что проблем с приземлением на землю не должно было возникнуть. Осторожно, стараясь не смотреть вниз, перебралась на самую толстую ветку. По деревьям лазить не доводилось, но фильмы, где это делали герои, видела. Осталось только вспомнить и повторить их движения. Главное, чтобы ветки были прочные и не тонкие.

Я как могла аккуратно спускалась, цепляясь за них и переставляя одну ногу за другой.

«Молодец, Сима, еще чуть-чуть», – мысленно успокаивала сама себя.

Не успела я переставить вторую ногу и уцепиться рукой, как ветка с треском обломилась и сбросила меня следом. В итоге я приземлилась с болью в коленях и царапинах. Отряхнувшись, схватила рюкзак и притаилась за деревом, пока охранник светил фонарем в мою сторону. Я зажмурилась и помолилась всем богам, чтобы он не смог заметить меня, а шорох ему всего лишь показался. Спустя пару секунд мужчина ушел. То ли боги услышали мои молитвы, то ли мне улыбнулась удача. Во всяком случае, пора сматываться отсюда, пока кто-то другой не увидел меня.

Прячась в тени, я покинула территорию больницы. Первым делом я наметила себе план добраться до дома. Накинув капюшон, чтобы сбить с толку того, кто шел следом и, по моим ощущениям, следил за мной, свернула в следующий переулок, а затем слилась с потоком людей. И все же, куда бы дальше я ни шла, чувство, что за мной следили, только росло с каждым шагом. Когда обернулась и внимательно присмотрелась, никого не обнаружила. Все шли, торопились по своим делам, и до меня им не было никакого дела. Я двинулась дальше, направляясь в сторону светофора, который к тому моменту загорелся желтым. Когда пришло время зеленому, вместе с остальными начала переходить дорогу.

«Хватит убегать и придумывать себе сценарий. Проснись и перестань создавать иллюзию вокруг себя!»

По голове словно молотом ударили, и запустили в тело шар пламени, который лопнул, но огонь будто превратился в жидкость и принялся растекаться по венам. Я остановилась посреди дороги и зажмурилась, чуть ли не падая на колени. Голос в голове продолжал что-то говорить, но из-за невыносимой боли и стучавшего на всю мощь, ускоренного сердца не смогла разобрать слова. Тем временем все давно перешли дорогу и загорелся красный. Раздались сигналы и грубые выкрики водителей, но я все оставалась стоять посреди улицы, как будто парализованная. Руки горели, и казалось, сейчас на ладонях родится огонь. Паника и страх одновременно обволакивали, голос в голове не собирался проваливать и вкрадчиво нашептывал:

«Может, я помогу тебе проснуться? Ты только впусти в себя огонь, и мы тогда встретимся уже не во сне».

Раздался очередной сигнал, затем последовала белая вспышка, крики, заплясали черные тени в моем сознании и… я потеряла связь с реальностью.

Глава 4

Не чувствуя под ногами землю, но ощущая тепло чьих-то рук, придерживающих меня, и присутствие еще кого-то, я нашла в себе силы открыть глаза и распрощаться с тьмой. Увидев веселую улыбку незнакомца, первое, что хотела сделать, – ударить, а потом уже просить объяснения произошедшего.

– Если ты сейчас ударишь и свалишь меня, то кто будет управлять Звездочкой? – словно прочитав мои мысли, спросил он. – Дракон без всадника – это катастрофа.

Я чуть опустила взгляд и тут же вцепилась двумя руками в незнакомца. Мы. Летели. На. Драконе. Которого. До этого. Слышала. И. Видела. Только. В сказках или фильмах. Почуяв, видимо, как разрастались мой страх и шок одновременно, а сердце готовилось выпрыгнуть, парень рассмеялся. Его все это забавляло, в то время как меня устрашало и сбивало с толку. Я окончательно запуталась и не понимала: спала ли? Где здесь реальность, а где был сон? Пару дней назад потеряла родителей и получила записку, где было сказано, что я должна проснуться, не до конца во всем разобралась и запуталась в происходящем, а сейчас летела непонятно куда с незнакомцем, да еще и на драконе! Готова была признаться, что сейчас я не боялась дракона, и списать на то, что голова кружилась скорее от нахлынувшей волны вопросов, а не от высоты.

– Тебя мучают сейчас наверняка вопросы. – Он точно читал мысли. – Я отвечу на парочку из них. На остальную часть ты получишь ответы, уже когда войдешь в огонь.

– Это вы следили за мной? – Тут же спросила я. – Вы шли за мной с тех пор, как я сбежала из больницы?

– Да, – кивнул «всадник», и мы поднялись до самих облаков.

Ветер неприятно бил в лицо, а волосы лезли в рот. Чудище, которое звали Звездочкой, не летело, а неслось. Я зажмурилась и уткнулась в грудь незнакомца. Было не до любования пейзажей. Тошнота постепенно подкрадывалась и сворачивала желудок. Как могла, я держала себя в руках.

– Долго мы будем еще лететь? – Поинтересовалась я и добавила: – И куда, черт возьми?

– Мы почти на месте.

Кажется, мой второй вопрос либо проигнорировали, либо не услышали.

– Если это все не сон, то, значит, я схожу с ума.

Произошедшее никак не укладывалось в голове. Вопросы и все содержимое, что я недавно поела, из меня вот-вот, казалось, выйдут.

– Не переживай, милочка, скоро тебе все станет известно, – пытался тем временем успокоить незнакомец. – Я доставлю тебя туда, где ты все вспомнишь.

Когда Звездочка издала рык, видимо что-то означающий на их драконьем языке, я открыла глаза и оторвалась от груди всадника. Мы долетели до одной из высоких гор, вокруг которой, словно кольцом, сомкнулся туман. Дракон, что напоминал мне больше гигантскую летающую змею, направился по указу в ту сторону. Я понятия не имела, куда мы летели, что я должна была вспомнить, но надеялась получить ответы на свои вопросы как можно скорее.

Когда мы наконец приземлились, я первой слезла с дракона и побежала тут же к ближайшему кустику рядом с деревом. За спиной раздался смех. Кому-то было смешно, а кому-то – плохо от переизбытка всей недавно произошедшей сверхъестественной фигни. Почувствовав, что вроде все вышло из меня, хоть голова немного и продолжала кружиться, вытерла рукавом кофты рот и развернулась. От увиденного потеряла ненадолго дар речи. В нескольких шагах от меня стояли три дракона, двое из которых вышли, а если быть точнее, выползли, словно змеи, из тени. Чудища буквально сливались с темнотой, если бы не кровавые глаза, что выдавали их и вселяли страх. Черные зрачки, точно как у змеи, у одного дракона вдруг сузились, и он, словно хищник, охотившийся на долгожданную добычу, стал подкрадываться в мою сторону. Я нервно сглотнула и хотела уже бежать, как вдруг незнакомец спрыгнул на землю и выставил руку вперед.

– Дружок, стой, – одновременно ледяным и приказным тоном повелел он, приближаясь ко мне и не сводя взгляда с дракона. – Это свои, – продолжил, но уже более мягким голосом. – Ты разве не помнишь ее?

Чудище, будто поверив хозяину, остановилось. Три пары глаз драконов. Три пары глаз хищников. Три пары глаз смерти изучали меня и словно решали: растерзать, откусить что-то или лучше отпустить. Не сразу почувствовав, что незнакомец положил мне руку на плечо, дрогнула и перевела на него испуганный взгляд.

– Это Дружок, Звездочка и Хлебушек, – представил он чудовищ. От их имен у меня задергался глаз и задрожала рука. – Я уверен, что скоро вы все подружитесь снова и вспомните друг друга, Серафима.

– От-ткуд-да т-ты знаешь м-мое имя? – заикалась я. – И что значит «вспомните»?

– Ты уже была здесь когда-то, дорогуша. Думаю, огонь поможет тебе вспомнить все, а если нет, то я помогу, – натянул улыбку, но легче от этого мне не стало. – Кстати говоря, это я и принес ту записку, которую ты сама же попросила год назад тебе оставить.

– Что? – сорвалось у меня, и я окончательно перестала понимать, в какой реальности жила после аварии.

– Пойдем.

Вместо того чтобы объяснить мне все, парень, который почему-то казался теперь галлюцинацией, равнодушно похлопал меня по плечу и сделал шаг в сторону леса. Я находилась на грани истерики и спотыкалась о каждые камень и ветку, но его это не волновало. Он продолжал, словно маньяк, тащить меня куда-то в глубь леса. Не знаю, что там видел незнакомец, но я лично, кроме тумана, больше ничего не замечала. Мы будто брели по туманным лабиринтам. Не выдержав, выдернула руку и остановилась. Незнакомец с непониманием уставился на меня.

– Верни меня обратно в город, – потребовала я.

– Чтобы ты его спалила к чертям собачьим и опять все перевернула с ног на голову?

– Ч-что? – дрогнул голос.

Парень устало выдохнул и закатил глаза, а затем подошел ко мне, положив руки на плечи. Я пока не знала ни его имени, ни кто он, но почему-то подкрадывалось чувство, что только ему можно было здесь доверять и верить. Он кого-то напоминал, но кого именно – не могла вспомнить. В его глазах отражались звезды, и казалось, в них помещался целый космос, а черные волосы будто сплела ему сама ночь, взлохматив и поцеловав в щеку напоследок, даря всю свою красоту, которая очаровывала и притягивала к себе. В какой-то момент я допустила мысль, что этот парень мог быть сыном ночи. Не замечая, как им любовались, парень резко сжал мои плечи. Я тут же вышла из гипноза, и в глазах уже вместо звезд увидела лед.

– Послушай, все, что было до этого, ты должна забыть и никогда больше не вспоминать. – Его слова вылетали, будто одна пуля за другой. – Твоя прежняя жизнь была лишь временная иллюзия, сон, пока не прошел год с той ночи, когда ты обманула саму богиню смерти, – ткнул пальцем в грудь, где сердце тем временем готово было выпрыгнуть из клетки. – Ты обманула богиню и тех, кто был против вашего союза, и стерла себе настоящие воспоминания, прежде чем погрузиться в сон, чтобы они не знали, куда спрятала своего любимого от смерти.

– Я не понимаю, о чем ты? – Пялилась на него, как будто не могла сообразить, на каком языке обращался турист.

Подул ветер, а луна вместе со звездами продолжили следить за нами и ждать, чем закончится этот цирк. Готова была поспорить, что сегодняшняя ночь не собиралась уходить и уступать место утру. Интересно, если бы я не сбежала из больницы, то какой конец ждал меня? Этот вопрос засел в голове и сверлил теперь мозг.

– О том, что аварию подстроил во сне тот, кто ждет тебя уже год в лабиринте, который ты создала, когда столкнула его в огонь.

Слова напоминали скорее выстрел, после которого вся реальность превратилась в пепел. То, во что я верила, и то, что считала своим, – рассыпалось, словно песочный домик, который строила, пока жила с иллюзиями во… сне?

Глава 5

После слов незнакомца в голову ударили воспоминания, после чего я упала на колени. Оказывается, в моей жизни имелось столько косяков и пробелов, но я игнорировала их, продолжая жить в собственном мирке и не подозревая, что рано или поздно его уничтожат. Заставят вернуться в реальность, от которой я убежала, когда спрятала кого-то в том лабиринте, что часто мне снился в последнее время. Ресницы промокли и по щекам потекли слезы, но воспоминания продолжали крутиться. Мне как будто включили старый фильм, в котором сюжет был не до конца продуман. Теплая улыбка мамы, нежный ее голос, объятия, смех и долгие душевные разговоры с лучшей подругой, мечта поступить на филологию – это все казалось таким родным, но и одновременно далеким и фальшивым, что теперь я не знала, чему верить. Где здесь правда, а где – ложь? Факт, означающий, что моя жизнь была лишь какой-то иллюзией, никак не укладывался и не принимался сердцем до тех пор, пока я не начала по крупицам собирать все последние воспоминания и подслушанные разговоры врачей, которые на самом деле не являлись ими. Судьба обошлась со мной еще жестче, чем я думала. Вытирая рукавом слезы, подняла голову и увидела, что незнакомец хладнокровно наблюдал за мной все это время. Он как будто стал злодеем, которому приносило удовольствие горе главного героя.

– Это неправда. – Я отказывалась принимать новую реальность и цеплялась за старую. За ту реальность, которая стала такой призрачной, что я и сама стала сомневаться в существовании прошлой жизни. Возможно, я же сама ее и придумала, пока спала.

– Я сказал тебе все как есть. Год назад ты сама просила меня прийти за тобой, если не сможешь выбраться из собственных иллюзий. – Незнакомец присел на корточки. Теперь наши лица были на одном уровне: холодное – его и растерянное в слезах – мое. – И вот я пришел, как и обещал, и хочу, чтобы ты сейчас похоронила и забыла ту жизнь из сна. Если будешь цепляться за нее и отрицать свою настоящую сущность, сделаешь себе только хуже.

Слова звучали ровно. Четко. От них веяло холодом, но я ничего не могла поделать, а лишь со смирением кивнуть, делая вид, будто понимаю, о чем речь.

– Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Год назад мне тоже было нелегко смотреть на то, как ты переворачиваешь шахматную доску в истории. А все ради чего? Да чтобы спасти его и затем стереть себе воспоминания. Именно поэтому никто не смог узнать, куда ты спрятала его, – грустно усмехнулся незнакомец, в глазах которого, казалось, начали проноситься воспоминания, где я, он и еще один парень с милой улыбкой бегали в белых костюмах друг за другом вокруг костра. – Надеюсь, когда все вспомнишь, не пожалеешь о том, что сделала.

Не успела я задать вопросы, как вокруг нас появились тени, вышедшие из глубин леса. Они принялись водить хоровод вокруг нас, пока я с непониманием смотрела на парня. Чем дольше мы стояли сейчас здесь, тем больше я начинала чувствовать, как реальность уходила из-под ног. Вскоре вокруг нас вспыхнул огонь, а в мою голову вернулись голоса. Они требовали, чтобы я шагнула в огонь. Когда я перевела на него взгляд, мне стало казаться, будто в нем меня и ждали ответы на все вопросы и настоящие воспоминания. Не в силах больше сопротивляться голосам, я закрыла глаза и под их хор вошла в огонь. Услышав бархатный мужской голос, почувствовала, как по всему телу разлилось приятное тепло. Я как будто слилась с огнем и стала его частицей.

«Ну здравствуй, моя любовь! Ты наконец пришла».

Я резко открыла глаза и увидела, что на руках, как и тогда, в больнице, вены сначала стали черными, а после засветились оранжевым и красным цветом. Вместо крови во мне текло пламя. Я не успела сообразить, что происходило, как в голову ударили воспоминания, в которых девушка звонко смеялась и убегала от кого-то по коридору. Я зажмурилась и увидела следующий отрывок, как та же самая незнакомка с вьющимися волосами цвета пламени и веснушками, словно звезды рассыпанными по щекам, кружилась по комнате вокруг рояля то в одиночестве, то танцевала вальс с мужчиной. Его черты разглядеть не удалось, потому что все внезапно потухло. Когда воспоминания исчезли, я оказалась в лабиринте, по стенам которого плелись огненные розы, а внизу лежал красный клубок. Он покатился, как только я сделала шаг. Мне было интересно, чем все закончится и удастся ли мне собрать пазл до конца.

«Я твое прошлое и настоящее, дорогая. Ради меня ты стерла себе память, прежде чем погрузиться в сон, оставив меня в лабиринте ждать тебя», – с усмешкой прозвучал голос и стих, когда я прошла очередной поворот и наткнулась на огненную птицу, что взмахнула крылом и исчезла, а спустя время на ее месте призрак нарисовал огненные узоры.

Голос в голове продолжал шептать мое имя и звать. Когда несколько поворотов осталось позади, в лабиринте появились девушки и парни в белых костюмах и с венками. Они звонко смеялись, улыбались и каждый раз, перепрыгивая через костер, исчезали, а затем снова появлялись. Все это повторялось вновь и вновь, напоминая старый фильм, что перематывали и перематывали назад.

«Теперь мы будем вместе и нас никто не разлучит».

Услышав голос, я развернулась и увидела, как передо мной выросла величественная мужская фигура и протянула мне руку. Когда взяла ее, словно под гипнозом, сверкнула вспышка, а после я увидела очередные воспоминания, кем я была на самом деле и почему стерла себя, прежде чем погрузилась в сон и подстроила все дальнейшие события в истории. Картины поочередно сменялись одна за другой, показывая, как в ночь Ивана Купалы я прыгнула в огонь и создала этот лабиринт, чтобы спрятать от смерти своего возлюбленного и вновь встретиться с ним в следующую ночь, когда все темные силы пробудятся и откроется вход в лабиринт. Я попросила своего брата-призрака, чтобы он принес мне записку, а затем забрал из больницы и доставил туда, где я заключила сделку с темными силами. Все, что меня окружало все это время, было моей иллюзией, которую я создала, чтобы запутать богов, что следили за мной.

– Я скучал по тебе, – произнес тот, кто вернул мне мои воспоминания и заключил в объятия. Тот, чей голос я слышала всегда и везде: во снах, в реальности, в воспоминаниях.

Огонь не только дал мне ответы на вопросы, но и спас нас, вернув меня домой. Я подстроила все так, что, когда мы встретимся вновь здесь, лабиринт сгорит после нашего вальса, а наши души отправятся в следующую жизнь, где никакие боги не доберутся до нас и не разлучат.

– Я тоже, – прошептала я и примкнула к губам того, кто не переставал верить, что я обязательно приду за ним и мы вместе выберемся из лабиринта.

Огонь начал уничтожать лабиринт, а души водили хоровод вокруг нас, пока мы танцевали вальс. Спустя мгновение я почувствовала, как покидаю вместе с тем, кому готова отдать все, даже эту реальность. Реальность, где все были против нас. Реальность, где пытались разрушить нашу любовь.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

1

Священные объекты, часто находящиеся в отдаленных местах. Часто представляют собой камни, возведенные друг на друга, и к некоторым из них можно приближаться лишь согласно определенным запретам: например, в конкретные дни или только конкретным людям.

2

Чоботы (чёботы) – мужские или женские сапоги с каблуком, высоким голенищем и загнутым носком. (Прим. автора)

3

Широкие нары, которые устраивали в избах под потолком между печью и противоположной ей стеной.

4

Выражение «землю есть» в Древней Руси означало «давать клятву».

5

Растение «архилин» собирают в ночь на Ивана Купалу согласно народным поверьям. Считается, что в это время трава приобретает волшебную силу и охраняет от сглаза и порчи.

6

Поярковая шляпа – это шляпа, сделанная из поярка, то есть шерсти ягненка от первой стрижки.

7

Напиток, получаемый с помощью длительного нагревания воды или пива с травами, кореньями, фруктами или ягодами, ныне компот.

8

На Руси – полоумный, дурачок.

9

Русская народная колыбельная «Ходит Сон по терему».

10

Трек фолк-рок-группы Subway to Sally.

11

Крыша, у которой четыре ската, причем торцевые – треугольной формы («вальмы»).

12

«Кукла колдуна» – Король и Шут. Автор текста: Андрей Князев.

13

Маленький сундук из бересты.

14

Иными словами (устар.).

15

Стукач, доносчик (разг.).

16

Талисман, дарующий обладателю могущество (разг.).

Content

Солнцестояние. Сборник жутких рассказов

Лиза Белоусова

Красный сейд

Джой Моен

Дети мха и полыни

Алена Тимофеева

Танец купалки

Глава 1 Билет в один конец

Глава 2 Шоссе в никуда

Глава 3 След в след

Глава 4 Костры до неба, танцы до утра

Эпилог Год спустя

Кэтрин Болфинч

Гора одинокой ведьмы

Пролог

Глава 1 Год назад

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6 Год спустя Купальская ночь

Глава 7

Эпилог

Юлия Мухина

Горсть боярышника

терновье

Летняя невеста

Лера Сид

Ворон и ласточка

Алекс Нокс

Венок из васильков

Евгения Санакоева

Знак Велеса

Адела Кэтчер

Лиса-3

Дарья Раскина

На ту сторону болота

М. Друян

Стая

Рия Миллер

Огонь, который спас нас

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания