Нахимов Павел Степанович

Адмирал Ее Величества России

Е. В. Тарле. Павел Степанович Нахимов

Глава 1

Павел Степанович Нахимов родился в 1802 году в семье небогатых смоленских дворян. Отец его был офицером и еще при Екатерине вышел в отставку со скромным чином секунд-майора.

Еще не окончились детские годы Нахимова, как он был зачислен в Морской кадетский корпус. Учился он блестяще и уже пятнадцати лет отроду получил чин мичмана и назначение на бриг «Феникс», отправлявшийся в плавание по Балтийскому морю.

И уже тут обнаружилась любопытная черта нахимовской натуры, сразу обратившая на себя внимание его товарищей, а потом сослуживцев и подчиненных. Эта черта, замеченная окружающими уже в пятнадцатилетнем гардемарине, оставалась господствующей и в седеющем адмирале вплоть до того момента, когда французская пуля пробила ему голову.

Охарактеризовать эту черту можно так: морская служба была для Нахимова не важнейшим делом жизни, каким она была, например, для его учителя Лазарева или для его товарищей Корнилова и Истомина, а единственным делом, иначе говоря: никакой жизни, помимо морской службы, он не знал и знать не хотел и просто отказывался признавать для себя возможность существования не на военном корабле или не в военном порту.

За недосугом и за слишком большой поглощенностью морскими интересами он забыл влюбиться, забыл жениться. Он был фанатиком морского дела, по единодушным отзывам очевидцев и наблюдателей.

Усердие, или, лучше сказать, рвение к исполнению своей службы во всем, что касалось морского ремесла, доходило в нем до фанатизма, и он с восторгом принял приглашение М. П. Лазарева служить у него на фрегате, названном новым тогда именем «Крейсер».

Три года плавал он на этом фрегате, сначала в качестве мичмана, а с 22 марта 1822 года в качестве лейтенанта, и здесь-то и сделался одним из любимых учеников и последователей Лазарева. После трехлетнего кругосветного плавания с фрегата «Крейсер» Нахимов перешел (все под начальством Лазарева) в 1826 году на корабль «Азов», на котором и принял выдающееся участие в Наваринском морском бою в 1827 году против турецкого флота.

Из всей соединенной эскадры Англии, Франции и России ближе всех подошел к неприятелю «Азов», и во флоте говорили, что «Азов» громил турок с расстояния не пушечного выстрела, а пистолетного выстрела. Нахимов был ранен. Убитых и раненых на «Азове» было в наваринский день больше, чем на каком-либо ином корабле трех эскадр, но и вреда неприятелю «Азов» причинил больше, чем наилучшие фрегаты командовавшего соединенной эскадрой английского адмирала Кодрингтона.

Так начал Нахимов свое боевое поприще.

Вот что говорит об этих первых блистательных шагах Нахимова близко наблюдавший моряк-современник:

«В Наваринском сражении он получил за храбрость Георгиевский крест и чин капитан-лейтенанта. Во время сражения мы все любовались «Азовом» и его отчетливыми маневрами, когда он подходил к неприятелю на пистолетный выстрел. Вскоре после сражения я видел Нахимова командиром призового корвета “Наварин”, вооруженного им в Мальте со всевозможною морскою роскошью и щегольством, на удивление англичан, знатоков морского дела.

В глазах наших… он был труженик неутомимый. Я твердо помню общий тогда голос, что Павел Степанович служит 24 часа в сутки. Никогда товарищи не упрекали его в желании выслужиться тем, а веровали в его призвание и преданность самому делу. Подчиненные его всегда видели, что он работает больше их, а потому исполняли тяжелую работу без ропота и с уверенностью, что все, что следует им или в чем можно сделать облегчение, командиром не будет забыто».

Двадцати девяти лет от роду он стал командиром только что выстроенного тогда (в 1832 году) фрегата «Паллада», а в 1836 году командиром «Силистрии» и, спустя несколько месяцев, произведен в капитаны 1-го ранга. «Силистрия» плавала в Черном море, и корабль выполнил за девять лет своего плавания под флагом Нахимова ряд трудных и ответственных поручений.

Лазарев безгранично доверял своему ученику. В 1845 году Нахимов был произведен в контр-адмиралы, и Лазарев сделал его командиром 1-й бригады 4-й флотской дивизии. Его моральное влияние на весь Черноморский флот было в эти годы так огромно, что могло сравниться с влиянием самого Лазарева. Дни и ночи он отдавал службе: то выходил в море, то стоял на Графской пристани в Севастополе, зорко осматривая все входящие в гавань и выходящие из гавани суда.

По единодушным записям очевидцев и современников, от него решительно ничто не ускользало, и его замечаний и выговоров страшились все, начиная с матросов и кончая седыми адмиралами, которым Нахимов вовсе не имел ни малейшего права делать замечания по той простой причине, что они были чином выше его. Но Нахимов этим обстоятельством решительно никогда не затруднялся.

На пристани, на море была его служба, там же были и все его удовольствия. Денег у него водилось всегда очень мало, потому что каждый лишний рубль он отдавал матросам и их семьям, а лишними рублями у него назывались те, которые оставались после оплаты квартиры в Севастополе и расходов на стол, тоже не очень отличавшийся от боцманского.

На службу в мирное время он смотрел только как на подготовку к войне, к бою, к тому моменту, когда человек должен полностью проявить все свои моральные силы. Еще во время кругосветного плавания лейтенант Нахимов однажды чуть не погиб, спасая упавшего в море матроса; в 1842 году командир «Силистрии» Нахимов бросился без всякой нужды в самое опасное место, когда на «Силистрию» наскочил корабль «Адрианополь».

А когда офицеры недоумевали, зачем он так дразнит судьбу, Нахимов отвечал: «В мирное время такие случаи редки, и командир должен ими воспользоваться, команда должна видеть присутствие духа в своем командире: ведь, может быть, мне придется идти с ней в сражение».

Ведя себя так и высказывая такие мысли, Нахимов шел по стопам своего учителя и начальника Михаила Петровича Лазарева, главного командира Черноморского флота.

М. П. Лазарев создал в морском ведомстве того времени свою особую школу, свою традицию, свое направление, ровно ничего общего не имевшие с господствовавшим в остальном флоте, и его ученики — Корнилов, Нахимов, Истомин — продолжили и упрочили эту традицию. Лазарев требовал от своих офицеров моральной высоты, о которой николаевский командный состав в своей массе никогда и не помышлял.

Он требовал такого обращения с матросами, которое готовило бы из них дееспособных воинов, а не игрушечных солдатиков для забавы «высочайших» лиц на смотрах и парадах: телесное наказание, царившее тогда во всех флотах (и додержавшееся в английском флоте до мировой войны), не было отменено и лазаревской школой, но оно стало на черноморских судах редкостью. Внешнее чинопочитание было на судах, управляемых лазаревскими учениками, сведено к минимуму; и сухопутные офицеры в Севастополе жаловались, что адмирал Нахимов разрушает дисциплину. Лазарев, Нахимов, Корнилов воспитывали в матросах сознательную любовь к России и успели воспитать желание и умение бороться за нее, защищать ее.

Но и в этой лазаревской школе моряков Нахимов занял особое место. Был он необыкновенный добряк по натуре — это во-первых; а во-вторых, как уже сказано, он был в полном смысле слова фанатиком морской службы: он не имел ни в молодости, ни в зрелом возрасте семьи, не имел «сухопутных» друзей, не имел никаких привязанностей, кроме как на кораблях и около кораблей, потому что для него Севастополь, Петербург, Лондон, Архангельск, Рио-де-Жанейро, Сан-Франциско, Сухум-Кале были не города, а лишь якорные стоянки. Все эти его свойства сделали то, что на матросов он стал смотреть как на свою единственную, правда большую, семью.

Когда он, начальник порта, адмирал, командир больших эскадр, выходил на Графскую пристань в Севастополе, там происходили любопытные сцены, одну из которых со слов очевидца, князя Путятина, передает лейтенант П. П. Белавенец. Утром Нахимов приходит на пристань. Там, сняв шапки, уже ожидают адмирала старики, отставные матросы, женщины и дети — все обитатели Южной бухты из севастопольской матросской слободки.

Увидев своего любимца, эта ватага мигом, безбоязненно, но с глубочайшим почтением окружает его, и, перебивая друг друга, все разом обращаются к нему с просьбами… «Постойте, постойте-с, — говорит адмирал, — всем разом можно только “ура” кричать, а не просьбы высказывать. Я ничего не пойму-с. Старик, надень шапку и говори, что тебе надо».

Старый матрос, на деревянной ноге и с костылями в руке, привел с собой двух маленьких девочек, своих внучек, и прошамкал, что он с малютками одинок, хата его продырявилась, а починить некому. Нахимов обращается к адъютанту: «…Прислать к Позднякову двух плотников, пусть они ему помогают». Старик, которого Нахимов вдруг назвал по фамилии, спрашивает: «А вы, наш милостивец, разве меня помните?» — «Как не помнить лучшего маляра и плясуна на корабле “Три святителя”… «А тебе что надо?» — обращается Нахимов к старухе.

Оказывается, она, вдова мастера из Рабочего экипажа, голодает. «Дать ей пять рублей!» — «Денег нет, Павел Степанович!» — отвечает адъютант, заведовавший деньгами, бельем и всем хозяйством Нахимова. «Как денег нет? Отчего нет-с?» — «Да все уже прожиты и розданы!» — «Ну, дайте пока из своих». Но у адъютанта тоже нет таких денег. Пять рублей, да еще в провинции, были тогда очень крупной суммой.

Тогда Нахимов обращается к мичманам и офицерам, подошедшим к окружающей его толпе: «Господа, дайте мне кто-нибудь взаймы пять рублей!» И старуха получает ассигнованную ей сумму. Нахимов брал в долг в счет своего жалованья за будущий месяц и раздавал направо и налево. Этой его манерой иногда и злоупотребляли. Но, по воззрениям Нахимова, всякий матрос уже в силу своего звания имел право на его кошелек.

Нахимов настойчиво старался внушить подчиненным ему офицерам те идеи, которыми сам он был одушевлен и которые не походили на общепринятые тогда в этой среде воззрения. «Мало того что служба представится нам в другом виде, — говорил Нахимов, — да сами-то мы совсем другое значение получим на службе, когда будем знать, как на кого нужно действовать. Нельзя принять поголовно одинаковую манеру со всеми.

Подобное однообразие в действиях начальника показывает, что нет у него ничего общего со своими подчиненными и что он совершенно не понимает своих соотечественников. А это очень важно. Офицеры, глубоко презирающие сближение со своими соотечественниками — простолюдинами, не найдут должного тона. А вы думаете, что матрос не заметит этого? Заметит лучше, чем наш брат! Мы говорить умеем лучше, чем замечать, а последнее уже их дело.

А каково пойдет служба, когда все подчиненные будут наверно знать, что начальники их не любят и презирают их? Вот настоящая причина, что на многих судах ничего не выходит и что некоторые молодые начальники одним только страхом хотят действовать. Страх подчас хорошее дело, да согласитесь, что не натуральная вещь — несколько лет работать напропалую ради страха.

Необходимо поощрение сочувствием; нужна любовь к своему делу-с, тогда с нашим лихим народом можно такие дела делать, что просто чудо. Удивляют меня многие молодые офицеры: от русских отстали, к французам не пристали, на англичан также не похожи; своих презирают, чужому завидуют, своих выгод совершенно не понимают. Это никуда не годится!»

Для Нахимова не подлежало сомнению, что классовое чванство офицеров — гибельное дело для службы, и он это открыто высказывал: «Пора нам перестать считать себя помещиками, а матросов крепостными людьми!» И снова и снова он повторяет свою излюбленную мысль: «Матрос есть главный двигатель на военном корабле, а мы только пружины, которые на него действуют. Матрос управляет парусами, он же наводит орудия на неприятеля; матрос бросится на абордаж, если понадобится. Все сделает матрос, если мы, начальники, не будем эгоистичны, ежели не будем смотреть на службу как на средство для удовлетворения своего честолюбия, а на подчиненных — как на ступени для собственного возвышения.

Матросы — основная военная сила флота. Вот кого нам нужно возвышать, учить, возбуждать в них смелость, геройство, ежели мы не себялюбивы, а действительные слуги Отечества». Нахимов вспоминает знаменитую победу Нельсона над французским и испанским флотом 21 октября 1805 года. «Вы помните Трафальгарское сражение? Какой там был маневр — вздор-с! Весь маневр Нельсона заключался в том, что он знал слабость неприятеля и свою силу и не терял времени, вступая в бой.

Слава Нельсона заключается в том, что он постиг дух народной гордости своих подчиненных и одним простым сигналом возбудил запальчивый энтузиазм в простолюдинах, которые были воспитаны им и его предшественниками. Вот это-то воспитание и составляет основную задачу; вот чему я посвятил себя, для чего тружусь неусыпно и, видимо, достигаю своей цели: матросы любят и понимают меня. Я этою привязанностью дорожу больше чем отзывом чванных дворянчиков-с! У многих командиров служба не клеится на судах оттого, что они неверно понимают значение дворянина и презирают матросов, забывая, что у мужиков есть ум, душа и сердце, так же как у всякого другого».

Нахимов просто отказывался понять, что у морского офицера может быть еще какой-нибудь интерес, кроме службы. Он говорил, что необходимо, чтобы матросы и офицеры постоянно были заняты, что праздность на судне не допускается, что ежели на корабле работы идут хорошо, то нужно придумывать новые… Офицеры тоже должны быть постоянно заняты. Есть свободное время — пусть занимаются с матросами обучением грамоте или пишут за них письма на родину.

Ухтомский, начинавший службу под начальством Нахимова, передает еще: «Все ваше время и все ваши средства должны принадлежать службе, — ораторствовал Павел Степанович. — Например, зачем мичману жалованье? Разве только затем, чтобы лучше выкрасить и отделать вверенную ему шлюпку или при удачной шлюпочной гонке дать гребцам по чарке водки, — иначе офицер от праздности или будет пьянствовать, или станет картежником, или будет развратничать, а ежели вы и от натуры ленивы, сибариты, то лучше выходите в отставку». Тратя все свое адмиральское жалованье не на себя, а на корабль и на матросов, Нахимов искренне не понимал, почему бы и мичману не делать того же.

Замечательно, что близко наблюдавшие Нахимова не могли говорить впоследствии ни о Синопе, ни о Севастополе, не подчеркивая огромного значения личного влияния адмирала на свою команду, объясняя именно этим его успех. Вот одно из подобных высказываний:

«Синоп, поразивший Европу совершенством нашего флота, оправдал многолетний образовательный труд адмирала М. П. Лазарева и выставил блестящие военные дарования адмирала П. С. Нахимова, который, понимая черноморцев и силу своих кораблей, умел управлять ими. Нахимов был типом моряка-воина, личность вполне идеальная… Доброе, пылкое сердце, светлый, пытливый ум, необыкновенная скромность в заявлении своих заслуг.

Он умел говорить с матросом по душе, называя каждого из них при объяснении другом, и был действительно для них другом. Преданность и любовь к нему матросов не знали границ. Всякий, кто был на севастопольских бастионах, помнит необыкновенный энтузиазм людей при ежедневных появлениях адмирала на батареях. Истомленные донельзя, матросы, а с ними и солдаты воскресали при виде своего любимца и с новой силой готовы были творить и творили чудеса. Это секрет, которым владели немногие, только избранники, и который составляет душу войны… Лазарев поставил его образцом для черноморцев».

Наступил 1853 год. Надвинулись сразу навеки памятные грозные события мировой истории — Нахимов со своими матросами оказался на посту.

Глава 2

Черные тучи сгустились катастрофически быстро и обложили со всех сторон политический горизонт. Начинается война с Турцией; позиция Наполеона III и Пальмерстона делается все более угрожающей. И в Петербурге понемногу крепнет сознание, что живые опасения наместника Кавказа князя М. С. Воронцова имеют реальнейшее основание и отнюдь не объясняются только старостью умного и лукавого Михаила Семеновича.

Если турки, а за ними французы и англичане в самом деле подадут вовремя существенную помощь Шамилю, то Кавказ для России будет потерян и попадет в руки союзников. Нужного количества войск на Кавказе нет — это одно. А другое: турецкая эскадра снабжает восточное Кавказское побережье оружием и боеприпасами. Отсюда вытекают два непосредственных задания русскому Черноморскому флоту: во-первых, в самом спешном порядке перевести более или менее значительные военные подкрепления из Крыма на Кавказ и, во-вторых, обезвредить разгуливающие в восточной части Черного моря турецкие военные суда.

Оба эти дела и осуществил Нахимов.

13 сентября 1853 года в Севастополе было получено экстренное приказание немедленно перевезти из Севастополя в Анакрию пехотную дивизию с артиллерией. На Черном море было очень неспокойно не только вследствие равноденственных сентябрьских бурь, но и вследствие близкой войны с Турцией и упорных слухов об угрожающей близости французских и английских судов к проливам.

Нахимов взял на себя эту труднейшую операцию. Уже через четыре дня после получения приказания не только все собранные им суда были совершенно готовы к отплытию, но на них уже находились и разместились в полном порядке все назначенные войска: 16 батальонов пехоты с двумя батареями — 16 393 человека, 624 лошади и все необходимые грузы. 17 сентября Нахимов вышел в море, а ровно через семь суток, 24 сентября, пришел утром в Анакрию, и в 5 часов вечера в тот же день он уже закончил высадку всех войск и орудий на берег.

Для этой блистательно выполненной операции у Нахимова было в распоряжении лишь 14 парусных кораблей (из них два фрегата), 7 пароходов и 11 транспортных судов. Войска были доставлены в наилучшем состоянии: больных солдат оказалось всего лишь 7 человек, а из матросов эскадры — 4 человека. Моряки-специалисты называют этот переход «баснословно счастливым», исключительным в военно-морской истории и для сравнения указывают, что англичане в свое время перевезли подобное же количество войск более чем на двухстах военных и транспортных судах.

Покончив с одной задачей, Нахимов взялся за другую, еще более опасную и сложную: найти на Черном море турецкую эскадру и сразиться с ней. Но тут он оказался флотоводцем, база которого находится не в его руках, а зависит от человека, вовсе не желающего считаться с критическим положением адмирала, рыщущего по бурному морю в поисках неприятеля.

Князь Меншиков, главнокомандующий Крымской армией и Черноморским флотом, был фактически морским министром, но никогда не был моряком, никогда не управлял кораблем и понятия не имел, даже самого отдаленного, о морских боях. Вот почему, конечно, ему и в голову не могло прийти самому выйти в море и среди октябрьских шквалов искать турок, чтобы с ними сразиться. И что бы он ни писал Корнилову, якобы желая «назначения пункта соединения», никуда он ни для каких «соединений» с Корниловым ехать из Севастополя не собирался.

Правнук фаворита Петра I, Александр Сергеевич Ментиков (1787–1869) начал военную службу в 1809 г. подпоручиком лейбгвардии артиллерийского батальона. В 1811 г. он был назначен флигель-адъютантом Александра I, выполнял его ответственные поручения. Участвовал в Отечественной войне 1812 г., заграничных походах русской армии 1813–1814 гг.

В 1829 г. Ментиков в должности начальника Главного морского штаба принял командование над морскими силами России. В 1830 г. был финляндским генерал-губернатором. В 1833 г. произведен в полные адмиралы.

В 1853 г. Николай I назначил Меншикова чрезвычайным послом в Константинополе. С началом Крымской войны он прибыл в Севастополь и приступил к организации сухопутной обороны крепости. В ходе сражения при Альме в сентябре 1854 г. войска под командованием князя А. С. Меншикова уступили превосходящим силам англичан и французов и были вынуждены отступить от Севастополя. Город остались оборонять матросы под командованием Корнилова и Нахимова.

С сентября 1854 г. до февраля 1855 г. А. С. Ментиков находился на посту главнокомандующего сухопутными и морскими силами в Крыму. Его действия в ходе Восточной войны 1853–1856 гт. были признаны крайне неудачными, он вошел в историю как один из виновников поражения России в этой войне. Впрочем, часть исследователей полагает, что вина А. С. Меншикова, как минимум, преувеличена.

У него был Нахимов, уже крейсировавший около анатолийского берега, и был Корнилов, которого князь и отправил в море 28 октября. По обыкновению (когда дело касалось войны и военных действий), Меншиков предсказал нечто диаметрально противоположное тому, что случилось на самом деле: он писал Горчакову за 16 дней до Синопа, что эскадры Корнилова и Нахимова, «вероятно», никого в море не встретят, кроме нескольких транспортных или паровых судов, да и те укроются в портах.

А на самом деле уже 5 ноября Корнилов встретил и взял с боя турецкий (египетский) пароход «Перваз-Базри», шедший из Синопа. Затем Корнилов на «Владимире» вернулся в Севастополь, а Новосильскому приказал найти Нахимова и усилить его эскадру двумя кораблями.

Когда Нахимов дал знать о том, что силы турок в Синопе, по дополнительным его наблюдениям, больше, чем он раньше доносил, Меншиков довольно поздно сообразил всю опасность крейсировки Нахимова возле Синопа и послал ему подкрепление. Но сделано это было запоздало. И в результате все-таки ни одного парового судна у Нахимова под Синопом не оказалось, а спешно вышедший с эскадрой, где были три парохода, Корнилов, как увидим, опоздал и подоспел в Синопскую бухту, когда уже сражение окончилось.

С конца октября, все время при очень бурной погоде, Нахимов крейсировал между Сухумом и той частью турецкого (анатолийского) побережья, где главной гаванью является Синоп. Были получены сведения, что на этот раз турки намерены уже не только переправить горцам боеприпасы, но и высадить на кавказском берегу целый десантный отряд. У Нахимова было сначала, после встречи 5 ноября с Новосильским, пять больших кораблей, на каждом из которых имелось по 84 орудия: «Императрица Мария», «Чесма», «Ростислав», «Святослав», «Храбрый» и, кроме того, фрегат «Коварна» и бриг «Эней».

Еще 2 (14) ноября вечером приказом по эскадре Нахимов объявил, что имеет в виду сразиться с неприятелем. Этот приказ живо напоминает, что за двадцать шесть лет, прошедших со времени Наваринской битвы, тактические приемы Нахимова нисколько не изменились и что он по-прежнему считает, так же как и его учитель командир «Азова» при Наварине М. П. Лазарев, наиболее целесообразным, не щадя себя, подходить к неприятелю не на орудийный, а на пистолетный выстрел.

Вот как кончался приказ, прочитанный командам вечером 2 ноября: «Не распространяясь в наставлениях, я выскажу свою мысль, что в морском деле близкое расстояние от неприятеля и взаимная помощь друг другу есть лучшая тактика. Уведомляю командиров, что в случае встречи с неприятелем, превышающим нас в силах, я атакую его, будучи совершенно уверен, что каждый из нас сделает свое дело».

Но турки не показывались. Нахимов уже 3 ноября знал, что из Севастополя вышел, тоже для поисков турецкого флота, Корнилов с шестью кораблями, 5-го числа Корнилов отделил от своей эскадры Новосильского, который вечером того же 5 ноября встретился с эскадрой Нахимова. Именно Новосильский и отделил от своей эскадры Нахимову «Ростислава» и «Святослава» взамен кораблей, потрепанных бурей и отправленных Нахимовым в Севастополь для починки. 8 ноября разразилась жестокая буря, и Нахимов отправил опять четыре корабля в Севастополь чиниться.

Положение было довольно критическое, потому что судов у него оставалось мало, а по морю бродили не очень далеко турецкие эскадры. Очень сильный ветер продолжался и после бури 6-го числа. Нахимов подошел к Синопу 11 ноября и немедленно отрядил из своей эскадры бриг «Эней» с известием, что на Синопском рейде стоит большая турецкая эскадра (семь фрегатов, два парохода, два корвета, один шлюп). Положение Нахимова было в этот момент более чем затруднительным.

Но он решил со своими малыми силами все-таки блокировать гавань и ждать скорейшей присылки подкреплений из Севастополя. Он просил у Меншикова немедленной присылки отправленных для починки кораблей «Храброго» и «Святослава», фрегата «Коварна» и парохода «Бессарабия», а также выражал недоумение, почему не присылают ему фрегат «Кулевчи», который больше месяца стоит в Севастополе.

Нахимов, которого упрекали, что он слишком привык к парусному флоту и будто бы недооценил значение флота парового, вот что писал того же 11 (23) ноября Меншикову: «В настоящее время в крейсерстве пароходы необходимы, и без них — как без рук: если есть в Севастополе свободные, то я имею честь покорнейше просить ваше превосходительство прислать ко мне в отряд по крайней мере два».

Нахимов получил наконец подмогу, и 17 (29) ноября у него было шесть больших кораблей («Мария», «Париж», «Три святителя», «Константин», «Ростислав» и «Чесма») и два фрегата («Кагул» и «Кулевчи»). Эскадра Нахимова в этот момент могла дать с одного борта залп весом в 378 пудов 13 фунтов. Орудий у Нахимова было 716; значит, при стрельбе с одного борта — 358. У турок было семь фрегатов, три корвета, два парохода, два транспорта и один шлюп — в общем, 472 орудия, то есть с одного борта 236 орудий.

Нахимов, как только подошли подкрепления, решил немедленно войти в Синопскую гавань и напасть на турецкий флот.

Генерал Зайончковский в полном согласии с морскими специалистами так оценивает распоряжения адмирала перед Синопом: «В действиях Нахимова обнаружилось то редкое соединение твердой решимости с благора-зумной осторожностью, то равновесие ума и характера, которое составляет исключительную принадлежность великих военачальников». Нахимов, долго крейсируя перед Синопом, каждый день мог погибнуть, потому что неоднократно оказывалось так, что у него судов было гораздо меньше, чем у турок. И тут больше всего сказались его железная выдержка и уверенность в себе и в команде.

В Синопе стояла эскадра Осман-паши, который уже с 10 (22) ноября знал, что русская эскадра явно сторожит его у самого выхода из Синопского рейда; он знал, что она усилилась, и уже 12 (24) ноября отправил очень тревожное донесение в Константинополь, прося немедленно подкреплений. Решид-паша сейчас же сообщил об этом главному руководителю турецкой политики, британскому послу лорду Стрэтфорду-Рэдклифу.

Но это уже было поздно — 17 (29) ноября, то есть за сутки до того, как Нахимов вошел в Синопскую бухту. Даже если бы Константинополь решил оказать помощь, даже если бы Стрэтфорд немедленно приказал английскому адмиралу, стоявшему у Дарданелл, идти в Синоп (чего Стрэтфорд делать не имел права), даже если бы адмирал его послушался, — все равно помощь запоздала бы. Участь турецкого флота решена была в несколько часов.

В сущности, решив напасть на турецкий флот, Нахимов рисковал очень серьезно. Береговые батареи у турок в Синопе были хорошие, орудия на судах также были в исправности. Но уже давно, еще с конца XVI века, турецкий флот, некогда один из самых грозных и дееспособных в мире, не имел в решающие моменты своего существования сколько-нибудь способных адмиралов. Так оказалось и в фатальный для Турции день Синопа.

Осман-паша расположил как бы веером свой флот у самой набережной города: набережная шла вогнутой дугой, и линия флота оказалась вогнутой дугой, закрывавшей собой если не все, то многие береговые батареи. Да и расположение судов было, естественно, таково, что они могли встретить Нахимова только одним бортом: другой был обращен не к морю, а к городу Синопу.

На рассвете 18 (30) ноября 1853 года русская эскадра оказалась милях в десяти от Синопского рейда.

В 9 часов утра 18 (30) ноября Нахимов на корабле «Мария» и рядом Новосильский на другом 120-пушечном корабле «Париж», а за ними, в двух колоннах, остальные суда пошли к Синопу. В половине первого часа дня раздался первый залп турецких батарей против эскадры Нахимова, входившей на рейд. Корабль Нахимова шел впереди и ближе всех стал к турецкому флоту и береговым батареям. Нахимов стоял на капитанском мостике «Марии» и смотрел в подзорную трубу на развернувшийся сразу артиллерийский бой. Русская победа определилась уже спустя два часа с небольшим.

Турецкая артиллерия осыпала снарядами русскую эскадру, успела причинить некоторым кораблям большие повреждения, но не потопила ни одного. А диспозиция Нахимова была исполнена в точности, и его приказы и наставления о том, как держаться в морском бою, принесли громадную пользу.

Корабль «Константин» оказался в опасном положении и был окружен неприятельскими судами. Тогда «Чесма» вдруг вовсе перестала отстреливаться от обращенного против нее огня и направила полностью весь огонь своих орудий против особенно яростно громившего «Константина» турецкого фрегата «Навек-Бахри». Фрегат «Навек-Бахри», поражаемый огнем «Константина» и «Чесмы», взлетел в воздух, притом так, что груда его обломков и тела экипажа упали на береговую батарею, загромоздили ее и этим вывели временно из строя.

Подобное же положение, когда тоже помогло внушение Нахимова о взаимной поддержке, повторилось спустя полчаса с кораблем «Три святителя». Корабль был поврежден, он беспомощно стал вращаться, и его отнесло ветром под сильную береговую батарею, которая могла его потопить и произвела на нем сильные разрушения. Но тут «Ростислав», сам находясь под сильнейшим огнем, тоже сразу прекратил свои ответы на обстрел, а весь свой огонь направил на ту самую турецкую батарею № 6, которая расстреливала «Трех святителей».

Не только корабль «Три святителя» был спасен, но вся батарея № 6 была сама снесена русским огнем с лица земли. Правда, это случилось лишь в начале четвертого часа дня и обошлось недешево «Ростиславу»: он получил тяжелые повреждения и чуть сам не взлетел на воздух, так как на нем возник пожар и искры подбирались к крюйт-камере с ее запасами пороха, но удалось потушить огонь. С этой дуэлью между «Ростиславом» и турецкой береговой батареей № 6 связано бегство «Таифа» с места сражения.

Нужно заметить, что присутствие в составе эскадры Осман-паши двух паровых судов очень озабочивало Нахимова, у которого в распоряжении ни одного парохода не было, а были только парусные суда. Нахимов имел все основания опасаться, что быстроходный 20-пушечный пароход «Таиф», удобоподвижный, находящийся притом под управлением не турка, а прекрасного моряка-англичанина, может очень и очень себя проявить в битве, где большим парусным судам поворачиваться и маневрировать не так-то удобно и легко.

Нахимов настолько считался с этим, что посвятил пароходам Осман-паши особый (9-й) пункт своей диспозиции, отданной в его приказе накануне боя вечером 17 ноября: «Фрегатам “Кагул” и “Кулевчи” во время действия остаться под парусами для наблюдения за неприятельскими пароходами, которые, без сомнения, вступят под пары и будут вредить нашим судам по выбору своему».

Но это совершенно логичное и, казалось бы, безусловно правильное предположение Нахимова не оправдалось нисколько. Случилось нечто совсем неожиданное. Адольфус Слэд, командир «Таифа», мог сколько угодно переименовываться в Мушавер-пашу, но он, как был до своего превращения в поклонника пророка истым бравым англичанином, а вовсе не турком, так англичанином и остался, и служил он в турецком флоте не во славу аллаха и Магомета, а во славу лорда Стрэтфорда-Рэдклифа. Свое пребывание в составе эскадры Осман-паши он понимал по-своему, как всегда, без исключений, понимали это англичане, переходившие на турецкую службу.

Сделал же он следующее. Будучи превосходным, опытным командиром (единственным в этом отношении во всей эскадре Осман-паши), Слэд уже с самого начала битвы увидел, что турецкому флоту грозит поражение, а так как лордом Стрэтфордом ему было поручено наблюдать и доносить, а вовсе не класть свою голову в борьбе за Полумесяц, то, убедившись уже вскоре после начала битвы в неминуемой и сокрушающей победе Нахимова, он, искусно сманеврировав в самом опасном месте боя между «Ростиславом» и береговой батареей № 6, вышел из рейда и помчался на запад, в Константинополь, забыв, очевидно, за множеством дел уведомить об этом своем внезапном бегстве своего прямого начальника Осман-пашу, которого покинул, таким образом, в самый трудный момент.

За ним вдогонку полетели на всех парусах фрегаты «Кагул» и «Кулевчи», которые, как сказано, именно и были предназначены Нахимовым по диспозиции для наблюдения за «Таифом». Но им было не угнаться за быстрым пароходом, да еще превосходно управляемым.

Слэд несколько раз менял курс, круто изменял направление, зная, как трудно большим парусникам следовать за всеми его зигзагами. В конце концов «Таиф» их оставил далеко позади и пропал на горизонте. Но именно тут он чуть не погиб: его чуть-чуть не потопила эскадра Корнилова, как раз спешившая из Севастополя на помощь Нахимову. Корнилов открыл огонь по «Таифу». Командир Слэд стал отстреливаться и сильно повредил напавший на него пароход «Одессу».

Выведя на момент «Одессу» из боя, Слэд помчался на всех парах дальше, держа румб на Константинополь. Корнилов отрядил за ним два других парохода своей эскадры — «Крым» и «Херсонес», но они после долгой погони должны были отказаться от своей задачи. «Таиф» прибыл в Константинополь.

Эскадра Корнилова, еще подходя только к Синопскому рейду, могла убедиться, что она опоздала. Сражение шло к концу. Можно сказать, что бой, начавшийся в половине первого, привел к полному разгрому турок уже около трех — трех с четвертью часов дня. Стрельба нахимовских командиров при этом была всегда на редкость метка.

Турецкий флот, застигнутый Нахимовым, погиб полностью — не уцелело ни одного судна, и погиб он почти со всей своей командой. Были взорваны и превратились в кучу окровавленных обломков четыре фрегата, один корвет и один пароход «Эрекли», который тоже мог бы уйти, пользуясь быстроходностью, подобно «Таифу», но на нем командовал турок, и он не последовал примеру Слэда. Были зажжены самими турками пробитые и искалеченные другие три фрегата и один корвет. Остальные суда, помельче, погибли тут же. Турки считали потом, что из состава экипажа погибло около 3 тысяч с лишком. В английских газетах упорно приводилась цифра 4 тысячи.

Перед началом сражения турки были так уверены в победе, что они уже наперед посадили на суда войска, которые должны были взойти на борт русских кораблей по окончании битвы.

Когда опоздавшая эскадра Корнилова входила на Синопский рейд, ликующие крики команд обеих эскадр слились воедино. Некоторые из погибающих турецких судов выбросились на берег, где начались пожары и взрывы на батареях. Часть города пылала, все власти и сухопутный гарнизон Синопа в панике бежали в горы, подымающиеся в окрестностях. Население бросилось в бегство еще в начале боя.

Наступил вечер, и вот какая картина предстала перед глазами экипажа корниловской эскадры, когда она вошла в Синопскую бухту: «Большая часть города горела, древние зубчатые стены с башнями эпохи средних веков выделялись резко на фоне моря пламени. Большинство турецких фрегатов еще горело, и когда пламя доходило до заряженных орудий, происходили сами собой выстрелы, и ядра перелетали над нами, что было очень неприятно. Мы видели, как фрегаты один за другим взлетели на воздух.

Ужасно было видеть, как находившиеся на них люди бегали, метались на горевших палубах, не решаясь, вероятно, кинуться в воду. Некоторые, было видно, сидели неподвижно и ожидали смерти с покорностью фатализма. Мы замечали стаи морских птиц и голубей, выделяющихся на багровом фоне озаренных пожаром облаков. Весь рейд и наши корабли до того ярко были освещены пожаром, что наши матросы работали над починкой судов, не нуждаясь в фонарях. В то же время весь небосклон на восток от Синопа казался совсем черным…»

Корнилов увидел, что нахимовские суда, многие с перебитыми и поваленными мачтами, продолжали перестрелку, добивая те немногие суда турок, которые еще не затонули и не взорвались. Один из современников так описывает встречу двух адмиралов: «Мы проходим совсем близко вдоль линии наших кораблей, и Корнилов поздравляет командиров и команды, которые отвечают восторженными криками “ура”, офицеры машут фуражками.

Подойдя к кораблю “Мария” (флагманскому Нахимова), мы садимся на катер нашего парохода и отправляемся на корабль, чтобы его поздравить. Корабль весь пробит ядрами, ванты почти все перебиты, и при довольно сильной зыби мачты так раскачивались, что угрожали падением. Мы поднимаемся на корабль, и оба адмирала кидаются в объятия друг друга. Мы все тоже поздравляем Нахимова. Он был великолепен: фуражка на затылке, лицо обагрено кровью, а матросы и офицеры, большинство которых мои знакомые, все черны от порохового дыма.

Оказалось, что на “Марии” было больше всего убитых и раненых, так как Нахимов шел головным в эскадре и стал с самого начала боя ближе всех к турецким стреляющим бортам». Пальто Нахимова, которое он перед боем снял и повесил тут же на гвоздь, было изорвано турецким ядром. Среди пленных находился и сам флагман турецкой эскадры Осман-паша, у которого была перебита нога. Рана была очень тяжелая. В личной храбрости у старого турецкого адмирала недостатка не было, так же как и у его подчиненных. Но одного этого качества оказалось мало, чтобы устоять от нахимовского нападения.

23 ноября, после бурного перехода через Черное море, эскадра Нахимова бросила якорь в Севастополе.

Все население города, уже узнавшее о блестящей победе, встретило победоносного адмирала. Нескончаемые «Ура, Нахимов!» неслись также со всех судов, стоявших на якоре в Севастопольской бухте. В Москву, в Петербург, на Кавказ к Воронцову, на Дунай к Горчакову полетели ликующие известия о сокрушительной русской морской победе. «Вы не можете себе представить счастье, которое все испытывали в Петербурге по получении известия о блестящем Синопском деле.

Это поистине замечательный подвиг» — так поздравлял Василий Долгоруков, военный министр, князя Меншикова, главнокомандующего флотом в Севастополе. Николай дал Нахимову Георгия 2-й степени — редчайшую военную награду — и щедро наградил всю эскадру. Слава победителя гремела повсюду.

Озабочен по поводу Синопа и сосредоточен был с самого начала лишь один человек во всей России — Павел Степанович Нахимов.

Конечно, чисто военными результатами Синопского боя Нахимов, боевой командир, победоносный флотоводец, был доволен. Колоссальный, решающий успех был достигнут с очень малыми жертвами: русские потеряли в бою 38 человек убитыми и 240 человек ранеными, и при всех повреждениях, испытанных русской эскадрой в бою, ни один корабль не вышел из строя, и все они благополучно после тяжелого перехода через бурное Черное море вернулись в Севастополь.

Мог он быть доволен и своими матросами: они держали себя в бою превосходно, без тени боязни, быстро, ловко, дружно выполняя все боевые приказы. Прекрасно действовали и его артиллеристы-комендоры. Наконец, мог Нахимов быть доволен и собой, а он ведь учил, что начальник обязан строже всего и в мирное время, но особенно в бою, относиться именно к себе, потому что на него все смотрят и по нему все равняются. На него смотрели и матросы и любовались им в Синопский день. «А, Нахимов! Вот смелый! Ходит себе по юту, да как свистнет ядро — только рукой, значит, поворотит: туда тебе и дорога!» — рассказывал, лежа в госпитале в Севастополе, изувеченный взрывом участник боя матрос Антон Майстренко.

Итак, собой и своим экипажем Нахимов мог быть вполне удовлетворен. «Битва славная, выше Чесмы и Наварина! Ура, Нахимов! Михаил Петрович Лазарев радуется своему ученику!» — так писал о Синопе другой ученик Лазарева — адмирал Корнилов. Сам Нахимов тоже помянул покойного своего учителя, и в свойственном себе духе: «Михаил Петрович Лазарев, вот кто сделал все-с!» Это полное отрицание собственной руководящей центральной роли было совершенно в духе Нахимова, лишенного от природы и тени какого-либо тщеславия или даже вполне законного честолюбия.

Но в данном случае было и еще кое-что. У нас есть ряд свидетельских показаний, исходящих от современников (Богдановича, Ухтомского, адмирала Шестакова и др.) и совершенно одинаково говорящих об одном и том же факте — о настроении Нахимова вскоре после Синопа: «О возбужденном им восторге он говорил неохотно и даже сердился, когда при нем заговаривала об этом предмете, получаемые же письма от современников он уклонялся показывать.

Сам доблестный адмирал не разделял общего восторга». Он не любил вспоминать о Синопе, утверждают другие. Он говорил, что считает себя причиной, давшей англичанам и французам предлог войти в Черное море, говорят третьи. «Павел Степанович не любил рассказывать о Синопском сражении, во-первых, по врожденной скромности и, во-вторых, потому, что он полагал, что эта морская победа заставит англичан употребить все усилия, чтобы уничтожить боевой Черноморский флот, что он невольно сделался причиной, которая ускорила нападение союзников на Севастополь».

Случилось именно то, чего он опасался.

Глава 3

От синопского разгрома спасся бегством, таким образом, единственный турецкий пароход «Таиф», на котором командовал английский моряк сэр Адольфус Слэд, называвшийся, как сказано, по турецкой службе адмиралом Мушавер-пашой. Уйдя от русской погони, Мушавер-паша примчался в Константинополь 2 декабря и тотчас сообщил о катастрофе.

Турецкое правительство растерялось до такой степени, что чуть ли не в один и тот же день главному начальнику всех турецких морских сил (Капудан-паше) было объявлено, чтобы он не смел показываться на глаза разгневанному на него падишаху, а затем ему же был дан великим визирем и Решид-Мустафой-пашой любопытный по своей полной нелепости приказ: немедленно выйти в Черное море с четырьмя оставшимися в Босфоре фрегатами.

Зачем выйти? Кого и зачем искать? Неизвестно. Но турецкие дела в то время не зависели ни от Решида, ни даже от самого падишаха, «повелителя правоверных», а только и исключительно от лорда Стрэтфорда-Рэдклифа. Английский посол сейчас же, конечно, отменил затевавшуюся бессмысленную авантюру с четырьмя турецкими фрегатами.

4 декабря, то есть через четыре дня после Синопа, вот что он писал в Лондон: «К прискорбию, очевидно, что мир в Европе подвергается самой непосредственной опасности, и я не вижу, как мы можем с честью и с благоразумием, понимаемым в более широком и истинном смысле, воздержаться далее от входа в Черное море со значительными силами, каков бы при этом ни был риск».

Стрэтфорд, делавший в Константинополе все от него зависящее, чтобы довести дело до войны, тут же, в официальной бумаге, уповает на лжесвидетельство со стороны самого Создателя: «Бог знает, что мы довели наше воздержание (fordearance) и любовь к миру до таких размеров, которые породили много затруднений и чреваты опасными случайностями».

Стрэтфорд неспроста вставил эту фразу о воздержании и любви к миру.

Только во вторую неделю декабря по Лондону стала распространяться весть о том, что Нахимов уничтожил 30 ноября турецкий флот.

Русский посол в Лондоне Бруннов спешил донести в Петербург о потрясающем впечатлении, произведенном в Лондоне этой русской блестящей морской победой. Он сразу же правильно уловил основной мотив возмущения в прессе и в широких слоях общества: «Где была Великобритания, которая недавно утверждала, что ее знамя развевается на морях Леванта затем, чтобы ограждать и оказывать покровительство независимости Турции, ее старинной союзницы?

Она оставалась неподвижной. До сих пор она не посмела даже пройти через пролив. Это значит дойти до предела позора. Жребий брошен. Больше отступать уже нельзя, не омрачая чести Англии неизгладимым пятном». Бруннов не скрывает опасения, что под влиянием таких нападок английское правительство может решиться на активное выступление.

Тут не место распространяться об общих причинах, побудивших Англию и Францию взяться за оружие в 1854 году. Здесь достаточно сказать, что 17 декабря английский посол при французском дворе лорд Каули имел разговор с Наполеоном III, после которого немедленно сообщил министру иностранных дел Кларендону: «Французское правительство полагает, что Синопское дело, а не переход (русских войск — Е. Т.) через Дунай должно бы быть сигналом к действию флотов».

Не успел Кларендон опомниться, как лорд Каули известил его, что французский император снова его призвал и прямо заявил, что нужно «вымести с моря прочь русский флаг» и что он, император, будет разочарован, если этот план не будет принят Англией. 3 января 1854 года англо-французский флот вошел в Черное море.

Позиция русского посла барона Бруннова среди поднявшейся в Англии бури по поводу Синопа была такова: Россия и Турция находятся в состоянии войны, присутствие в Босфоре или даже в Черном море судов какой-либо третьей державы не может заставить русский флот отказаться от преследования турецких кораблей и нападения на эти корабли. Николай написал сверху карандашом «C′est juste» («это справедливо»).

Англия и Франция решили идти в этом вопросе напролом.

Вопрос в прессе ставился так: могут ли Франция и Англия, ограждая свои экономические и политические интересы, дозволить, чтобы Россия завоевала Турцию? Нет. Можно ли смотреть на нападение Нахимова в Синопе как на начало крушения Турции? Да, можно и до́лжно. Чем более яростно шла вдохновляемая Пальмерстоном агитация в прессе и парламенте, тем чаще писали о «предательском» (treacherous) нападении Нахимова на турок, о «бойне», учиненной им, и о нарушении международного права русским адмиралом. Эта версия всецело была поддержана и французской прессой, которая в данном случае отразила лишь взгляды владыки Франции, да ничего другого при полнейшей своей скованности и не могла отразить.

Нужно отдать справедливость английской исторической науке — теперь уж она признала, что Нахимов имел полнейшие и международно-правовые и военные основания напасть 18 (30) ноября на флот, стоявший в Синопе.

Вот что писал Наполеон III Николаю о победе Нахимова: «До сих пор мы были просто заинтересованными наблюдателями борьбы, когда Синопское дело заставило нас занять более определенную позицию. Франция и Англия не считали нужным послать десантные войска на помощь Турции. Их знамя не было затронуто конфликтами, которые происходили на суше, но на море это было совсем иное. У входа в Босфор находилось три тысячи орудий, присутствие которых достаточно громко говорило Турции, что две первые морские державы не позволят напасть на нее на море.

Синопское событие было для нас столь же оскорбительно, как и неожиданно. Ибо неважно, хотели ли турки или не хотели провезти боевые припасы на русскую территорию. В действительности русские суда напали на турецкие суда в турецких водах, когда они спокойно стояли на якоре в турецкой гавани.

Они были уничтожены, несмотря на уверение, что не будет предпринята наступательная война, и несмотря на соседство наших эскадр. Тут же не наша внешняя политика получила удар, но наша военная честь. Пушечные выстрелы при Синопе болезненно отдались в сердце всех тех, кто в Англии и во Франции обладает живым чувством национального достоинства. Раздался общий крик: всюду, куда могут достигнуть наши пушки, наши союзники должны быть уважаемы».

В ответном письме, помеченном 9 февраля 1854 года, Николай I говорит о Синопе: «С того момента, как турецкому флоту предоставили свободу перевозить войска, оружие и боевые припасы на наши берега, можно ли было с основанием надеяться, что мы будет терпеливо ждать результата подобной попытки?

Не до́лжно ли было предположить, что мы сделаем все, чтобы ее предупредить? Отсюда последовало Синопское дело: оно было неизбежным последствием положения, занятого обеими державами (Францией и Англией. — Е. Т.), и, конечно, это событие не должно было показаться им неожиданным».

Вскоре после этой переписки послы Англии и Франции выехали из Петербурга, русские послы покинули Лондон и Париж, и последовало объявление обеими западными державами войны Российской империи.

Нахимов и с ним весь Черноморский флот следили с напряженным вниманием за первым актом начинающейся трагедии, за Парижем и Лондоном, за вступлением русских войск в Молдавию и Валахию, за войной на Дунае, за первым торжеством русского наступления и за последующими неудачами на Дунае. Они пока еще были зрителями и с беспокойством думали о сцене, на которой им суждено было выступить в качестве главных действующих лиц.

Много черных дум было некоторыми из них передумано и отчасти высказано и после Синопа, и после прохода союзных эскадр через Босфор в Черное море в январе 1854 года, и после зловещей последней переписки Наполеона III и Николая I в январе — феврале 1854 года, и после бомбардировки Одессы в апреле, и после снятия осады с Силистрии в июне.

С каждым днем нарастала грозная туча именно над Севастополем, с каждым месяцем становилось все более ясно, что именно на юге Крыма, а не в каком-либо другом месте произойдет решающая схватка между Россией и враждебной ей коалицией Франции, Англии, Турции.

Утром 1 (13) сентября 1854 года телеграф сообщил Меншикову, что огромный флот направляется непосредственно к Севастополю.

Нахимов и Корнилов с вышки Морской библиотеки увидели в отдалении несметную массу судов. Сосчитать их издали в точности было невозможно. В действительности их оказалось, не считая мелких, около 360 вымпелов. Это были как военные суда (парусные и паровые), так и транспорты с армией, артиллерией и обозом. Вся эта огромная масса была окутана туманом и дымом. Она шла к Евпатории. Нахимов и Корнилов долго глядели на эту медленно проходившую, далекую, темнеющую в тумане громаду в подзорные трубы. Им обоим она несла славу и гибель.

Глава 4

Историческая роль матросов и солдат, и многих из рядового офицерства, и тех единичных личностей в командном составе, какими явились Корнилов, Нахимов, Истомин, Тотлебен, Хрулев, А. Хрущев, Васильчиков, может быть определена так. Эти люди были брошены, в полном смысле слова на произвол судьбы, сначала без верховного руководства вовсе, потом при таком верховном руководстве, которое делало одну за другой ряд грубейших ошибок.

Мало того. У них не только не было искусного командования, но не было ни правильного и достаточного снабжения боеприпасами, ни сколько-нибудь честно, нормально и, главное, организованно поставленной доставки пищевых продуктов, ни достаточной обеспеченности лекарствами и медицинской помощью, потому что и Пирогов, и Гюббенет, и самоотверженные сестры милосердия так же точно зависели во многом от тыла, как в своей области Нахимовы, Корниловы и Тотлебены, а тыл одинаково мало был способен помочь севастопольским защитникам и на бастионах и в лазаретах.

Эти люди, поставленные в такое истинно отчаянное положение, создали вместе со своими матросами и солдатами великую севастопольскую эпопею, затмившую все исторические осады; они создали то своего рода историческое чудо, которое даже во враждебной печати стали именовать (уже после окончания войны) «русской Троей», вспоминая эпическую осаду, воспетую гомеровской «Илиадой». Мы тут задаемся целью проследить деятельность лишь одного из этих людей; поэтому будем касаться только тех перипетий кровавой борьбы, в которых он принимал непосредственное участие.

Но, даже самым строгим образом ограничивая свою задачу, тот, кто пытается дать сколько-нибудь реальное представление об этих людях, непременно должен напомнить и о совсем других, о деятелях, стоявших на самой вершине военной иерархии. Ограничимся самыми краткими словами хотя бы о двух, от которых непосредственно зависела судьба Севастополя со всеми защитниками — от солдата и матроса до адмиралов включительно — о главнокомандующем Крымской армии и флота князе Меншикове и военном министре князе В. А. Долгорукове, который долгое время был перед тем помощником военного министра А. И. Чернышева.

Меншиков был взыскан всеми милостями, пользовался неизменно благоволением Николая, обладал колоссальным богатством и занимал в придворной и государственной жизни совсем особое место. Он был очень образованным человеком, и не только по сравнению с придворными и сановниками Николая Павловича, но и безотносительно. Он был умен и злоречив. По своему положению он примерно с сорокалетнего возраста ни в ком не нуждался, кроме, конечно, самого царя. Личной храбростью он, бесспорно, обладал и на войне 1828–1829 годов был тяжело ранен.

В 1829 году Николай буквально ни с того ни с сего сделал его начальником Главного морского штаба, хотя князь Александр Сергеевич никогда нигде не плавал и лишь чисто любительски интересовался морским делом. Из начальника штаба он превратился очень скоро фактически, если не по титулу, в морского министра, одновременно стал еще и финляндским генерал-губернатором, хотя Финляндию знал еще меньше, если это только возможно, чем морское дело.

В 1853 году своим вызывающим поведением в качестве чрезвычайного посла в Константинополе он сыграл, не ведая и не желая того, на руку Пальмерстону и Стрэтфорду-Рэдклифу и ускорил взрыв войны с Турцией. А затем и был назначен главнокомандующим Крымской армии и Черноморского флота с оставлением во всех прежних должностях, вплоть до финляндского генерал-губернаторства. Он без колебаний и сомнений проходил свой блестящий жизненный путь, беря все должности, которые ему предлагались, конечно, если эти должности принадлежали к числу наивысших и почетнейших в государстве.

Он был циник и скептик, откровенно презирал своих коллег.

Меншиков остерегался лишь затрагивать царя, но тем более беспощадно издевался над его креатурами, над их холопством, казнокрадством, тщеславием, тупостью, бесчестностью. О министре путей сообщения Клейнмихеле он утверждал, что тот совсем уже сговорился продать свою душу черту, но сделка, к огорчению обеих договаривавшихся сторон, расстроилась, ибо никакой души у Клейнмихеля вообще не оказалось. Киселева, министра государственных имуществ, Меншиков предложил послать на Кавказ, где нужно было разорять враждебные аулы, потому-де, что никто там не умеет дочиста разорять деревни и села, как Киселев, доказавший это по всей России.

Иностранные дипломаты очень прислушивались к этим остротам и выходкам князя. Военный министр Александр Иванович Чернышев, долгие годы вместе со своим помощником, а потом преемником Василием Долгоруковым разрушавший боеспособность русской армии, ненавидел Меншикова за то, что на вопрос княгини Чернышевой: «Не помните ли, как называется город, который взял Александр?» — Меншиков быстро ответил: «Вавилон!», притворяясь, будто он думает, что его спрашивают не об Александре Чернышеве, но об Александре Македонском, хотя знал отлично, что жена Чернышева желала, чтобы вспомнили о городе Касселе, куда Чернышев вошел в условиях полнейшей безопасности в 1813 году, во время выхода русской армии в Германию. Этого «Вавилона» Чернышев не простил Меншикову до гробовой доски.

Меншикову справедливо казались смешными претензии Чернышева на полководческие лавры, но ему нисколько не показалось смешным, что сам-то он внезапно попал, не имея на это ни малейших прав по своим данным, в верховные вожди русских сухопутных и морских сил, да еще в один из самых грозных моментов в истории русского народа и именно в наиболее угрожаемом пункте империи. Впрочем, это и в самом деле было вовсе не смешно: это было трагично.

Еще до нападения союзников на Севастополь в Петербурге ни для кого, кроме царя, не было тайной, что такое Меншиков как морской министр.

Из документов ясно, как безучастен был Меншиков в октябре — ноябре 1853 года, когда Нахимов следил на море за турецким флотом. Теперь, в конце лета 1854 года, гроза уже шла прямо на Севастополь. Как же Меншиков готовился встретить ее?

Уже с того дня, как союзный флот вошел 3 января 1854 года в Черное море, Одесса, Севастополь, Николаев и все форты восточного берега Черного моря оказались под угрозой не только прямого нападения, но и немедленной гибели, потому что решительно ничего не было готово к обороне. Бомбардировка Одессы в апреле 1854 года тоже ничуть не заставила взяться за дело.

Если севастопольская драма началась не в марте, а только в сентябре 1854 года, то это произошло прежде всего потому, что союзников задерживали опасения за турецкую армию на Дунае. Но вот 1 (13) июня под давлением нарастающей угрозы со стороны Австрии Николай дал свое принципиальное согласие на снятие осады с Силистрии, и Паскевич, получив письмо императора, мгновенно этим согласием воспользовался. Русская армия ушла за Дунай.

С этого момента руки у французов и англичан были развязаны. Уже можно было думать не о защите Турции от России, но о прямом нападении на русскую территорию.

Любопытно отметить, что еще в середине лета главнокомандующий Меншиков временами видел грозящую опасность. Меншиков доносил Николаю 29 июня (11 июля) 1854 года, что среди опасностей, угрожающих Крыму, он считает также и «покушение на Севастополь», и уничтожение Черноморского флота. Он предполагал, что неприятель может высадить до 60 тысяч человек, не считая турецких войск. А для обороны у Меншикова было 22 700 человек пехоты, 1128 человек кавалерии и 36 легких орудий, да еще он мог бы собрать с кордонов 500 или 600 казаков.

Вывод князя был очень пессимистичен: «Против внезапного нападения Севастополь, конечно, обеспечен достаточно временными своими укреплениями. Но противу правильной осады многочисленного врага и противу бомбардирования с берега средства нашей защиты далеко не соразмерны будут с средствами осаждающего… Мы положим животы свои в отчаянной борьбе на защиту святой Руси и правого ее дела».

Но, к сожалению, роковой легкомысленный оптимизм вдруг овладел Меншиковым как раз перед катастрофой. В одной из рукописей Симферопольского исторического архива рассказывается о таком случае: когда Корнилов хотел показать Меншикову список офицеров и жителей Севастополя, давших добровольные пожертвования из личных средств на предстоящую оборону города, то Меншиков, отрицавший возможность высадки и осады, ответил: «Я не желаю видеть списка трусов…»

Но не только Меншиков проявлял в эти наступающие катастрофические дни полную беспечность. О Крыме и Севастополе как-то забыли и в Петербурге. «Наступило как будто затишье. Почему-то успокоились и у нас в Петергофе, и в самом Севастополе, несмотря на то, что из-за границы продолжали приходить сведения о приготовлениях союзников к большой морской экспедиции, о многочисленных судах, собранных у Варны и Балчика», — читаем в воспоминаниях Д. А. Милютина.

Один из знакомых князя Меншикова, местный булганакский помещик, явился незадолго до начала осады Севастополя к князю с вопросом: не лучше ли будет заблаговременно с семьей уехать? И получил в ответ, что «предпринять нашим неприятелям высадку менее сорока тысяч человек невозможно, а сорока тысяч им поднять не на чем».

Совершенно согласуется с этими показаниями и история первого появления в Севастополе Эдуарда Ивановича Тотлебена.

Горчаков, командовавший в 1854 году русской армией на Дунае, впоследствии столь же роковой человек для Севастополя, как и Меншиков, неожиданно оказал колоссальную услугу обороне этой крепости в самом начале этой эпопеи: он прислал Тотлебена.

Тотлебен никогда не мог забыть той встречи, которая постигла его у Меншикова. Приведем лишь одно (из многих) документальное показание:

«10 (22) августа вечером я встречал на Графской пристани только что приехавшего из Дунайской армии давно знакомого мне саперного подполковника Тотлебена. Поздоровавшись с ним, я спрашиваю его, по какому случаю он пожаловал к нам в Севастополь. Тотлебен ответил мне, что приехал по поручению от князя Горчакова и что, может быть, он останется у нас в Севастополе. Поговоривши еще кое о чем, Тотлебен отправился к князю Меншикову.

Через четверть часа Тотлебен возвратился на пристань. Смотрю: он что-то невесел. Тотлебен, подойдя ко мне, передал следующее: «Когда я представился князю Меншикову, он спросил меня, с какими вестями я приехал в Севастополь. Я подал ему письмо от князя Горчакова… Князь (Меншиков. — Е. Т.) прочитал письмо и сказал: “Князь (Горчаков — Е. Т.) по рассеянности своей, верно, забыл, что у меня находится саперный батальон”. Потом, обратившись ко мне, добавил: “Отдохнувши после дороги, вы можете отправиться обратно к своему князю на Дунай”».

Таков был служебный дебют Тотлебена в городе, который именно ему суждено было спасти от скорой капитуляции. Несмотря на этот прием, Тотлебену удалось все-таки остаться в Севастополе. При первом же осмотре он убедился, что с северной (сухопутной) стороны укрепления города находятся в самом безобразном состоянии.

В самые последние дни августа (ст. ст.) один из приближенных князя Меншикова, «заливаясь смехом», вышучивал забавное известие, полученное Меншиковым из Дунайской армии, будто бы союзники сажают свои войска на суда и предполагают плыть к берегам Крыма.

Веселое расположение духа овладело не только Меншиковым и его приближенными, но почти всеми штабными. «Если бы не надоедавший всем своими опасениями подполковник Тотлебен, то о войне и вовсе бы позабыли».

Продолжительное бездействие союзников объяснилось впоследствии бедственным положением войск под Варной от свирепствовавшей эпидемии, пожаром, истребившим значительную часть складов, а также и разными встреченными затруднениями для устройства громадной материальной части предположенной морской экспедиции. Но князь Меншиков смотрел иначе на бездействие союзников.

Он был убежден, что они не решатся предпринять что-либо серьезное в позднее время года, и в таком смысле писал военному министру. Только подобным самообольщением можно объяснить то равнодушие, с которым князь Александр Сергеевич относился в это время к мерам обороны Севастополя.

В Петербурге недоумевали, почему Меншиков даже не потрудился устроить правильно организованный штаб, чем объяснялись полный хаос в делопроизводстве и постоянный беспорядок в управлении армией, вверенной ему. Недоумевали, но не гнали его вон из армии, которую он губил, а только писали ему из Петергофа ласковые, ободряющие записочки.

Отпрыск старинного, но обедневшего рода из Тюрингии, Эдуард Тотлебен в 1832 г. был принят в Главное (Николаевское) инженерное училище, однако из-за болезни сердца полный курс пройти не сумел. В июле 1840 г. он был назначен поручиком в учебный саперный батальон.

Талант Тотлебена как военного инженера раскрылся сначала в Кавказской, а затем в Крымской войне. В сентябре 1854 г. он стал начальником инженерной службы Севастопольского гарнизона. По чертежам Тотлебена были построены практически все укрепления города, в кратчайшие сроки возведена сеть фортов, бастионов и люнетов, которая прикрыла город от нападения неприятеля. В июне 1855 г. Эдуард Иванович был ранен в ногу на Малаховом кургане, однако несмотря на это еще два месяца оставался на передовой.

После войны, в 1858 г., Э. И. Тотлебен возглавлял инженерный департамент Военного министерства, разрабатывал систему укреплений государственной границы Российской империи. В 1872 г. увидел свет его двухтомный труд «Описание обороны Севастополя».

С началом Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Эдуард Иванович снова участвовал в боевых действиях, с апреля 1877 г. по январь 1878 г. он исполнял обязанности командующего действующей армией. В дальнейшем он возглавлял Одесское, а затем Виленское, Ковенское и Гродненское генерал-губернаторства.

Скончался граф Э. И. Тотлебен на лечении во Франкфурте-на-Майне 19 июня (1 июля) 1884 г.

Десант неприятельской армии совершился вполне для нее беспрепятственно, а 8 (20) сентября произошла битва на реке Альме. Сражение было нами проиграно, несмотря на храбрость и стойкость войск. Потеряв совсем без всякой пользы 5700 человек, Меншиков увел войско к реке Каче, открыв неприятелю беззащитный Севастополь.

Нахимов был в Севастополе и не участвовал в битве. Он мог только частично облегчить положение некоторым жертвам боя, страдавшим от полного отсутствия медицинской и какой бы то ни было иной помощи.

После битвы при Альме раненые оказались в отчаянном положении. Более двух тысяч из них валялись на полу, на земле, без всякой медицинской помощи и даже без тюфяков. Барятинский рассказал об этом Нахимову: «Нахимов, вдруг как бы вспомнив о чем-то, с радостью бросился на меня и сказал: “Поезжайте сейчас в казармы 41-го экипажа (которым он долго командовал), скажите, что я приказал выдать сейчас же все тюфяки, имеющиеся там налицо и которые я велел когда-то сшить для своих матросов; их должно быть восемьсот или более, тащите их в казармы армейским раненым”».

Нахимов, Корнилов, Тотлебен, узнав о печальных результатах битвы при Альме и о последовавшем за нею движении главнокомандующего Меншикова прочь от Севастополя, ждали немедленного нападения союзников на беззащитный с северной своей стороны город. Была там выстроенная в свое время «тоненькая стенка в три обтесанных кирпичика», как ее ядовито называли моряки, прибавляя, что если эта стенка была тоненькая, то уж зато стены в собственных домах инженеров, выстроенные на экономию от этой «стенки», были очень толстые.

Укрепления Северной стороны были расположены так неумело и нелепо, что окрестные возвышенности господствовали над некоторыми из них, сводя тем самым их значение к нулю. Всего орудий, предназначенных защищать Северную сторону, было 198, причем сколько-нибудь крупных было очень мало. Вообще распределение артиллерийских средств в Севастополе было сделано нецелесообразно: достаточно сказать, что на Малаховом кургане, центре позиции, ключе к Севастополю, в тот момент, когда Корнилов, Нахимов, Истомин и Тотлебен взяли в свои руки дело спасения города, находилось всего пять орудий: все пять — среднего калибра (18-фунтовые).

Только совсем неожиданная, грубейшая, чреватая неисчислимыми последствиями ошибка союзного командования предупредила неминуемую катастрофу.

Утром в понедельник 10 (22) сентября, спустя два дня после Альмы, когда во французской и английской армиях многие были убеждены в неминуемости немедленного победоносного нападения на Северную сторону, сэр Джон Бэргойн, английский генерал, явился к главнокомандующему английской армии лорду Раглану и подал совет воздержаться от нападения на Северную сторону, а двинуться к Южной стороне. Раглан сам не решил ничего, а послал Бэргойна к французскому главнокомандующему, маршалу Сент-Арно, в руки которого таким образом и перешла в этот момент судьба Севастополя.

Многие французские генералы советовали немедленно напасть на Северную сторону. Но тяжко больной, распростертый на кушетке Сент-Арно (ему оставалось жить еще ровно семь дней), выслушав сэра Джона Бэргойна, сказал: «Сэр Джон прав: обойдя Севастополь и напав на него с юга, мы будем иметь все наши средства в нашем распоряжении при посредстве гаваней, которые находятся в этой части Крыма и которых у нас нет с этой (Северной) стороны».

Жребий был брошен. Английские, французские, турецкие батальоны, эскадроны, батареи потянулись бесконечной лентой от лежавшей перед ними совсем беззащитной Северной стороны к югу.

Сами защитники Севастополя не переставали дивиться этой грубой ошибке французского и английского верховного командования и благодарить судьбу за эту совершенно нежданную, негаданную милость. «Знаете? Первая просьба моя к государю по окончании войны — это отпуск за границу: так вот-с, поеду и назову публично ослами и Раглана и Канробера» — так сказал Нахимов, вспоминая в разговоре с генералом Красовским уже спустя несколько месяцев об этих грозных днях, наступивших сейчас же после отступления русских войск от альминских позиций.

Штурма и взятия Севастополя сейчас же после Альмы ожидали буквально с часу на час.

Главнокомандующий распорядился оставить в Севастополе совсем слабый гарнизон (8 резервных батальонов и небольшое количество матросов), а сам со всей своей армией вышел из города, где пробыл три дня — с 9 (21) до 12 (24) сентября, и 13 (25) пошел к Бельбеку. Адмирал Нахимов не одобрял этого движения и назвал его «игрой в жмурки».

Итак, отброшенная от Альмы, русская армия отступала к Бельбеку. Князь Меншиков немедленно приказал Корнилову командовать на Северной части города, а Нахимову — на Южной. Положение казалось совсем отчаянным. Севастополь мог быть взят в ближайшие дни. Нахимов заявил главнокомандующему, что он без колебаний умрет, защищая Севастополь, но вовсе не считает себя, адмирала, способным к самостоятельному командованию на сухом пути и с готовностью подчинится кому-либо более подходящему, кого Меншиков назначит командовать на Южной стороне города. Но Меншиков подтвердил свое решение и приказал Нахимову принять назначение.

Нахимов повиновался.

Но как только союзная армия неожиданно для русского командования отошла от Северной стороны и обложила Южную, Нахимов упросил Корнилова взять на себя командование, а сам сделался его помощником.

Собственно, когда отступавшая русская армия была уведена Меншиковым в долину Бельбека, то Севастополь был брошен буквально на произвол судьбы. Когда Меншиков, как сказано, перед своим отъездом из Севастополя призвал Корнилова и объявил, что назначает его командиром войск Северной стороны Севастополя, а Нахимова — командиром Южной, то Корнилов ответил, что если армия уводится прочь, то ведь не может Севастополь держаться горстью моряков. Но Меншиков был непреклонен.

Спасли Севастополь в этот момент от непосредственной гибели, во-первых, грубые ошибки союзного верховного командования, не решившегося на немедленную атаку, а во-вторых, три человека: Корнилов, Тотлебен, Нахимов. Тут не место подробно говорить ни об этих ошибках неприятельских вождей — Сент-Арно, Канробера и лорда Раглана, ни о великом подвиге Тотлебена, которым так восхищался, как гениальным инженером, даже неприятель, ни о стойкости, уже нечеловеческой энергии и доблести Корнилова, — мы тут ставим себе задачей проследить лишь индивидуальную роль Нахимова.

Меншиков, уходя и уводя прочь армию, сделал, в сущности, еще одно дело, которое могло бы подкосить оборону в корень, если бы Корнилов и Нахимов не были Корниловым и Нахимовым, а были бы средними адмиралами или генералами, которые завели бы ссоры и пререкания: ведь оба они были оставлены с равными правами, и старшими над ними Меншиков не назначил, в сущности, никого. Старшим по чину, правда, был Моллер, командующий войсками в Севастополе, но мы увидим сейчас, как Нахимов с ним распорядился.

Тут дело решилось быстро: как только обнаружилось, что неприятель двинулся вовсе не на Северную сторону, а на Южную, Нахимов заявил, что он хоть и старше годами и службой, но подчинится Корнилову. Это сохранило полное единство командования в брошенном на произвол судьбы в самый опасный момент городе.

Нужно тут же сказать, что в эти первые дни — от Альмы до 14 сентября, когда он приказал потопить часть русского флота, то есть то, что было ему дороже жизни, Нахимов был в самом мрачном состоянии духа. Это говорят нам все источники. Он глядел вечерами из окон дома, где жил Корнилов, на Мекензиеву гору и видел то бесчисленные огни английских и французских биваков, то медленное движение вражеских масс, все идущих и идущих с Мекензиевой горы в долину Черной речки.

Нахимов уже тогда не верил в возможность спасти Севастополь. Он и позже в это не верил, хотя и пытался скрыть это чувство, чтобы не обескуражить бойцов. Еще пока рядом был его друг Корнилов, которого он открыто ставил выше себя, Нахимов редко-редко и притом в совсем малой и близкой компании позволял проявляться овладевавшему им порой в эти сентябрьские дни чувству, близкому к отчаянию. Но когда Корнилова не стало, никому уже не пришлось наблюдать Нахимова в таком ужасном состоянии.

Он знал, что после кровавого дня, 5 октября, у матросов и солдат, защищающих Севастополь, не осталось никого, кроме него и Тотлебена, — может быть, еще впоследствии Истомина, С. Хрулева, А. Хрущева, Васильчикова, — кому они, матросы и солдаты, сколько-нибудь верили бы среди высшего командного состава, потому что многочисленные герои из рядовых, герои из низших офицеров были известны лишь своим ротам, своим бастионам, своим ложементам, и не в их руках власть над всей обороной, не в их руках жизнь и смерть тысяч, не в их руках участь осажденного города. Доверие именно к начальству — это такая моральная сила, которую ничто решительно на войне заменить не может.

После гибели Корнилова Тотлебен дал окончательно обороне Севастополя материальную оболочку, а Нахимов вдохнул в нее душу — так говорили потом уцелевшие севастопольцы. Тот, кто стал на место павшего Корнилова и должен был его заменить, уже не считал себя вправе поддаваться даже минутной слабости. В эти двадцать семь дней Корнилов и его три товарища показали, как возможно выйти из невозможного положения, а, начиная с 5 октября, Нахимов сделал для всех ясным, что Корнилов оставил по себе наследника.

Работа Корнилова, Тотлебена, Нахимова, Истомина, начиная от ухода Меншикова с армией, была самая кипучая. Неизвестно было, когда спали, когда ели эти люди. Тотлебен возводил свои гениальные сооружения, Корнилов вооружал бастионы, Нахимов ставил моряков на сухопутную службу. Нужно было затопить части флота, чтобы он не достался неприятелю и чтобы загромоздить прибрежное дно бухты.

Корнилов, Нахимов, Тотлебен, Истомин просто перестали в эти дни считаться с ушедшим и уведшим свою армию главнокомандующим. По желанию Нахимова они решили высшую власть по обороне города в эти дни вручить Корнилову.

Положение становилось отчаянным, и Меншиков решительно не знал, как избегнуть близкой и, казалось, неминуемой катастрофы. «Что делать с флотом?» — спросил Корнилов. «Положите его себе в карман», — отвечал Меншиков. Корнилов настойчиво требовал приказаний насчет флота, и приказание было Меншиковым отдано: «Вход в бухту загородить, корабли просверлить и изготовить их к затоплению, морские орудия снять, а моряков определить на защиту Севастополя».

Что было делать? На совете, который 9 сентября, на другой день после Альмы, Корнилов собрал в Севастополе, он предложил флоту выйти в море и атаковать неприятельские суда. Гибель была почти неизбежна, но, погибая, русский флот все же нанес бы серьезный вред неприятелю «и уж, во всяком случае, избег бы постыдного плена». Он указал при этом на большой видимый беспорядок в диспозиции неприятельских судов.

Этот отважный план одними присутствующими был одобрен, другими не одобрен.

Тотчас после заседания Корнилов поехал к Меншикову и заявил, что выйдет в море и нападет на неприятеля. Меншиков категорически отказал, раздражился, видя, что Корнилов стоит на своем, и снова приказал затопить суда.

С рассвета 11 сентября началось потопление судов. Было затоплено пять кораблей.

14 сентября Нахимов подписал свой знаменитый приказ: «Неприятель подступает к городу, в котором весьма мало гарнизона: я в необходимости нахожусь затопить суда вверенной мне эскадры и оставшиеся на них команды с абордажным оружием присоединить к гарнизону. Я уверен в командирах, офицерах и командах, что каждый из них будет драться как герой; нас соберется до трех тысяч; сборный пункт на Театральной площади».

Потопление оставшихся судов было приостановлено, как только появилась слабая надежда на то, что неприятель по какой-то непонятной причине отказывается от мысли немедленно штурмовать Севастополь.

Когда капитан Лебедев, посланный Меншиковым с Мекензиевой горы в Севастополь, прибыл туда 13 (25) сентября, то Корнилов допустил его в заседавший как раз военный совет.

Корнилов так сформулировал вопрос, который он предложил совету: «Что предпринять по случаю брошенного на произвол судьбы князем Меншиковым Севастополя?» Можно легко поверить, что Корнилов в самом деле «умышленно невнимательно» обращался при этом с посланцем Меншикова. Нахимов был мягче и расспрашивал Лебедева об армии, уведенной Меншиковым. Но кончил вполне в нахимовском стиле. Лебедев по окончании вопросов спросил Нахимова, в свою очередь, что же ему доложить светлейшему о действиях в Севастополе. «А вот скажите, что мы собрали совет и что здесь присутствует наш военный начальник, старейший из нас всех в чине, генерал-лейтенант Моллер, которого я охотно променял бы вот на этого мичмана».

И Нахимов указал на входившего Костырева. Генерал Моллер, услыхав, что речь идет о нем, приподнявшись, обратился к Павлу Степановичу, но, узнав о предмете разговора, опять сел. И не только «опять сел», но заявил, что добровольно подчинится младшему в чине Корнилову. Да и как после подобных комплиментов Нахимова мог бы он поступить иначе?

Корнилов не только убежден был, подобно Тотлебену — да и подобно подавляющему большинству русских командиров, — что союзники могли легко овладеть Севастополем сейчас, после сражения при Альме, но он вплоть до 18 (30) сентября считал немедленную гибель города очень вероятной, поскольку Меншиков не прислал подкреплений.

Тотлебен смотрел в эти дни на положение вещей так же мрачно, как Корнилов и Нахимов: «Наше положение в Севастополе было критическое: ежеминутно готовились мы встретить штурм вдесятеро сильнейшего неприятеля и, по крайней мере, умереть с честью, как храбрые воины… Севастополь… с сухопутной стороны не был почти совсем укреплен, так что был совершенно открыт для превосходных сил неприятельской армии. Начертание укреплений и расположение войск поручено мне адмиралом Корниловым.

Нам помогает также храбрый адмирал Нахимов, и все идет хорошо… Случались дни, когда мы теряли всякую надежду спасти Севастополь; я обрекал себя уже смерти, сердце у меня разрывалось…»

Но именно с 18 сентября, когда он писал это письмо, положение уже кажется ему лучше, чем было до сих пор: появилась первая надежда, что Меншиков усилит севастопольский гарнизон и пришлет подмогу.

18 сентября Меншиков, наконец, приблизив свою армию к Севастополю, побывал в городе, виделся с Корниловым и предупреждал его, чтобы впредь он не беспокоился, если действующему отряду потребуется сделать еще какую-нибудь диверсию затем, чтобы отвлечь внимание неприятеля от Севастополя.

Но Корнилов плохо верил в стратегию главнокомандующего и упорствовал на необходимости усилить гарнизон, и князь, «снисходя на односторонний взгляд еще неопытного в военном деле адмирала, уважая лихорадочную его заботливость о сосредоточении себе под руку всех средств к обороне Севастополя, главное же — сознавая, как важно ободрить столь незаменимого своего сподвижника», согласился. Другими словами, Меншиков в это время не очень уверенно себя чувствовал и не решился спорить с Корниловым.

Тотчас же из команд, снятых с кораблей, стали формироваться батальоны под начальством корабельных командиров для действия на берегу.

Нахимов все эти дни — 12, 13, 14 сентября и дальше — непрерывно перевозил орудия с кораблей на береговые бастионы, формировал и осматривал команды, следил за вооружением батарей Северной стороны.

2 октября Нахимов вывел оставшийся пока русский флот из Южной бухты и расставил суда так умело и счастливо, что до последнего дня своего существования они могли оказывать максимальную возможную помощь обороне Севастополя.

Начиная с 20 сентября артиллерийская перестрелка между Севастополем и неприятелем стала несколько усиливаться. Приготовления с обеих сторон принимали все больший размах. Близилось страшное 5 октября.

Все усиливалась и грандиозно развивалась в самых разнообразных направлениях неутомимая деятельность Нахимова по обороне. Они с Корниловым соперничали, выказывая неслыханную отвагу (этим в Севастополе было трудно удивить, но они оба все-таки удивляли и матросов и солдат), а также проявляли быструю находчивость и распорядительность. Тотлебен уже начал свое дело, и Корнилов и Нахимов мечтали лишь об одном: чтобы штурм последовал как можно позже, когда Тотлебен успеет произвести хоть часть своих работ.

Штурма не последовало, но 5 октября 1854 года с восходом солнца загремела страшная «первая» бомбардировка с суши, а спустя несколько часов — и с моря, из самых усовершенствованных орудий морской артиллерии того времени. Три адмирала — Нахимов, Корнилов, Истомин — с рассвета руководили ответным огнем русских батарей и объезжали бастионы. На пятом бастионе в этот день Корнилов и Нахимов встретились и долго там пробыли вместе под адским огнем неприятеля.

«На 5-м бастионе мы нашли Павла Степановича Нахимова, который распоряжался на батареях как на корабле; здесь, как и там, он был в сюртуке с эполетами, отличавшими его от других во время осады… — пишет сопровождавший Корнилова в этот день и час его флаг-офицер Жандр. — Разговаривая с Павлом Степановичем, Корнилов взошел на банкет у исходящего угла бастиона, и оттуда они долго следили за повреждениями, наносимыми врагам нашей артиллерией; ядра свистели около, обдавая нас землей и кровью убитых, бомбы лопались вокруг, поражая прислугу орудий».

Затем Корнилов отправился на другие бастионы. Корнилов был смертельно ранен ядром в двенадцатом часу дня на Малаховом кургане. Огонь уже ослабевал, бомбардировка подходила к концу, когда Нахимов узнал роковую весть… Капитан Асланбеков рассказывает, как он вечером, узнав о гибели Корнилова, поехал поклониться его праху и, войдя в зал, увидел Нахимова, который плакал и целовал мертвого товарища.

* * *

Из четырех человек, организовавших защиту Севастополя, ураганная бомбардировка 5 (17) октября 1854 года унесла одного. Замены ему, которая извне вступила бы в эту маленькую группу, не было ни тогда, ни впоследствии. Вообще этой былой четверке суждено было отныне уменьшаться, но не сменяться и не пополняться в личном составе. Осталось трое — Нахимов, Тотлебен, Истомин, и роль фактического начальника, вождя, «хозяина Севастополя» перешла непосредственно к Нахимову. С этого времени он работал и за себя, и за Корнилова.

Но роль Нахимова и этой маленькой группы его товарищей все-таки не будет ясна, если мы не напомним читателю о том, до какой степени они были лишены поддержки со стороны всего центрального аппарата армии и Военного министерства.

Глава 5

Достаточно ознакомиться с хранящимися в Военно-ученом архиве (в Москве) письмами Меншикова к министру Долгорукову, чтобы вполне удостовериться, что Севастополь был на волосок от сдачи не только сейчас, после Альмы, но и в октябре и ноябре 1854 года.

«Если Севастополь падет, по крайней мере, Крым не может быть у нас отнят», — успокаивал Меншиков Долгорукова 11 октября 1854 года. Но военного министра, впрочем, незачем было успокаивать: он и сам по себе не очень беспокоился. Он все только грустил, что севастопольские артиллеристы, отстреливаясь, тратят много пороха. Он, министр, пороха подослать никак не может и даже не надеется вовремя подослать, но зато уповает на помощь Всевышнего Бога, о каковом своем уповании уведомляет Меншикова.

Преждевременно одряхлевший и опустившийся царедворец, которым являлся в эту пору своей жизни князь Василий Долгоруков, и усталый, себялюбивый, ничем решительно душевно не интересующийся скептик и циник Меншиков, совсем готовый сдать Севастополь и вполне спокойно и равнодушно предвидящий в ближайшем будущем этот случай, — вот каких людей мы видим как бы воочию, читая эту переписку.

В «постскриптуме» — очевидно, за более интересным материалом не хватило раньше места в письме или просто вылетело из памяти, так как всех «мелочей» не упомнишь, — Долгоруков пишет Меншикову 23 октября из Петербурга: «Если Севастополь еще не взят, как мы надеемся, не найдете ли вы уместным приступить, как только это станет возможным, к комбинации для усиления его защиты?»

Эта нелепая пустопорожняя фраза, вполне достойная таких же ответных пустейших записочек Меншикова, писалась военным министром Российской империи как раз тогда, когда защитники Севастополя уже считали, что самый страшный момент прошел и что можно и до́лжно держаться.

Конечно, при своем уме, тонкости и подозрительности Меншиков знал, что и Корнилов до самой смерти, и Нахимов, и матросы, обороняющие город, относились и относятся к судьбе Севастополя не так, как он и его корреспондент, а совсем по-другому. Поэтому когда из Петербурга подсказывали Меншикову, что ввиду скорой сдачи Севастополя следовало бы приказать уничтожить в городе все, что нельзя вывезти, то Меншиков отказывался это сделать, попросту не решаясь такого рода приказ переслать Нахимову и его матросам.

Меншиков соображал, что одно дело — по-французски переписываться с Долгоруковым о сдаче Севастополя, а другое — отдать на русском языке Нахимову и его матросам, Тотлебену и его саперам и землекопам-рабочим приказ о передаче города французам и англичанам. Он ведь знал, конечно, о тех настроениях, о которых повествовал впоследствии Ухтомский, говоря, что «между моряками прямо обвиняли (начальника штаба) в равнодушии к делу и чуть ли не в измене».

И он, ни на что не решаясь, продолжал себе из своего «прекрасного далека», сначала из Бельбека, потом из Северной стороны, которую он из любезности к военному министру Долгорукову, не очень твердому в русском языке, называет «Severnaja», наблюдать за тем, как Нахимов Тотлебен, Истомин, Хрулев и их матросы и солдаты бьются и погибают на севастопольских редутах.

Меншиков был умнее и если не чище, то брезгливее Долгорукова, но, конечно, и военный министр, и все те, жизнь которых «протекала так приятно» в окрестностях Зимнего дворца до 1853 года, были своими, родными, близкими для Меншикова. А «боцман», «матрос» Нахимов, инженер Тотлебен, худородные Корнилов или Истомин были ему совершенно чужды и определенно неприятны. Общего языка с ними он не только не нашел, но и не искал. Эти чужие ему люди сливались с той серой массой грязных и голодных матросов и солдат, с которой Меншиков уже окончательно ровно ничего общего не имел и не хотел иметь.

Лично честный человек, Меншиков прекрасно знал, какая вакханалия воровства происходит вокруг войны, знал, что солдаты либо недоедают часто, либо отравляются заведомо негодными припасами. Знал и грабителей, даже изредка называл их по фамилии. Но не все ли равно? Грабителей так много, что не стоит и возиться.

Матросы и солдаты всегда интересовали Меншикова так мало, что он просто по своей инициативе почти никогда и не осведомлялся, что они едят и вообще едят ли они.

Деньги, отпускавшиеся миллионами, разворовывались по дороге, и то, что доходило до рот, получалось с огромным опозданием.

Полнейшая, абсолютная безнаказанность была при князе Меншикове гарантирована всем ворам, взяточникам, казнокрадам.

И матросы и солдаты чувствовали упорное и решительное не только нерасположение, но и прямое недоверие к Меншикову, готовы были поверить любому слуху, чернящему главнокомандующего.

«Матросы называли князя Меншикова “анафемой”, а войска называли его князем Изменщиковым».

Моряки не хотели всерьез верить, что князь Меншиков — адмирал над всеми адмиралами; армейские военные не понимали, почему он генерал над всеми генералами; ни те, ни другие не могли главным образом взять в толк, почему он главнокомандующий? И напрасно его хвалили, старались впоследствии приписать его непопулярность чьим-то интригам и уже совсем неосновательно усматривали со стороны Меншикова какие-то «старания» заслужить любовь армии. Ни интриг не было, ни «стараний» не проявлялось.

Нахимов и Корнилов очень хорошо понимали, что по всем своим одиннадцати должностям, по которым Меншиков пользуется доходом и мундиром, он ровно ничего не делает, но что губительнее всего его пребывание именно на посту морского министра и главнокомандующего Черноморского флота.

«Прекрасные, братец, есть ребята между моряками… меня они не любят — что делать: не угодил» — так снисходительно и развязно отзывался этот развлекавшийся то дипломатией, то войной петербургский знатный барин о людях, которым суждено было все же прославить Россию, несмотря на то, что царь наградил их таким верховным командиром. Солдатам он тоже «не угодил».

Совсем не тот дух царил в оставленном армией Севастополе. Вот одно из многочисленных свидетельств очевидцев: «Под вечер я удостоился увидеть еще раз адмирала Корнилова, который принял меня очень любезно, дал мне лошадь и сам провел по главнейшим частям оборонительной линии. Отрадно было видеть тот контраст, какой существовал между настроением защитников Севастополя и унылыми обитателями Бельбекского лагеря. Здесь (в Севастополе) все кипело, все надеялось если не победить, то заслужить в предстоящем решительном бою одобрение и признательность России; там все поникло головой и как бы страшилось приговора отечества и современников».

Меншиков к концу 1854 года совсем махнул рукой на оборону Севастополя. «Севастополь падет в обоих случаях: если неприятель, усилив свои средства, успеет занять бастион № 4 и также если он продлит осаду, заставляя нас издерживать порох. Пороху у нас хватит только на несколько дней, и, если не привезут свежего, придется вывезти гарнизон» — таковы были перспективы Меншикова в начале ноября 1854 года.

О военном министре, князе Василии Долгорукове, с которым он так ласково переписывался, Меншиков выражался в том смысле, что «князь Василий Долгоруков имеет тройное отношение к пороху: он пороху не нюхал, пороху не выдумал и пороху не посылает в Севастополь». Но дальше этой выходки Меншиков не пошел и больше ничего против Долгорукова не предпринял.

К этому прибавилось и отсутствие подвоза продовольствия, то есть полуголодное существование солдат. Но в Севастополе под ядрами работали с прежним упорством и гнали от себя всякую мысль о сдаче города.

Глава 6

С первого дня бомбардировки Нахимов и Тотлебен ежедневно бывали на четвертом бастионе, но Тотлебен, занятый постройкой и поправкой укреплений, должен был несколько разредить свои посещения, а Нахимов занялся бастионом специально, и занялся вплотную. Положение было такое: французы направили сейчас же, после первой грандиозной общей бомбардировки 5 октября 1854 года, главные свои усилия на этот ближе всех выдвинутый к ним бастион.

Послушаем командира этого бастиона, капитана 1-го ранга Реймерса: «От начала бомбардирования и, можно сказать, до конца его четвертый бастион находился более всех под выстрелами неприятеля, и не проходило дня в продолжение всей моей восьмимесячной службы, который бы оставался без пальбы. В большие же праздники французы на свои места сажали турок и этим не давали нам ни минуты покоя. Случались дни и ночи, в которые на наш бастион падало до двух тысяч бомб и действовало несколько сот орудий…»

Уже после первых дней осады и бомбардировки, собственно, бастион был ямой, где защитники без всякого прикрытия, если не считать жалких брустверов, истреблялись систематически огнем французских батарей. Нахимов в полном смысле слова стал создавать бастион — и создал его. «В первые два месяца на четвертом бастионе не было блиндажей для команды и офицеров, все мы помещались в старых казармах; но когда неприятель об этом разведал, то направил на них выстрелы и срыл их.

Вообще внутренность бастиона представляла тогда ужасный беспорядок. Снаряды неприятельские в большом количестве валялись по всему бастиону; земля для исправления брустверов для большей поспешности бралась тут же, около орудий, а потому вся кругом была изрыта и представляла неудобства даже для ходьбы».

Нахимов решил, что без блиндажей бастиону конец. «Адмирал Нахимов, приходя ко мне, каждый раз выговаривал: обратить внимание на приведение бастиона в порядок и устройство блиндажей. Но мне казалась эта работа тогда невозможной, так как под сильным огнем и беспрерывным разорением брустверов нам едва хватало времени поспевать к утру с исправлением повреждений брустверов», — продолжает Реймерс. И при этих невероятных условиях блиндажи были созданы, и люди получили хоть какое-нибудь прикрытие.

Бастион был занят в значительной мере матросами, для которых величайшей наградой были слова, сказанные Нахимовым после постройки блиндажей и приведения бастиона в порядок: «Теперь я вижу, что для черноморца невозможного ничего нет-с».

Нахимов приносил на бастион Георгиевские кресты, которые и раздавал особенно отличившимся за последние несколько суток. «Нахимов, приходя первое время к нам на бастион, подсмеивался над тем, кто при пролете штуцерной пули невольно приседал: что вы мне кланяетесь?» Нахимовские порядки, заведенные им во флоте, были заведены и на бастионах Севастополя, и это не очень нравилось армейскому командному составу: «…армейские офицеры удивлялись тому, что наши матросики, не снимая шапки, так свободно говорят с нами и что вообще у нас слаба дисциплина.

Но на самом деле они впоследствии убедились в противном, видя, как моментально, по первому приказанию, те же матросы бросались исполнять самые опасные работы. Солдаты, поступившие к орудиям, делались совершенно другими людьми, видя отважные выходки матросов». Таковы точные и правдивые показания командира четвертого бастиона Реймерса, сделанные им перед тем, как осколок бомбы вывел и его из строя.

Отношения, заведенные Нахимовым во флоте, сохранялись всецело на севастопольских бастионах, и если можно назвать бытом ежедневное и еженощное пребывание под французскими и английскими бомбами, ядрами, ракетами и штуцерными пулями, то нахимовский быт оставался прежним. Предоставим слово очевидцу: «Особенной популярностью у севастопольцев пользовалось бессмертное имя Павла Степановича Нахимова, так как у моряков не принято было величать своих начальников и офицеров по чинам. Ни ваше благородие, ни превосходительство вовсе не употреблялось в объяснениях, а звали начальство просто по имени и отчеству…

…Как сейчас вижу этот незабвенный тип: верхом на казацкой лошади, с нагайкой в правой руке, всегда при шпаге и адмиральских эполетах на флотском сюртуке, с шапкой, надетой почти на затылок, следует он, бывало, до бастиона верхом, в сопровождении казака. Панталоны без штрипок вечно собьются у него у коленей, так что из-под них выглядывают голенища и белье, ему и горя мало — на подобные мелочи он не обращал внимания. Останавливаясь у подошвы нашего бастионного кургана, Павел Степанович по обыкновению слезал с лошади, оправлял панталоны и шествовал по бастиону пешком. “Павел Степаныч! Павел Степаныч!” — зашумят, бывало, радостно матросы, и все флотское как будто охорашивается, желая показаться молодцеватее своему знаменитому адмиралу, герою Синопа.

“Здравия желаем, Павел Степаныч, — отзовется какой-нибудь смельчак из группы матросов, приветствуя своего любимого командира. — Все ли здоровы?” — “Здоров, Грядка, как видишь”,— добродушно ответит Павел Степанович, следуя дальше. “А что, Синоп забыл?” — спрашивает он другого. “Как можно! Помилуйте, Павел Степаныч! Небось и теперь почесывается турок!” — усмехается матрос. “Молодец!” — заметит Нахимов. Либо, потрепав иного молодца по плечу, сам завязывает разговор, расспрашивая о французах».

Героев было много и среди солдат тоже; солдаты тоже умирали бестрепетно и безропотно, не хуже матросов. Но губительная система, заведенная Павлом, продолженная Александром и Аракчеевым, Николаем и Михаилом, Сухозанетом и Клейнмихелем, Чернышевым и Долгоруковым, развращала и ослабляла русскую сухопутную армию.

Вот что писал один из защитников Севастополя, капитан Ухтомский, в своих черновых заметках, конечно, не надеясь, что они когда-нибудь увидят свет: «Солдаты, превращенные в машины, знали только один фронт; князь А. С. Меншиков в своем дневнике незадолго до высадки неприятеля в Крыму писал: «Увы, какие генералы и какие штаб-офицеры! Ни малейшего не заметно понятия о военных действиях и расположении войск на местности, об употреблении стрелков и артиллерии. Не дай Бог настоящего дела в поле».

Ухтомский отмечает настойчиво все громадное превосходство моряков, воспитанных школой Лазарева, Нахимова, Корнилова, Истомина, над армейскими частями, сражавшимися рядом с матросами на севастопольских бастионах (хоть солдаты и не уступали морякам в личном бесстрашии). Чем выше был чин военного начальника в армейских войсках, тем менее обыкновенно начальник годился для командования в бою. Фронтовое учение и шагистика совсем убили самостоятельность в русской армии.

На вылазках, где командовали обер-офицеры, можно было всегда рассчитывать на успех, но чуть вылазкой распоряжается штаб-офицер или полковник — верная неудача; такие же были и генералы… Еще к этому надо добавить, что во время командования Меншикова, когда можно было многое наладить по укреплению Севастополя, от военного министра Долгорукова не видно было никакого содействия.

И меньше всего можно было ждать помощи от главнокомандующего армией и флотом князя Меншикова.

«Кто были помощниками мне? Назовите мне хоть одного генерала, — жаловался князь Меншиков в доверительной беседе с полковником Меньковым. — Князь Петр Дмитриевич (Горчаков, брат преемника Меншикова, князя М. Д. Горчакова)? Старый скряга в кардинальской шапке! Или всегда пьяный Кирьяков и двусмысленной преданности к России Жабокритский, или, наконец, бестолковый Моллер?.. Остальные, мало-мальски к чему-либо пригодные, все помешаны на интриге! Полагаю, что, будучи далеко от солдата, я не сумел заставить его полюбить себя; думаю, что и в этом помогли мне мои помощники».

Меншиков жаловался на своих генералов и сваливал вину за многие свои неудачи на их бездарность и невежество. Ни в чем не виновен и вполне безгрешен только он один, сам Александр Сергеевич.

Возмутительнее всего, что он клеветал на своих солдат, обвиняя их иногда в недостатке стойкости.

К русским матросам и солдатам и к тем людям, которые являлись их настоящими вождями в этой кровавой и яростной борьбе, неприятель был гораздо справедливее. Французский главнокомандующий, сам храбрый и стойкий солдат, маршал Канробер до конца жизни в беседах с близкими с восторгом вспоминал о тех, кого так мало ценил русский главнокомандующий Меншиков: «С какими противниками имели мы дело?»

Маршал Канробер, рассказывает его друг, даже сорок лет спустя при этом вопросе поднимался в кресле и, глядя на нас своими огненными глазами, восклицал: «Чтобы понять, что такое были наши противники, вспомните о шестнадцати тысячах моряков, которые, плача, уничтожали свои суда с целью загородить проход и которые заперлись в казематах бастионов со своими пушками, под командой своих адмиралов Корнилова, Нахимова, Истомина. К концу осады от них осталось восемьсот человек, а остальные, и все три адмирала, погибли у своих пушек…»

Канробер особенно отмечает также и севастопольских рабочих: «Генерал Тотлебен для выполнения своей технической задачи нашел в населении Севастополя, сплошь состоявшем из рабочих или служащих в морском ведомстве и в арсеналах, абсолютную преданность делу. Женщины и дети, как и мужчины, принялись рыть землю днем и ночью, под огнем неприятеля, никогда не уклоняясь. А наряду с этими рабочими и моряками солдат, особенно пехотинец, снова оказался таким, каким мы его узнали в битвах при Эйлау и под Москвой».

Чтобы найти достойное сравнение, Канробер, знаток военной истории, называет именно эти два кровопролитнейших сражения наполеоновской эпопеи, в которых храбрость и стойкость русской пехоты изумили Наполеона I и его маршалов.

Черствый, раздражительный, завистливый и насмешливый Меншиков все-таки должен был в первые месяцы осады считаться с очевидностью: с тем, что после смерти Корнилова Севастополь держится (если не говорить о главном, то есть об упорстве и героизме, проявляемых подавляющим большинством защитников, матросов, солдат и рабочих) на Нахимове, Тотлебене и Истомине.

Среди бездарных начальников, среди звезд генералитета, прославившихся чем угодно, но только не военными заслугами, эти три человека, дружно и согласованно действовавшие, представляли собой могучую силу. Меншиков отлично знал (при его бесспорном уме и огромной опытности он даже не мог не знать), что талантливый, одаренный самостоятельным мышлением человек может при николаевской системе иной раз выйти в генералы, если ему повезет и если он не попадется на глаза и на замечание у царя или у Василия Долгорукова.

Но чтобы человек с такими качествами попал на командующий, в самом деле руководящий пост — это было в обыкновенное время абсолютно невозможно, Кому же и было это понимать, как не князю Меншикову? Мало ли он сам сбыл с рук таких неудобных адмиралов и генералов! Ему ли было не знать этот «вырубленный лес», с которым великий поэт Некрасов сравнил двор и окружение Николая после 14 декабря!

Но вот в стороне от большого света, где-то на задворках империи, на Черном море, Михаил Петрович Лазарев создал какие-то свои, несколько подозрительные традиции, воспитал этих Корниловых Нахимовых, Истоминых, как-то вовсе не подходящих ни по росту, ни по масти к общеустановленному «нормальному» образцу. И вдруг грянула грозная война, и оказалось, к прискорбию князя Меншикова, что в ненормальные времена общеустановленный нормальный образец никуда не годится.

Что же делать? Меншиков скрепя сердце решил использовать этот странный, ни на что не похожий, «ненормальный» выводок лазаревских адмиралов, которые, как выразился товарищ Пирогова, профессор хирургии, Гюббенет, говоря о Нахимове, «не считали достойным хвалить все существующее и скрывать недостатки, а находили пользу в изобличении и в неусыпном стремлении к улучшениям».

И Меншиков уже в декабре 1854 года представил царю доклад о необходимости наградить Нахимова, о котором злобно говорил в своей компании, что ему бы канаты смолить, а не адмиралом быть. Молодой великий князь Константин Николаевич, находившийся тогда в самой весне своего «либерализма», не только исходатайствовал Нахимову орден Белого Орла, но и писал ему в рескрипте 13 января 1855 года: «Я имею себе в удовольствие выразить вам ныне личные чувства мои и всего Балтийского флота.

Мы уважаем вас за ваше доблестное служение, мы гордимся вами и вашей славой, как украшением нашего флота; мы любим вас, как почтенного товарища, который сдружился с морем и который в моряках видит друзей своих. История флота скажет о ваших подвигах детям нашим, но она скажет также, что моряки-современники вполне ценили и понимали вас».

Но Нахимова награды и приветствия занимали мало. От того самого дня, когда французское ядро убило на Малаховом кургане Корнилова, окружающие Нахимова стали замечать в нем твердое, безмолвное решение, смысл которого был им понятен. С каждым месяцем им становилось все яснее, что этот человек не может и не хочет пережить Севастополь.

Могли ли его, если так, интересовать восторги Константина Николаевича, или фальшивые любезности не терпящего его Меншикова, или даже царские милости? Нахимов решительно ни с кем уже не церемонился. Вот сцена, обнаружившая, что ни малейших способностей к придворному обхождению этот моряк не имел и не считал нужным ими обзаводиться. Царь в восхищении от изумительной деятельности и геройской храбрости Нахимова послал в Севастополь своего флигель-адъютанта Альбединского и поручил ему передать «поцелуй и поклон» Нахимову.

Спустя неделю после этого Нахимов с окровавленным лицом после обхода батарей возвращался домой, и вдруг ему навстречу новый флигель-адъютант с новым поклоном от императора Николая. «Милостивый государь! — воскликнул Нахимов. — Вы опять с поклоном-с? Благодарю вас покорно-с! Я и от первого поклона был целый день болен-с!» Опешивший флигель-адъютант едва ли сразу пришел в себя и от дальнейших слов Нахимова, давно раздраженного беспорядком во всей организации тыла, от которого зависела участь Севастополя.

«Не надобно нам поклонов-с! Попросите нам плеть-с! Плеть пожалуйте, милостивый государь, у нас порядка нет-с!» — кричал Нахимов. «Вы ранены?» — спросил тут кто-то. «Неправда-с! — отвечал Нахимов, но тут, заметив все-таки на своем лице кровь, прибавил:

— Слишком мало-с! Слишком мало-с!»

Больше Николай Павлович ни поцелуев, ни поклонов Нахимову уже не посылал.

Глава 7

За Альмой — Инкерман, за Инкерманом — Евпатория. Армия Меншикова вне Севастополя терпела поражение за поражением, несмотря на все упорство и храбрость войск.

А в осажденном Севастополе Нахимов, Тотлебен, Истомин и их матросы и солдаты продолжали изумлять врага своей невероятной на первый взгляд и, однако, все крепнущей обороной.

Петербург почти не присылал, несмотря на все мольбы, пороха и сухарей, но снабдил Нахимова новым непосредственным начальством — Остен-Сакеном, а Крымскую армию и Севастополь новым главнокомандующим — князем Михаилом Дмитриевичем Горчаковым, переведенным сюда из Дунайской армии, которой он так неудачно до сих пор командовал.

Некоторые свидетельства (не все) ставят эти два назначения в причинную связь с приездом в Крымскую армию двух великих князей.

Николаю Павловичу показалось почему-то необходимым отправить в Севастополь двух своих младших (и самых бесцветных и малоодаренных) сыновей: Николая и Михаила. Неловким представлялось, что во французской осаждающей армии присутствует двоюродный брат Наполеона III, в английской — родственник королевы герцог Кембриджский, а в русской никого не было из царствующего дома.

Великие князья приезжали дважды и путались без малейшего толка под ногами защитников Севастополя от 23 октября до 3 декабря 1854 года и от 15 января до 21 февраля 1855 года, когда благополучно отбыли снова уже безвозвратно, в Петербург, к большому облегчению Тотлебена и Нахимова.

Вследствие назначения (28 ноября 1854 года) Остен-Сакена начальником гарнизона адмирал Нахимов оказался его подчиненным, что, конечно, не могло не стеснять свободы действий адмирала. Нечего и говорить, что, несомненно, присутствие великих князей, по сути дела, не могло не отнимать у Нахимова немало времени совершенно непроизводительно.

Но великие князья в Севастополе были неудобством скоропреходящим. А Остен-Сакен и Горчаков остались надолго и благополучно пережили Нахимова, хотя по возрасту были старше. Но оба они несравненно осторожнее, чем Нахимов, вели себя среди свирепствовавшей в Севастополе «травматической эпидемии», как хирурги уже тогда стали называть войну.

В кровавой и неудачной битве 24 октября 1854 года под Инкерманом, предпринятой Меншиковым с целью отбросить союзников от Сапун-горы, Нахимов не участвовал. Он мог только с полным недоумением и возмущением отнестись к тому, что главная роль в предстоящей битве была дана тому самому присланному из Дунайской армии Данненбергу, которого М. Д. Горчаков постарался поскорее сбыть с рук и одарить им Севастополь, после того как Данненберг проиграл на Дунае битву при Ольтенице исключительно вследствие своей растерянности и полной военной бездарности.

Любопытно, что и сам Меншиков оценивал генерала Данненберга вполне точно и считал «несчастьем» такое положение, когда бы Данненберг даже временно стал командующим армией.

Генерал Данненберг встретился накануне Инкерманского сражения с Нахимовым и сказал адмиралу: «Извините, что я еще не был у вас с визитом. Нахимов ответил: «Помилуйте, ваше превосходительство, вы лучше бы сделали визит Сапун-горе!»

Но этим дело не окончилось. У нас есть свидетельство, что все-таки Данненберг не понял Нахимова, вероятно, приняв его слова за безобидную шутку. Объехав, как всегда, севастопольские бастионы, Нахимов в канун рокового Инкермана вернулся к себе в каюту пришвартованного к берегу корабля. И вдруг ему докладывают о визитере: генерал Данненберг.

Тут уж Нахимов решил говорить яснее: «Ваше превосходительство, говорят, что к завтрашнему дню у вас назначено большое сражение?» Данненберг подтвердил. «Как же это вы накануне сражения теряете время на бесполезные визиты? — сказал тогда адмирал своему гостю. — Неужели вам не предстоит никакого распоряжения, не нужно ничего сообразить?»

Нахимов сейчас же повез своего гостя к Истомину на обстреливаемый как раз очень жестоко Малахов курган, что, по-видимому, не предусматривалось вовсе программой визита, потому что Данненберг предпочел там не задерживаться и круто сократил посещение.

Русские войска сражались в день Инкермана превосходно, несмотря на безобразные, хаотические, путаные распоряжения начальства; последнее только и спасло союзников от разгрома; по утверждению самих же французских и английских генералов, Данненберг с Меншиковым спасли в этот день союзников. «Мы избежали тогда великой катастрофы», — говорили Мортанпрэ и Вобер-де-Жанлис, вспоминая об Инкермане в начале 1856 года.

После Инкермана всякое доверие к высшему командованию исчезло бы в Севастополе, если бы оно было в наличности раньше.

«Все очень хорошо, все идет порядочно, только пороху не бог весть сколько и князь Меншиков изменник», — пишет саркастически и с раздражением полковник Виктор Васильчиков своему другу. Но и он, скептик и желчный наблюдатель, не может нахвалиться солдатами и офицерами, и прежде всего героем Нахимовым, которого «матросы, обожавшие своего адмирала, уже успели переименовать и называли за его совсем отчаянную храбрость «Нахименкой бесшабашным», чтобы больше походило на матросскую фамилию. Им хотелось, чтобы он был уже совсем их собственный.

«Нахименко бесшабашный» проделывал такие вещи, что просто заражал своим настроением и офицеров, особенно молодых прапорщиков, и солдат, и матросов. Прапорщик Демидов с отрядом штуцерников поместился в дальнем завале, прямо против англичан. Чтобы придать своим солдатам куражу и доказать им, что англичане штуцерные дурно стреляют, он вышел из завала и прошел мимо всех неприятельских траншей с левого на правый фланг. Затем он сделал себе папироску, стал ее курить, потом пошел назад под прикрытие завала. Но солдаты даже и не нуждались в таких примерах. Не сговариваясь и не размышляя, часто целые партии предпочитали мучительную смерть плену.

Нужно заметить, что Нахимов, сам беспечно подставляя свою голову при всяком удобном случае, категорически воспрещал своим подчиненным какое бы то ни было бесполезное молодечество. У нас есть несколько тому свидетельств.

Наиболее дельными и нужными людьми оказались, как и следовало ожидать, именно те морские и армейские офицеры, которые протестовали против хвастовства и самохвальства. «А знаете, кто у нас из инженеров заслужил всеобщее уважение? Батовский, тот, который всегда кричал против войны и говорил, что шапками не закидаешь неприятеля и что долго с ним повозишься. Он распорядителен и храбр. Пришлось Нахимову сказать ему в первый день бомбардирования: господин офицер, я вас должен буду отправить на гауптвахту, мы нуждаемся в инженерных офицерах, зачем же вы под ядрами стоите и сами пушку наводите?

И в качестве помощника начальника Севастопольского гарнизона Остен-Сакена, и затем со 2 марта 1855 года в качестве начальника порта и военного губернатора Нахимов и днем и ночью мелькал на бастионах именно в самых опасных, самых слабых пунктах, распоряжаясь всегда умно, всегда с глубоким знанием дела, отдавая приказы, контролируя лично их исполнение. И в местное свое начальство, и в петербургское он совсем не верил.

Переписки он терпеть не мог, а запросов министерства просто боялся. В это время Павла Степановича можно было назвать душой обороны — он постоянно объезжал бастионы, справлялся, кому что надо, кому снаряды, кому артиллерийскую прислугу и прочее. И постоянно надо было торопиться, чтобы за ночь исправить то, что разрушил неприятель. Ночевал где придется, спал не раздеваясь, потому что собственную квартиру он отвел под лазарет для раненых, а личные деньги адмирала шли на помощь отъезжающим семействам моряков. Для матросов и солдат было большим нравственным подспорьем и радостью каждое появление Нахимова на их бастионе».

Техническая оснащенность у неприятеля значительно превосходила нашу, что сказывалось на каждом шагу, и с этим ничего поделать было нельзя.

Нахимов доносил Меншикову 16 февраля 1855 года: «В последние дни, после заката солнца, когда в Севастополе наступает совершенная тишина в воздухе, из траншей, раскинутых за бастионом Корнилова, неприятель бросает к нам конгревовы ракеты: вчера он выпустил до шестидесяти и, как казалось, с трех станков… Донося о сем вашей светлости, имею честь присовокупить, что ракеты, бросаемые неприятелем, преимущественно разрывные, с сильным зажигательным составом, а дальность полета простирается до двух тысяч сажен». Одна из этих ракет, пролетев пять верст, упала в Северную сторону и врылась в землю на три с половиной фута.

По французским данным, эти ракеты били дальше: на 7 километров. А у нас наибольшие дальности мортир сухопутной артиллерии при полных зарядах составляли от 997 до 1085 сажен, то есть немногим более двух верст.

«Нахимов на военных советах настойчиво высказывался о необходимости вести оборону, пока не перебьют всех моряков», в то время как «Горчаков, старик, выживший из ума, чуждый флота, только чиновник, вступив в управление армией и видя большую потерю людей в Севастополе, задался целью на свой страх бросить Севастополь. Отсюда трагизм осажденных», — пишет в своих проникнутых горечью черновых заметках участник обороны Ухтомский. Истомин был вне себя от гнева, испытывая постоянные отказы и задержки, когда требовал средств на оборону.

Но беспокойные люди вроде Истомина или Нахимова скоро умолкали, так как долго на свете не заживались, в прямую противоположность хотя бы тому же Д. Е. Остен-Сакену, который родился в год начала французской революции — в 1789 году, прослужил на военной службе сряду семьдесят шесть дет, сподобился умереть в 1881 году, девяноста двух лет от роду, и ни разу не был ни ранен, ни даже контужен, так как «смолоду умел беречь себя для отечества» (по счастливой догадке пораженного этим фактом автора одной некрологической заметки об Остен-Сакене).

В этом отношении Остен-Сакенам и Меншиковым вообще везло, а Нахимовым нисколько не везло. Впоследствии, отмечу кстати, льстец и карьерист Комовский, делавший карьеру при Меншикове и очень хорошо знавший, как относился Нахимов к князю и его клевретам, не мог скрыть своей радости по поводу гибели Нахимова. Комовский, сообщая о смертельной ране Нахимова, делится с Меншиковым одним своим мистико-религиозным открытием: оказывается, само Небо аккуратно убирает прочь тех адмиралов, которые непочтительно относятся к князю Александру Сергеевичу.

«Странное дело: очереди его (Нахимова) я ждал, хотя поистине считал большой утратой его потерю… Но ожидал потому, что по наблюдению заметил, что все пессимисты и порицатели вашей светлости как-то не сберегались судьбой». Вот почему после Истомина Комовский стал поджидать гибели Нахимова. Он мог бы привести еще и Корнилова для полноты доказательств в пользу своего интересного открытия, не говоря уже о десятках тысяч погибших в Севастополе матросов и солдат, тоже порицавших «его светлость».

2 марта 1855 года Нахимов, бывший до сих пор помощником начальника гарнизона, был назначен командиром Севастопольского порта и военным губернатором города Севастополя, а через пять дней его и защищаемый им город постиг тяжелый удар: 7 марта, когда начальник Корниловского бастиона на Малаховом кургане адмирал Владимир Иванович Истомин шел от Камчатского люнета к себе на Малахов курган, у него ядром оторвало голову.

Смерть Истомина была тяжким ударом для обороны Севастополя, и Нахимов, снова вторя своей тайной мысли, которая, впрочем, для окружавших его уже перестала быть тайной, говорил о могиле, которую «берег для себя», но уступает теперь Истомину. Он не желал пережить Севастополь и не верил, что Севастополь устоит. Вот письмо, которым извещал Нахимов Константина Истомина о гибели его брата:

«Общий наш друг Владимир Иванович убит неприятельским ядром. Вы знали наши дружеские с ним отношения, и потому я не стану говорить о своих чувствах, о своей глубокой скорби при вести о его смерти. Спешу вам только передать об общем участии, которое возбудило во всех потеря товарища и начальника, всеми любимого. Оборона Севастополя потеряла в нем одного из своих главных деятелей, воодушевленного постоянно благородною энергией и геройской решительностью: даже враги наши удивляются грозным сооружениям Корнилова бастиона и всей четвертой дистанции, на которую был избран покойный, как на пост, самый важный и вместе самый слабый.

По единодушному желанию всех нас, бывших его сослуживцев, мы погребли тело его в почетной и священной могиле для черноморских моряков, в том склепе, где лежит прах незабвенного адмирала Михаила Петровича (Лазарева) и первая, вместе высокая жертва защиты Севастополя — покойный Владимир Алексеевич (Корнилов). Я берег это место для себя, но решил уступить ему.

Извещая вас, любезный друг, об этом горестном для всех нас событии, я надеюсь, что для вас будет отрадной мыслью знать наше участие и любовь к покойному Владимиру Ивановичу, который жил и умер завидною смертью героя. Три праха в склепе Владимирского собора будут служить святынею для всех настоящих и будущих моряков Черноморского флота. Посылаю вам кусок георгиевской ленты, бывшей на шее у покойного в день его смерти: самый же крест разбит на мелкие части. Подробный отчет о его деньгах и вещах я не замедлю переслать к вам».

Четверка, которая в первое же бомбардирование 5 октября 1854 года превратилась в тройку, теперь уменьшилась еще на одну единицу. За Корниловым пал Истомин. И так же, как никто со стороны не заменил Корнилова, не оказалось равноценной замены и Истомину. Нахимову и Тотлебену только пришлось взять на себя еще одну добавочную нагрузку.

Хрулев, Хрущев, Васильчиков, а главное, самое важное, матросы, солдаты, землекопы — рабочие в своей массе — вот на кого, как и прежде, возлагал свои надежды Нахимов. На таланты же нового главнокомандующего князя Горчакова ни они, ни Тотлебен никаких упований не возлагали.

Горчаков знал, как не терпели солдаты и матросы его предшественника, и ему хотелось быть приветливее, ободрять людей на бастионах и в поле. Но он не знал, как это делается. И как превозмочь одну досадную при этом трудность.

Дело в том, что по-французски князь Горчаков объяснялся ничуть не хуже, например, маршала Пелисье или Наполеона III, но вот как раз именно русский язык ему не вполне давался, хоть брось, несмотря на искреннее и давнишнее желание князя Михаила Дмитриевича одолеть это, правда, трудное, но безусловно полезное для русского главнокомандующего наречие. «Я спросил, на каком языке князь Горчаков говорил свои нежные приветствия войскам, ибо на природном даже не каждый его понимает» — так отозвался старый Ермолов, когда при нем заметили, что Горчаков более приветлив с войсками, чем Меншиков.

Главнокомандующий князь Горчаков почти вовсе не появлялся на бастио-нах, а когда и бывал, то, проходя быстро, благодарил солдат, но говорил при этом так тихо, что не был расслышан, и солдаты, по-видимому, недоумевали, кто это такой и что ему от них угодно. Да и вообще вел себя в эти неприятные и редчайшие для него секунды больше как любознательный путешественник. «На исходящем углу бастиона Горчаков посмотрел чрез амбразуру и спросил: “Что это за мешки впереди бастионов?” — “Французские окопы”.— “Так близко?” — “Около тридцати шагов от траншеи за воронками”.

По-видимому, этим ответом любопытство князя Горчакова было настолько полно удовлетворено, что он отбыл без дальнейшей потери времени и на этом бастионе больше уже и не удосужился побывать. Но зато вечером прибыл адмирал Нахимов, мы беззаботно прохаживались с ним по батарее под градом пуль и бомб, — последних одних насчитали около двухсот», — вспоминает один из участников Севастопольской обороны.

Этот страшный четвертый бастион, центр второго отделения оборонительной линии города Севастополя, был для Нахимова местом почти ежедневной «прогулки», и обреченные на почти неизбежную гибель солдаты и матросы-артиллеристы сияли, когда видели своего любимца, и не только потому, что «через него все требования удовлетворялись без всякого промедления», как свидетельствует командир четвертого бастиона, но прежде всего потому, что их просто как бы гипнотизировала та невероятная беспечность, полнейшая беззаботность, самое вызывающее презрение к смертельной опасности, которые Нахимов всегда выказывал на глазах у всех.

Он не позволял солдатам и матросам показываться из блиндажей, а сам гулял на ничем не прикрытом месте — и это на том бастионе, который находился в нескольких десятках сажен от французских стрелков, бивших ядрами, бомбами, штуцерными пулями по этому укреплению.

27 марта 1855 года Нахимов был произведен в полные адмиралы. В своем приказе по Севастопольскому порту от 12 апреля Нахимов писал: «Матросы! Мне ли говорить вам о ваших подвигах на защиту родного нам Севастополя и флота? Я с юных лет был постоянным свидетелем ваших трудов и готовности умереть по первому приказанию. Мы сдружились давно, я горжусь вами с детства…»

Нахимова любили все, даже те, на кого он часто кричал и топал ногами за лень или за оплошность, нерадение или опоздание. Но даже очень любившие его иногда укоряли адмирала в том, что он не умел в полной мере воспользоваться колоссальным авторитетом, который приобрел. С гневом и презрением наблюдал он за гнуснейшим необъятным воровством интендантов и провиантмейстеров, но был бессилен заставить Меншикова, а потом Горчакова, Семякина, Остен-Сакена, Коцебу круто и беспощадно расправиться хоть с кем-нибудь из этих воров, подтачивающих оборону Севастополя в помощь французским и английским бомбам.

Точно так же он делал все возможное и невозможное, чтобы поправить ошибки бездарного начальства, но оказывался не в силах воспрепятствовать этим ошибкам. Он умно и глубоко продуманно организовал систематическую защиту Камчатского люнета и лично, как увидим, чуть не погиб 26 мая 1855 года при падении этого люнета, но он не мог заставить верховное командование отказаться от самой нелепой мысли: например о сооружении некоторых ложементов перед первым редутом.

После кровавой борьбы и тяжких потерь, конечно, эти новые, наиболее близкие неприятелю ложементы, просуществовавшие в законченном виде девять дней, были в ночь на 20 апреля взяты французами. Нахимов был душой обороны, могучей физической силой обороны, которой мог двигать по произволу и которая в его руках могла творить чудеса. Нахимов распоряжался, как никто.

«По званию хозяин Севастополя, постоянно на укреплениях, вникая во все подробности их нужд и недостатков, он всегда устранял последние, а своим прямодушным вмешательством в ссоры генералов он настойчиво прекращал их» — так пишет о Нахимове человек, который явно не предназначал свою рукопись к печати, потому что он тут же называет главнокомандующего Меншикова придворным шутом, а Николая Павловича — «восточным падишахом», который «покоился в сладкой уверенности своего всемогущества».

«То была колоссальная личность, гордость Черноморского флота! — говорит о Нахимове наблюдавший его ежедневно в последние месяцы его жизни полковник Меньков. — Необыкновенное самоотвержение, непонятное презрение к опасности, постоянная деятельность и готовность выше сил сделать все для спасения родного Севастополя и флота были отличительные черты Павла Степановича!.. Упрямый, как большая часть моряков во всех вопросах, где море и суша сходились на одних интересах, случись это хоть на Малаховом кургане, Павел Степанович всегда брал сторону своих».

При том обожании, каким его всегда окружали матросы, он знал, чем их наказывать: «Одно его слово, сердитый, недовольный взгляд были выше всех строгостей для морской вольницы». И Меньков тоже настаивает, как и многие другие очевидцы, на том поведении Нахимова, которое особенно стало бросаться в глаза в последние месяцы его жизни:

«Начнут ли где стрелять сильнее обыкновенного, Павел Степанович тотчас настороже, смотришь, на коне и мчится к опасному месту.

Раз встретил его барон Остен-Сакен и начал говорить: «Не бережете вы себя, Павел Степанович, жизнь ваша нужна России!» Павел Степанович внимательно слушал, махал рукой да в ответ ему: «Эх, ваше сиятельство, не то говорите вы! Севастополь беречь следует, а убьют меня или вас — беда невелика-с! Вот беда, как убьют князя Васильчикова или Тотлебена. Вот это беда-с!»

Это Нахимов говорил о начальнике штаба гарнизона Викторе Васильчикове, умном, талантливом, храбрейшем генерале, которого Горчаков послал было к Меншикову после Альмы, но Меншиков его встретил «по своему неприветливому обычаю» (слова Менькова) и выжил из армии, а тот прибыл после Инкермана вновь и уж остался до конца. Но и его должность, как и должность самого Нахимова, была подчиненная; Васильчиков был начальником штаба только гарнизона, а не начальником штаба главнокомандующего, каковым был Коцебу, который заменил на этом посту Семякина.

Нахимову, Тотлебену, как и погибшим до Нахимова Корнилову и Истомину, как и Васильчикову, или С. Хрулеву, или А. Хрущеву, никогда не суждено было достигнуть той иерархической вершины, на которой стояли Меншиков, Остен-Сакен, Михаил Горчаков.

Могучее влияние Нахимова на гарнизон в эти последние месяцы его жизни казалось беспредельным. Матросов давно называли «нахимовскими львами», но и солдаты, которые ведь только понаслышке знали о Нахимове, пока не попали в севастопольские бастионы, очень скоро стали на него смотреть так же, как рядом с ними сражавшиеся матросы.

«К концу обороны Севастополя немного моряков уцелело на батареях, но зато весело было смотреть на эти дивные обломки Черноморского флота. Уцелевшие на батареях моряки по преимуществу были комендоры при орудиях… Белая рубашка… Георгиевский крест на груди… Отвага, ловкость и удаль, соединенные с гордым сознанием собственного дела и совершенным презрением к смерти, бесспорно, давали им первое место в ряду славных защитников Севастополя» — так вспоминает о них полковник Меньков, бывший в Севастополе при штабе М. Д. Горчакова с середины марта до конца осады и имевший поручения вести официальный дневник («журнал») военных операций.

Об этом нахимовском поколении моряков, почти полностью погибшем в Севастополе, не могли забыть и постоянно вспоминали и русские товарищи по обороне, и неприятельские военачальники.

Глава 8

Наступила тяжкая, на редкость для Крыма суровая зима, с морозами, снегами, с буйными северо-восточными ветрами. Терпел гарнизон в Севастополе, терпела русская армия на Бельбеке, но жестоко страдал и неприятель. Открылись повальные болезни среди осаждающих. Страшная буря 2 (14) ноября разметала часть неприятельского флота, погибли некоторые суда.

Снег то таял и образовывал топи и лужи, то снова все замерзало. Холера и кровавый понос опустошали ряды французской, английской, турецкой армий ничуть не меньше, чем русские войска. Среди солдат осаждающей армии стал явственно замечаться упадок духа. Число дезертиров, перебежчиков возрастало.

Тотлебен воспользовался начавшим явно ощущаться ослаблением неприя-теля, чтобы не только усилить постоянные оборонительные верки крепости, им же самим в сентябре, октябре, ноябре созданные, но и устроить по указанию Нахимова новые три батареи, которые должны были бы держать под своим огнем Артиллерийскую бухту: Нахимов убедился, что зимние бури размыли и растрепали то заграждение рейда, которое было устроено из потопленных в сентябре русских кораблей, и, следовательно, союзный флот получил возможность прорваться на рейд и, войдя в Артиллерийскую бухту, бомбардировать Севастополь. Тотлебен выполнил требование Нахимова.

«Служба войск на батареях и в траншеях по колено в грязи и в воде, без укрытия от непогоды, была весьма тягостна, — пишет руководитель оборонительных работ Тотлебен и прибавляет: — Притом же в продолжение целой зимы наши войска не имели вовсе теплой одежды».

Но солдаты, матросы и севастопольские рабочие даже и в легкой одежде продолжали, к восторгу Тотлебена, работать суровой зимой с усердием и преданностью делу, несмотря на морозы, снега, дожди, новые морозы и новые оттепели.

Первый редут был заложен в ночь с 9 на 10 февраля; так как в его устройстве участвовали главным образом люди Селенгинского полка, то этот редут, отстоявший от передовой французской укрепленной параллели всего на 400 сажен, стал называться Селенгинским. Французы с большими силами тотчас же обрушились на этот редут, но селенгинцы и волынцы, предводимые Хрущевым, не только отбивали зуавов и другие отборные французские части, но и прогнали их почти до французской линии.

Своевременно очень дальновидно и умело поставленные Нахимовым корабли «Чесма» и «Владимир» в разгар боя открыли учащенную стрельбу по французским резервам. В ночь с 16 на 17 февраля несколько левее Селенгинского и еще ближе к неприятелю (уже в трехстах всего саженях от французов) был заложен второй редут — Волынский.

Не довольствуясь этим, Тотлебен с неслыханной быстротой устроил еще линию небольших укреплений, ложементов, пред обоими редутами. Укрепившись здесь, Тотлебен обратил все внимание на третью часть общей поставленной им задачи, состоявшей в том, чтобы оградить подступы к Малахову кургану, от целости которого зависело спасение или гибель Севастополя.

С тех пор, в течение второй половины февраля, в течение всего марта, апреля, мая, главные усилия французов и англичан, сначала не сумевших помешать устройству обоих редутов и люнета, а потом оказавшихся бессильными повторными натисками отнять их у русских, были направлены именно на эту цель. Без Малахова кургана им никогда не взять Севастополя, а пока Селенгинский и Волынский редуты и Камчатский люнет в руках русских, до тех пор не взять союзникам никогда Малахова кургана. Это хорошо понимали и английские и французские военачальники.

Упорнейшая борьба закипела вокруг этих выдвинутых непосредственно против неприятеля трех укреплений. С большим трудом и потерями союзникам удалось в самом конце марта после интенсивнейшей бомбардировки и повторных атак ворваться в ложементы впереди пятого бастиона и редута Шварца, и после того, как русские дважды штыками выгоняли их оттуда, они в ночь с 1 на 2 апреля все-таки разрушили некоторые ложементы окончательно.

Но оба редута и Камчатский люнет и в апреле враг не смог одолеть, хотя снарядов у защитников Севастополя становилось мало, пороха не присылали, приходилось в разгаре боев думать об экономии и слабее, чем нужно, отстреливаться. Да и людей становилось мало: и солдаты, и рядовое офицерство, и матросы со своими мичманами и лейтенантами лезли прямо в огонь, не щадя себя.

Нахимов вынужден был в особом приказе напомнить, что нужно быть поскупее в трате этих трех драгоценностей: крови, пороха и снарядов. 2 марта 1855 года, в день назначения своего на должность командира порта и военного губернатора, он издал приказ по гарнизону Севастополя, где напоминал «всем начальникам священную обязанность, на них лежащую, именно предварительно озаботиться, чтобы при открытии огня с неприятельских батарей не было ни одного лишнего человека не только в открытых местах и без дела, но даже прислуга у орудий и число людей для различных работ были ограничены крайней необходимостью.

Заботливый офицер, пользуясь обстоятельствами, всегда отыщет средства сделать экономию в людях и тем уменьшить число подвергающихся опасности. Любопытство, свойственное отваге, одушевляющей доблестный гарнизон Севастополя, в особенности не должно быть допущено частными начальниками… Я надеюсь, что гг. дистанционные и отделенные начальники войск обратят полное внимание на этот предмет и разделят своих офицеров на очереди, приказав свободным находиться под блиндажами и в закрытых местах.

При этом прошу внушить им, что жизнь каждого из них принадлежит отечеству и что не удальство, а только истинная храбрость приносит пользу ему и честь. Пользуюсь этим случаем, чтобы еще раз повторить запрещение частой пальбы. Кроме неверности выстрелов, естественного следствия торопливости, трата пороха и снарядов составляет такой важный предмет, что никакая храбрость, никакая заслуга не должны оправдать офицера, допустившего ее».

Упорная борьба из-за двух редутов и люнета продолжалась. Еще в середине февраля Нахимов, считаясь с тем, что зимние непогоды сильно испортили заграждение из потопленных в сентябре пяти кораблей, затопил новую партию судов: корабли «Двенадцать апостолов», «Ростислав», «Святослав», «Гавриил» и два фрегата — «Мидия» и «Месемврия». Проход неприятеля на рейд стал снова невозможным.

Болезни, холод, русские ядра и пули косили осаждающих. Энергия севастопольского гарнизона, выстроившего в самых невероятных условиях, буквально под дождем ядер и штуцерных пуль, Селенгинский и Волынский редуты и Камчатский люнет и три месяца отбивавшего все нападения на них, посеяла в осаждающих чувство растерянности, которого еще не было даже в тяжелом морозном январе 1855 года.

Но тут на помощь неприятелю, уже начинавшему иногда думать об отходе от крепости, явился дипломатический шпионаж. «В мае 1855 года в Париже отчаивались взять Севастополь, уже готовились остановиться на крайнем решении снять осаду, когда правительство императора Наполеона III неожиданно, посредством таинственных откровений, узнало, что Россия уже истощила свои средства, что ее армии изнемогают…» — именно в таких словах характеризует сложившуюся ситуацию один из источников.

Эти «таинственные откровения» ничего таинственного для историка теперь уже не представляют: прусский военный атташе в Петербурге граф Мюнстер писал в «частных письмах» своему «другу» генералу фон Герлаху в Берлин, передавая все, о чем в его присутствии непозволительно и безответственно выбалтывалось при русском дворе и в аристократических салонах русской столицы, и все, что он добывал также и всякими иными средствами.

А французский посол в Берлине, маркиз де Мустье, купил копии этих «дружеских» писем у выкравшего их сыщика и переслал их в Париж Наполеону III, как раз когда русские два редута и Камчатский люнет приводили того в смущение своей непреоборимостью. «Предвидели, что если неприятелю (то есть русским) удастся прочно укрепиться на некоторых отдельных пунктах, а именно перед Малаховым курганом и Корниловским бастионом, то его огонь сделается неодолимым, его снаряды будут перелетать через гавань и будут достигать до северного берега (бухты). Тогда счастье улыбнулось императору (Наполеону III): в тот час, когда он считал уже все скомпрометированным, он узнал, что он выиграл партию», — читаем мы в том же источнике дальше.

Едва в Париже были получены из Берлина известия о приближающемся истощении русских ресурсов, как в официальном органе французской империи «Монитор» появилась ликующая статья о близости победы, а из Тюильрийского дворца и военного министерства полетели к генералу Пелисье настойчивые требования прежде всего немедленно покончить с войной, и покончить следующим образом: напасть на русскую армию, стоящую на Бельбеке, разгромить ее, затем окружить Севастополь также и с Северной стороны и принудить город к скорой сдаче.

Но Пелисье имел уже свой план, состоявший в том, чтобы не делать ничего похожего на то, что требовал император, а вместо этого как можно быстрее покончить с тремя русскими контрапрошами, взяв их, овладеть Камчатским люнетом и штурмовать затем Малахов курган.

Тотлебен и Нахимов совсем ничего не знали об этой смене настроений в Тюильрийском дворце, о противоречиях и несогласиях между Наполеоном III и Пелисье, но зато очень твердо усвоили мысль, что французы должны покончить с этими тремя русскими контрапрошами, и поэтому готовились к новым тяжким боям. Нахимов понимал громадное значение Камчатского люнета и именно поэтому мог не сомневаться, что французское верховное командование изо всех сил будет стараться с ним покончить.

Перед этим люнетом были отборные французские войска, обильно снабженные саперными силами. Нахимов ставил лучших офицеров для наблюдения за всеми попытками французов приблизиться к люнету. И офицеры и солдаты этого русского наблюдательного поста погибли быстро один за другим.

Линейный корабль «Двенадцать апостолов» был заложен на Николаевской верфи 4 (16) октября 1838 г. Проект корабля был разработан начальником Николаевского корпуса корабельных инженеров Д. И. Воробьевым, строительными работами руководил мастер С. И. Чернявский, прошедший стажировку на верфях Портсмута.

По личному указанию М. П. Лазарева, все работы, связанные с этим судном, выполнялись в первую очередь и без промедлений.

15 (27) июня 1841 г. линкор был спущен на воду. Первым командиром «Двенадцати апостолов» стал В. А. Корнилов.

В ночь с 13 на 14 (с 25 на 26) февраля 1855 г. по приказу П. С. Нахимова линкор «Двенадцать апостолов» был затоплен между Николаевской и Михайловской батареями. Из- за больших размеров он глубоко вошел в ил и спустя два года, когда начались работы по расчистке фарватера, поднять его не удалось. Осенью 1861 г. корпус корабля был взорван.

Вот что писал Нахимов 24 марта 1855 года отцу одного из погибших на этом опасном посту: «Доблестная военная жизнь ваша дает мне право говорить с вами откровенно, несмотря на чувствительность предмета. Согласившись на просьбу сына, вы послали его в Севастополь не для наград и отличий, а движимые чувством святого долга, лежащего на каждом русском, и в особенности моряке. Вы благословили его на подвиг, к которому призвал его пример и внушения, полученные им с детства от отца своего; вы свято довершили свою обязанность, он с честью выполнял свою.

Почетное назначение — наблюдать за войсками, расположенными в ложементах перед Камчатским люнетом, — было возложено на него, как на офицера, каких нелегко найти в Севастополе, и только вследствие его желания. Каждую ночь осыпаемый градом пуль, он ни на минуту не забывал важности своего поста и к утру с гордостью мог указать, что бдительность была недаром: с минуты его назначения неприятель, принимаясь вести работы тихою сапою, не продвинулся ни на вершок.

Несмотря на высокое самоотвержение свое, ни одна пуля его не задела, а Всевышнему Богу угодно было, чтобы случайная граната была причиною его смерти, — в один час ночи с 22 на 23 число он убит… В Севастополе, где весть о смерти почти уже не производит впечатления, сын ваш был одним из немногих, на долю которых досталось искреннее соболезнование всех моряков и всех знавших его. Он погребен в Ушаковой балке; провожая его в могилу, я был свидетелем непритворных слез и грусти окружающих.

Сообщая эту горестную весть, я прошу верить, что вместе с вами и мы, товарищи его, разделяем ваши чувства; прекрасный офицер, редких душевных достоинств человек, он был украшением и гордостью нашего общества, а смерть его мы будем вспоминать как горькую жертву, необходимую для искупления Севастополя. Оканчивая письмо, я осмеливаюсь просить вас доставить мне случай хотя косвенным образом быть полезным его несчастной супруге и ее семейству».

Судьба люнета была предрешена. Спустя несколько дней наступила развязка.

Вот что говорят русские источники, дающие гораздо больше подробностей, но в общем не противоречащие французским и английским свидетельствам:

«В пять часов дня (26 мая — 7 июня н. ст.) мы заметили массы неприятельских войск, стремившихся на левый наш фланг; но огонь был так силен, что дым и пыль все помрачали и не было никакой возможности следить за дальнейшими движениями. Вскоре после того по телеграфу дано знать, что неприятель завладел двумя редутами — Волынским и Селенгинским. Там завязалось страшное сражение. Много войск отправлено туда и из города. Ружейная пальба продолжалась всю ночь до утра.

В 6 часов пришла весть, что и Камчатский редут тоже взят. Происшествия эти подействовали на всех хуже предсмертных известий, звук голоса у каждого заметно изменился. К счастью, сзади Камчатского редута была непрерывная линия. Не будь ее, Севастополь тогда же мог пасть».

Спасли его Нахимов и Хрулев, который, замечу к слову, был сюда переведен тем же Нахимовым, понимавшим лучше всех значение этой линии и ставившим сюда самых лучших командиров, которыми только располагал. Цитируемый автор неточно называет Камчатское укрепление редутом; это был не редут, а люнет, так как был укреплен лишь с трех сторон, а его «горжа», четвертая сторона, повернутая к постоянным севастопольским веркам, была оставлена открытой.

Этот штурм двух редутов и Камчатского люнета, нужно тут же сказать, был подготовлен начавшимся накануне, 25 мая (6 июня), новым, колоссальных размеров общим бомбардированием Севастополя и всех его укреплений. Отстреливаться к концу дня с Камчатского люнета стало почти невозможно. Временно был приведен к молчанию и лежащий за Камчатским люнетом Малахов курган. На другой день, 26 мая, с рассвета неприятельский огонь возобновился с новой силой — он, впрочем, и ночью ослабел не очень значительно. Подверглись на этот раз с утра уже страшному опустошению и Волынский и Селенгинский редуты, и Малахов курган.

Но вот с трех часов дня вдруг все английские батареи, которые до сих пор с утра 26-го били по Малахову кургану, сразу прекратили обстрел Малахова и повернулись против Камчатского люнета, так страшно пострадавшего накануне и еще не восстановленного, несмотря на все ночные усилия его уцелевших защитников.

Тут-то и сказалось гибельное, совершенно бессмысленное распоряжение Жабокритского, с такой беспечной легкостью одобренное штабом гарнизона за четыре дня до того, 22 мая, и включенное в диспозицию. Этой диспозицией были «ослаблены до крайней степени» (слова Тотлебена) именно те части, которые должны были защищать оба редута и люнет.

И вдруг перед вечером 26 мая по русской линии пронесся грозный слух, что французы готовят штурм обоих редутов и Камчатского люнета. Измученной уцелевшей горсточке людей, защищавших Селенгинский и Волынский редуты и Камчатский люнет, в котором, как сказано, еще до двухдневного адского огня было в общей сложности 800 человек, а теперь, к вечеру 26-го, оставалось в лучшем случае человек шестьсот, предстояло выдержать специально против нее направленный штурм. А силы, которые генерал Пелисье отрядил для штурма, были подавляюще огромны.

Положение русских было совсем отчаянное. Когда сигнальщики с наблюдательных постов к вечеру 26 мая заметили сбор и движение во французских траншеях и одновременно получили сведения от перебежчиков, что нужно ожидать немедленного штурма, все устремились за распоряжениями к генералу Жабокритскому, виновнику безобразного ослабления редутов и люнета, к человеку, отдавшему их на гибель. Но, узнав о готовящемся штурме, генерал Жабокритский внезапно объявил, что ему нездоровится, и, бросив все на произвол судьбы, не сделав никаких распоряжений, уехал от назойливых вопросов, не теряя времени, на другой конец города.

Убегая на Северную сторону, Жабокритский, может быть, успокаивал свою совесть надеждой, что авось редуты и люнет и не погибнут: остались пока вот эти Нахимовы, Хрулевы и Тотлебены, которые всюду суются, у которых еще пока не снесло ядром голову, как у Истомина, и не отбило внутренностей, как у Корнилова, и которые каким-то образом обыкновенно выручают и поправляют дело, сколько бы его ни портить. Но на этот раз все было так основательно испорчено, что никакое геройство Нахимова и его матросов, Хрулева и его солдат не помогло.

В начале седьмого часа вечера 26 мая, когда французы бросились на штурм разом на оба редута и под Камчатский люнет, и штурмующие колонны в составе двух полных бригад после отчаянной схватки выбили прочь несколько сот защитников Селенгинского и Волынского редутов, Хрулев быстро подтянул подкрепления и остановил дальнейшее продвижение французов, нанеся неприятелю тяжкие потери, но и страшно потерпев от ружейного и орудийного огня.

Нахимов, едва только узнав о готовящемся штурме, помчался на место действия и явился на самый опасный из всех угрожаемых пунктов — на Камчатский люнет. Не успел он соскочить с лошади и подойти к батареям, как начался штурм люнета. Нахимов поднялся на вышку и убедился, что неприятель идет штурмовать люнет в огромных силах разом с трех сторон. Матросы встретили штыками и ружейным огнем ворвавшихся в люнет зуавов и французских гвардейцев.

Как и все прочие свидетели, Тотлебен приписывает безудержную ярость совсем безнадежной с самого начала защиты Камчатского люнета присутствию Нахимова: «Матросы, одушевленные присутствием любимого начальника, с отчаянием защищали свои орудия. Непонятно, как в этой отчаянной свалке, где на каждого русского матроса приходилось человек десять французов, не был убит или взят в плен Нахимов. Его высокая сутулая фигура в сюртуке с золотыми эполетами, которых он и тут, отправляясь на штурм, не пожелал снять, бросалась в глаза прежде всего атакующему неприятелю».

Но вот новая французская часть обошла Камчатский люнет с тыла. Уцелевшая кучка матросов и солдат окружила Нахимова, пробила себе дорогу отступления штыками и остановилась за куртиной, шедшей от Малахова кургана до второго бастиона. Французы решили выбить оттуда Нахимова с его кучкой. Малахов курган в это время почти не отвечал на огонь неприятеля, овладевшего и Селенгинским и Волынским редутами и Камчатским люнетом и уже поведшего обстрел Малахова кургана с самого близкого расстояния. Хрулев, подоспевший с быстро собранными им резервами, спас и Малахов курган и отбил у французов отчаянной штыковой атакой Камчатский люнет.

Но новой контратакой французы снова им овладели. Нахимов уже перешел со своим отрядом из куртины на Малахов курган и сейчас же открыл сильный артиллерийский огонь по занятому французами вторично Камчатскому люнету. Вот что читаем в дневнике, веденном командиром люнета Тимирязевым (26 мая): «Шесть часов пополудни… Признаюсь, положение было самое незавидное того, кто должен был защищать редут: 125 человек команды и надежда на помощь Божию — вот были данные, на которых я полагал защиту люнета.

Но вдруг невидимо Господь послал люнету Павла Степановича, который не задумался в эти критические минуты известить тех, которым совет его был необходим. Адмиралу сопутствовал адъютант царя лейтенант Финьгаузен. В коротких словах передал адмиралу положение своего люнета и неизбежность штурма. Но все-таки он приказал показать повреждение в артиллерии. Едва лишь прошли 15-е орудие, как доклад вахтенного офицера мичмана Харламова о наступлении неприятеля заставил меня просить адмирала удалиться и прислать подкрепления.

Но, не внемля просьбе моей, адмирал, обнажая кортик, вскочил на банкет. Просьбу я повторил второй раз и уверил его, что бесполезно его пребывание, — все, что можно будет сделать для защиты редута, будет исполнено. Удивило меня то, что адмирал в первый раз послушал убеждений. Не раз случалось мне говорить ему при посещении люнета, когда он, взойдя на банкет, долго стоял открытым до половины груди. Обыкновенно в ответ его слова были: “Сойдите сами, если хотите”. Иногда он варьировал: “Я вас не держу ”».

Нахимов был, таким образом, на Камчатском люнете в грозные часы, когда французы пошли на приступ окончательно разрушенного предшествующими бомбардировками укрепления. Адмирал лично убедился в абсолютной невозможности держаться далее на люнете, и, когда израненный, случайно уцелевший командир люнета лейтенант Тимирязев просил потом о назначении над собой следствия, Нахимов ответил самой лестной хвалой в одном из тех писем, которыми он умел награждать своих лучших помощников:

«Бывши личным свидетелем разрушенного и совершенно беззащитного состояния, в котором находился редут ваш, и, несмотря на это, бодрого и молодецкого духа команды и тех усилий, которые употребили вы к очищению амбразур и приведению в возможность действовать хотя несколькими орудиями, наконец видевши прикрытие (под) значительно усиленным огнем неприятеля, я не только не нахожу нужным назначение какого-либо следствия, но признаю поведение ваше в эти критические минуты в высшей степени благородным.

Защищая редут до последней крайности, заклепавши орудия и взявши с собой даже принадлежности, чем отняли у неприятеля возможность вредить вам при отступлении, и, наконец, оставивши редут последним, когда были два раза ранены, вы выказали настоящий военный характер, вполне заслуживающий награды, и я не замедлю ходатайствовать об этом перед г. главнокомандующим. Адмирал Нахимов».

С Камчатским люнетом пали 26 мая и два редута, созданные с одной и той же целью, — Волынский и Селенгинский.

На другой день Нахимов собрал у себя военный совет и поставил вопрос: делать ли усилия, чтобы отобрать у французов эти редуты, или оставить их в руках неприятеля? Решено было оставить неприятелю. Предвиделся новый отчаянный общий штурм Севастополя.

При боях у Камчатского люнета Нахимов был контужен. Он знал, что потеря трех контрапрошей произвела удручающее впечатление на офицеров, и он ставил им в пример никогда не унывающих матросов и солдат. «Нет-с, у нас тут нет уныния. А что они будут теперь бить наши корабли, пускай бьют-с — не конфетками, не яблочками перебрасываемся. Вот меня сегодня самого чуть не убило осколком — спины не могу разогнуть, да это ничего еще, слава Богу, не слег».

Итак, редуты и Камчатский люнет, эти контрапроши, так сильно защищавшие Малахов курган, оказались во власти неприятеля.

Для Нахимова и Тотлебена вывод отсюда был ясен: нужно еще удвоить усилия по обороне, потому что теперь следует ждать со дня на день общего штурма Севастополя. С этого времени положение уже не менялось. Горчаков все выискивает способы, как поудобнее, с наименьшим материальным и моральным ущербом для русских войск, сдать Севастополь, а Нахимов и его матросы и солдаты не желали об этом и слышать, и, так же как в октябре и ноябре 1854 года Меншиков, так теперь, весной 1855 года, Горчаков просто не осмеливался вслух заговорить о сдаче, а только делился этими своими предположениями с Петербургом.

Глава 9

Пелисье, очень приободренный успешным штурмом трех русских контрапрошей 7 июня (26 мая), а с другой стороны, теснимый и раздражаемый упорными телеграфными требованиями императора, чтобы он сначала разбил и уничтожил русскую армию, а потом со всех сторон замкнул линию осады вокруг города, считая вместе с тем этот проект, выработанный в Париже, совершенно нелепым и неисполнимым, решил действовать немедленно согласно своему, а не императорскому плану. Он задумал тотчас же, только дав войскам несколько дней на отдых, предпринять не более и не менее как общий штурм русской оборонительной линии и взять Севастополь.

В течение предыдущего дня, 5 (17) июня, шла усиленная бомбардировка города и с суши и с моря, а ночью часть парового флота союзников (десять судов) начала усиленно обстреливать Южную сторону. Бомбардирование не прекращалось уже с полуночи ни на один час. И вдруг, совсем неожиданно не только для русских, но и для союзников, в 3 часа ночи начался штурм. Дело в том, что генерал Мейран по ошибке принял одну ракету за условленный сигнал и бросился со своей дивизией вперед.

Русские встретили штурмующие колонны убийственным, очень метким огнем. Французы были отброшены с громадными потерями, и одновременно Пелисье получил точные сведения, что с моря шесть русских судов громят Киленбалку и расположенные там французские резервные полки.

Несмотря на эту тяжкую неудачу в самом начале дела, Пелисье энергично продолжал повторные штурмы. По крайней мере пять штурмов (из них два на Малахов курган) были произведены союзниками уже в первые часы этого кровавого дня, и все пять были блистательно отбиты русскими. Шестой штурм, снова направленный на Малахов курган, казалось, сулил французам успех: штурмующая колонна уже ворвалась в одну батарею (№ 6, батарея Жерве), переколола часть находившегося там батальона Полтавского полка, вытеснила остаток батальона и бросилась дальше.

Но тут подоспел генерал Хрулев. После отчаянного рукопашного боя французы были отчасти перебиты, отчасти отброшены прочь. Из 138 солдат русской роты, которая первая, не ожидая еще подмоги, бросилась на неприятеля, были перебиты 105 человек во главе с Островским. К вечеру неприятель, отбитый на всех пунктах, ушел окончательно в свои траншеи.

Русские защитники Севастополя одержали самую полную победу, какую только могут одержать осажденные над осаждающими, — победу, объясняемую не только героизмом русских войск, но и многочисленными ошибками французского и английского командований. Французы потеряли в этот день около 5 тысяч человек (2 тысячи убитых и около 3 тысяч раненых), англичане — больше 2 тысяч человек (из них около 400 убитых и 1600 раненых). Но и русские потери были тяжелы: около 4720 человек, из них около 780 убитых, 3132 раненых, 815 контуженых.

Севастопольский гарнизон сильно приободрился после этой в самом деле блестящей победы. Однако июнь принес Севастополю не только радость победы, но и два несчастья…

Первое произошло через два дня после отбитого штурма. Уже 6 (18) июня, в день штурма, Тотлебен был контужен. Но он бодрился и не хотел лечь в постель.

Спустя два дня, 8 (20) июня, осматривая батарею Жерве, он был ранен, и очень тяжело. Тотлебен надолго выбыл из строя, и жизнь его была временами в опасности, хотя вначале все-таки он силился на одре страданий принимать участие в работе, даже когда его увезли из Севастополя.

Нахимов остался отныне один.

Во время штурма 6 (18) июня Нахимов побывал и в самом опасном месте — на Малаховом кургане. Французы ворвались уже на курган, ряд командиров был переколот немедленно, солдаты сбились в кучу. Нахимов и два его адъютанта скомандовали: «В штыки!» — и выбили французов. Для присутствовавших непонятно было, как мог уцелеть Нахимов в этот день. Это произошло уже после хрулевской контратаки, и Нахимов таким образом довершил в этот день дело спасения Малахова кургана, начатое Хрулевым.

Вообще кровавое поражение союзников 6 (18) июня 1855 года, когда был отбит с громадными для них потерями штурм 3-го и 4-го отделений русской оборонительной линии, покрыло новой славой имя Нахимова. Малахов курган только потому и мог быть отбит и остался в русских руках, что Нахимов вовремя измыслил и осуществил устройство особого, нового моста, укрепленного на бочках, по которому в решительные часы перед штурмом и перешли спешно отправленные подкрепления из неатакованной непосредственно части на Корабельную сторону (где находится Малахом курган).

Нахимов затеял постройку этого моста еще после первого бомбардирования Севастополя, 5 октября, когда в щепки был разнесен большой мост через Южную бухту, покоившийся на судах. Этот новый мост, покоившийся на бочках, оказал неоценимые услуги, и поправлять его было несравненно легче и быстрее, чем прежний.

Подобно тому как в свое время Меншикову пришлось понять, что ему никак не уйти от неприятной обязанности представить Нахимова к Белому Орлу, так и Остен-Сакен и Горчаков пред лицом гарнизона, который видел, что делает ежедневно и еженощно Нахимов и что сделал он в день штурма 6 (18) июня, поняли свой повелительный долг. Но надо отдать должное Остен-Сакену. Он никогда не соревновался с Нахимовым и даже не завидовал Нахимову: слишком уж, прямо до курьеза, несоизмеримо было их моральное положение в осажденной крепости и их военное значение.

И чувствуется, что Остен-Сакен и Горчаков сами хотят греться в лучах нахимовской славы, когда мы читаем приказ по войскам, отданный после победоносного боя 6 (18) июня: «Доблестная служба помощника моего, командира порта адмирала Нахимова, одушевляющего примером самоотвержения чинов морского ведомства и столь успешно распоряжающегося снабжением обороны Севастополя, известна всей России.

Но не могу не упомянуть, что подкрепления, посланные на атакованную часть Севастополя, разделенную Южною бухтою, переходили по устроенному адмиралом Нахимовым пешеходному мосту на бочках, без чего Корабельная сторона вмещающая в себе Малахов курган — ключ позиции, могла пасть, ибо прежний мост на судах легко был поврежден неприятельскими выстрелами и в одиннадцатидневное бомбардирование помянутое сообщение было прервано».

Ничего нового о Нахимове севастопольскому гарнизону этот приказ не сказал. Вот случайно записанный очевидцами и случайно поэтому дошедший до нас эпизод, прямо относящийся к этому кровавому дню июньской русской победы: «Каждый из храбрых защитников после жаркого дела осведомлялся прежде всего, жив ли Нахимов, и многие из нижних чинов не забывали своего отца-начальника даже и в предсмертных муках. Так, во время штурма 6 июня один из рядовых пехотного графа Дибича Забалканского полка лежал на земле близ Малахова кургана.

“Ваше благородие, — кричал тот же раненый в предсмертных муках, — я не помощи хочу просить, а важное дело есть…” Офицер возвратился к раненому, к которому в то же время подошел моряк. “Скажите, ваше благородие, адмирал Нахимов не убит?” — “Нет”.— “Ну, слава Богу! Я могу теперь умереть спокойно…” — это были последние слова умирающего».

Встал вопрос о новой награде Нахимову. Известно было, как бедно и скудно живет Нахимов, раздающий весь свой оклад матросам и их семьям, а особенно раненым в госпиталях. Во всяком случае, решено было за день 6 июня наградить его денежно. Александр II дал ему так называемую аренду, то есть очень значительную ежегодную денежную выдачу, независимо от его адмиральского регулярного жалованья.

25 июня царский указ об аренде был вручен Нахимову.

«Да на что мне аренда? Лучше бы они мне бомб прислали!» — с досадой сказал Нахимов, узнав об этой награде.

Он сказал это 25 июня. Бомбы ему были нужны в особенности потому, что расход боеприпасов, произведенный 6 июня, еще не был как следует пополнен, а что генерал Пелисье готовится получить близкий реванш за отбитый штурм, в этом сомнений не было.

Вообще мечтать о том, что он будет делать с только что полученной арендой, Нахимову пришлось недолго, только три дня — от 25 до 28 июня. Но мы точно знаем эти мечты. «Удостоившись по окончании последней бомбардировки Севастополя получить в награду от государя императора значительную аренду, он только и мечтал о том, как бы эти деньги употребить с наибольшей пользой для матросов или на оборону города», — говорят нам источники.

Жить ему оставалось в это время лишь несколько суток. Смерть, которой он бросал вызов за вызовом, уже стояла за его спиной.

Глава 10

«Берегите Тотлебена, его заменить некем, а я — что-с! Не беда, как вас или меня убьют, а вот жаль будет, если случится что с Тотлебеном или Васильчиковым!» Это и другое все в том же роде Нахимов повторял настойчиво не только в разговоре с Остен-Сакеном, но всякий раз, как его убеждали не рисковать так безумно, как он это стал делать, в особенности после потери Камчатского люнета и Селенгинского и Волынского редутов.

Ведь и на Камчатском люнете в конце концов матросы, не спрашивая, схватили его и вынесли на руках, потому что он медлил, и еще несколько секунд — и он был бы убит зуавами или в лучшем случае изранен и взят в плен.

Один из храбрейших сподвижников Нахимова по защите Севастополя, князь В. И. Васильчиков, давно его пристально наблюдавший, нисколько не обманывался в тайных побуждениях адмирала: «Не подлежит сомнению, что Павел Степанович пережить падение Севастополя не желал.

Оставшись один из числа всех сподвижников прежних доблестей флота, он искал смерти и в последнее время стал, более чем когда-либо, выставлять себя на банкетах, на вышках бастионов, привлекая внимание французских и английских стрелков многочисленной своей свитой и блеском эполет…»

Свиту он обыкновенно оставлял за бруствером, а сам выходил на банкет и долго там стоял, глядя на неприятельские батареи, «ожидая свинца», как выразился тот же Васильчиков.

Генерал-лейтенант М. И. Богданович передает слышанное им лично от адмирала П. В. Воеводского и адмирала Ф. С. Керна (бывших при Нахимове еще капитанами 1-го ранга), и их слова, так же как воспоминания Стеценко, могущественно подтверждают все, что мы знаем из других свидетельств. Нахимов в своих приказах писал, что Севастополь будет освобожден, но в действительности не имел никаких надежд. Для себя же лично он решил вопрос уже давно, и решил твердо: он погибнет вместе с Севастополем.

«Если кто-либо из моряков, утомленный тревожной жизнью на бастионах, заболев и выбившись из сил, просился хоть на время на отдых, Нахимов осыпал его упреками: “Как-с! Вы хотите-с уйти с вашего поста? Вы должны умирать здесь, вы часовой-с. Вам смены нет-с и не будет! Мы все здесь умрем. Помните, что вы черноморский моряк-с и что вы защищаете родной ваш город!

Мы неприятелю здесь отдадим одни наши трупы и развалины. Нам отсюда уходить нельзя-с! Я уже выбрал себе могилу, моя могила уже готова-с! Я лягу подле моего начальника Михаила Петровича Лазарева, а Корнилов и Истомин уже там лежат. Они свой долг исполнили, надо и нам его исполнять!” Когда начальник одного из бастионов при посещении его части адмиралом доложил ему, что англичане заложили батарею, которая будет поражать бастион в тыл, Нахимов отвечал: “Ну что ж такое! Не беспокойтесь, мы все здесь останемся!”»

Как прежде Меншиков, так теперь Горчаков боялся даже заговорить при Нахимове об оставлении Севастополя.

«Но сам князь Горчаков не утешал себя… розовыми надеждами. По-прежнему озабочивала его одна мысль — как уменьшить по возможности потерю в наших войсках в случае необходимости оставить Севастополь. Признавая такой печальный конец неизбежным, он не переставал обдумывать план исполнения трудного отступления на Северную сторону. По распоряжению его заготовлялись втайне материалы для постройки гигантского плавучего моста через всю ширину большой бухты, на протяжении 430 сажен.

Вскоре потом приступлено было и к самой постройке моста под руководством начальника инженеров генерал-майора Буцмейстера, к величайшему негодованию моряков и других истых защитников Севастополя, которые не допускали ни в каком случае возможности оставить эту святыню в руках врагов», — писал впоследствии один из офицеров.

Узнав о намерении главнокомандующего устроить мост на рейде, Павел Степанович, опасаясь, чтобы это не поселило в гарнизоне мысли об оставлении Севастополя, сказал И. П. Комаровскому: «Видали вы подлость? Готовят мост через бухту! Ни живым, ни мертвым отсюда я не выйду». И он сдержал свое слово.

С этим согласуется одна его заветная мечта: остаться с кучкой матросов-единомышленников где-нибудь в не взятой неприятелем укрепленной точке и, даже если город будет сдан, продолжать сражаться, пока их всех не перебьют.

«По своему характеру враг полумер, он при жизни часто говаривал, что, если весь Севастополь будет взят, он со своими матросами продержится на Малаховом кургане еще целый месяц», — свидетельствует очевидец.

Многие «странности» Нахимова в последние месяцы жизни объяснились лишь потом, когда стали вспоминать и сопоставлять факты. Никто, кроме Нахимова, не носил эполет в Севастополе: французы и англичане били прежде всего командный состав. И никто долго не мог понять его упорства в вопросе о смертельно опасных золотых адмиральских эполетах Нахимова, который так небрежно относился всегда к костюму и украшениям, так глубочайше равнодушен был к внешнему блеску и отличиям.

Поведение Нахимова давно уже, особенно после падения Камчатского люнета и двух редутов, вообще обращало на себя внимание окружающих, и они не знали, как объяснить некоторые его поступки. Насколько Нахимов был прямо враждебен всякому залихватскому, показному молодечеству, это хорошо знали все еще до того, как он особым приказом потребовал от офицеров, чтобы они не рисковали собой и своими людьми без прямой необходимости.

Поэтому либо просто удивлялись, не пробуя пускаться в объяснения, либо говорили о фатализме. «При этом он (Нахимов) был в высшей степени фаталист, — пишет один из наблюдавших его севастопольцев. — Посещая наше отделение, он всякий раз непременно ходил на банкет в различных местах, чтобы взглянуть на неприятельские батареи, но никогда в таких случаях не ходил по траншеям, а всегда по площадкам, где пули скрещивались беспрерывно.

Однажды, когда он хотел пройти с левого фланга в мой блиндаж, Микрюков сказал ему: “Здесь убьют, пойдемте через траншеи”. Он отвечал: “Кому суждено…” — “А вы фаталист?” — заметил я. Он промолчал и пошел все-таки по открытой площадке, то есть прямо под прицельные французские пули, для которых неспешно шагавшая высокая фигура с блестевшими эполетами была превосходной мишенью».

Из описания Н. В. Берга: «Эта батарея снята тотчас по оставлении нами Корабельной. Вот настоящая севастопольская батарея! Разбросанные туры, фашины, доски, бревна, картечные заряды, бочонки, веревки. Испорченное орудие, с разбитою губой, отодвинуто прочь; на его месте уже другое, но щит оторвало ядром… вправо блиндаж командира батареи. Все смотрит легко; кажется, чего тут брать! А между тем эта батарея неприступнее каменной, особенно при таких защитниках, какие стояли у орудий. Каменную батарею починить трудно: нужен готовый, обтесанный камень, цемент, и мало ли что; а тут — разбили мерлонь, срыли траверс: починка под руками — в час, в два поставлены свежие туры, накиданы мешки, явился новый бруствер — и очищенное орудие опять громит неприятеля!»

28 июня Нахимов верхом поехал с двумя адъютантами смотреть третий и четвертый бастионы, по дороге отдавая распоряжения обычного бытового характера: командиру третьего бастиона, куда как раз ехал Нахимов, лейтенанту Викорету, только что оторвало ногу, нужно было назначить другого и т. д. Одного из адъютантов адмирал отправил с распоряжениями.

«Оставшись вдвоем, — рассказал лейтенант Колтовский, его сопровождавший, лейтенанту Белавенцу, — мы поехали сперва на 3-е отделение, начиная с батареи Никонова, потом зашли в блиндаж к Панфилову, напились у него лимонаду и отправились с ним же на третий бастион». Осмотрев его и еще остальную часть 3-го отделения «под самым страшным огнем», Нахимов поехал шагом на 4-е отделение.

Бомбы, ядра, пули летели градом вслед Нахимову, который был «чрезвычайно весел» против обыкновения и все говорил адъютанту, не желавшему отъехать от него: «Как приятно ехать такими молодцами, как мы с вами! Так нужно, друг мой, ведь на все воля Бога! Что бы мы тут ни делали, за что бы ни прятались, чем бы ни укрывались — мы этим показали бы только слабость характера. Чистый душой и благородный человек будет всегда ожидать смерти спокойно и весело, а трус боится смерти, как трус», — сказав это, Нахимов вдруг задумался.

Но вот оба всадника оказались уже на Малаховом кургане и на том именно бастионе, где пал 5 октября Корнилов и который с тех пор назывался Корниловским. Нахимов тут соскочил с коня, матросы и солдаты бастиона сейчас же окружили его.

«Здорово, наши молодцы. Ну, друзья, я смотрел нашу батарею, она теперь далеко не та, какой была прежде, она теперь хорошо укреплена! Ну, так неприятель не должен и думать, что здесь можно каким бы то ни было способом вторично прорваться. Смотрите же, друзья, докажите французу, что вы такие же молодцы, какими я вас знаю, а за новые работы и за то, что вы хорошо деретесь, спасибо!» На матросов, по наблюдению окружавших, навеки запомнивших все, что случилось в роковой день, речь и уже самое появление их общего любимца произвели обычное, бодрящее, радостное впечатление.

Поговорив с матросами, Нахимов отдал приказание начальнику батареи и пошел по направлению к банкету у вершины бастиона. Его догнали офицеры и всячески стали задерживать, зная, как он в последнее время ведет себя на банкетах. Начальник 4-го отделения прямо заявил Нахимову, что «все исправно» и что ему нечего беспокоиться, хотя Нахимов ни его и никого вообще ни о чем не спрашивал, а шагал все вперед и вперед.

Не зная прямо, что же делать, капитан Керн сказал, что на бастионе сейчас идет церковная служба, так вот не угодно ли пройти туда. «Я вас не держу-с!» — отрезал Нахимов.

Дошли до банкета, Нахимов взял подзорную трубу у сигнальщика и шагнул на банкет. Его высокая сутулая фигура в золотых адмиральских эполетах показалась на банкете одинокой, совсем близкой, бросающейся в глаза мишенью прямо перед французской батареей. Керн и адъютант сделали еще последнюю попытку предупредить несчастье и стали убеждать Нахимова хоть пониже нагнуться или зайти за мешки, чтобы смотреть оттуда. Нахимов, не отвечая, все смотрел в трубу в сторону французов. Просвистела пуля, уже явно прицельная, и ударилась около самого локтя Нахимова в мешок с землей. «Они сегодня довольно метко стреляют», — сказал Нахимов, и в этот момент грянул новый выстрел. Адмирал без единого стона пал на землю как подкошенный.

Штуцерная пуля ударила в лицо, пробила череп и вышла у затылка.

Он уже не приходил в сознание. Его перенесли на квартиру. Прошли день, ночь, снова наступил день. Лучшие наличные медицинские силы собрались у постели. Он изредка открывал глаза, но смотрел неподвижно и молчал. Наступила последняя ночь, потом утро 30 июня 1855 года. Толпа молчаливо стояла около дома. Издали грохотала бомбардировка.

Вот показание одного из допущенных к одру умирающего:

«Войдя в комнату, где лежал адмирал, я нашел у него докторов, тех же, что оставил ночью, и прусского лейб-медика, приехавшего посмотреть на действие своего лекарства. Усов и барон Крюденер снимали портрет: больной дышал и по временам открывал глаза. Но около 11 часов дыхание сделалось вдруг сильнее: в комнате воцарилось молчание. Доктора подошли к кровати.

“Вот наступает смерть”,— громко и внятно сказал Соколов, вероятно, не зная, что около меня сидел его племянник П. В. Воеводский. Последние минуты Павла Степановича оканчивались. Больной потянулся в первый раз, и дыхание сделалось реже… После нескольких вздохов снова вытянулся и медленно вздохнул… Умирающий сделал еще конвульсивное движение, еще вздохнул три раза, и никто из присутствующих не заметил его последнего вздоха.

Но прошло несколько тяжких мгновений: все взялись за часы, и когда Соколов громко приговорил: “Скончался”, было 11 часов 7 минут… Герой Наварина, Синопа и Севастополя, этот рыцарь без страха и укоризны, окончил свое славное поприще».

Матросы толпились вокруг гроба целые сутки, целуя руки мертвеца, сменяя друг друга, уходя снова на бастионы, и возвращались к гробу, как только их опять отпускали. Вот письмо одной из сестер милосердия, живо восстанавливающее перед нами переживавшийся момент:

«…Во второй комнате стоял его гроб золотой парчи, кругом много подушек с орденами, в головах три адмиральских флага сгруппированы, а сам он был покрыт тем простреленным и изорванным флагом, который развевался на его корабле в день Синопской битвы… По загорелым щекам моряков, которые стояли на часах, текли слезы. Да и с тех пор я не видела ни одного моряка, который бы не сказал, что с радостью лег бы за него».

Похороны Нахимова навсегда запомнились очевидцам: «Никогда я не буду в силах передать тебе этого глубокого, грустного впечатления… Море с грозным и многочисленным флотом наших врагов… Горы с нашими бастионами, где Нахимов бывал беспрестанно, ободряя еще более примером, чем словом… И горы с их батареями, с которых так беспощадно они громят Севастополь и с которых они и теперь могли стрелять прямо в процессию: но они были так любезны, что все это время не было ни одного выстрела.

Представь же себе этот огромный вид, и над всем этим, а особенно над морем, мрачные, тяжелые тучи, только кой-где вверху блистало светлое облако. Заунывная музыка, грустный перезвон колоколов, печально-торжественное пение… Так хоронили моряки своего синопского героя, так хоронил Севастополь своего неустрашимого защитника».

Роковое для Севастопольской обороны значение гибели Нахимова поняли все. «28 июня — печальный день: убит П. С. Нахимов. Число геройских защитников Севастополя редело, да и не было таких влиятельных, как покойный Нахимов, а между тем Горчаков настойчиво торопил подготовить отступление от Севастополя, и потому рвение защитников Севастополя слабело», — читаем в черновых заметках Ухтомского.

Мучившийся сам от своей тяжелой раны, Тотлебен уже 29 июня узнал о смертельной ране Нахимова, о том, что надежды нет. «Вчера вечером Нахимов опасно ранен в голову на Малаховом кургане, — пишет он жене. — Это печальное событие глубоко меня потрясло. Нахимова я любил, как своего отца. Этот человек делал невероятно много, его все любили, все высоко ценили. Пользуясь его влиянием во флоте, мы осуществили многое, что казалось невозможным.

Он был вроде патриотов классической древности, он безгранично любил Россию и всегда был готов всем пожертвовать для чести своего отечества, как некоторые возвышеннейшие патриоты из древних греков и древних римлян. И при этом какое нежно чувствующее сердце! Как заботился он обо всех страдающих! Он всех посещал, всем помогал!..»

«Хозяин Севастополя» исчез, и хотя в осажденном городе, ежедневно и еженощно осыпаемом разрывными и зажигательными бомбами, успели за девять месяцев, протекших от начала осады до гибели Нахимова, более чем достаточно привыкнуть к смерти, но к этой смерти никак не могли привыкнуть и не могли примириться с ней.

Потрясена была и вся Россия.

“Нахимов получил тяжелую рану! Нахимов скончался! Боже мой, какое несчастье!” — эти роковые слова не сходили с уст московских жителей в продолжение трех последних дней. Везде только и был разговор, что о Нахимове. Глубокая, сердечная горесть слышалась в беспрерывных сетованиях. Старые и молодые, военные и невоенные, мужчины и женщины показывали одинаковое участие», — писал московский историк Погодин после получения фатального известия.

«Был уж уголок в русском царстве, где собрались такие люди, — говорил Т. Н. Грановский, узнав о гибели Нахимова. — Лег и он. Что же? Такая смерть хороша; он умер в пору. Перед концом своего поприща вызвать общее сочувствие к себе и заключить его такой смертью… Чего же жалеть более, да и чего бы еще дождался Нахимов? Его недоставало возле могил Корнилова и Истомина. Тяжела потеря таких людей, но страшнее всего, чтобы вместе с ними не погибло в русском флоте предание о нравах и духе таких моряков, каких умел собрать вокруг себя Лазарев».

Если первым, явственным ударом погребального колокола по Севастополю была потеря Камчатского люнета и двух соседних редутов, то вторым было тяжелое ранение Тотлебена, а третьим, бесспорно, была гибель Нахимова. Смерть адмирала явилась в полном смысле слова началом конца Севастополя. В России это поняли, по-видимому, все следившие за титанической борьбой, а больше всего принимавшие в ней прямое участие.

Твердыня, за которую Нахимов отдал жизнь, не только стоила врагам не предвиденных ими ужасающих жертв, но своим, почти год длившимся отчаянным сопротивлением, которого решительно никто не ожидал ни в Европе, ни у нас, совсем изменила все былое умонастроение неприятельской коалиции, заставила Наполеона III немедленно после войны искать дружбы с Россией, принудила Англию отказаться от очень многих требований и претензий, фактически свела к ничтожному минимуму русские потери при заключении мира и высоко вознесла моральный престиж русского народа.

Это историческое значение Севастополя, с несомненностью, стало определяться уже тогда, когда Нахимов, покрытый кровью и славой, лег в могилу.

Генерал-адъютант, генерал от кавалерии, военный министр Российской империи во время Крымской войны (1852–1856). Затем, при Александре II, — главноначальствующий III отделением Собственной его императорского величества канцелярии и шеф жандармов (1856–1866).

ПИСЬМА И ДОКУМЕНТЫ

Начало службы П. С. Нахимова в военно-морском флоте (1813–1828)

Метрическое свидетельство о рождении П. С. Нахимова

11 марта 1846 г.[1]

Смоленской губернии, Вяземского уезда, села Спаса Волженского, церкви Спаса нерукотворенного образа, по справкам метрических книг, хранящихся при оной церкви, оказалось под № 1-м: у майора Степана Михайлова сына Нахимова с женою Феодосиею Ивановной [2] родился тысяча восемьсот второго года, июня 23-го, законнорожденный сын Павел. Крещен священником Георгием Овсянниковым 27 июня же.

При крещении его восприемниками были: Сычевского уезда подпоручик Николай Матвеев сын Нахимов да девица Анна Степанова дочь Нахимова. В чем свидетельствуем с приложением церковной печати. 1846 года марта 11-го дня.

К сему свидетельству Вяземского уезда села Спаса Волженского священник Василий Овсянников подписал.

Диакон Георгий Овсянников Дьячек Григорий Ружещев

Прошение Ивана и Павла Нахимовых на имя Александра I об определении их в Морской кадетский корпус

23 апреля 1813 г.[3]

Всепресветлейший, державнейший великий государь император Александр Павлович, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший, просят недоросли из российских дворян греческого исповедания Иван и Павел Степановы сыновья Нахимовы о нижеследующем:

Отец наш родной, Степан Михайлов сын Нахимов, в службе в. и. в. находился в гвардии капитаном и отставлен майором; ныне нам от роду, первому — 12, а последнему — 11 лет[4], обучены по-российски и по-французски читать и писать и часть арифметики, но в службе в. и. в. никуда еще не определены, а желание имеем вступить в Морской кадетский корпус в кадеты, а потому всеподданнейше просим:

Дабы высочайшим в. и. в. указом повелено было сие наше прошение принять и нас, именованных, по желанию нашему в Морской кадетский корпус в кадеты определить. А что мы действительно из дворян и помянутому майору Степану Нахимову сыновья родные, в том представляем надлежащие свидетельства. Испомещен же[5] состоим Смоленской губернии, Вельского уезда, крестьян за отцом нашим 136 душ.

Всемилостивейший государь, прошу в. и. в. о сем моем[6] прошении решение учинить.

К сему прошению недоросль из дворян Иван Степанов сын Нахимов руку приложил.

К сему прошению недоросль из дворян Павел Степанов сын Нахимов руку приложил.

Помета: «Представлено министру военных морских сил июля 7-го 1813 г.».

Петр Кондратьевич Карцов (1750–1830) поступил в Морской корпус в возрасте одиннадцати лет. После его окончания служил в Балтийском и Черноморском флотах, в 1798 г., после объявления Россией войны Франции, был отправлен в Англию с эскадрой из пяти кораблей и одного фрегата. В 1802 г. вернулся в корпус, теперь уже в качестве директора. Карцов возглавлял корпус 22 года, за это время под его руководством было подготовлено более двух тысяч воспитанников — будущих офицеров Российского флота.

Рапорт директора Морского кадетского корпуса вице-адмирала П. К. Карцова министру военных морских сил адмиралу И. И. Траверсе об отсутствии вакантных мест для зачисления в Морской кадетский корпус Павла и Ивана Нахимовых

Июля 1813 г.

Поданными ко мне на высочайшее имя прошениями показанные при сем в списке недоросли из дворян 20 человек просят об определении их в Морской кадетский корпус в кадеты, а что они действительно из дворян, в том представили свидетельства. О включении которых по неимению вакансии в число кандидатов к определению в кадеты в. в. пр-ву имею честь представить, а сколько кому от роду лет и чему обучены, означено в списке.

Из списка недорослям, приложенного к рапорту:

Сколько от роду лет/ Чему обучены

… Иван Нахимов / 10 / По-российски читать, писать и часть арифметики…

Павел Нахимов / 11 / По-российски читать, писать и часть арифметики…

Предписание И. И. Траверсе П. К. Карцову об определении П. С. и И. С. Нахимовых кандидатами в кадеты Морского кадетского корпуса

11 августа 1813 г.

По высочайшему повелению включаются в число кандидатов для определения по открытии вакансии в Морской кадетский корпус в кадеты недоросли из дворян: Харламов, Буасель, Лихонины — 1-й и 2-й, фон Мейснер, Нахимовы — 1-й и 2-й, Замсоны — 1-й и 2-й, Куприяновы — 1-й и 2-й, Рубановский, Григорович, Ограновичи —1-й и 2-й и Немов.

Траверсе

Из месячного строевого рапорта П. К. Карцова в Адмиралтейств-коллегию о зачислении Павла и Ивана Нахимовых в кадеты и гардемарины Морского кадетского корпуса

4 августа 1815 г.

В течение прошедшего, июля месяца произошли следующие перемены: поступило в списочное число определенных по высочайшему повелению недорослей из дворян в кадеты… Иван и Павел Нахимовы[7]…

Написано при Корпусе из кадет в гардемарины…

Иван и Павел Нахимовы.

Предписание морского министра[8] И. И. Траверсе командиру брига «Феникс» лейтенанту П. А. Дохтурову об определении в учебное плавание гардемаринов Морского кадетского корпуса[9]

13 мая 1817 г.

На вверенный вам бриг «Феникс» определяются гардемарины под особенным надзором корпусного офицера для кампании единственно на тот конец, чтоб обозреть им балтийские наши порты и приобресть сколько можно более практических познаний, и для сего последнего предмета плавание ваше имеете расположить и к дружественным соседственным местам, и именно в Стокгольм, Карлскрону и Копенгаген, где во время бытности вашей должны вы поступать по предписаниям пребывающих при означенных дворах российских посланников, стараясь доставить гардемаринам случай видеть тамо предметы, заслуживающие внимания, ежели на то получите позволение от тамошнего правительства, в каковых случаях съезжать им на берег совместно, а поодиночке и без присмотру корпусного офицера или вашего находиться им на берегу не следует, о чем от директора Морского корпуса будет и особенное наставление корпусному офицеру относительно гардемарин. Обозрение ж наших портов — Ревельского, Свеаборгского, Балтийского и, буде успеют, Роченсальмского и Рижского — можете распорядить таким образом, чтоб в некоторые из них зайти на нынешнем вашем пути, а в другие при обратном следовании в Кронштадт, смотря по удобности времени. Почему при первом благополучном ветре имеете отправиться в назначенный путь.

Маркиз де Траверсе

Отношение П. К. Карцова главному командиру Кронштадтского порта вице-адмиралу Ф. В. Моллеру о командировании на бриг «Феникс» группы гардемаринов Морского кадетского корпуса для учебного плавания

20 мая 1817 г.

По предписанию г. морского министра командировано в поход на бриг «Феникс» для практики и узнания наших и некоторых иностранных портов Морского кадетского корпуса гардемарин 12 человек и при них сего Корпуса лейтенант кн. Шихматов; порционными деньгами они удовольствованы каждый противу флотских офицеров по 32 руб. по 93 коп. в месяц на два с половиной месяца, и оному лейтенанту кн. Шихматову приказано от меня явиться к в. пр-ву, кто же именно гардемарины командированы и чем они сверх порционных денег от корпуса снабжены, при сем прилагается список.

Петр Карцов

Список гардемаринов Морского кадетского корпуса, командированных для учебного плавания на бриг «Феникс»

20 мая 1817 г.

Гардемарины:

Федор Колычев, Степан Лихонин

Павел Новосильский, Николай Фофанов

Дмитрий Завалишин, Павел Нахимов

Владимир Даль, Александр Рыкачев

Платон Станицкий, Захар Дудинский

Иван Адамович, Иван Бутенев

Все сии гардемарины снабдены каждый двумя куртками и галстуками, брюками: суконными — одними, летними — тремя, кивером, тесаком, фуражкою, шинелью, тюфяком с подушкою и одеялом, бельем: по шести рубах, по трои подштанников, по четыре простыни, на подушку наволоками по три, чулками по четыре пары и сапогами по три пары.

Лейтенанту кн. Шихматову приложен список только с одними именами.

Морской кадетский корпус — правопреемник московской «навигацкой школы» (1701–1715), основанной по указанию Петра I. В нем было три класса по 120 человек в каждом. Воспитанники двух младших классов назывались кадетами, старшего — гардемаринами, которые по окончании корпуса выпускались мичманами во флот. В корпус на строевые должности назначались морские офицеры, подготовленные теоретически и имевшие большой практический опыт. Дополнением к теоретическому курсу служили учебные плавания на военных кораблях в Балтийском море. В этом старейшем в России военно-морском училище полумили образование многие выдающиеся флотоводцы: В. Я. Чичагов, Ф. Ф. Ушаков, Д. Н. Сенявин, И. Ф. Крузенштерн, Ю. Ф. Ли- сянский, О. Е. Коцебу, В. М. Головнин, Ф. Ф. Беллинсгаузен, М. П. Лазарев, П. С. Нахимов, А. А. Попов, П. И. Истомин, А. В. Колчак.

Рапорт председателя экзаменационной комиссии преподавателя Морского кадетского корпуса генерал-майора П. А. Баратынского П. К. Карцову о результатах экзаменов гардемаринов

20 января 1818 г.

Комиссия, учрежденная приказом в. пр-ва января от 1-го числа для экзамена гардемарин, окончивших науки и сделавших на море узаконенные кампании, производила сей экзамен с 2 января по 19-е число; гардемарины испытуемы были во всех частях: математических и навигацких науках, в алгебре, в дифференциальных вычислениях, в механике, в иностранных языках, в истории, в географии, в российской грамматике, в артиллерии, в фортификации, в морской практике, в эволюции, в геодезии и в теории кораблестроения.

И каковы найдены в знании сих частей, принимая и поведение их, засвидетельствованное гг. ротными капитанами, составленный по старшинству список за общим подписанием всей комиссии при сем прилагаю[10]. Из означенных в прилагаемом списке первые пятнадцать человек, а именно: Платон Станицкий, Захар Дудинский, Михайла Рейнеке, Василий Соколов, Андрей Чигирь, Павел Нахимов, Александр Кучин, Александр Дорохов, Василий Сипягин, Андрей Колосовский, Степан Кадьян, Александр Цебриков, Матвей Барыбин, Михайла Линден и Аполлон Иванов оказались с весьма хорошими знаниями во всех частях противу прочих, равно и в поведении. Почему и имею честь представить в. пр-ву, не благоугодно ли будет пожаловать их в унтер-офицеры.

Генерал-майор Баратынский

Из экзаменационной ведомости выпускников Морского кадетского корпуса

4 февраля 1818 г.

Унтер-офицеры из первых лучших — …6. Павел Нахимов

Закону Божию — очень хорошо и довольно знает

Арифметике — весьма хорошо

Геометрии —

Плоской и сферической тригонометрии —

Геодезии —

Навигации —

Астрономии —

Практике — хорошо

Эволюции —

Алгебре — очень хорошо

Вышним вычислениям —

Механике —

Теории морского искусства —

Опытной физике —

Корабельной архитектуре — очень хорошо

Артиллерии — очень хорошо

Фортификации —

Иностранным языкам — по-франц[узски] говорит, переводит и сочиняет хорошо

Истории — весьма хорошо

Географии —

Российской грамматике — очень хорошо

Петр Карцов Гаврила Сарычев Петр Баратынский Василий Назимов Матвей Муравьев…[11]

Из протокола комиссии, экзаменовавшей выпускников Морского кадетского корпуса

7 февраля 1818 г.

…По указу е. и. в. составленная в Морском кадетском корпусе для экзамена назначенных к выпуску во флот унтер-офицеров и гардемарин комиссия вследствие учиненного ею минувшего января 30-го дня по силе указа Государственной адмиралтейств-коллегии о составлении сей комиссии определения из представленных председательствующим во оной г. вице-адмиралом Корпуса директором и кавалером Карцовым об окончивших положенный курс учения и для познания практических действий бывших не по одно лето на море, унтер-офицерах и гардемаринах 75 человек, в том числе черноморский — один, начав того января с 30-го числа экзаменовать в присутствии всей комиссии, окончила оный экзамен сего февраля 4-го дня; по проэкзаменовании находит их к произведению в мичманы достойными.

При сем г. вице-адмирал Корпуса директор и кавалер предложил предписание г. морского министра с приложением списков об удостаивающихся за окончанием принадлежащих к мореплаванию наук к производству в мичманы гардемаринах Черноморского флота 34 человеках о представлении и их к производству с прочими, имеющими назначиться к выпуску из Морского кадетского корпуса гардемаринами.

Комиссия, рассматривая знание здешних и Черноморского флота гардемарин, составила общий список старшинством по степени ответов их в знании наук, а именно, из первых и лучших: здесь в Корпусе, унтер-офицеров: 1-м Платона Станицкого, 2-м Захара Дудинского, 3-м Михайлу Рейнеке, 4-м Василия Соколова, 5-м Андрея Чигиря, 6-м Павла Нахимова[12]…, которые положенные к производству в офицеры лета имеют, для познания практических действий здешние и черноморские были не по одно лето на море, от командиров судами, с коими на море находились, в поведении и в исправлении должности аттестованы хорошо, а в высочайше утвержденном в 28-й день сентября прошлого 1804 года об экзаменовании, баллотировании и производстве чинов, во флоте служащих, докладе, в 3-м пункте изображено: «из гардемарин в мичмана по экзамену не прежде производить, как после пяти кампаний и по засвидетельствовании тех капитанов, у которых под начальством находились, что они во все продолжение оных рачительны и исправны были в исполнении во всех частях своей должности и нарочитые оказали успехи; разве обстоятельства к наполнению комплекта потребуют особого производства и тогда чинить оное по мере надобности из тех, кои по экзамену и по свидетельству корабельных начальников наиболее отличаются».

Приказали: о проэкзаменованных и размещенных вышеписанным порядком Морского кадетского корпуса унтер-офицерах и гардемаринах и Черноморского флота гардемаринах же, всего 109 человек, в Государственную адмиралтейств-коллегию представить с прописанием всего обстоятельства два списка за подписанием всей комиссии.

Петр Карцов Гаврило Сарычев Петр Баратынский Матвей Муравьев…[13]

Из приказа И. И. Траверсе о производстве П. С. Нахимова в мичманы[14]

№ 119 9 февраля 1818 г.

Производятся на ваканции по флоту в мичмана удостоенные по экзамену Морского кадетского корпуса и Черноморского флота унтер-офицеры и гардемарины: Станицкий, Дудинский, Рейнеке, Соколов, Чигирь, Нахимов 1-й…

И. Траверсе

Указ Адмиралтейств-коллегии адмиралу П. К. Карцову о назначении офицеров в кругосветное плавание на фрегат «Крейсер» и шлюп «Ладога»

17 марта 1822 г.

Адмиралтейств-коллегия, слушав предложение г. начальника Морского штаба е. и. в. от 13-го числа сего марта[15], коим уведомляет, что на приуготовляющиеся в дальний вояж суда назначаются следующие офицеры: на фрегат «Крейсер» флотских экипажей лейтенанты: 1-го — Кадьян, Анненков, Куприянов; мичманы: 19-го — Бутенев, 2-го — Путятин, 23-го — Нахимов 1-й, 11-го — Домашенко, Морского корпуса— Завалишин, адъютант вице-адмирала Сарычева 1-го — Муравьев. На шлюп «Ладога» флотских экипажей лейтенанты: 1-го — Беренс, 25-го — Никольский, 8-го — Барташевич; мичманы: Ломен, Баранов, 8-го — Фофанов, 16-го — Борзенко, 1-го — Бодиско.

Приказали: об означенном, сделанном г. начальником Морского штаба назначении офицеров на приуготовляющиеся в дальний вояж суда дать знать для надлежащего распоряжения вам, г. адмиралу и кавалеру, Хозяйственной экспедиции, главному командиру Кронштадтского порта и г. вице-адмиралу Сарычеву 1-му.

Яков Жохов

Из приказа начальника морского штаба контр-адмирала А. В. Моллера о производстве П. С. Нахимова в лейтенанты

№ 433 22 марта 1823 г.

По высочайшему повелению производятся на ваканции по флоту… из мичманов в лейтенанты:…Нахимов…

Начальник Морского штаба Моллер

Из воспоминаний Д. И. Завалишина о подвиге П. С. Нахимова 20 ноября 1823 г. во время кругосветного плавания на фрегате «Крейсер»

…Разлучась с «Ладогой», мы как будто сбросили с себя непомерную тягость и быстро пошли к месту своего назначения. При благоприятном ветре фрегат проходил иногда более 400 верст в сутки.

На этом переходе случилось одно происшествие, хотя и грустное, но показавшее, каким самоотвержением одушевлены были у нас офицеры и команда. Мы с Нахимовым имели привычку приходить побеседовать один к другому, когда я или он бывал на вахте, а другой был свободен от обязательных каких-либо занятий. Однажды, когда я был на вахте, а Нахимов пришел ко мне побеседовать и мы, прохаживаясь по шканцам, разговаривали об одном случае, прочитанном мною в «Жизни английских адмиралов» (Lifes of British Admirales, бывшей настольной книгою у Лазарева), вдруг раздался зловещий крик: «Человек упал за борт!»

Фрегат был в это время на полном ходу, идя более десяти узлов в час (более 17 1/2 верст). В одно мгновение полетели за борт сбрасываемые (чтобы дать за что ухватиться утопающему) спасительные буйки с флагами, и, сверх того, я бросил маленькую лестницу, употребляемую при пелькомпасе во время взятия пеленгов. Оказалось, что упавший с носа фрегата артиллерист именно за эту лестницу и ухватился. В то же мгновение я стал приводить к ветру, но при быстроте хода фрегата он все же пробежал уже значительное расстояние, однако же с марса упавший человек был еще в виду.

При сильном волнении спускать шлюпку было опасно; оставалось воспользоваться тою секундою, когда фрегат наклонялся на ту сторону, на которой была подвешена шлюпка, и обрубить веревки, на которых она висела. Послав из стоящих ближе шесть человек матросов на шлюпку, я оказал Нахимову: «Павел Степанович, отправляйся с ними», и Нахимов не стал разбирать, что он старше меня, что я не имею права ему приказывать, что он наверху случайно, а у меня есть на баке (передней части корабля) свой подвахтенный мичман и пр., но тотчас же вскочил в шлюпку; веревки обрубили, и шлюпка с людьми полетела в море.

С марса движением ручного красного флага направляли ход ее к утопавшему; оставалось каких-нибудь пять-шесть сажен до него, Нахимов уже видел его, как вдруг упавший канонир выпустил лестницу из рук: сделались ли с ним судороги или схватила его акула — решить нельзя, но его не нашли.

Покружившись долго на одном месте в надежде, не вынырнет ли утопавший, и, не найдя его ни в каком направлении, где виднелись флаги буйков, шлюпка должна была возвратиться, и теперь задача была уже в том, как поднять ее в целости и не потерять людей, на ней находящихся, так как при сильном волнении шлюпка могла удариться о бок фрегата прежде, нежели успеют поднять ее выше борта, и люди при этом могут упасть в воду.

Для облегчения удара спущены были по борту матросские койки, а каждому человеку из находящихся в шлюпке подано было по два конца веревок, чтобы на случай, если шлюпка разобьется и люди упадут в воду, можно было бы вытащить их на веревках. Когда все было готово и тали были заложены, то для быстроты поднятия было поставлено на веревки талей человек по пятидесяти, чтобы тянуть веревки с разбегу в то самое мгновение, как фрегат начнет наклоняться на сторону шлюпки.

Все люди и на палубе и на шлюпке действовали молодецки, и хотя невозможно было поднять шлюпку настолько, чтобы при отклонении фрегата на другую сторону она совсем бы поднялась выше борта, и поэтому она могла удариться о него, но со шлюпки удержали удар баграми, которые хотя и сломались, но, между тем, шлюпку успели вздернуть до настоящего ее места.

Все бывшие на шлюпке шесть человек матросов получили повышение, а о Нахимове Лазарев сделал представление министру, испрашивая награду Нахимову за совершенный им подвиг, но представлению не было дано ходу, потому, как сказал мне впоследствии Лазарев уже в Петербурге, что награда дается за спасение десяти человек, а тут-де не спасли никого. Как будто удача или неудача изменяла сущность подвига и как будто не было примеров, что спасали и многих, ничем не рискуя, вследствие благоприятных обстоятельств…

Из рапорта командира фрегата «Крейсер» капитана 2-го ранга М. П. Лазарева А. В. Моллеру о переходе фрегата до Сан-Франциско и подвиге П. С. Нахимова

10 декабря 1823 г., Сан-Франциско

Находясь ныне в порте Св. Франциска (в Калифорнии) и имея удобный случай к извещению в. пр-ва о всех происшествиях, случившихся во время плавания нашего до северо-западных берегов Америки, чрез отправляющиеся обратно в Россию шлюпы «Ладога» и «Аполлон», честь имею представить здесь краткое извлечение из моего журнала со времени отплытия нашего от Копенгагена.

В Копенгагене запасясь лишь частью назначенной для нас провизии по неимению достаточного места к помещению оной, суда, вверенные моему начальству, фрегат «Крейсер» и шлюп «Ладога», хотя и готовы были к отплытию 14 сентября 1822 г., но оставили Копенгагенский рейд не прежде как 17-го по причине дувших северных ветров. Тогда при установившемся ветре в SO четверти снялись с якоря, а чрез два дня находились уже вышедши из Скагеррака в Немецком море[16].

В сие время, имея тот же благополучный ветер и желая сократить, сколь возможно, пребывание наше в Англии, решился я воспользоваться преимущественным ходом фрегата «Крейсер» против «Ладоги» и, заблаговременно прибыв в Англию, приуготовить все нужное для будущего плавания обоих судов, а потому, показав капитан-лейтенанту Лазареву[17] рандеву Портсмут, поставлены были все паруса и, таким образом, разлучились.

Подходя к маячному судну «Галлопер», ветер зашел к S и принудил нас лавировать, становясь на якорь при всякой перемене противного течения, а 23-го пополудни оный при дождливой погоде перешел к SW, что принудило меня остановиться на Дильском рейде для пережидания благоприятнейшего времени. Сие случилось весьма кстати, ибо едва успели обезопасить фрегат на якорях, как ветер скрепчал при пасмурной с дождем погоде и продолжал дуть с жестокими порывами до 30 сентября. В продолжение сего времени до 20 купеческих судов, стоявших с нами на рейде, потерпели весьма много чрез потерю якорей и канатов.

1 октября около 3 часов утра ветер, наконец, отошел к S, и погода прочистилась, почему немедленно снялись с якоря и, вылавировав с помощью течения из узкостей Доверского пролива, взяли курс свой к Портсмуту. В 10 часов вечера находились уже в недальнем расстоянии от острова Вайта, располагая придти на Портсмутский рейд рано поутру следующего дня, как около полуночи ветер перешел к SW и при пасмурной с дождем погоде скрепчал вдруг до такой степени, что принудил закрепить фор-марсель крюйсель и спустить брам-стеньги.

В сие время, имея под ветром берег в недальнем расстоянии, нужно было нести все возможные паруса, почему, сверх имевшегося всеми рифами зарифленного грот-марселя, поставлены были рифленные фок и грот, и фрегат имел ходу до 5 узлов. При сем случае не могу я довольно нахвалиться теми превосходными качествами, которые сказались в фрегате «Крейсер» при отходе от подветренного берега в жестокий сей ветер, продолжавшийся двое суток, и позволяю себе думать, что ни один фрегат с неуменьшенным против обыкновенного положения рангоутом вынести того был бы не в состоянии.

4 октября бросили мы якорь на Портсмутском рейде, а чрез три дня имели удовольствие видеть и шлюп «Ладога» достигшим сей порт благополучно после претерпения многих бурь во время стоянки нашей на Дильском рейде.

Некоторые повреждения на шлюпе «Ладога», закупки нужных инструментов и карт, а вместе с тем и жестокие западные ветры, дувшие здесь, можно сказать, беспрерывно в продолжение почти двух месяцев, продержали как нас, так и множество других судов до 29 ноября.

В том числе был английский фрегат «Fiorte», долженствовавший по полученным предписаниям отправиться в Плимут, но после тщетных трехкратных покушений принужден был [он] три же раза возвратиться обратно чрез Нидельский проход на Портсмутский рейд и, наконец, снялся вместе с нами. Сие доказывает, сколь сильно свирепствовали здесь западные ветры, что и одинокий фрегат не мог в продолжение почти двух месяцев выискать случая перейти толь малое расстояние, каково есть от Портсмута до Плимута.

29 ноября ветер сделался от NO, и мы оставили Портсмутский рейд. Переход наш до Рио-де-Жанейро был столь успешен, или, лучше сказать, ветры столь нам благоприятствовали, что чрез 12 дней по выходе из Портсмута бросили мы якорь на Санта-Крузском рейде у острова Тенерифа, где, простояв четыре дня и запасясь нужным для нас количеством вина, отправились далее.

При прохождении экватора, который пересекли в западной долготе 23°, штилей вовсе не имели, и вообще плавание наше от Портсмута до Бразилии продолжалось только 52 дня, при всем том, что фрегат «Крейсер» по чрезвычайно преимущественному своему ходу против шлюпа «Ладога» принужден был иметь большую часть времени одни марсели и те нередко отданные на эзельгофты.

В Бразилии нашли мы правление уже новое. Наследный принц Педро провозглашен был императором 30 сентября 1822 г. и того же года ноября 19-го дня был коронован. Неожиданная сия перемена португальской колонии в империю Бразильскую была причиною и перемены флага на крепостях и военных судах, рисунок коего имел я честь тогда же препроводить в Государственную адмиралтейств-коллегию с кратким описанием некоторых происшествий, случившихся тогда в Бразилии.

Пребывание наше в Рио-де-Жанейро продолжалось 29 дней; причиною довольно долгой сей стоянии было то, что фрегат и шлюп требовали быть другом выконопачены, и работу сию должны были производить своими конопатчиками, а, кроме того, шлюп «Ладога» должен был весь выгрузиться для помещения каменного балласта, ибо излишняя валкость оного неминуемо того требовала.

22 февраля 1823 г., будучи совершенно готовы и запасясь остальным количеством рому, сахарного песку и пшена, суда, мне вверенные, оставили Рио-де-Жанейрский рейд. По позднему наступившему уже времени предпочел я восточный переход в Тихий океан западному, а потому заблаговременно и сообщил я намерение мое командиру шлюпа «Ладога» следовать мимо мыса Доброй Надежды и для освежения зайти в порт Дервент[18], что в Вандименовой земле[19].

На пути сем, думал я, небесполезно бы было удостовериться в точном существовании острова, виденного в 1801 г. и назначенного на Арросмитовой[20] карте в широте 32°25′ южной и долготе 20°42′ западной от Гринвича, тем более что поиски оного нисколько не могли бы отделить нас от настоящего курса. Но 8 марта, находясь на параллели вышеупомянутого мною острова и пройдя 45′ по долготе по западную сторону оного и столько же по восточную, при совершенно ясной погоде не видали не только никакой земли, но даже ни малейших признаков оной. И потому уверительно могу сказать, что остров сей в означенном ему положении Арросмитом вовсе не существует.

27 марта миновали мы меридиан мыса Доброй Надежды в широте 39°7′ S, а 22 апреля пришли на вид островов Св. Павла и Амстердама.

17 мая при рассвете дня находился от нас по счислению нашему Южный мыс Земли Вандимена на N 34° О в расстоянии 31 мили, но ветер, дувший StW, крепкий при весьма пасмурной погоде и сопровождаемый сильными шквалами с градом и дождем, много удерживал меня спуститься к берегу, которого еще не видали. К 8 часам казалось, что погода стала прочищаться, и я приказал сделать сигнал спуститься на NO. Bcкоре усмотрели в пасмурности небольшой, но высокий островок на N 5° W, который, видев в первую мою бытность у берегов сих, я немедленно признал за Мюстон.

Усмотрение сего острова случилось весьма кстати для взятия безопасного курса, ибо вскоре нашедший шквал с дождем закрыл оный, и целый час берег не показывался. В полдень мыс Южный виден был в пасмурности на N 35° W расстоянием на 10 миль. Ветер становился постепенно свежее, и падение ртути в барометре предвещало погоду бурную, что заставило меня решиться войти в пролив Дантрекасто и избрать для судов безопасное якорное место прежде наступления ночи. В 4 часа пополудни бросили якорь в одном из заливов, будучи совершенно закрыты от всех ветров, а в скором времени имел я удовольствие видеть и шлюп «Ладога», ставший на якорь от нас поблизости.

Всю ночь и следующий день 18 мая ветер продолжал дуть южный, весьма крепкий, с жестокими шквалами, сопровождаемыми градом и дождем, однако, невзирая на то, почитал я продолжать плавание проливом Дантрекасто совершенно безопасным, ибо с чрезвычайным тщанием сделанная опись, как сему проливу, так и вообще всему юго-восточному берегу Земли Вандимена, о коей знаменитый Флиндерс[21] относится с толикою похвалою, много в том меня обнадеживала, почему в 9 часов утра снялись мы с якоря и к 4 часам пополудни стали фертоинг в порте Дервент против небольшого городка Гобарт[22].

При сем должен я заметить, что для достижения порта Дервент в столь позднее время года, в каковое суда, мне вверенные, находились у берегов сих, гораздо предпочтительнее по краткости дней проходить проливом Дантрекасто, нежели обходить мыс Тасмана, ибо, единожды войдя в оный, можно к ночи везде стать на якорь и быть в совершенной безопасности, а с следующим днем продолжать плавание при каком бы то ветре ни случилось, попутном или противном, ибо пролив сей сам по себе довольно широк и с обыкновенною осторожностью можно в нем лавировать безопасно.

Губернатор полковник Сорелл принял нас с величайшею приветливостью и изъявил свою готовность вспомоществовать нам, в чем только будем иметь надобность. Он предложил даже все маленькое свое адмиралтейство к нашим услугам и почти ежедневно присылал офицера спрашивать, не нужно ли для судов наших то или другое, но [так] как ни в чем мы не нуждались, будучи снабжены по всем частям весьма исправно и достаточно, то и принужден я был, к немалому его неудовольствию, каждый раз отказываться от учтивых его предложений, происходящих, как казалось мне, единственно от уважения к российскому флагу, развевавшемуся в отдаленных местах сих еще в первый раз.

Река Дервент с присоединяющимся к оной проливом Дантрекасто есть без всякого сомнения один из обширнейших и прекраснейших портов в свете. Заготовление дров весьма удобно, наливаться водою можно в разных местах пролива Дантрекасто, но в самом городе Гобарт хотя довольно и затруднительно по причине некоторой отдаленности оной от того места, где пристают гребные суда, но затруднения сего уничтожатся в будущем году посредством чугунных проводных труб, которые губернатор выписал из Англии и чрез кои вода будет проведена до самой пристани.

Климат весьма здоровый, и погода вообще стоит здесь прекрасная. Нигде не помнится мне, чтоб команды наши столько поправлялись в здоровье своем и силах, как то случилось в трехнедельное наше пребывание в порте Дервент, при всем том, что ежедневно происходила работа, и притом довольно тяжелая.

9 июня, будучи совершенно готовы, оставили мы порт Дервент при тихом северном ветре…

По мере удаления нашего от берега и ветер постепенно уклонялся к западу. Низкое стояние ртути в барометре и зыбь от S предвещали перемену ветра и бурную погоду, а потому все средства были употреблены, чтобы удалиться от берега заблаговременно, дабы южный шторм, которого по всем признакам ожидать следовало, не привел бы судов в опасное положение. К 4 часам утра ветер в самом деле переменился в южный и скрепчал вскоре до такой степени, что принудил нас взять у марселей рифы, закрепить крюйсель и спустить брам-стеньги, но в сие время суда успели уже обойти мыс Пиллер и, держа курс OtN, находились вне всякой опасности.

К полдню ветер отошел к SW и в силе своей еще более увеличился. Жестокие шквалы с градом и дождем нередко скрывали от нас шлюп «Ладога», для коего принужден я был несколько раз приводить к ветру и дожидаться, что при бывшем тогда огромном волнении было чрезвычайно опасно. Наконец, 11-го числа около 4 часов утра при том же шторме на сожигаемые от нас фальшфейеры ответу уже с «Ладоги» не получали, и разлука с нею казалась неизбежною.

Пролежав тем же курсом до рассвета, приказал я привести бейдевинд на правый галс, и в сем положении под одним грот-марселем, всеми рифами зарифленным, дожидались пять с половиною часов в той надежде, что опять соединимся, но все ожидания мои оказались тщетными, и тогда уже приказал я спуститься на NO с тем намерением, чтобы поспешить к острову Отагити[23], как к месту, назначенному мною в случае разлуки для будущего рандеву.

Спустя шесть дней после сего пришли мы на вид островов Трех Королей, лежащих в 30 милях к NW от Северного мыса Новой Зеландии, по коим поверив свои хронометры и найдя их совершенно верными, продолжали плавание свое к востоку при благополучном ветре от SW. 5 июня усмотрели остров Высокий.

Утром день хотя был и довольно ясный, но к полудню небо совершенно покрылось облаками и не позволяло сделать нужные наблюдения для определения как широты, так и долготы сего небольшого острова, откры[ва]тель коего капитан Броутон в 1791 году также не определил его с довольною точностью; первое, потому, что он проходил к востоку от оного почти на 30 миль расстояния, а во-вторых, потому, что в тот день, в который он открыл остров сей, солнце было почти в зените, ибо недоставало в высоте лишь несколько минут до 90° — то он и сознается в журнале своем, что на обсервованную им в полдень широту он не совсем надеется.

Он назначил, однако же, остров сей в широте 20°42′ S, долготе 212°49′ О от Гринвича; но с того времени г. Басс, посещавший остров сей, определил оный 9 минутами южнее, а именно — в широте 23°51′ южной, и ежели принять широту сего острова, назначенную Бассом, за справедливую, в чем, кажется, и сомневаться не до́лжно, то долгота оного определится по нашим хронометрам 212°08′ восточная, на которую также с достоверностью можно положиться потому, что чрез три дня после сего по прибытии к острову Отагити хронометры наши оказались совершенно верными.

Вблизи острова сего пролежал я в дрейфе около 3 часов, и имели сообщение с жителями, от коих узнали мы, что настоящее имя его есть Райвовай. Язык их тот же, что и на острове Отагити, и, вообще, наружностью своею с отагитянами весьма сходны.

7-го около 11 часов ночи усмотрели остров Отагити, а следующего дня бросили якорь в заливе Матавай.

Здесь намерение мое было дожидаться шлюпа «Ладога» семь дней, после чего уже следовать к северо-западным берегам Америки по данным мне предписаниям, но днем прежде сего срока островитяне известили меня, что с гор видно в море трехмачтовое судно, а к вечеру того же дня мы имели удовольствие видеть шлюп «Ладога» огибающим уже риф при входе в Матавайский залив. Вскоре настало совершенное безветрие, и тогда с помощью всех гребных судов как с шлюпа, так и фрегата прибуксировался он в залив и бросил якорь близ нас.

По донесению капитан-лейтенанта Лазарева как офицеры, так и служители вверенного ему шлюпа все были здоровы, и одно лишь неприятное приключение, случившееся на пути их, было то, что в ночь нашего разлучения волнением ударило их в корму столь сильно, что повредило шлюпку, сломало штормовые ставни и наполнило каюту на фут водою, но повреждения сии скоро были исправлены, и они продолжали путь свой. Острова Трех Королей они проходили в тот же самый день, что и мы, и сказывают, что видели фрегат наш, но с наших салингов шлюпа «Ладога» не видали, вероятно потому, что по горизонту к западу было очень пасмурно.

Причина такового настижения нас шлюпом «Ладога» произошла, конечно, от того, что мы, подойдя к островам Трех Королей ночью, принуждены были лежать в дрейфе несколько часов, ибо я желал дождаться дня, дабы поверить хронометры свои. После сего остров Отагити был первый берег, который они усмотрели, и, как уже выше мною упомянуто, бросили якорь в заливе Матавай после 35-дневного благополучного плавания. Чрез пять дней шлюп «Ладога» был готов к вступлению под паруса, и оба судна, наполненные всякого рода живностью, плодами и разными питательными кореньями, пустились в путь 20 июля.

24-го, находясь в широте 13°34′ южной, долготе 210°56′ восточной, когда миновали уже все опасности от множества низменных коральных островов, лежащих к северу от острова Отагити, почел я полезным со шлюпом «Ладога» разлучиться, предписал командиру оного следовать с имеющимся на оном грузом в Камчатку, где сдав оный, поспешать к северо-западным берегам Америки в Новоархангельский порт.

После такового распоряжения, приняв различные курсы, суда, мне вверенные, разлучились. 31 июля пересекли мы экватор в долготе 214°50′О, а 13 августа, находясь в широте 20°45′ северной, долготе 210°59′ восточной, встретили мы огромный обломок некоей составной мачты, длиною около 40 фут и имеющий на длине сей три железных бугеля. По измерении обломка сего оказался он в окружности 11 фут 10 дм., что многим превосходило толщину грот-мачты всякого известного трехдечного корабля.

2 сентября усмотрели берега северо-западной Америки, а на следующий день бросили якорь в Новоархангельском порте, где соединились со шлюпом «Аполлон», коим командовал уже лейтенант Хрущев по случаю смерти настоящего командира оного капитана 1 ранга Тулубьева, последовавшей 31 марта 1822 г. на пути из Рио-де-Жанейро к Новой Голландии.

По сношении моем с главным правителем колоний Российско-американской компании капитан-лейтенантом Муравьевым касательно назначения от него тех мест, в коих крейсерство с вверенным мне фрегатом производиться должно, и вместе с тем сообщив ему копии с двух последних предписаний, полученных мною от в. пр-ва: одно — 3 августа 1822 г. за № 124 и другое того же августа 13-го дня за № 1865, в коих изображается высочайшая воля касательно наблюдений, которые военные суда должны производить у северо-западных берегов Америки, он меня уведомил, что он, сообразя настоящее положение с волею правительства, означенною в сих копиях, всякое крейсерство фрегата, мне вверенного, считает излишним, и в том же отношении своем, ссылаясь на невозможность получить здесь в нынешнее время года каких-либо свежих жизненных потребностей для служителей, мне вверенных, а еще и того менее получить какой-либо запас хлеба или сухарей на будущее время, коих у меня осталось на четыре месяца, предлагает мне, не обращусь ли я к портам Калифорнии, где как то, так и другое, вероятно, получить мне будет можно, извещая при том, что к 1-му числу марта обыкновенно здесь бывает большой съезд диких разных племен и в то же время большие работы и раскомандировки, то просит меня для большей безопасности крепости поспешить моим прибытием к тому времени обратно в Новоархангельский порт.

В 1780—1790-х гг. на Аляске шла «торговая война» между двумя крупными российскими купеческими компаниями: Шелихова — Голикова и Лебедева — Ласточкина. Это противостояние закончилось в 1798 г., когда представители второй компании покинули Русскую Америку. Таким образом сложилась полная гегемония конгломерата компаний, принадлежавших наследникам Г. И. Шелихова и И. Л. Голикова. Юридическим закреплением этой гегемонии стало образование в 1799 г. Российско-американской компании (РАК). Среди учредителей компании был и обер-секретарь Правительствующего сената, действительный статский советник и камергер Николай Петрович Резанов (1764–1807). Будучи приближенным к императорскому двору, Резанов вскоре стал неофициальным главой компании, а сама РАК, после того как по совету Резанова в число ее акционеров вошли члены царствующей семьи, обрела черты полутосударственной монополии.

Российско-американской компании было предоставлено монопольное пользование на двадцать лет всеми промыслами и месторождениями полезных ископаемых, которые находились на северозападном побережье Америки к северу от 55^0 северной широты, а также на Курильских, Алеутских и других островах. Компания получила право открывать и присоединять к Российской империи новые земли, вести торговлю с соседними государствами, ей позволялось иметь свои вооруженные силы, строить крепости, содержать свой флот и т. д.

В следующем после сего отношении капитан-лейтенант Муравьев известил меня о чрезвычайном неурожае пшеницы во всей Калифорнии, известие о коем он получил чрез компанейский бриг «Булдаков», пришедший из порта Св. Франциска в нашу здесь бытность. При сем он представляет мне, что шлюп «Ладога», будучи снабжен из России провизиями только на два года, и потому должен искать пособий в здешнем крае.

Но по неурожаю в Калифорнии не только колонии Российско-американской компании, но и я могу встретить затруднения в получении хлеба из сей провинции, то шлюп «Ладога», имея также необходимость в оном, еще более может затруднять как наше, так и их продовольствие, не принося существенной выгоды колониям, ибо, как он относится, что вовсе не имеет в виду надобности пребывания оного при здешних берегах.

В уважение таковых представлений г. главного правителя, клонящихся к облегчению продовольствия на будущий год колоний, ему вверенных, я решился отправить шлюп «Ладога» обратно в Россию вместе со шлюпом «Аполлон». Между тем, лейтенант Хрущев донес мне, что для приуготовления шлюпа, им ныне командуемого, к обратному в Россию плаванию потребно около месяца времени, к чему наступившее уже в Ситхе позднее время года по причине беспрестанных почти дождей вовсе тому не благоприятствовало, то и предписал я ему немедленно отправиться в порт Св. Франциска, где, как известно, что лучшее время в году есть осень и где, изготовя шлюп, ему вверенный, ожидал бы и моего и шлюпа «Ладога» прибытия, вследствие чего «Аполлон» и оставил Новоархангельск 11 октября 1823 г.

Ноября 9-го прибыл, наконец, в Ситху шлюп «Ладога», сдав весь имевшийся на оном груз для Камчатки и Охотска в Петропавловском порте. По донесению командира оного шлюп требовал также некоторых исправлений в такелаже и конопатною работою; но как ни того, ни другого сделать в позднее сие время года в Ситхе было невозможно, то, не теряя времени, решился я отправиться с ним вместе в порт Св. Франциска.

14 ноября при благополучном восточном ветре около 9 часов утра снялись мы с якоря. К вечеру ветер, постепенно в силе своей увеличиваясь, около полуночи превратился в такой шторм, который жестокостью своею едва ли не превосходил всех тех, которые мы претерпели со времени отплытия нашего из России. В темную сию ночь в жестокий ветер разлучились мы со шлюпом «Ладога» и соединились не прежде как 1 декабря в порте Св. Франциска, где нашли также шлюп «Аполлон» и Российско-американской компании бриг «Головнин».

В продолжение кратковременного сего плавания от Ситхи до порта Св. Франциска имели мы несчастие потерять канонира Давыда Егорова, который 20 ноября при девяти узлах ходу в крепкий ветер и сильное волнение упал с фор-русленей в море. Хотя немедленно фрегат был приведен к ветру и спущена шлюпка, в которую бросился мичман Нахимов[24] с шестью человеками матросов, но при всех возможных стараниях их спасти его не могли.

В сие время от сильного волнения качало фрегат чрезвычайно, и шлюпка, возвратившаяся назад, едва пристала против того места, где следовало поднять ее, как бизань-русленями разбило оную в мелкие куски. Офицер и матросы, в ней бывшие, успели, однако, схватиться и выскочить.

Сию готовность г. Нахимова при спасении человека жертвовать собою я долгом почел представить на благоусмотрение гг. членов Государственной адмиралтейств-коллегии, и льщу себя надеждою, что таковой подвиг не найдется недостойным внимания правосудного моего начальства.

В заключение сего донесения моего к в. пр-ву обязанностью почитаю я упомянуть с чувствованием особенного удовольствия о ревностной и чрезвычайно исполнительной службе каждого из офицеров, находящихся под моим начальством. Беспрестанные примеры усердия их к службе е. и. в. обязывают меня просить милостивого воззрения в. пр-ва на деятельную службу их и понесенные уже ими труды, и смею уверительно ожидать, что малейшее внимание, оказанное с сей стороны в. пр-вом, послужит к вящему ободрению сим офицерам соделаться некогда украшением российского флота.

Капитан 2 ранга Лазарев 2-й

Письмо П. С. Нахимова лейтенанту М. Ф. Рейнеке о плавании фрегата «Крейсер» к берегам Русской Америки

4 января 1824 г., [Сан-Франциско]

Любезный друг Михайло Францевич!

Чувствую сам, как много значит быть неправым, полчаса сижу и не знаю, чем начать письмо, откровенность, милый, самое лучшее. Итак, скажу тебе, что я виноват и очень много виноват, что не писал из Англии: сужу по себе, как это должно было тебя рассердить, но поверь, что никто, может быть, не раскаивался столько в своей ошибке, как я. Постараюсь теперь вознаградить потерю. Начну с того, что со дня нашей разлуки я не был покоен, оставшись тебе и Константину Васильевичу[25] должен.

Теперь будет мне несколько легче, посылаю тебе с Павлом Мироновичем[26] тридцать червонцев, потрудись, милый друг, заплатить Константину Васильевичу и себе. Думаю, что я так много виноват, что даже не прошу извинить меня в своих и его мыслях, хотя сколько-нибудь. Это один из тех поступков, которые мы вместе с тобой осуждали всегда… Пример над собой заставит меня быть снисходительнее.

Потомок лифляндской ветви старинного саксонского рода, Михаил Рейнеке в 1814 г. поступил в Морской кадетский корпус, где и подружился с Павлом Нахимовым. В 1826–1832 гг. Михаил Францевич возглавлял экспедицию, снаряженную для описи и промера Белого моря и Лапландского берега, в 1833–1834 гг. издал «Атлас Белого моря и Лапландского берега» (17 карт), а в 1843–1850 гг. — двухтомный текст к нему, отмеченный полной Демидовской премией Академии наук. В 1833–1852 гг. являлся начальником гидрографических экспедиций, описывавших Балтийское море. В1850 г. М. Ф. Рейнеке избран членом-корреспондентом Академии наук, в 1855 г. назначен председателем Морского ученого комитета и директором Гидрографического департамента. Незадолго до этого Рейнеке встретился с П. С. Нахимовым — это была последняя встреча двух адмиралов, друживших и переписывавшихся с самого детства.

Скажу тебе, что обстоятельства, которые ты, верно, помнишь, заставили меня сделать подобное. Вот, любезный Миша, что меня останавливало всякий раз, когда я брался за перо, чтобы писать к вам. Ах! Как живо помню, когда последний раз в Копенгагене простился с тобой, я был нем, чтоб оказать то, что чувствовал, да и теперь тоже. Скажу аксиому, которую мы часто с тобою говорили (кто сильно чувствует, тот не теряет слов), я то же сделаю. Путешествие наше вплоть до Ситхи было довольно несчастливо — большею частью противные ветры, да и неравенство в ходу с «Ладогою», которая нас беспрестанно задерживала.

Сделаю тебе маленькую выписку, когда и куда мы заходили: из Копенгагена в Диль пришли 16 сентября, располагая простоять не более пяти часов (время, в которое купили гичку), но не так случилось, ветер переменился и продержался до 30 сентября; в Портсмут пришли 3 октября и за жестокими противными ветрами простояли почти два месяца; бывши готовы через две недели вступить под паруса, пробовали несколько раз сниматься, но должны были опять ворочаться назад. Наконец, 29 ноября вышли; 12 декабря пришли в Тенериф, купили вина для себя и команды; в четвертый день, т. е. 16 декабря, вступили под паруса.

Ах! Как трудно было сначала привыкать к жарким климатам, но теперь, благодаря судьбе, несколько попривыкли. В Рио-де-Жанейро пришли 24 января, нас очень удивило — входя на рейд, мы увидели на крепостях вместо португальского флага какой-то новый, и на другой уже день наш консул вывел нас из недоумения. Провинции в Южной Америке, принадлежащие Португалии, отложились от нее и основали особую империю. Мы видели нового бразильского императора Дон Педро, сына португальского короля; правление еще не установлено, для того собраны депутаты из разных провинций.

С нами стояли четыре французских фрегата. С Рио-де-Жанейро я получил четвертую вахту. 22 февраля мы снялись с якоря, пошли кругом мыса Доброй Надежды. Этот переход был самый длинный; для сверки хронометров приходили на вид двух островов Амстердама и Павла, и [они] очень верно показали. Пришли в Вандименову землю мая 17-го, в порт Гобарт. Широта 43°53′ S, долгота 147° О. Здесь населяются английские колонии, место почти пустое, да к тому же мы были зимой. За самую дорогую цену можно достать необходимое, купеческих судов заходит очень мало, а военные — наши были первые.

9 июня мы вышли, проходили в виду Новую Зеландию. 8 июля пришли на один из островов Товарищества, Отаити, лежащий в широте 17° S, долготе 210° О. Народ дикий, но очень добрый и ласковый, ходят совсем нагие; мы у них на безделицы выменивали фрукты, кур и свиней. 20 июля вышли, через два дня разлучились с «Ладогой», она пошла в Камчатку, а мы в Ситху, и, наконец, 1823 года сентября 3-го мы пришли. Место очень дурное, климат нехороший, жестокие ветры и дожди беспрестанные, ничего нельзя почти достать, а ежели что и случится, то за самую дорогую цену. Свежей пищи нельзя иметь, кроме рыбы, да и той зимою очень мало, зимовать тут очень дурно. У нас здесь была большая работа. Крыс развелось удивительное множество.

Портили совершенно все без разбора. Мы должны были выгрузить весь фрегат, курить и потом опять нагрузить. Это продолжалось три недели, офицеры и команды жили на бе[ре]гу. У нас очень мало сухарей, и для того мы, снявшись 14 ноября, перешли в Калифорнию; пришли 30 ноября, здесь будем покупать пшеницу, а в Ситхе сухари печь. Стоим в Порте Франциске, широта 37° N, долгота 232° О, откуда я и пишу теперь к тебе. У нас большие перемены: Иван Иванович[27] идет на «Ладоге», а к нам вместо него поступает Никольский, Завалишина по высочайшему повелению потребовали в Петербург. Вот тебе наши новости. Виноват, забыл тебе сказать, что у нас старший офицер с Тенерифа не правит вахтою, а занимает должность капитан-лейтенанта.

А с Рио-де-Жанейро стоим на четыре вахты; компанию офицеров имеем прекрасную, все офицеры и команда, благодаря Бога, здоровы; мы очень несчастливы — в продолжение этого времени мы потеряли шесть человек людей. Я бы мог сказать, что я очень весело время провожу, если бы не разлука с тобою и Константином Васильевичем, расположение которых и любовь я вечно помнить буду. Прощай, и надолго. Прощай, преданный тебе друг

Павел Нахимов

Поклонись от меня Александру Францевичу[28]. Михайла Дмитриевич[29] и Иван Антонович[30] кланяются тебе и брату. Прощай.

Письмо П. С. Нахимова М. Ф. Рейнеке о своем желании служить в Архангельске, а не в Гвардейском экипаже

1 февраля 1826 г.[31]

Виноват! Как нельзя больше [виноват], любезный друг Миша, до тех пор, пока не получишь моего первого письма из Вязьмы. Тогда и сам оправдаешь меня несколько в своих мыслях. Эта мысль меня очень много утешает, тем более, что я следующее мое письмо могу писать без неприятного заглавия («Виноват»). Твое письмо получил я вчера, а нынешний день отходит почта, и потому я встал нынче рано поутру и принялся писать, чтоб не опоздать.

В твоем письме много приятного и неприятного, о приятном говорить не буду, а о противном слегка упомяну. Скажи — я — кандидат Гвардейского экипажа; ты знал всегда мои мысли и потому можешь судить, как [это] для меня неприятно. На этой же почте пишу к брату П[латону Степановичу] и прошу его употребить все средства перевести меня в Архангельск или куда-нибудь, только не в Гвардейский экипаж. Итак, прощай все воздушные замки и планы, которые мы с тобой строили в Архангельске. Жаль мне очень Мих[аила] Петровича[32], что он болен, я бы написал к нему и тогда, может быть, я бы исполнил мое желание.

В следующем письме уведоми, пожалуйста, любезный Миша, о состоянии его здоровья. Живя в провинции, трудно написать новое для жителей столицы, и потому ты не сердись, что я все мое письмо наполнил о себе. Сейчас посылают человека к Трамбицким[33]. Они выезжают четвертого числа, и потому я решился отослать мое письмо к тебе с ним, он, верно, скорее почты доставит. Отъезжая из Кронштадта, я видел твой кошелек, он мне не понравился. Приехавши сюда, я просил одну мою родственницу, чтоб она мне связала кошелек для моего друга, она выполнила мое желание, и я посылаю его тебе.

Желаю очень, чтоб он понравился и доставил хотя некоторое удовольствие тому, которого истинно люблю и уважаю. Следующие свои письма адресуй, пожалуйста, так же, как и прошлое, и уведомь попространнее насчет производства в лейтенанты, что это значит — Сергей[34] перескочил 62 человека.

Вот что значит торопиться; сейчас прочел свое письмо и увидел, что я наделал столько ошибок и так перемарал, что, право, если бы это не к тебе, я не запечатал бы письма. Прощай, любезный друг Миша, не замедли отвечать истинно преданному тебе другу.

Павел Нахимов

Поклонись Станицкому, Дурнову и, если приехал Треокин, то и ему; я к срокy намерен возвратиться. Прощай, хотя и не хочется.

Брат Иван[35] в Вязьме, а я пишу из Белой. Почти две недели, как мы с ним не видались, хлопочет по хозяйству. Поклонись Панферову, поздравь с дочкой.

Письмо П. С. Нахимова М. Ф. Рейнеке о своих планах на будущее и работе в Архангельске по оборудованию корабля «Азов»

25 января 1827 г.

Век живи и век учись, любезный друг Михайло Францевич!

Узнавать людей была всегда самая трудная наука: одно время, одна опытность дают нам настоящее понятие об них.

Не станем исследовать всю истину, заключающуюся в этих словах, но поговорим только о том, что имел случай ты сам испытать, как ошибся ты в человеке, к которому был так много расположен (если смею сказать) и который совсем не заслуживает того. Ты старался всегда выказывать ему свое расположение, любил его так горячо, что не забыл и за холодным Полярным кругом. А он, неблагодарный, он — чем платит?

Не только сам не пишет, но даже не отвечает на твои письма, которые ты из своего скучного уединения к нему писал. Право, такой человек виноват, очень много виноват (он чувствует сам) и заслуживает, чтоб его позабыть (твою мысль[36]). Да и что вас связывало прежде, за что ты его любил? Скажу ль в оправдание, что много времени, как он узнал тебя, лучшее его удовольствие было проводить время с тобой, — безделица; когда судьба вас разлучила на несколько лет, он лучшим удовольствием поставлял себе мыслить о тебе, и это — безделица; писал к тебе и не получал ответа от мрачных северо-западных берегов Америки, но это ведь не из-за Полярного круга.

Восторг его при свидании с тобой и печаль, когда опять на несколько месяцев (которые ему кажутся целым веком) должен был разлучиться, — все это слишком мало и не заслуживает того, чтоб ты, имея время, попробовал еще раз из Колпы написать к нему. Хотя ты знал, что ты его огорчишь, как нельзя больше, что он, получа твою милую записочку, несколько дней не походил сам на себя и не в состоянии был ни за что приняться.

Так сильно это его тронуло. Да, любезный Михайло Францевич! Мне кажется, ты несколько несправедливо поступил с бедным Павлом. Но полно о нем, пора поговорить о себе.

Сознаюсь, да и нельзя и не сознаться, что я виноват, очень много виноват перед тобой. Но все же не так, как ты меня в том упрекаешь. В письме твоем к Станицкому ты сказал: «Вижу, что Павел скоро будет выше нашей сферы». Что разумел ты под этими словами?..

Если это то, что я понял, то я очень далек от того. Во-первых, потому, что не заслуживаю, во-вторых, что не так счастлив. Но если бы судьба меня и возвысила, то не всегда ли мысли наши были одинаковыми об таком человеке, который, возвысив свое состояние, забывал тех, которых искал прежде расположения. Не всегда ли такой человек казался нам достойным полного презрения? Итак, неужели это мой портрет? Неужели этими словами ты хотел изобразить мой характер?

Право, я не таков. Нет, хочу лучше думать, что эти слова у тебя невольно вырвались. Мысль, что я потерял твое расположение, меня может убить. Так, любезный Миша, я мог не писать, мог не отвечать на твои письма от беспечности, от рассеянности, к чему хочешь припиши, но быть неблагодарным, позабыть твое расположение, право, этого я не в состоянии. Писал бы к тебе еще, и не кончил бы вечно, да боюсь наскучить. Брани меня, ругай, но я не виноват, — у меня украли твою карту Белого моря с моим ружьем вместе на дороге, когда я ехал в Архангельск.

P. S. Теперь я должен несколько оправдаться перед тобой. Перед отъездом моим из Петербурга в Архангельск я написал к тебе письмо и поручил Сергею[37] доставить его на почту. По возвращении моем я рассказал ему, что получал от тебя письма, но только ответа на мое не было, и удивился этому, он покраснел, и брат Платон открыл, что он потерял его. Из Архангельска же почему не писал, то и сам не умею дать отчету.

Скажу ль, что с пяти часов утра до девяти вечера бывал на работе, после должен был идти отдать отчет обо всем капитану, откуда возвращался не ранее одиннадцати часов, часто кидался в платье на постель и просыпал до следующего утра. Таким образом протекал почти каждый день, не выключая и праздников, а ежели и находилось несколько свободных минут, то они посвящаемы были дружбе и любви присутствующих.

Дружбе Константина Васильевича[38], а любви, как бы ты думал к кому… Едва смею выговорить, к…[39] Да, любезный Миша, если б я несколько более имел времени видеться с ней, тогда прощай твой бедный Павел без сердца и головы. Куда бы был тогда он годен? Вот, я думаю, главная причина, которая меня лишила удовольствия писать к тебе. Вижу, как ты нахмурился, всегда строгий и благоразумный, ты делаешь возражение — разве дружбу до́лжно забыть для любви?

Отвечаю — все то же — виноват! Но кто из нас не был молод? Кто не делал дурачеств? Дай Бог, чтоб дурачество такого роду было со мною последнее. Из Кронштадта не писал потому, что не знал, куда писать к тебе. П. Юхарин (он пришел с нами на эскадре) уверил меня, что ты кончил всю свою опись[40] и возвратишься скоро в Архангельск, и потому я решился лучше переждать до твоего возвращения. После такого чистосердечного признания неужели ты будешь так жестокосерд, что не извинишь меня и не напишешь ответа, чем истинно успокоишь меня? Всякая минута твоей медлительности будет дорого стоить мне.

Поговорим несколько, если хочешь знать, о нашей компании. Начну с того, что по приезде моем в Архангельск все свои действия — по твоим описаниям; и не ошибся, с Шеманом на другой день нашего свидания я сделался приятель, он истинно хороший человек, славный офицер, и мы с ним скоро сошлись, с князем[41] почти [сошлись], а остальных ты знаешь; из молодых было несколько хороших офицеров. Как трудно новому офицеру поступать в экипаж, где уж все друг друга знают и смотрят на пришельца довольно странными глазами. Как часто я должен был играть презабавные роли.

Например, у нас был общий чай, но что это стоило? Одного надо было убедить доказательствами истинной пользы, другого, что капитан этого хочет и он, верно, узнает, отчего расстроилось; третьего, что уж все согласились, и неужели он один откажется быть в компании всех. Таким образом составилось. Зато после я уж слишком много был вознагражден, потому что всем понравилось, и все единодушно признали, чтобы следующую кампанию иметь чай общий.

Кампания наша началась довольно неприятно, мы вытерпели на море жестокий шторм от NW, так что нижние реи были спущены; к несчастию, когда уж было погружено все, «Иезекииль» не поднял своих гребных судов и за то слишком дорого заплатил, потерял трех человек и шлюпку.

Поклонись от меня Петру Ивановичу и Елене Христофоровне Клюковым и скажи, что я очень помню их расположение.

P. S. Под парусами ничего не случилось примечательного, кроме того, что мы потеряли грот-марса-рей и презабавно — в бом-брамсельный ветер, без волнения, днем; никто не знает истинной причины, я полагаю, что кто-нибудь прежде, поднимая марса-фал, надломил. Выхожу я с седьмого до первого [часа] на вахту сменить Шемана, спрашиваю, что сдачи? Он говорит, что шлюп[42] отстает, и он по приказанию капитана взял первый риф. Марса-фал был не очень туго поднят, я спрашиваю: «Больше ничего?» В это время сломился грот-марса-рей. «А вот вам еще сдача», — отвечает он.

Но это послужило на пользу нашей дурной команде. Ветер вдруг начал свежать и скоро вогнал во все рифы, так что развело порядочное волнение. Однако мы довольно скоро исправили свое повреждение. В Шкагераке прихватил нас крепкий NW, мы зашли в Винго, и я оттуда успел съездить в Готенбург, поступил не хуже, чем в Лондоне, то есть издержал много денег. Не знаю, жалеть ли об них. Мне кажется, каждый морской офицер обязан поступать таким образом. Пробывши долгое время в море в беспрестанной деятельности, можно ли, ступивши на берег, отказать себе в чем-нибудь, что доставляет удовольствие.

В Копенгагене за противным ветром простояли три дня. В Кронштадт пришли 19 сентября, застали эскадру на рейде и, простоявши с ней до 4 октября, втянулись в гавань, где у нас был государь. Корабль ему очень понравился. Он велел все строящиеся корабли отделывать по примеру «Азова».

Вообще, кампания наша кончилась очень приятно, не было никаких неудовольствий, и офицеры между собой были очень согласны. Надо послушать, любезный Миша, как все относятся о капитане[43], как все его любят. Право, такого капитана русский флот [еще] не имел, и ты на будущий год без всяких отговорок изволь переходить в наш экипаж, и тогда с удовольствием моим ничто не в состоянии будет сравниться.

74-пушечный линейный корабль «Азов» принадлежал к типу «Иезекииль» — последней крупной серии парусных кораблей российского флота. Всего было построено 25 кораблей этого типа. «Азов», названный в честь победы Петра I над турками в 1696 г., был заложен в Архангельске 20 октября 1825 г.

Официально строителем «Азова» считался прославленный корабельный мастер А. М. Курочкин, однако он на тот момент был уже пожилым и больным человеком, и фактически работами руководил его заместитель В. А. Ершов.

Еще во время строительства «Азова», 27 февраля 1826 г., его командиром был назначен М. П. Лазарев, принявший активное участие в строительстве и улучшении корабля; одним из его ближайших помощников в этом деле был П. С. Нахимов. 26 мая того же года «Азов» был спущен на воду.

Вот уже третий лист в половине; я не знаю, кончу ли мое длинное письмо и на этом. Ты, верно, получа его, подумаешь, что оно наполнено новостями, и, не найдя ничего для тебя нового, соскучишь, читавши. Но я не виноват, любезный Миша. Когда пишу к тебе, не знаю отчего, делаюсь так разговорчив, и всегда более о себе.

Мне кажется, это тебя интересует. Впрочем, если я заблуждаюсь, то, ради Бога, не отнимай у меня этой сладостной мечты. Хочешь ли знать, как я провожу время. Начну с того, что я живу один на той же самой квартире, где я последний раз расстался с тобой; занимаю те же самые две комнаты, которые убраны просто, но с большим вкусом. Кабинет мой оставлен по-прежнему; тут каждое место, каждая вещь напоминает мне тебя, и потому я не хотел ничего переменить.

С семи часов утра до двух после полудня бываю каждый день в должности (я назначен при работах корабля, и, признаюсь, для меня это самое приятное время). В два обедаю, после обеда час положено отдохновению, а остальное время провожу за книгой, никуда не выхожу из дому. Прежде бывал у Стодольского, он в отпуску.

Брат едет с партией в Архангельск. Товарищ мой — Бутенев, с которым я жил в отпуску. Итак, видишь, что я совершенно один, очень скучно провожу время, поторопись утешить своим приездом, вытащить меня из скучного моего уединения, а то я, право, сделаюсь мизантропом.

Нового много, но, право, не вспомнишь; что у нас старое, то для тебя, может, будет новым. Вот последние новости: у нас главный командир г. Сарычев, Коробка по-прежнему флотский начальник. 21-го числа был в Кронштадте государь, осматривал порт, госпитали и казармы. Здесь много больных… Зенков едет весной в Англию и должен воротиться осенью, для улучшения кораблестроительной части. Артемьев, Харитонов и Баранов идут из нашего экипажа с партией. Прощай, помни, что ожидает ответа и более тебя преданный тебе друг

Павел Нахимов

Ухтомский в отпуску, я за него на время ревизором.

Кланяйся брату. Право, если бы я уверен был, что тебе не лень будет читать, я бы принялся еще писать. Прощай.

Боевое крещение П. С. Нахимова. Командование отдельными кораблями (1827–1845)

Отрывок из книги М. И. Богдановича «Восточная война 1853–1856 годов»

Отношения России к Турции. Восточный вопрос

Еще в XV столетии, непосредственно по водворении турок в Константинополе, возбуждаемые Оттоманской Портой крымские татары начали производить губительные набеги в Россию, а в 1591 году прошли наши южные области огнем и мечом до самой Москвы. Впоследствии возникли в Крыму раздоры и междоусобия, пользуясь коими русские не только успели оградить свои пределы от варварских нашествий, но и предпринимали сами походы в Крым, которые однако же были неудачны не столько от сопротивления татар, сколько от климатических и местных свойств северной части Крымского полуострова.

При Петре Великом русские войска овладели Азовом; но впоследствии, когда наша армия под личным начальством самого государя была окружена на Пруте в шесть раз более сильными турецкими полчищами, мы принуждены были возвратить Азов и срыть укрепления, построенные нами на низовьях Днепра и Дона.

При императрице Анне Иоанновне, Миних в челе многочисленной армии глубоко проникал в Крым, но каждый раз принужден был отступать обратно с огромной потерей в войсках от недостатка в воде и чрезмерного зноя. Победа его над турками при Ставучанах и взятие им Хотина утвердили навеки превосходство русского оружия над грозными Европе поклонниками ислама, но не доставили России никаких положительных выгод.

При императрице Екатерине Великой, победы Румянцева, завершившиеся славным Кючук-Кайнарджийским миром, открыв во всей наготе бессилие Турции, подали монархине мысль об изгнании турок из Европы и о восстановлении Греческой империи на развалинах Оттоманской Порты. Так называемый «греческий проект» сделался любимой мечтой удостоенного неограниченным доверием императрицы Потемкина.

Побуждаемый ненасытным честолюбием столько же, сколько и глубоким религиозным чувством, Потемкин горел желанием освободить от мусульман прекрасную страну, откуда православие было внесено в Россию. Первым шагом к исполнению такого гигантского плана был 8-й пункт Кючук-Кайнарджийского трактата: «Татары крымские, буджакские и кубанские признаны свободными и независимыми от всякой посторонней власти».

Спустя девять лет, когда крымский хан Шагин-Гирей отрекся за себя и свое потомство от ханского достоинства и когда Турция была принуждена отказаться от всякого притязания на Крым, эта богатая дарами природы страна сделалась достоянием России. Оттоманская Порта, однако же, долго не могла освоиться с мыслью потери Крыма и решилась снова открыть войну, последствиями которой было признание турецким правительством, по Ясскому трактату, прежних уступок и присоединение к России земель по реку Днестр.

Затем наступило затишье, продолжавшееся целые пятнадцать лет, с 1791 по 1806 год. Турция, ослабленная прежними войнами и внутренними неустройствами, оставила без внимания присоединение Грузии к Российской империи. Но несоблюдение турками условий Ясского трактата повело к новой войне, продолжавшейся несколько лет с переменным успехом, пока уничтожение турецкой армии при Слободзее Кутузовым и его же искусная дипломатия не окончили борьбу России с Турциею, накануне другой, более опасной, борьбы с Наполеоном, Бухарестским договором, отодвинувшим наши границы до нижнего Дуная и Прута.

Этот договор был свято соблюдаем императором Александром I, несмотря ни на многократные нарушения его условий турками, ни на угнетение единоверных с нами греков, имевшее последствием их восстание против Порты. Объявив себя защитником сонма представителей законной власти, Александр считал вероломством вооруженное вмешательство в пользу подданных — греков против их монарха — султана.

Ни мольбы к нему о помощи страдавшего целые века народа, ни общественное мнение России, стремившейся на избавление от неволи православных греков, ничто не могло изменить усвоенного русским монархом убеждения в несправедливости какого-либо покушения с нашей стороны против Оттоманской Порты.

Император Николай Павлович, ревнитель русской народности и православия, не мог оставаться безучастным свидетелем истребления греков. Не будучи связан, подобно своему предместнику, ни прежними обязательствами, ни влиянием внешней политики, юный монарх подавал надежду, что в нем угнетенные единоверцы найдут усердного защитника. Но ему было небезызвестно, что вякая попытка в пользу греков, сообща с прочими державами, была бы парализована абсолютизмом Австрии, равнодушием Франции и завистью Англии, и потому, оставляя до времени в стороне «греческий вопрос», как подчиненный общему вмешательству Европы, он выказывал намерение ограничиться решением других спорных дел, возникших между Россией и Портой.

Сообразно тому, он потребовал, во-первых, чтобы в Дунайских княжествах были соблюдаемы все права и преимущества, дарованные им по Бухарестскому трактату; во-вторых, чтобы освобождены были сербские депутаты, задержанные с 1820 года в Константинополе, и, в-третьих, чтобы высланы были от Порты комиссары для точного определения обоюдных границ России и Турции, на основании Бухарестского трактата.

Этот ультиматум не встретил сопротивления со стороны наших союзников: Каннинг надеялся безучастно решить «греческий вопрос», а Меттерних полагал, что греки, дерзнувшие восстать против своего законного властителя — султана, будучи лишены защиты русского правительства, падут рано или поздно под ударами турок.

Турецкое правительство, обрадованное нашим умолчанием об умиротворении Греции, выказало уступчивость по всем прочим вопросам. Но прежде еще, нежели открылись в Аккермане переговоры между уполномоченными России и Порты, подписан был в Петербурге 4 апреля н. ст. 1826 года, чрезвычайным послом великобританским Веллингтоном, прибывшим из Лондона русским послом графом Ливеном и графом Нессельроде протокол о посредничестве России и Англии по умиротворению Греции. Предложения, кои условлено было сделать турецкому правительству, ограничивались дарованием грекам свободы самоуправления, с оставлением их подданными и данниками Порты.

Этот важный документ был одобрен Каннингом 3 (15) мая, немедленно по возвращении Веллингтона в Лондон. Несмотря на обоюдное обязательство союзников — содержать протокол в тайне, он вскоре сделался известным всем прочим дворам европейским. Между тем, султан Махмуд не уклонился от принятого им намерения — уничтожить янычар и преобразовать свои вооруженные силы, несмотря на то, что в ожидании успеха этой реформы турки не имели почти никаких войск. В июне 1826 года взбунтовавшиеся янычары были частью истреблены, частью рассеяны, и тогда же приступлено к набору новой армии.

В конце 1826 года прибытие из Египта в Наваринский порт Ибрагима-паши, с сильным флотом и десантным войском, поставило греков в отчаянное положение. Падение Миссолунги, после геройской защиты, поразило ужасом приверженцев Греции, но вместе с тем усугубило их деятельность; общественное мнение во всей Западной Европе более и более склонялось на сторону греков по мере претерпеваемых ими бедствий.

Напрасно Меттерних старался отвратить опасность, угрожавшую Порте, возбуждая подозрения Англии против России и остерегая Россию и Пруссию от демагогов, которые, по словам его, покушались произвести в Греции такое же народное восстание, какие не удались им в Италии и Испании.

Вместе с тем он подавал надежду западным державам, что Австрия присоединится с России, Великобритании и Франции, изъявившим намерение умиротворить Грецию, а втайне содействовал Турции, стараясь выиграть время, необходимое для совершенного подавления греков войсками султана и Ибрагима-паши. Но эта двуличная политика удалась австрийскому канцлеру только в отношении к берлинскому кабинету.

Прочие же державы — Англия, Россия и Франция, не обращая внимания на внушения Меттерниха, заключили в Лондоне 6 июля н. ст. 1827 года трактат, условясь между собой предложить сообща свое посредничество Порте, для спасения Греции, и немедленно потребовать прекращения враждебных действий. На основании этого договора были посланы инструкции представителям союзных дворов в Константинополе в начале (в половине) августа 1827 года.

Император Николай разделял убеждения наиболее знакомых с делами Турции государственных людей — Каподистрии и Григория Александровича Строгонова. Никогда, по их мнению, Порта не находилась в таком опасном положении, как в 1827 году, когда, по уничтожении янычар, турки еще не успели сформировать новую армию, когда ежечасно готовы были восстать приверженцы старых мусульманских уставов, и когда финансы Оттоманской империи были совершенно расстроены.

Но хотя на переговорах в Аккермане турецкие уполномоченные были принуждены безусловно согласиться на все требования русского правительства, однако же эта невольная уступчивость усилила в турках ненависть к России и недоверчивость к Англии и Франции. Представления союзных резидентов в Константинополе в пользу греков по заключении лондонского трактата встретили отпор, несмотря на их объявления, что «в случае отказа в перемирии союзники будут принуждены прибегнуть к силе оружия».

Эта угроза была немедленно приведена в исполнение: эскадры Кодрингтона и Риньи в Средиземном море получили подкрепления; адмиралу Сенявину, стоявшему с русской эскадрой в Портсмуте, повелено отрядить контр-адмирала графа Гейдена, с четырьмя линейными кораблями, четырьмя фрегатами и двумя бригами, в Средиземное море. Инструкции, данные Гейдену, отличались крайней умеренностью: цель отправления его эскадры ограничивалась покровительством русской торговле в Архипелаге[44] и соблюдением строгого нейтралитета в войне между турками и греками.

Но впоследствии граф Гейден получил предписание на случай если Порта отвергнет посредничество союзных держав — действовать сообща с английской и французской эскадрой, не дозволяя высылать в море из Турции и Египта войска против греков. Результатом этих распоряжений было морское сражение 8 (20) октября 1827 года в Наваринской бухте, где союзники истребили турецко-египетский флот; там погибли лучшие моряки Оттоманской Порты.

Эта битва довершила слабость турецких вооруженных сил и казалась предвестием падения монархии султанов. Если бы турецкое правительство вполне сознало угрожавшую ему опасность после сражения при Наварине и согласилось заключить перемирие с греками, признав автономию Греции под верховным владычеством Порты, то могло бы избежать войны. Но вместо того на вопрос союзных министров, предписано ли было султаном Ибрагиму-паше нарушить конвенцию 14 (26) сентября и считает ли Порта наваринское столкновение поводом к войне, рейс-эфенди (турецкий министр иностранных дел) отвечал, что «паша не получал никаких приказаний, которые давали бы ему право заключить такую конвенцию».

Вслед за тем рейс-эфенди объявил, что «Порта согласится возобновить дружественные сношения с тремя державами только тогда, когда они вознаградят нанесенные ими убытки и откажутся от всякого вмешательства в дела Турции». На совещании с французским посланником Гильемино рейс-эфенди, желая поселить раздор между союзниками, сказал, что «может быть, Порта согласится принять посредничество двух западных держав, устранив третью державу, с которою надеется управиться».

На все убеждения союзных министров по поводу Греции, турецкие сановники отвечали, что «греческий вопрос, как одно из внутренних дел государства, может быть решен только волей султана», и что «они, со своей стороны, не в состоянии обещать ничего, кроме восстановления в Греции прежнего порядка, потому что всякое домогательство изменить положение райев (иноверцев) несообразно с исламизмом». Союзные уполномоченные, убедясь в невозможности преодолеть упорство турок, оставили Константинополь; но еще до отъезда их Порта обнаружила враждебное расположение против трех держав, изгнав всех их подданных из столицы и других городов Турции.

Несколько дней спустя, более шестидесяти аянов (правителей округов), созванных из Румелии и Анатолии в Константинополь, получили манифест, которым правительство вызывало дикий фанатизм мусульман против христиан, и в особенности против русских. Тогда же Диван призвал к оружию на защиту ислама племена курдов и друзов и открыл сношения с разбойниками-лезгинами в надежде на содействие персиян. Но заключение мира в Туркманчае 9 (21) февраля 1828 года, положив конец войне России с Персией, дозволило нам обратить против турок армию, стоявшую в Закавказье.

Участие же Австрии, на которую возлагали упование турецкие дипломаты, ограничилось дружеским советом — даровать грекам амнистию и согласиться на предложенное союзниками перемирие. Поскольку, между тем, обе западные державы продолжали переговоры с Портой об освобождении Греции, не приступая после Наваринской битвы к решительным мерам для достижения своей цели, то император Николай, получив сведение о враждебном России воззвании турецкого правительства, решился поддержать свои требования силой оружия.

Известив о том союзные державы, государь дал им торжественное уверение, что он не желает расширить пределы России на счет Турции, а домогается единственно вознаграждения за убытки, понесенные его подданными, и признания Портою нерушимости заключенных с ней трактатов.

Таким образом, коалиция трех держав, имевшая целью умиротворение Греции, обратилась в борьбу России с Портой. В первую кампанию (1828 г.) русские войска овладели Браиловым и Варной; во вторую (1829 г.) перешли через Балканы, заняли Адрианополь и приблизились на сто двадцать верст к столице султанов; но, потеряв от неблагоприятных климатических свойств театра войны значительную часть вооруженных сил и оставя еще бо́льшую в госпиталях, считали в своих рядах не более тридцати тысяч человек, из коих пришлось отделить треть против скодринского паши, шедшего с 30-тысячным корпусом из Албании в тыл нашей армии.

В таких обстоятельствах дальнейшее наступление к сильно укрепленному и занятому по меньшей мере пятьюдесятью тысячами вооруженных турок Константинополю было предпринято Дибичем не для действительного покушения овладеть сим городом, а с тою целью, чтобы устрашив неприятеля, побудить его к заключению мира. Русский главнокомандующий искусно воспользовался столько же неведением турок о силе наших войск, преувеличенной молвою, сколько и влиянием на Диван европейских держав, не желавших довести дело до последней крайности и подвергнуть мщению турок христианское население Константинополя.

Оттоманская Порта устрашилась призрака армии, которой главные силы, не превосходившие числом пятнадцати тысяч человек, оставляли ежедневно за собою по нескольку сот больных, и поспешила заключить мир. По условиям трактата, подписанного уполномоченными воюющих держав 2 (14) сентября 1829 года в Адрианополе, поставлена граница в Европе по рекам Пруту и нижнему Дунаю, а в Азии — по черте, проведенной таким образом, чтобы город Ахалцых и крепость Ахалкалаки остались от нее на севере (т. е. во владении России) в расстоянии не ближе двух часов пути. Дунайским княжествам предоставлены: свобода богослужения, совершенная безопасность, независимое управление и право беспрепятственной торговли.

Подтвержден отдельный акт, приложенный к V статье Аккерманской конвенции, на основании коего постановлено возвратить Сербии шесть округов, отторгнутых от сей области. Объявлено плавание через Константинопольский канал и Дарданелльский пролив свободным для купеческих судов, как русских, так и всех прочих держав, состоящих в дружбе с Оттоманской Портой. Наконец, Порта изъявила совершенное согласие на постановления договора, заключенного в Лондоне 24 июня (6 июля) 1827 года между Россией, Великобританией и Францией об освобождении Греции[45].

Адрианопольский трактат, по которому Порта была принуждена согласиться на все требования России, не вознаградил ни наших военных издержек, ни ужасного урона, понесенного нашими войсками в кампании 1828 и 1829 годов. По прибытии в Адрианополь, русская армия, победоносная на всех полях сражений, но истощенная повальными болезнями, состояла из одних лишь кадров. Хотя и трудно исчислить вполне потери наших войск, однако же можно почти безошибочно определить число умерших (не считая павших в боях) в первую европейскую кампанию — 28 000 и во вторую — до 57 000 человек.

Ежели император Николай в первые годы своего царствования и увлекался надеждою осуществить заветную мечту своей великой прародительницы Екатерины — изгнания турок из Европы, то результаты войны 1828 и 1829 годов, без сомнения, убедили русского монарха в трудности такого предприятия. Полагая, что уже наставал конец оттоманскому владычеству в Константинополе, он ожидал этой катастрофы не с надеждою воспользоваться наследием Порты, а с опасением последствий внезапной смерти больного человека, как называл государь в короткой беседе Турцию.

И действительно, со времени Адрианопольского мира, в продолжение многих лет император Николай не только не содействовал постепенному разложению Оттоманской Порты, но даже, напротив того, поддерживал ее существование. Имея в виду слова Веллингтона, что «легко было бы устроиться с Турцией, если б было два, а не один Константинополь», русский монарх не хотел иметь вместо турок каких-либо других, более опасных соседей, и потому два раза явился защитником Порты от нападений ее мятежного вассала — паши египетского.

Признательность турецкого правительства выразилась заключением в 1833 году оборонительного трактата, на восемь лет, в Ункяр-Искелесси (близ Скутари), на основании которого Россия обязалась содействовать Порте, в случае надобности, таким количеством вооруженных сил, какое обе стороны признают нужным, а Оттоманская Порта, взамен помощи войсками, обещала не дозволять никаким иностранным военным кораблям входить в Дарданелльский пролив, под каким бы то ни было предлогом. Когда же, после поражения турецкой армии от Ибрагима-паши при Низибе и по смерти султана Махмуда сами турки отчаивались в спасении Оттоманской империи, Россия, оставив без внимания исключительные выгоды, ей предоставленные Ункяр-Искелесским трактатом, вошла в соглашение с великобританским, австрийским и прусским дворами на счет ручательства в целости владений Турции.

По конвенции, заключенной в Лондоне 3 (15) июля 1840 года, было условлено, чтобы союзные державы ввели в Босфор и Дарданеллы такое количество военных судов, какое потребуется султаном для защиты его столицы. В следующем году заключена в Лондоне теми же державами, к которым присоединилась и Франция, другая конвенция, по условиям которой подтверждено древнее правило Оттоманской империи закрыть для всех военных судов, какой бы то ни было иностранной державы, проход чрез проливы Босфор и Дарданеллы.

По достижении общей цели — неприкосновенности владений Порты, возобновилось соперничество Англии с Россией. Хотя с обузданием властолюбивых замыслов египетского паши наступило на Востоке спокойствие, прерываемое лишь изредка внутренними волнениями разноплеменных подданных Турции, однако же нетрудно было предвидеть, что достаточно было самой маловажной причины для возбуждения общей войны…

Письмо П. С. Нахимова М. Ф. Рейнеке о морском сражении в Наваринской бухте

4 ноября 1827 г.,

Мальта, на корабле «Азов»

Ты, верно, на меня очень сердишься, любезный друг Михайло Францевич, что я, имея случай писать из Англии, не написал тебе. Но со мной так много случилось на этом переходе[46] неприятного, что письмо мое ничем иначе не могло быть наполнено, как одними огорчениями, и потому я решился не писать. Увидевшись с Аполлоном Ивановым, расспроси его, он тебе расскажет все. Из Англии же составлю тебе полный журнал нашего плавания и всех происшествий, которые с нами случились.

1 августа отдан был приказ от адмирала Сенявина, что 4 корабля, 4 фрегата, корвет и 2 брига должны поступить под команду гр. Гейдена и идти в Средиземное море. Ему было предписано стараться возможно скорее соединиться с английскими и французскими флотами для воспрепятствования египетскому и турецкому флоту высадки войск в Морею[47]. Ты можешь вообразить, каким нетерпением горели мы выйти скорее в море. Наконец, 8 августа снялись. Свежий попутный ветер нас подхватил; сколько возможно пользуясь им, в пять дней долетели до мыса Св. Винцента.

Оставалось на одни сутки переходу до Гибралтара, уже начинали мечтать, что скоро достигнем цели своих желаний. Но, как нарочно, штили и противные ветры продержали нас очень долго, не впуская в Средиземное море. 24 августа прошли Гибралтар. С сего числа ветер во все время нам не благоприятствовал, и все переходы наши были весьма несчастливы. 10 сентября пришли в Палермо, простояли девять дней. Что оказать тебе о Палермо? Что я довольно весело провел время, осматривал все достойное замечания, но не нашел и половину того, что описывает и чем восхищается Броневский[48].

Я забыл тебе сказать, что за несколько дней перед приходом нашим в Палермо погиб несчастный Домашенко жертвою своего великодушия (он перепросился в Англии к нам на корабль). Был очень свежий ветер с дождем и жестокими порывами, волнение развело огромное. В один из таких порывов крепили крюйсель. Матрос, бывший на штык-болте, поскользнулся и упал за борт. Домашенко в это время сидел в кают-компании у окна и читал книгу, вдруг слышит голос за кормой, в ту же секунду кидается сам из окна за борт, хватает стул, прежде брошенный, плывет с ним к матросу и отдает ему оный, сам возле него держится без всего на воде (как жаль, что он не схватился вместо стула за бочонок, который тут же был брошен, тогда, может быть, они оба были спасены).

Все возможное было употреблено к спасению их; шлюпка хотя с большою опасностью, но весьма скоро была опущена и уже совсем подгребала к ним, как в пяти саженях от шлюпки пошли оба на дно. О, любезный друг, какой великодушный поступок! Какая готовность жертвовать собой для пользы ближнего! Жаль, очень жаль, ежели этот поступок не будет помещен в историю нашего флота, а бедная мать и родные не будут награждены, которые им только и держались.

В Палермо получили известие, что в Мессине ожидает нас курьер с депешами от нашего двора, и для того зашли туда на несколько часов, но противный ветер продержал нас три дня. В Мессине надо восхищаться природой, больше ничего интересного я не нашел. Депеши наши заставляли нас как можно скорее соединиться с английским и французским флотами, но так как мы ничего не знали, где они находятся, то, снявшись из Мессины 25 сентября, адмирал с эскадрою пошел в Зант — один из Ионических островов, принадлежащий англичанам, а фрегат «Константин» отправил в Мальту, чтобы узнать, не там ли стоит английский адмирал, и известить его о нашем прибытии.

1 октября на меридиане Занта встретили мы английский флот, состоящий из 3 линейных кораблей, 4 фрегатов, 4 шлюпов и одного катера, которым командовал вице-адмирал Кодрингтон. Наш адмирал сейчас поехал к нему для переговоров, и он объявил ему, что он нас давно ожидал, что прежде еще нашего прибытия турецкий и египетский флоты прорвались из Кандии в Морею и стоят в порте Наварин, что флот их составляют 3 линейных корабля, 5 двухдечных фрегатов, 13 больших фрегатов от 60 до 36 орудий, 30 корветов, 19 бригов, 31 транспорт с десантом и провизиею, которые почти все вооружены (десанта, кроме настоящих корабельных команд, до пяти тысяч), и 7 брандеров; что он имел переговоры с Ибрагим-пашою, сыном египетского паши, главнокомандующим сухопутными и морскими силами; требовал от него от имени трех дворов в силу Лондонского трактата, чтобы он непременно оставил Наварин и возвратился обратно в Александрию и что в противном случае дойдет дело до неприятельских действий (Лондонский трактат состоит в том, что три двора — русский, английский и французский — согласились восстановить Грецию, избегая, сколь возможно, неприятельских действий с турками, и для того послали свои флоты к берегам Морей и в Архипелаг[49], чтоб только препятствовать и не дозволить туркам делать нападений на греков).

На что тот отвечал, что он сам собою не может решиться, но пошлет бриг в Константинополь испросить разрешение и до тех пор, пока оный не возвратится, не будет ни высаживать войск на берег, не вышлет ни одного судна в море. Что ему было и дозволено. Но не прошло еще трех дней после того, как коварный Ибрагим изменил своему слову, английский адмирал, имея недостаток в воде, нарочно ночью, чтоб не дать заметить своего отсутствия, спустился к острову Зант. Но Ибрагим, узнавши, сейчас вышел со своим флотом из Наварина и полетел в Патрас — порт Мореи, лежащий от Наварина к северу и занятый турками.

Кодрингтон, будучи извещен чрез своих крейсеров, немедленно вышел из Занта, догнал его и заставил воротиться обратно в Наварин без всяких неприятельских действий. Он [Кодрингтон] получил также разные письма от греческого правительства, в которых они жалуются, что Ибрагим, высадя войска, делает разные неистовства и истребляет все виноградные и фиговые деревья, находящиеся в окрестностях Наварина.

И потому Кодрингтон предложил, когда придет французский флот, крейсирующий отсюда недалеко к О, собраться трем адмиралам, написать к Ибрагиму и требовать от него решительного ответа. Тем кончилось первое свидание нашего адмирала с английским. С сего числа мы поступили под команду английского адмирала.

На другой день пришел французский флот, состоящий из 3 линейных кораблей, 2 фрегатов, 1 брига и шхуны, которым командовал контр-адмирал де Риньи. Немедленно наш и французский адмиралы были потребованы для совещания. Они решили послать ноту к Ибрагиму, в которой упрекали его в вероломном нарушении данного им слова и требовали, чтоб он немедленно оставил Наварин и возвратился обратно в Александрию.

Но он не принял ноты под предлогом, будто его самого нет в Наварине, а без него никто не смеет принять оную. Итак, ты видишь, что турки никак не хотели иметь дружественных сношений. Что оставалось делать? Каким образом заставить их выполнить требование наших дворов? Очевидно, что, блокируя Наварин в зимние месяцы, они легко могли прорваться и рассадить свои войска по разным островам, принадлежащим Морее.

Оставалось одно средство: войти в Наваринскую гавань и через грозное присутствие соединенных эскадр предупредить кровопролитие. Вследствие чего 7 октября от английского адмирала отдан был следующий приказ:

«Правила, коими должен руководствоваться соединенный флот при входе в Наварин.

Известно, что те из египетских кораблей, на коих находятся французские офицеры, стоят более на SO, а потому желание мое есть, чтобы е. пр-во г. контр-адмирал и кавалер Риньи поставил эскадру свою противу их кораблей, и как следующий к ним есть линейный корабль с флагом на грот-брам-стеньге, то я со своим кораблем “”Азия” намерен остановиться против него с кораблями “Генуя” и “Альбионом”. Касательно же российской эскадры, то мне бы желательно было, чтобы контр-адмирал гр. Гейден поставил оную последовательно близ английских кораблей.

Российские же фрегаты, в таком случае, могут занять турецкие суда вслед за сим; оставшиеся английские фрегаты займут те из турецких судов, которые будут находиться на западной стороне гавани в противоположении английским кораблям, а французские фрегаты займут те из турецких фрегатов и прочих судов, которые находиться будут противу французских кораблей.

Ежели время позволит, прежде нежели какие-либо неприятельские действия будут сделаны со стороны турецкого флота, судам стать фертоинг со шпрингами, привязанными к рыму каждого якоря. Ни одной пушки не должно быть выпалено с соединенного флота прежде, нежели будет на то сигнал. Разве только в таком случае, что откроют огонь с турецкого флота, в таком случае те из турецких судов должны быть истреблены немедленно.

Корветы и бриги находятся под командою капитана Фелос, командира фрегата “Дартмут”, для отводу брандеров на такое расстояние, чтобы они не могли вредить которому-либо из судов соединенного флота».

В случае же настоящего сражения и могущего случиться какого-либо беспорядка советую привести себе на память слова Нельсона: “Чем ближе к неприятелю, тем лучше”».

Я нарочно здесь поместил приказ. Он покажет тебе все распоряжения насчет атаки. Посылаю также и план сражения, из которого ты все яснее можешь видеть. Мы должны были ожидать, что Ибрагим нас примет не совсем ласково, и потому вход в Наварин казался многим даже сумасбродством. Представь себе вход шириною менее мили; по обеим сторонам оного были устроены крепости, которые имели 125 больших орудий. 30 из оных действовали в центр губы, а остальные обращены на вход; войдя же, ты должен сражаться с гораздо многочисленнейшим флотом, лежащим фертоинг со шпрингами в виде полумесяца, совершенно готовым принять неприятеля.

Но было решено идти, и 8 октября в час пополудни с английского адмиральского корабля был сделан сигнал спуститься в две колонны в Наварин и приготовиться атаковать неприятеля. Наветренную колонну составляли английские и французские флоты, передовым кораблем колонны был вице-адмиральский корабль. А подветренную — российский флот, передовым кораблем коего был наш корабль. Но мы не могли хорошо построить сего ордера, ибо французы, будучи под ветром нашей колонны, стали выстраиваться и входить в наветренную и тем задержали нас очень много, отчего мы более прочих потерпели, как увидишь впоследствии.

Когда вице-адмиральский корабль стал подходить к гавани, тогда турецкий офицер, сопровождаемый переводчиком, приехал к нему на корабль сказать, что Ибрагим-паша не оставил приказаний касательно дозволения входа союзной эскадры в порт, и потому он требует, чтобы адмирал не шел. На сие адмирал отвечал, что он пришел не получать, а отдавать приказания и что после вероломного нарушения данного слова Ибрагимом он истребит весь флот, если [хоть] один выстрел будет сделан на союзников.

В 2 часа 25 минут английский флот прошел крепости и стал на своем месте на якорь. Ни одного выстрела не было сделано по ним ни с крепостей, ни с флота. Но когда английский фрегат «Дартмут» подошел к неприятельскому брандеру и послал на него шлюпку для отвода в безопасное место для соединенного флота, тогда с оного открыли оружейный огонь по шлюпке, что и произвело взаимооборонительный ружейный же огонь с оного фрегата и французского под контр-адмиральским флагом «Сирена», проходившего в это время мимо него.

Вскоре после сего оный брандер загорелся. Тогда с египетского передового фрегата открыли пушечный огонь по французскому контр-адмиральскому фрегату, который в ту же секунду возвратил ему оный. В это время корабль наш был в самом входе против крепостей, с которых и всего турецкого флота был открыт огонь, на который мы немедленно отвечали, и тогда сражение сделалось общим.

Таким образом мы прошли всю левую турецкую линию, коей весь огонь был обращен на нас и которой мы, проходя, взаимно возвращали свои выстрелы. В 3 часа мы положили якорь в назначенном месте и повернулись шпрингом вдоль борта неприятельского линейного корабля и двухдечного фрегата под турецким адмиральским флагом и еще одного фрегата. Открыли огонь с правого борта. Надобно тебе сказать, что «Гангут»[50] в дыму немного оттянул линию, потом заштилил и целым часом опоздал прийти на свое место.

В это время мы выдерживали огонь шести судов, и именно всех тех, которых должны были занять наши корабли. О, любезный друг! Казалось, весь ад разверзся перед нами! Не было места, куда бы не сыпались книпели, ядра и картечь. И ежели бы турки не били нас очень много по рангоуту, а били все в корпус, то я смело уверен, что у нас не осталось бы и половины команды. Надо было драться истинно с особенным мужеством, чтоб выдержать весь этот огонь и разбить противников, стоящих вдоль правого нашего борта (в чем нам отдают справедливость наши союзники).

Когда же «Гангут», «Иезекииль» и «Александр Невский» заняли свои места, тогда нам сделалось несравненно легче. Вскоре после сего пришел еще французский корабль «Бреславль», не нашедший в своей линии места, стал на якорь у нас под кормой и занял линейный корабль, совершенно уже обитый нами. Тогда, повернувшись всем лагом к фрегатам, мы очень скоро их разбили.

Они обрубили канаты, и их потащило к берегу, но вскоре один из них загорелся и был взорван на воздух, другой, будучи в совершенно избитом состоянии, приткнулся к мели и ночью турками сожжен. «Бреславль» также очень скоро заставил замолчать своего обитого противника (действия нашего корабля можно применить и ко всем другим судам соединенного флота с большею или меньшею разностью).

В 6 часов кончилось сражение совершенным истреблением всего турецкого и египетского флота. В продолжение сражения взорвано на воздух до 15 судов, не включая 7 брандеров. И я не понимаю, как ни одно судно из соединенного флота не сгорело во время сражения. До 6 судов было взято в плен. Остальные, будучи совершенно избиты, все рубили канаты, кидались на берег и там в продолжение ночи и следующего дня себя сжигали.

Ночь была ужаснее самого сражения. В беспрестанном ожидании новых нападений всю ночь стояли по пушкам, беспрерывно видели горящие и взрывающиеся на воздух суда так близко, что, стоявши наверху, чувствуешь довольно сильный жар.

В 12 часов видим большое военное судно, идущее прямо на нас. Окликаем — не подает голосу. Мы сейчас догадались, что он идет с тем, чтоб сцепиться с нами и зажечь себя. Но что делать? Ни одной не имеем целой шлюпки, которую могли послать абордировать его и потом отбуксировать. Он прошел нас и сцепился с «Гангутом», с которого вскочили на него, изрубили находившихся несколько человек турок, не успевших еще зажечь оного. Остальная половина ночи была гораздо покойнее.

На другой день турки, опасаясь, что мы будем брать в приз избитые нами суда, беспрестанно продолжали их жечь. Но адмиралы написали письмо к Ибрагим-паше, упомянув в оном, что эскадры союзных держав вошли в Наварин без неприятельских видов, но единственно, чтобы возобновить предложения, кои они поставили себе долгом привести в исполнение, то и не имеют намерения истреблять остальных судов турецкого флота, после того как получили столь полное удовлетворение за первый выстрел, который турки осмелились сделать по союзным флотам, и потому они извещают Ибрагим-пашу, турецких адмиралов и других начальников, что если [хоть] одно ядро будет выпалено по какому-либо судну или шлюпке, принадлежащим союзному флоту, то они немедленно истребят все остальные турецкие суда, равно как и укрепления Наварина, и что всякое новое неприятельское действие они почтут настоящим объявлением войны со стороны Порты против союзных держав, но что, напротив того, если турецкие начальники, признав безрассудность открытия огня, ими учиненную, прекратят все неприятельские действия, то дружественные отношения, единственно ими нарушаемые, снова возобновятся.

8 (20) октября 1827 г. в Наваринской бухте Ионического моря на юго-западном побережье полуострова Пелопоннес произошло морское сражение между объединенной эскадрой России, Британии и Франции — с одной стороны, и флотом Турции и Египта — с другой. Сражение продолжалось 4 часа и закончилось полным разгромом турецко-египетского флота. Турки и египтяне потеряли около 60 кораблей, тогда как союзники — ни одного.

В Наваринском сражении особо отличился «Азов» под командованием М. П. Лазарева. Флагманский корабль российской эскадры уничтожил пять турецких кораблей. В ходе битвы «Азов» получил 153 попадания, из них семь пришлись ниже ватерлинии. Полностью отремонтирован и восстановлен «Азов» был только к марту 1828 г.

На сие письмо не последовало прямого ответа, но Тагир-паша, начальствующий над турецкою частью флота (который дрался против нашего корабля), приехав на «Азию», обещался касательно оставшихся судов, что никаких неприятельских действий с оных не будет учинено, но что, не имея влияния на сухопутные войска и крепости, он не может ручаться за их поступки.

Союзные эскадры оставались в Наварине до 13 октября, которого числа отправились в море, не претерпев более ни малейшего вреда.

О, любезный друг! Кровопролитнее и губительнее этого сражения едва ли когда флот имел. Сами англичане признаются, что ни при Абукире, ни при Трафальгаре ничего подобного не видали. Потерю турок полагают до 5 тысяч […]:

На нашей эскадре убитых офицеров — 2, лейтенант Куприянов и мичман Жадовский. Тяжело раненых — 2, и оба с нашего корабля. Шеман — в голову и немного поврежден правый глаз, однако же поправляется очень хорошо. Бедный Бутенев потерял правую руку по самое плечо. Надо было любоваться, с какой твердостью перенес он операцию и не позволил себе сделать оную ранее, нежели сделают марсовому уряднику, который прежде него был ранен. Есть еще, но о них не стоит писать, потому что легко ранены. Я не понимаю, любезный друг, как я уцелел. Я был наверху, на баке, у меня было 34 человека, из которых шестерых убило и 17 ранило, меня даже и щепкой не тронуло.

Корабли наши очень много потерпели, в особенности наш. Нам надобно все новые мачты, стеньги, нижние реи, надобно переменить многие перебитые бимсы, кницы, заделать пробоины, и прочее. Надобно почти весь новый стоячий такелаж, многие нижние ванты и штаги перебиты даже в нескольких местах. Ты посмотрел бы, любезный Миша, какая у нас была работа в продолжение пяти дней, которые мы оставались в Наваринской гавани.

Нужно было все мачты, нижние реи укреплять шкалами, переменить стеньги, паруса, исправлять такелаж, заделывать пробоины, многие перебитые борта заделывать вовсе и тому подобное, но при всем том наши мачты были так худы, что брам-стеньг мы не смели поднять. На переходе нашем в Мальту ничего интересного с нами не случилось, кроме, что в один довольно сильный шквал мы потеряли наш подбитый грота-рей и подняли вместо стеньги брам-стеньгу и вместо грота-рея — марса-рей и под таким вооружением доплелись к 27 октября в Мальту, где уже нашли английского адмирала со своей эскадрой. Теперь стоим спокойно здесь, исправляем понемногу повреждения и ожидаем дальнейших приказаний.

Не хочешь ли прочесть приказ, отданный английским адмиралом после сражения в Наваринской гавани:

«Корабль “Азия” в Наварине.

Прежде нежели соединенная эскадра оставит место, ознаменованное ею столь решительной победой, главнокомандующий поставил себе приятною обязанностью изъявить всем гг. офицерам и нижним чинам, на эскадрах сих находящимся, высокое свое понятие о чрезвычайной храбрости и деятельности их, очевидцем коих он был 8 октября. Он совершенно уверен, что ни в каком флоте, принадлежащем даже одной и той же нации, не могло быть оказано более единодушия в действии, как то ознаменовано было на эскадрах трех наших союзных держав в сем кровопролитном и гибельном для неприятеля сражении.

Он в особенности приписывает сие славным подвигам своих сподвижников, гг. контр-адмиралов, подвиги которых послужили примером многим кораблям их к столь скорому и искреннему вспоможению, доставленному от одного другому в самом жару и смятении сражения. Таковое единодушие к общей цели, таковое хладнокровие и храбрость среди сильного огня и столь примерная точность в действии орудиями была следствием одержанной победы над благоразумно приуготовленным в превосходнейшей силе неприятелем и кончилось тем, что турецкий и египетский флоты получили должное наказание за неисполнение данного ими обещания.

Надменный Ибрагим-паша обещался не оставлять Наварин и не препятствовать действиям союзного флота, но бесчестно изменил данному им слову. Союзные же начальники дали обещание истребить турецкий и египетский флоты, ежели хоть один выстрел будет сделан по которому-либо из их флотов, и с помощью храбрых тех людей, коими счастье они имели командовать, в полной мере исполнили обещание свое. Из 60 военных судов, флот их составляющих, остался один только фрегат и до 15 мелких судов, и те в таком положении, что едва ли когда в состоянии будут вступить под паруса.

Таковая победа не может быть одержана без пожертвования жизнью многих людей, и главнокомандующий в полной мере соболезнует о потерях некоторых из лучших и храбрейших воинов, флот наш составляющих. Одно лишь утешение находит он в том, что они пали, исполняя долг свой в избавлении страждущего человечества.

Главнокомандующий изъявляет искреннюю свою признательность высоким своим сподвижникам, гг. контр-адмиралам за благоразумное и отличное управление своими эскадрами, а также капитанам, офицерам и нижним чинам за точное исполнение возложенных на них обязанностей и мужество, с которым истребили они своих противников».

Ну вот тебе, любезный Миша, полное описание всего нашего плавания и всех происшествий, случившихся с нами. Очень рад, что успел написать тебе письмо. Ах, зачем ты не можешь разделить с нами нашей победы? Зачем судьба играет нами так своенравно, что мы при сильном желании быть вместе бываем всегда разлучены.

Я не пишу к Панферову, ради Бога, извини меня перед ним; писавши к нему, сделай ему выписку из моего письма и отошли. Я знаю, что он будет на меня сердиться, но что ж делать? Право, я не имею времени. Кланяйся Станицкому, Алексею Михайловичу Трескину, Подушкину, Гебауеру и Аполлону Иванову. Попроси Аполлона Иванова, увидевшись с ним, чтобы он поклонился от меня хорошему моему приятелю Антоньеву и сказал бы ему, что я очень жалею, что он не может разделить с нами нашей славы.

Прощай, любезный Миша, не забудь истинно, всей душой тебе преданного друга.

Павел Нахимов

P. S. Пишу к тебе с Траверсе. Он едет курьером с подробным донесением, в каком положении находятся наши суда.

Я позабыл тебе оказать, что план, который тебе посылаю, не совсем верен. Фрегаты, хотя и поставлены в линию, но это совсем не их места, и вообще, они не так хорошо действовали, как корабли. Когда увижусь с тобой, тогда сам все на плане поясню. Я ничего тебе не сказал о малом отряде, который назначен был для отвода брандеров; он действовал превосходно во время сражения. Английский и французский адмиралы потеряли бизань-мачты.

Корвет «Гремящий» совсем не был в деле, ему было приказано держаться у входа до тех пор, пока его не потребуют. О, любезный друг, я до сих пор не знал цены нашему капитану[51]. Надобно было на него смотреть во время сражения, с каким благоразу-мием, с каким хладнокровием он везде распоряжался. Но у меня недостанет слов описать все его похвальные дела, и я смело уверен, что русский флот не имел подобного капитана.

Прощай еще раз, не забудь преданного тебе Павла Нахимова.

Не пишу тебе, куда писать ко мне, потому что не знаю, где мы будем, но ты, если можешь, повидайся с маркизом[52]; он, верно, доставит тебе случай писать ко мне.

Кланяйся братьям, я к ним пишу в письме брата Платона Степановича.

Еще два слова: бриги наши не пришли. Желаю тебе кончить счастливо свою опись[53].

Да, уговор дороже всего: письма моего не показывай никому, потому что я наделал так много ошибок, что самому совестно, а времени имею так мало, что, ей-богу, некогда даже прочесть. Прощай.

Из списка участников Наваринского сражения, представленных командующим эскадрой в Средиземном море вице-адмиралом Л. П. Гейденом к награждению

13 ноября 1827 г.

Кто именно / Представление командиров, кто какое сделал отличие / Мнением моим полагаю наградить

… Павел Нахимов — кавалер ордена Св. Владимира 4-го класса / Находился при управлении парусов и командовал орудиями на баке, действовал с отличною храбростию и был причиною двукратного потушения пожара, начавшегося было от попавших в корабль брандскугелей… / Следующим чином и орденом Св. Георгия 4-го класса

Контр-адмирал[54] гр. Гейден

Резолюция Николая I: «Дать»[55].

Рапорт Л. П. Гейдена А. В. Моллеру о взятии кораблем «Иезекииль» турецкого корвета «Восточная звезда»

17 мая 1828 г., № 509 корабль «Азов» на рейде в порте Порос

Командир корабля «Иезекииль» капитан 1 ранга Свинкин, крейсирующий у Наварина и Модона, от 21-го минувшего апреля мне донес, что вышедшую из Модона турецкую военную корвету, отправляющуюся в Александрию, он задержал согласно моего предписания по поводу тому, что турки вывозят из Мореи в Турцию греческих подданных. Корвета сия за несколько времени пред ее выходом из Модона пришла в оный из Александрии и пропущена была в Модон французскими крейсерами. По опросе сей корветы оказалось, что она идет в Александрию с больными и ранеными турками, которых имелось на оной с ее экипажем более 600 человек, и между ими одиннадцать греческих детей обоего пола, отправляемых в Александрию.

Капитан Свинкин, оставя на корвете принадлежащих оной капитана, офицеров и 60 человек прочих турок, отослал всех остальных на берег и отдал их Ибрагим-паше, а корвету прислал ко мне в Эгину, где она и теперь находится. Греческие же подданные сданы гр. Каподистрии.

Так как я имею достоверное сведение, что сухопутные силы наши пере-шли через Прут, то и заключаю, что война Оттоманской Порте объявлена, а потому мнением моим полагаю означенную турецкую корвету удержать совсем при эскадре е. и. в., командованию моему вверенной. Турецких подданных, на корвете состоящих, я приказал сдать греческому правительству на размен их с греками, в плену у турок находящимися.

О чем в. пр-ву честь имею донести.

Вице-адмирал гр. Гейден

Резолюция Николая I: «Корвет считать взятым и переименовать “Наварином”, причислить к Балтийскому флоту». [7 августа 1828 г.]

Рапорт Л. П. Гейдена[56] начальнику морского штаба контр-адмиралу А. С. Меншикову о назначении П. С. Нахимова командиром корвета «Наварин»

16 июня 1828 г.

В дополнение к рапорту моему от 17 мая за № 509 о взятии турецкого корвета сим честь имею донести в. с-ти, что по внимательном осмотре оного найден он почти новым, длиною по гондеку 123 фут., построенным из лучшего дубового лесу и в подводной части медного скрепления, так что при должном присмотре корвет сей может служить, по крайней мере, еще 25 лет. Артиллерия же на оном находится в лучшем состоянии и состоит из шестнадцати 18-фунтового калибра карронад чертежа Конгрева и четырех пушек 12-фунтового калибра также английского литья.

В уважение таковых обстоятельств и красоты корпуса, по коей он действительно может почесться одним из лучших военных судов сего ранга, я признал оный совершенно полезным для службы е. и. в., и потому, оставив корвет сей при прежнем его названии «Восточная звезда», я отправил оный для исправления в Мальту, как по внутреннему расположению, так и по части рангоута и парусов, которые после бывшего в Наварине сражения находятся в весьма худом состоянии.

Командиром же на сей корвет я назначил капитан-лейтенанта Нахимова, как такого офицера, который по известному мне усердию и способности к морской службе в скором времени доведет оный до лучшего военного порядка и сделает его, так сказать, украшением вверенной мне эскадры, на оставлении при коей я покорнейше прошу в. пр-во испросить высочайшего согласия, равно как и на утверждение капитан-лейтенанта Нахимова командиром оного[57].

Вице-адмирал гр. Гейден

Из «Исторического журнала русской эскадры в Средиземном море» о плавании корвета «Наварин» в составе эскадры в 1828–1829 гг.

[1831 г.]

4 мая 1828 г. В два часа прибыл сюда фрегат «Константин», а с ним и турецко-египетский корвет с 66 человеками турок и ваххабитов, прочие же высажены на берег крепости Карона. Лейтенант Бодиско с командою 60 человек, на нем бывшею, для выдерживания карантина переведены на берег острова Эгины, с коими, равно фрегатом и корветом, запрещено до разрешения всякое обращение.

Благоразумнейшая мера предосторожности почтеннейшего начальника нашего, отечески пекущегося о безвредном состоянии высочайше вверенной начальствованию его эскадры, ибо известное невежество [и] краснодушие турок и других азийских народов противу эпидемических, толико гибельных болезней требовали самовеличайшего его бдения и осторожности…

19 мая 1828 г. Е. с-во[58], признав взятый турецко-египетский корвет законным призом, учинил следующие распоряжения:

1) Приказал, поставив его на два якоря, учредить на нем караул, при одном офицере из двух унтер-офицеров и 20 рядовых состоящий.

2) Турок со всей их собственностью, исключая оружие, свезти на берег острова Порос, дозволив там им поставить палатки, поручив смотрение за ними коменданту города Порос.

3) Учредить комиссию для приведения в известность и составления описи всему тому, что на оном находится, поручив сей же комиссии очистить оный от того гнусного состояния, в коем турки его содержали.

Удивительная и неимоверная, крайне отвратительная, нечистота сего корвета, наполненного бесчисленным множеством летучих, в вершок величины, Египту свойственных тараканов, белых, серых, красных крыс и мышей и других различных гадов, отравляющих воздух, понудили адмирала приказать выгрузить оный в том предположении, что тогда разными удушающими курениями возможно будет истребить сих животных.

Маленький пустой островок, близ о[строва] Порос лежащий, по своей удобности назначен для окурки, просушки и складки вещей, а равно для сожжения таковых, кои могли сокрывать в себе заразу или следы оной. Для работ сих приказано употреблять турок, а нашими людями убирать, сортировать и укладывать те вещи, кои пробудут в воде более суток или пройдут через сильную серную окурку, предавая прочее пламени огня, все сомнительное, в особенности платье, постели, ковры, шали, кожаные вещи и тому подобное.

Комиссии до рассортировки всех вещей и материалов, очистки корвета от груза и выкурки египетских гадов предписано быть на карантинном постановлении. Благоразумная мера необходимости, ибо там, где находилось более 600 человек, и кои собрали в Наварине после убитых и умерших все то, что без разбору собрать могли, там, где для стоку нечистоты в трюм сделаны были нарочитые по палубе отверстия, там, где среди неслыханной нечистоты витали неимоверные сонмы гадов, там нетрудно было заключить, что в вещах, особенно в трюме находящихся, кроется та ужасная тлетворная сила яда, обычная измаильтянам, и от коего среди ужаснейших мук погибло бесчисленное множество несчастных жертв, а потому всякое сей комиссии сообщение с эскадрою и берегом строго запрещено.

Комиссия составлена из капитан-лейтенанта Кадьяна, лейтенантов Александра Стодольского, Александра Рылеева, мичманов Александра Панфилова, Алексея Дмитриева. Кроме сего, к оной присоединен для переводу турецкого языка драгоман Папаригопуло, а для узнания здешних цен приказано пригласить г. Тамбаза, командира Поросского порта.

Корвет сей угодно было е. с-ву наименовать «Восточная звезда», соответственно названию его на турецком языке — «Нассаби сабах» — восточная звезда, утренняя звезда или выходящая заря.

В следующий день, т. е. 20-го числа, комиссия приступила к действию своему…

3 июня 1828 г. Утром сего числа по совершении Божественной литургии, молебственного пения и освящения подняли на корвете «Восточная звезда» российский флаг, гюйс и вымпел, а после полудни по окончании перевозки на оный остальных с острова вещей повеял тихий восточный ветер, тогда распустились марсели, заскрипели шпили, и корабль «Александр Невский» с корветом “Восточная звезда”, оставя порт Порос, отправились в Мальту, а фрегат «Елена» пошел с г. президентом Греции в Эгину.

9—19 августа 1828 г. В сие время я получил от е. с-ва гр. Логин Петровича следующие повеления: «По прибытии капитан-лейтенанта Нахимова благоволите, в. в. б-ие, корвет «Восточная звезда» со всеми имеющимися на оном материалами сдать на законном основании капитан-лейтенанту Нахимову и по смене за общим подписанием мне рапортовать, а сами имеете на корвете “Гремящем” возвратиться и вступить в прежнюю должность историографа.

Гр. Л. Гейден»

Вследствие коего [предписания] корвет сей сдан мною г. капитан-лейтенанту и кавалеру Нахимову 15-го числа сего августа…

Ноября 1828 г.[59] …В Мальте остались означенные два корабля, фрегат «Елена» и корвет «Наварин», командирам коих предписано усугубить рвение и деятельность к окончанию необходимых работ и затем немедленно следовать в Архипелаг в порт Порос, имея все возможное бдение по причине позднего времени о сохранении рангоута и парусов…

23 февраля 1829 г. 23-го числа прибыл на сей рейд[60] переделанный и перевооруженный у турок в ужаснейшей степени отвратительной нечистоты и беспорядка содержимый корвет «Наварин», ныне могущий быть образцовым в каждом лучшем европейском флоте, и е. с-во по осмотре оного отдал по эскадре следующий приказ: «Осмотрев сего числа прибывший из Мальты под командой 23-го флотского экипажа капитан-лейтенанта Нахимова корвет “Наварин” и найдя оный достойным для продолжения службы е. и. в., по всем частям в отличном и примерном состоянии, долгом моим поставляю за все сие объявить ему, г. Нахимову, пред лицом вверенной мне эскадры совершенную мою благодарность.

Нижним же чинам, на сем корвете находящимся, за понесенные ими труды жалую не в зачет по чарке вина или джину с запискою отпущенного количества в расход».

8 апреля 1829 г. Апреля 8-го числа г. главнокомандующий с кораблями «Азов», «Царь Константин», «Иезекииль», фрегатом «Мария», корветом «Наварин» и бригом «Улисс», оставя порт Порос, пошел к Дарданеллам…

27-го числа г. главнокомандующий отправился от Дарданелл в порт Порос, коего он по четырехдневном плавании и достиг благополучно, а равномерно и корабль «Эммануил», посланный сюда для исправления…

Июнь 1829 г…Е. с-во, поруча все заведения и призовую комиссию командиру корабля «Эммануил» г. капитану 1 ранга и кавалеру Куличкину, сам с кораблями «Азов», «Иезекииль», «Князь Владимир», фрегатами «Ольга», «Александра» и корветом «Наварин», оставя Порос, отправился в крейсерство, избрав для сего пространство вод между островов Хио, Никария, матерым берегом, каменьями Колижер, островами Андрос и Тино, предписав е. пр-ву Петру Ивановичу Рикорду, оставив для блокады Дарданелл корабль «Царь Константин», фрегат «Мария» и бриг «Телемак», с прочими кораблями «Фершампенуаз», «Великий князь Михаил», «Александр Невский», фрегатом «Княгиня Лович» и бригом «Охта» присоединиться к нему.

Сие место для крейсирования избрано г. адмиралом, во-первых, потому, чтобы не допустить не только в Дарданеллы, но и в Смирну готовившегося, как были о том слухи в Александрии, значительного туда конвоя. Во-вторых, если бы транспорты были в большом числе и находились под сильным конвоем, то в таком случае, если бы атаковали многочисленный эскорт перед входом в Дарданеллы, то пока происходило бы дело между военными и частью транспортными судами, другие, и быть может в порядочном числе, успели бы войти в пролив, чего, напротив, здесь последовать не могло, ибо пространство места, невзирая на их число, давало полное преимущество.

Дарданеллы для бегущих по причине отдаленности оных не могли быть спасением, и где бы, впрочем, встретил счастливцев весьма исправно с маленьким своим отрядом храбрый и искусный капитан Бутаков[61].

Залив Смирнский, занятый кораблем и фрегатом, погнавшимися за бегущими туда неприятелями, был бы также заперт, словом, весь Архипелаг не представляет лучшего и удобнейшего места для принятия многочисленного прорваться в то или другое место желающего неприятеля…

…Фрегат «Ольга» и корвет «Наварин», наблюдающие, первый — западный, а второй — юго-восточный горизонты, не видя там ничего, присоединились к эскадре — «Ольга» — 28-го, а «Наварин» — 29-го числа, сей последний подходил под самые крепости и гавани Родоса, но они были пусты, показания всех перехваченных лодок были одинаковы, что в Александрии и не думают о посылке в Константинополь [конвоя].

Во все время эскадра, пользуясь ровными хорошими ветрами, занималась с особенными успехами эволюциею, маневрами и учением. Гг. капитаны и офицеры, соревнуя один другому, наблюдали в точности за всеми действиями и движениями своих кораблей и судов и заслужили отменное г. адмирала благоволение.

Вечером 29-го числа е. с-во с кораблями «Азов», «Князь Владимир», «Иезекииль», фрегатами «Александра», «Ольга» и корветом «Наварин» пошел в порт Порос, дабы оттуда следовать в Наполи-ди-Романия, куда призывали его дела Греции…

Сентября 1829 г. Е. с-во, окончив по возможности и сколько время позволяло все то, что до блага Греции относилось, и учинив все по хозяйственной части распоряжения, оставив порт Порос, пошел 29-го числа августа с кораблями «Азов», «Князь Владимир», «Иезекииль», фрегатом «Княгиня Лович», корветом «Наварин» и бригом «Ахиллес» к Дарданеллам, куда влекли его чувства чести и славы. Ибо продажная политика Англии от прозорливости его не могла сокрыться.

Держава сия, ревнуя к величию России, дала повеление своему адмиралу, в сих водах находящемуся, если эскадра наша, сообразуясь с движениями войск на Константинополь, пойдет в Дарданеллы, то запереть оные. Малькольм готов был исполнять ее волю, а потому гр. Гейден, знаменитый герой Наварина, и спешил туда, дабы новым победным венцом украсить доблестное чело свое. Он вскоре после полудни 2 сентября достиг преддверия Геллеспонта, где и расположился на якорях…

2 сентября 1829 г…В сей же день корвет «Наварин» послан к Эносу для извещения через оный е. с-ва гр. Дибича-Забалканского о прибытии к Геллеспонту е. с-ва гр. Гейдена…

5 сентября 1829 г. 5-го числа корвет «Наварин», в Энос посылаемый, возвратился оттоли к эскадре обратно, с ним получено известие, что 2-го числа сего сентября статьи мира уполномоченными со стороны России и Порты подписаны в Адрианополе. О чем г. адмирал объявил по эскадре во всеобщее сведение…[62]

Рапорт П. М. Рожнова Николаю I о назначении корвета «Наварин» под командованием П. С. Нахимова для конвоирования купеческих судов

19 июля 1831 г.

Корвет «Наварин» под командой 23-го флотского экипажа капитан-лейтенанта Нахимова, назначенный для конвоирования трех купеческих прусских судов, нагруженных провизиею, следуемою на эскадру г. вице-адмирала Беллинсгаузена, вчерашнего числа с Кронштадтского рейда отправился в море благополучно.

О чем в. и. в. всеподданнейше доношу.

Вице-адмирал Рожнов

Из письма П. С. Нахимова капитан-лейтенанту М. Ф. Рейнеке о своей службе на корвете «Наварин»

5 ноября 1831 г., г. Кронштадт

Весьма благодарен тебе, любезнейший Михайло Францевич, за приятное твое письмо, которое получил я вчерась через Романова. Ты полагал меня в отпуску, но совсем иначе вышло, и я уже решился совсем не ездить нынешний год. Несносная холера если не всех уморила у нас в деревне, то, по крайней мере, навела на них такой страх, что я никоим образом не могу добиться оттуда ни одного слова о наших домашних обстоятельствах. Финансы мои в довольно плохом состоянии; итак, вот причины, которые расстроили мои планы.

Ты пишешь, что я, верно, после походу в больших хлопотах, и потому извиняешь меня, что до сих пор к тебе не писал. Признаюсь откровенно — приготовления к походу, самому несносному, и самый поход имели в себе так много охлаждающего, что даже лишили меня способности думать о предметах самых любезных. Вот причина моего молчания. Только письмо твое могло вывести меня из усыпления и прервать апатический сон мой. Если не скучно будет тебе видеть описание моего путешествия, то вот оно.

На четвертый день по выходе из доку вышел на рейд с неполной командой, без камбуза, парусов и прочего. Простоял на рейде полтора месяца без всякого дела и потом, когда открылась в Петербурге холера, вынужден был занять пост карантинной брандвахты по северо-восточную сторону военного угла для предохранения Кронштадта от оной. До шестисот судов стояло в карантине, можешь вообразить себе, каково мне было возиться с людьми, не имеющими ни малейшего понятия, что такое карантин.

У меня было из 160 человек команды 40 человек холерных. 11 из оных умерло. Таким образом провел я еще полтора месяца. После сего послали меня отвести в Либаву конвой с провизией к эскадре. По возвращении моем простоял недели три на рейде и вернулся в гавань. Так кончил я свой скучный поход.

Ты просишь уведомить, какие повреждения и от чего потерпела эскадра в бурю 19-го и 20-го чисел. Эскадра лежала фертоинг, расстояние между кораблями 125 саж., у некоторых и менее. К вечеру 19-го числа ветер ужасно скрепчал от SW, ночью превратился в совершенный шторм, некоторые корабли подрейфовало с даглиста, отчего иные еще более между собою сблизились.

Вода необыкновенно много прибыла, а в 3 часа ночи бросилась с таким стремлением на убыль, что течение от 0 простиралось до 5 узлов. Флот начало поворачивать по течению, и в сие время некоторые из кораблей сошлись и весьма много повредили себя. «Лесной» потерял грот и фор-руслени. «Полтава» повредила шек и лишилась крамбол. «Нарва» повредила бушприт, а у «Бородина» повредило бизань-мачту.

Вообще, почти весь флот потерял гребные суда. Бриг «Гектор» вдавил бок шхуне «Молния», «Гонцу» сломил бушприт и фок-мачту. Это главные повреждения, о мелких не пишу, ибо слишком много займет времени и не стоит того. Я, благодаря судьбе, отстоялся на одном якоре и невредим. Брат твой Александр[63] тоже не потерял ничего.

Несчастие, как говорят, кого начнет преследовать, никогда не кончится одним ударом. Так и для нашего бедного флота. Вскоре узнали о потере шхуны «Стрела», подробности сего пока неизвестны. Полагаю, что люки не были закрыты, и ее залило волнами. Вскоре еще постигло новое несчастие, корабль «Фершампенуаз» сгорел на Малом рейде. Свезя порох, послан был артиллерийский офицер вычистить крюйт-камеру, вошли туда с ручными фонарями и начали скоблить; мякоть, засевшая в щелях, вспыхнула, и корабль сгорел.

По этому делу отдан контр-адмирал Платер под суд, не бывший в сие время на корабле, а прочие под следствием. Подробно сего дела не знаю, а, кажется, будут виноваты — капитан-лейтенант Барташевич, вахтенный лейтенант Богданов и артиллерийский офицер Тибардин. Наконец, получили известие, что бриг «Феникс», которым командовал Карл Левендаль, посланный отыскивать шхуну «Стрела», разбился у острова Юсари.

Люди все спасены и часть имущества, их недавно перевезли в Кронштадт и отдали под следствие. Вот тебе, любезный Миша, все наши горестные новости. Насчет слухов назначения моего на новостроящийся фрегат в Архангельск — несправедливо. По истине, я сим весьма доволен. Если уже ты признаешься, что изленился, то совестно б было мне не сознаться, что я, по крайней мере, вдвое тебя ленивее, и очень рад, что судьба оставила меня в покое нынешний год.

В исходе сентября приведены в Кронштадт выстроенные на Охте бриг, тендер и шхуна. Отличные суда, весьма хорошо построены, отделаны и, вообще, в таком виде, в каком русский флот мало имел судов. Люгер приведен гораздо позже, и мне его не удалось видеть. Забыл было совсем написать тебе об американском корвете, названном «Князь Варшавский».

Прекрасное судно, отлично отделано, но, по моему мнению, не стоит заплаченных за него денег, тем более, что у него внутренняя обшивка гнила, ее необходимо переменить. Рангоут также не совсем исправен, фок-мачта гнила. Он отдан Гвардейскому экипажу. Неизвестно, кто будет командир. Говорят, что он отлично ходит, до 13 узлов в бейдевинд; если сие справедливо, то это одно выше всякой цены…

Я время провожу весьма скучно, и к тому же горло и грудь разболелись жестоко, так что три недели не выхожу из дому…

Прощай, любезный Миша, будь здоров и весел и приезжай скорей обрадовать своим присутствием истинно преданного и любящего тебя друга

Павла Нахимова

Засвидетельствуй мое почтение Степану Петровичу Хрущеву. Брат твой зимует в Ревеле. Сейчас узнал, что меня отправляют на зиму с экипажем в Копорье.

Кланяйся азовским[64] и всем, кто вспомнит твоего друга П. Нахимова.

Из воспоминаний А. П. Рыкачева о П. С. Нахимове

1855 г.

Павла Степановича Нахимова как товарища по воспитанию коротко знал в молодых летах. Мы сошлись близко с ним в 1817 году, когда были назначены, в числе двенадцати гардемарин, на бриг «Феникс» для плавания в Балтийском море, по портам Швеции, Дании и России. Самое назначение было сделано из числа отличных воспитанников по успехам в науках. Назначены были трехкампанцы[65] П. Станицкий, З. Дудинский, П. Нахимов и Н. Фофанов; двухкампанцы П. Новосильский, С. Лихонин, Д. Завалишин, И. Адамович, А. Рыкачев, В. Даль и Ф. Колычев и однокампанец И. Бутенев.

Тогда уже между всеми нами Нахимов заметен был необыкновенной преданностью и любовью к морскому делу, и тогда уже усердие, или, лучше оказать, рвение к исполнению своей службы, во всем, что касалось морского ремесла, доходило в нем до фанатизма. Я помню, как впоследствии, когда знаменитому моряку Михаилу Петровичу Лазареву, назначенному командиром фрегата «Крейсер», предоставлено было право выбора офицеров, и он предложил Нахимову служить у него, с каким восторгом Нахимов согласился.

Он считал за верх счастья службу в числе офицеров фрегата «Крейсер», который тогда, по всей справедливости, был признан товарищами и моряками вообще за образец возможного совершенства военного судна. Фрегат «Крейсер» отправлялся в дальний вояж на три года.

Потом я знал Нахимова под начальством того же знаменитого моряка лейтенантом на корабле «Азов». В Наваринском сражении он получил за храбрость Георгиевский крест и чин капитан-лейтенанта. Во время сражения мы все любовались «Азовом» и его отчетистыми маневрами, когда он подходил к неприятелю на пистолетный выстрел.

Вскоре после сражения я видел Нахимова командиром призового корвета «Наварин», вооруженного им в Мальте со всевозможною морскою роскошью и щегольством, на удивление англичан, знатоков морского дела. В глазах наших, тогда его сослуживцев в Средиземном море, он был труженик неутомимый. Я твердо помню общий тогда голос, что Павел Степанович служит 24 часа в сутки.

Никогда товарищи не упрекали его в желании выслужиться тем, а веровали в его призвание и преданность самому делу. Подчиненные его всегда видели, что он работает более их, а потому исполняли тяжелую службу без ропота и с уверенностью, что все, что следует им или в чем можно сделать облегчение, командиром не будет забыто.

Из приказа начальника Главного морского штаба вице-адмирала А. С. Меншикова о назначении П. С. Нахимова командиром фрегата «Паллада»

№ 107 31 декабря 1831 г.

… Назначаются:…23-го [флотского экипажа] командир корвета «Наварин» капитан-лейтенант Нахимов 1-й командиром фрегата «Паллада» с переводом в 4-й экипаж.

Начальник Главного морского штаба кн. Меншиков

Из приказа и. о. начальника Главного морского штаба генерал-майора В. А. Перовского об объявлении П. С. Нахимову благодарности за участие в борьбе с эпидемией холеры

№ 112 27 января 1832 г.

Государь император по засвидетельствованию председателя комитета, существовавшего в Кронштадте для предохранения города от холеры, вице-адмирала Рожнова и согласно положению Комитета министров объявляет высочайшее свое благоволение за отличное усердие по прекращению в том городе означенной болезни…

4-го [флотского экипажа] командиру фрегата «Паллада» Нахимову 1-му…

За отсутствием начальника Главного морского штаба

генерал-адъютант Перовский

Фрегат «Паллада», первым капитаном которого стал П. С. Нахимов, прославился после путешествия 1852–1855 гг. Тогда фрегат под командованием И. С. Унковского совершил с дипломатической миссией вице-адмирала Е. В. Путятина плавание из Кронштадта к берегам Японии. В этом путешествии принимал участие знаменитый русский писатель Иван Гончаров.

Его путевые заметки, опубликованные под названием «Фрегат “Паллада”», вызвали настоящий фурор у читающей публики.

Рапорт П. С. Нахимова в Инспекторский департамент Главного морского штаба о спуске фрегата «Паллада»

1 сентября 1832 г.

Построенный на Охтенской верфи вверенный мне 44-пушечный фрегат «Паллада» сего числа пополудни в 1 час со стапеля спущен на воду благополучно, с полозьями и с 2500 пуд. балласту углубился: форштевень — 11 фут. 2 дюйма, ахтерштевень — 15 фут. 6 дюйм. О числе же чинов и рядовых, состоящих при спуске фрегата, ведомость, а об офицерах список в Инспекторский департамент Главного морского штаба е. и. в. представить честь имею.

Капитан-лейтенант Нахимов

Из шханечного журнала фрегата «Паллада» о предотвращении П. С. Нахимовым опасности, грозившей эскадре вице-адмирала Ф. Ф. Беллинсгаузена

17 августа 1833 г.

… В 17-й день августа 1833 года… в 1 часу [ночи] ветер риф-марсельный, свежий; темно, облачно, высота барометра 29,28, по термометру теплоты 7°. В начале 1 часа для уменьшения хода положили грот-марсель на стеньгу; в половине 2 часа мы ночным сигналом известили адмирала, что флот идет к опасности, но не получили ответа. В исходе 2 часа поворотили на правый галс…

Из приказа адмирала А. С. Меншикова о переводе П. С. Нахимова в Черноморский флот

№ 230 24 января 1834 г.

… Переводятся: 4-го [экипажа] капитан-лейтенант Нахимов в 41-й [экипаж] с назначением командующим кораблем «Силистрия»…

Начальник Главного морского штаба кн. Меншиков

Из приказа А. С. Меншикова о производстве П. С. Нахимова в капитаны 2-го ранга

№ 262 30 августа 1834 г.

Производятся за отличие по службе из капитан-лейтенантов в капитаны 2 ранга:… 41-го [экипажа] командующий кораблем «Силистрия» Нахимов…

Начальник Главного морского штаба кн. Меншиков

Из приказа А. С. Меншикова о назначении П. С. Нахимова командиром 41-го экипажа и корабля «Силистрия»

№ 270 8 ноября 1834 г.

… Назначаются:… 41-го [экипажа] командующий кораблем «Силистрия» капитан 2 ранга Нахимов командиром сего экипажа и корабля…

Начальник Главного морского штаба кн. Меншиков

Рапорт П. С. Нахимова обер-интенданту Черноморского флота генерал-майору А. Н. Васильеву о спуске на воду корабля «Силистрия»

11 ноября 1835 г.

Вверенный мне 84-пушечный корабль «Силистрия» сего числа со стапеля на воду спущен благополучно; углубился с полозьями — ахтерштевень 18 фут. 1 дм., форштевень 13 фут. 9 дм., имея диференту 4 фут. 4 дм., причем перелому оказалось — фут 2 дм.

О чем в. пр-ву с представлением на обороте сего о чинах, бывших при спуске, табели 1 донести честь имею.

Капитан 2 ранга Нахимов

Из письма главного командира Черноморского флота и портов вице-адмирала М. П. Лазарева А. С. Меншикову с аттестацией П. С. Нахимова

18 ноября 1837 г., Николаев

…При сем случае, обращая внимание и на приближающийся новый год, я беру смелость просить в. с-ть дать ход по службе некоторым из офицеров, которые по познаниям и образованности своей с пользой и честью для флота заняли бы места высшие. Из сих я разумею преимущественно капитана 2 ранга Нахимова, капитан-лейтенантов Матюшкина и Путятина и лейтенанта Панфилова.

Я рекомендую их потому, что Нахимов, кроме того, что служит здесь образцом для всех командиров кораблей, состоит по списку только девятым…

М. Лазарев

Из приказа А. С. Меншикова о производстве П. С. Нахимова в капитаны 1 ранга

№ 437 6 декабря 1837 г.

Производятся за отличия по службе… из капитанов 2 ранга в капитаны 1 ранга:…командир 41-го экипажа и корабля «Силистрия» — Нахимов…

Кн. Меншиков

Письмо П. С. Нахимова С. С. и А. С. Нахимовым[66] о своем прибытии на лечение в Карлсбад

7 августа 1838 г., Карлсбад

Только страх и боязнь, что ты, любезный брат, и вы, милая сестрица, сочтете меня неблагодарным, заставили меня взять перо в руки. Вы, конечно, будете снисходительны и перестанете меня обвинять, узнавши причину, по которой так долго не писал к вам; приятно, что есть что-нибудь утешительное, а у меня всегда одна и та же песня — болезнь. Начну сначала.

После трехдневного скучного плавания на «Геркулесе», разных неудач в дороге от Свинемюнде до Штеттина, наконец, 17 (29) мая прибыл в Берлин и, хотя в дороге уже чувствовал себя очень нездоровым, но несколько дней не мог приступить к лечению. За самую высокую цену нельзя было отыскать двух удобных комнат.

Берлин не похож был на свободную столицу, но на завое-ванный город, везде гауптвахты, будки, солдаты — все квартиры и трактиры заняты были под высочайших высоких особ и их свиту. Здесь собран был весь Германский союз. Наконец, отыскавши три комнаты за весьма дорогую цену, 29 мая (10 июня) адресовался известнейшему хирургу доктору Graete, который пользуется европейской славой.

Он решил, что болезнь моя есть частная, против которой минеральные воды не будут полезны, но как болезнь давно действует, то против нее нужно принять сильные, или, правильнее сказать, решительные меры, и если я согласен на испытание, то за успех он отвечает.

Вы знаете мой характер, — минуты не медля, я согласился на все, через две недели от начала лечения я уже так был болен, что слег в постель и расслабел ежеминутно во всем составе моего корпуса. Пять недель не вставал, не чувствуя ни малейшего облегчения в настоящей моей болезни. Тогда я созвал консилиум — назначили другие средства, испытание которых, несмотря на страдание, нисколько меня не облегчило. 5 августа (24 июля) снова была консультация.

Я потребовал от них решительного ответа, что́ должен, наконец, я предпринять, чтоб прийти хоть в прежнее состояние, что срок моего отпуска оканчивается[67], а в таком положении, как я есть, конечно, нельзя возвратиться на север. По долгом совещании решили отправить меня к Карлсбадским минеральным водам (в Богемию). Я так был болен и слаб, что комнату переходил с двух приемов и, несмотря на то, должен был немедленно ехать, потому что неделю спустя было бы уже поздно для целого курса вод.

Теперь я в Карлсбаде, другую неделю пью воды, беру ванны, но до сих пор не чувствую ни малейшего облегчения. Что делать, решил испытать последнее средство. Но не знаю, что предприму, если оно мне не удастся. С чем можно сравнить мое горестное положение.

Быть заброшену судьбой в Берлин, где я никого не знаю, промучиться два с лишком месяца, испытывая на себе без малейшего успеха разные способы лечения, которые, наконец, изнурили меня до того, что я изнемог и нравственно и физически и уверен, что перенес более, нежели человек и может и должен вынести. Как часто приходит мне в голову, не смешно ли так долго страдать и для чего, что в этой безжизненной вялой жизни, из которой, конечно, лучшую и бо́льшую половину я уже прожил.

Боюсь, не наскучил ли вам своим болезненным письмом. Перед тобой, любезнейший Сергей, я премного виноват, дал тебе слово прислать письмо к брату Платону и не исполнил; такие неаккуратности, я знаю по себе, как бывают несносны. Сделай одолжение, извини и, если можно, не сердись. Милая, добрая моя сестрица, неужели вы не вступитесь, когда Сергей во всеуслышание изволит бранить меня? Неужели и вы не простите меня? Нет, нет, не верю — я без того слишком жалок.

Здорова ли, весела ли моя несравненная Сашурка?[68] Теперь без меня ни трогать, ни дразнить ее некому. Начала ли ходить, говорит ли, привита ли ей оспа, проколоты ли уши для сережек? Часто ли ее выпускают гулять? Ради Неба, держите ее больше на свежем воздухе. Во всей Германии детей с утра до вечера не вносят в комнату, и оттого они все красны, полны, здоровы.

С такого раннего времени в милой Сашурке раскрывается так много ума, и если физические силы ее не будут соответствовать умственным, то девятый и десятый годы возраста будут для нее горестными. Знаете, что она всего более меня занимала в моем горестном и болезненном одиночестве, что она создала для меня новый род наслаждения — мечтать, наслаждение, с которым я так давно раззнакомился, и тем привязаннее я стал к ней, что ее жизнь, может быть, сохранила мою.

Описания Германии не ждите — Берлина почти, Пруссии совсем не видел. Карлсбад мог бы быть земным раем, если бы тут не было людей. О люди, люди, всегда и везде все портили и портят. Настроили дворцов, замков, палат, а нет угла, где бы за умеренную цену можно было бы удобно поместиться. Все чрезвычайно дорого.

Большая половина посетителей приезжают для развлечения, тратят большие деньги, и для них, конечно, время летит незаметно, и трудно вообразить, чего бы здесь нельзя было достать, хотя Карлсбад в другое время года совершенно пуст, и ничего более как городушка, в котором только 2800 человек жителей. Нынешний год здесь, против обыкновения, много русских, и между прочими гр. Панин и кн. Голицын; первый, кажется, боялся, чтобы я его не узнал, второго я сам узнать не хотел.

Решительно ни с кем не знаком и веду самую уединенную скучную жизнь. Впрочем, вы меня до того избаловали в Петербурге своим вниманием и заботливостью, что и при лучших обстоятельствах не только в Карлсбаде, но и везде мне показалось бы скучно. Я располагаю пробыть здесь еще три недели, а потом возвращусь в Берлин снова на консультацию, а оттуда уже стану добираться до Петербурга, но берегом или морем не знаю, это будет зависеть от приказаний докторов.

О путешествии своем через Вену по Дунаю в Одессу я уже перестал и думать, хотя от Вены теперь только на двое суток езды. Жаль и очень жаль, что средства мои слишком скудны, а то бы необходимо мне после Карлсбадских вод взять несколько ванн в Теплице, а потом проехать в Дрезден попробовать там счастия. Общий голос утверждает, что в Дрездене медицина стоит на высшей точке образования, но, так и быть, видно мне суждено страдать всю жизнь.

Прощайте, прошу вас сохранить меня в своем воспоминании и твердо быть уверенными, что я вполне умел понять и оценить и обязательность и дружбу вашу. В особенности вам благодарен, милая, добрая сестрица, вы предугадывали каждую мысль мою, всякое желание. Еще раз прошу вас быть уверенными, что в душе моей я вполне вам признателен, хотя и не умел этого высказать. Поцелуйте за меня у маменьки ручки. Поклонитесь Ахлестышевым[69], его супруге, Лябику и Ване; Сергею Воеводскому не надо, он не только лентяй, но даже мальчик без самолюбия, а таких я не люблю.

Душой преданный и любящий вас брат

П. Нахимов

Милую несравненную Сашурку никому не поручаю, сам мысленно целую.

Письмо П. С. Нахимова М. Ф. Рейнеке о состоянии своего здоровья и возвращении в Россию

26 августа 1839 г., г. Севастополь

Ты огорчен, любезный друг Миша, моим молчанием, ни из Берлина, ни из Гамбурга, ни из Петербурга я не написал к тебе ни строчки. Не сердись на меня. Ты знаешь, мною одолевает иногда такая хандра, что я не умею сам себе дать отчету, что со мною делается. Тебе только известно, что я поступил в Берлине в «Charite», но что со мной далее происходило за границей, ты не знаешь.

В «Charite» отделали меня самым варварским образом, заставивши снова выдержать меркуриальный курс. После того присудили полуживому ехать на воды в Адельгейоквелле. Потерявши всякое доверие к берлинским врачам, я вздумал съездить в Гамбург за советом к известному врачу Фрике, у которого совершенно противная метода лечить той, по которой меня пользовали.

И оттудова уже решить свое возвращение в Россию: морем на люб[ек]ском пароходе или через Германию прямо к месту. В Гамбурге нашлись адельгейские воды, и Фрике рассудил таким образом, чтоб я пил их в Гамбурге три или четыре недели. Если б они принесли мне хотя малое облегчение, то должен был отправиться на место и там снова выдержать целый курс вод — если же нет, то это неоспоримо докажет, что адельгейские воды для меня бесполезны, а в продолжение этого времени он подумает, нельзя ли сделать операцию; наконец, надумал и сделал, к несчастью, самую неудачную, так что в Гамбурге я пробыл против расчета лиш[них] четыре недели и одну в самом отчаянном положении.

Воды также не доставили мне облегчения. После разных еще проделок Фрике объявил, что, по мнению его, я отравлен лекарствами — необходимо много времени дать натуре отдыха, чтоб она успела переработать всю смесь, и тогда, может быть, найдутся еще средства, которые могут меня облегчить, но ни в каком случае раньше года он не видит необходимости приступить снова к лечению. Тогда я решил немедленно возвратиться в Россию, уже собрался на другой день выехать и путь свой совершить через Германию в Одессу, как узнал через консула, что пароход «Богатырь» пришел в Любек за эрцгерцогом австрийским.

Это заставило меня изменить план, и я возвратился в Петербург на «Богатыре». В Петербурге пробыл три недели. Не писал к тебе и оттого, что болезнь не оставляла меня ни на минуту, я находился в каком-то раздражительном состоянии, и оттого, что не было места — у брата переделывалась квартира, и мы все жили в одной комнате, отнятой от комиссии военного суда. Ради Неба, милый друг Миша, не сердись на меня! Я взял честное слово с брата и сестры, что кто-нибудь из них сейчас по отъезде моем напишут к тебе обо мне. Переезд свой на тележке, благодаря судьбе, совершил лучше, нежели ожидал, хотя, не заставши адмирала[70] в Николаеве, должен был противу расчету протрястись лишних 400 верст.

Корабль свой нашел на рейде под флагом адмирала Станюковича. Эскадра на другой день снялась с якоря и пошла к абхазскому берегу для перевоза войск из Субаши в Анапу, тем кончится кампания. Следовательно, я не буду нынешний год в море. Теперь без всякого дела, т. е. без корабля и экипажа, в Севастополе сижу у моря и жду погоды. Живу со Стодольским, он, дай Бог ему здоровья, меня приберегает. Жаль, тронулся немного на аэростате и парах. Впрочем, на пары я не так зол, он извлек уже из них пользу, варит кофей парами, а с аэростатом никак не может сладить.

Что делается с тобой, несравненный мой Миша? Поправляется ли твое здоровье? Если нет, ради Неба, действуй решительнее, иди к князю, объясни ему свое положение и поверь мне — он человек таких благородных и возвышенных чувств, что никак не откажет доставить тебе средства для излечения болезни, приобретением которой ты непременно обязан службе. Что для человека в этом мире выше и дороже здоровья? Взгляни на меня, есть и желание, есть и мысль, как сделать, да нет сил, так куда я годен, решительно никуда.

И никак не рассчитываю долее двух лет служить на море, именно, столько времени, сколько нужно для расплаты долгов и то, дай Бог, чтоб хватило силы, а там буду искать берегового места и непременно такого, где бы по возможности было менее дела. Еще раз повторяю мою просьбу, дружок Миша, убеждаю тебя, действуй решительнее, князь не откажет, и чтоб уж на будущий год с наступлением весны непременно отправился за границу. Прощай, несравненный друг мой Миша, ты один, когда я был и на краю гроба, меня не оставил, ради Бога, не сердись на меня, пиши мне о себе и чаще, весь твой

П. Нахимов

Александр Семенович[71] в штабе занят и потому не пишет. Засвидетельствуй мое почтение П. М. Баранову, А. М. Трескину, Н. Пущину, Алферьеву, Крашенинникову, Сиденснеру и всем, кто вспомнит твоего Павла.

Александру Францевичу и своим родным скажи также мое почтение.

Приписка М. Ф. Рейнеке: «Вот вам, мой миленький Алексей Михайлович[72], письмо от Павла. Полагаю, что вы ничего нового об нем не узнаете. Я получил это 12 октября, по приезде моем в Питер, но по сю пору не мог писать к вам. Вам понятны хлопоты возвратившегося из похода ответного[73] человека, следовательно, вы и не будете сердиться на меня, что долее 2 недель не рапортовал вам о своем возвращении, но прежде добавлю вести о Павле, что мог узнать от видавших его.

Он очень плох. Операцией повредили ему нерву ноги, в паху, и он едва таскает ногу по полу. Случаются часто обмороки. И вообще он говорит, что был бы счастлив, если б мог прийти в то состояние, как был до поездки…»

Приказ М. П. Лазарева по эскадре Черноморского флота о высадке десанта при Туапсе и о назначении П. С. Нахимова командующим левым крылом гребных судов

№ 19 4 мая 1840 г., корабль «Силистрия» на Феодосийском рейде

Во время предполагаемого десанта отряда генерал-лейтенанта Раевского при местечке Туапсе я предписываю гг. командирам судов и офицерам, отделенным как для командования гребными судами во время высадки, так и сводным батальоном матросов, в десант назначенным, соблюдать порядок, предписанный в приказе 1839 г. № 17, [а] именно:

1. Подходя к месту высадки, пароход «Молодец» имеет быть отряжен для размещения буйков кораблей [и] фрегата «Браилов» по прилагаемой при сем диспозиции А[74], и потому судам сим по приходе в Туапсе бросать якорь каждому на свой буек, имея шпринг, привязанный к якорному рыму, и, на всякий случай, в совершенной готовности другой якорь также со шпрингом.

2. Судам, став на якорь, немедленно по сигналу с флагманского корабля спустить все гребные суда и, посадив на них солдат согласно предварительно сделанному расписанию, отослать их со всевозможной поспешностью к местам, им назначенным по диспозиции для гребных судов при свозе десанта под литерою Б[75], также при сем приказе прилагаемой.

3. По многочисленности гребных судов оные будут разделены на два отделения: первое отделение подымет Пражский пехотный полк и составит левое крыло под командой командира корабля «Силистрия» 41-го экипажа капитана 1 ранга Нахимова, второе отделение подымет Модлинский пехотный полк и составит правое крыло под командою начальника штаба на флоте 38-го экипажа капитана 2 ранга Корнилова.

Баркасы с артиллерией поместятся в центре линии и будут под командой командира левого крыла[76]. Дежурный штаб-офицер штаба Черноморского флота и портов капитан 2 ранга Вукотич назначается в помощь капитану 1 ранга Нахимову, а командир шхуны «Ласточка» лейтенант Истомин 3-й — капитану 2 ранга Корнилову.

4. Гребные суда должны быть построены в два ряда в интервалах между кораблей, наблюдая порядок, предписанный в особой для сего диспозиции под литерою Б[77], и сомкнуты таким образом, чтоб весла одного только что не касались бы весел другого, а находящиеся во втором ряду были бы расположены против промежутков своих передовых, через что при приставании к берегу все суда пристанут почти в одно время, не мешая одно другому.

5. Передняя линия гребных судов должна быть преимущественно составлена из вооруженных баркасов и полубаркасов, при которых, кроме ядер, иметь картечь для последних выстрелов, вторая же линия должна быть без артиллерии.

6. Дабы узнать, на какую именно элевацию до́лжно наводить орудия кораблей и прочих судов, переднюю линию составляющих, позволяется оным, следуя флагманскому кораблю, сделать 3 или 4 пробных выстрела; общее же действие начинать по спуске сигнала: «Начать бой», после первой пушки с корабля «Силистрия».

7. Для прекращения пальбы также будет сигнал, но во всяком случае, если за дымом нельзя будет рассмотреть оного, то по прошествии 15 минут, считая от первого выстрела, кораблям прекратить пальбу и, следуя флагману, прокричать три раза «ура», с чем вместе гребным судам при крике же «ура» усиленною греблею идти к берегу к назначенным местам, стараясь по возможности сохранять линию и взаимное расстояние и в то же время производя пальбу из всех орудий ядрами, кроме последних выстрелов, которые должны быть сделаны близ самого берега картечью. Офицеры, приставленные к орудиям, во время пальбы этой должны действовать как можно осмотрительнее, наблюдая, чтобы выстрелы были направлены на берег и никак бы не могли задеть по своим шлюпкам.

8. С фрегата «Браилов» и с кораблей «Иоанн Златоуст» и «Императрица Екатерина II», несмотря на сигнал «прекратить бой», буде усмотрится надобность, продолжать действовать своей артиллерией по левому флангу атакуемой позиции, покуда не увидят, что десант приблизился к берегу, имея всегда в расчете, что пальба должна быть производима со всей осторожностью и быть направлена как можно далее от флангов линии десанта.

9. Гребные суда, высадив первое отделение, немедленно возвращаются за вторым и потом с тою [же] быстротой — за третьим и солдатским багажом и тяжестями, производя высадку и выгрузку со всею требующейся в таком случае поспешностью.

10. В состав второго отделения десантных войск по требованию генерала от инфантерии Головина назначается мной в распоряжение генерал-лейтенанта Раевского 540 матросов с приличным числом унтер-офицеров под командой командира фрегата «Браилов» капитана 2 ранга Метлина, которому с сим вместе и предписываю явиться к начальнику действующего отряда для получения нужных по сему наставлений.

11. В помощь капитану 2 ранга Метлину для командования полубатальонами сводного батальона назначаются флигель-адъютант е. и. в. капитан-лейтенант фон Глазенап 1-й и адъютант мой Гвардейского экипажа капитан-лейтенант Истомин 1-й.

12. Кроме батальона матросов, назначенного во второе отделение десанта, для скорейшей выгрузки сухопутной артиллерии, долженствующей быть на берегу вместе с первым отделением высаживаемых войск, в помощь сухопутным артиллеристам назначается 160 человек матросов и 20 морских артиллеристов при приличном числе унтер-офицеров под командою артиллерийского офицера по избранию начальника артиллерии г. генерал-майора Бефани.

Главный командир генерал-адъютант вице-адмирал Лазарев

Из рапорта М. П. Лазарева А. С. Меншикову об отличной службе П. С. Нахимова при высадке десантов[78]

19 июня 1840 г.

…Командир 41-го флотского экипажа и корабля «Силистрия» капитан 1 ранга Нахимов и командир 38-го экипажа капитан 2 ранга Корнилов, постоянно отличающие себя примерною службою, командовали при занятии Туапсе и Псезуапсе, первый левым, а второй правым флангом гребных судов, во время высадки в оба сии пункта десантных войск, исполнив сделанное им поручение с быстротою и в совершенном порядке, и из них Корнилов по званию начальника штаба эскадры был помощником всех моих распоряжений, которые исполнял с примерною заботливостью и благоразумием…

Генерал-адъютант вице-адмирал Лазарев 1-й Начальник штаба контр-адмирал Хрущев

Из приказа А. С. Меншикова о производстве П. С. Нахимова в контр-адмиралы

№ 842 13 сентября 1845 г.

Производятся за отличие по службе:

…из капитанов 1 ранга в контр-адмиралы:

…командир 41-го флотского экипажа и корабля «Силистрия» Нахимов с назначением командиром 1-й бригады 4-й флотской дивизии…

Кн. Меншиков

Командование соединениями Черноморского флота (1846–1853)

Приказы командующего отрядом судов контр-адмирала П. С. Нахимова о подготовке к предстоящей кампании

14 февраля — 22 марта 1846 г.

14 февраля 1846 г.

1

Рекомендую гг. командирам судов вверенного мне отряда приступить к изготовлению их и 2 марта быть готовыми выйти на рейд. Корвет же «Пилад» должен изготовиться к выходу на рейд 1 марта. Командирам мелких судов необходимо озаботиться об очистке и просушке интрюмов.

2

Немедленно донести о всех неисправностях на судах и о вещах, требующих починки и исправления от порта, равно и недостатках, как по настоящему вооружению, так и по запасу. Запас же весь требовать на шестимесячную кампанию.

Контр-адмирал Нахимов

22 февраля 1846 г.

1

Рекомендую гг. командирам судов вверенного мне отряда, чтоб при приеме провизии из магазин[ов] назначены были судовые медики для освидетельствования оной в качестве, в особенности должно быть обращено внимание на прием лимонного соку.

2

Озаботиться гг. офицерам судов, чтоб у людей исправны были ружья и при них было бы положенное число кремней. Донести мне, есть ли рабочее платье и сколько белья у каждого человека, и именно: рубах, брюк, простынь, наволочек и прочего и достаточно ли обуви.

Контр-адмирал Нахимов

26 февраля 1846 г.

Предполагая отправить корвет «Пилад» в город Одессу за провизиею, а потому предписываю гг. командирам судов вверенного мне отряда назначить по одному офицеру для покупки провизии на шестимесячную кампанию и по выходе корвета на рейд отослать. А до того немедленно доставить ведомости, сколько нужно какой провизии и на сколько порций.

Контр-адмирал Нахимов

27 февраля 1846 г.

Предписываю гг. командирам судов вверенного мне отряда для предстоящей кампании заготовить по 25 учебных картузов на каждое орудие, а боевых иметь сколько по штату положено.

Контр-адмирал Нахимов

4 марта 1846 г.

1

Рекомендую гг. командирам [судов] вверенного мне отряда обратить внимание на запасные балластины под камбуз, которые при нынешнем отпуске топлива считаю необходимым иметь на каждом из судов отряда.

2

Прошу гг. командиров судов донести мне, на сколько и именно какой провизии принято на вверенные им суда.

Контр-адмирал Нахимов

13 марта 1846 г.

На основании рапорта конторы Севастопольской морской госпитали № 1729 предписываю гг. командирам вверенного мне отряда приказать принять на вверенные им суда следуемый чай из вышесказанной госпитали и о принятии мне донести.

Контр-адмирал Нахимов

17 марта 1846 г.

Предполагая с рассветом 20-го числа сего месяца сняться с якоря, я предписываю гг. командирам судов вверенного мне отряда быть в совершенной готовности.

Контр-адмирал Нахимов

18 марта 1846 г.

Предоставляю гг. командирам вверенного мне отряда принять от старшего врача на отряде г. штаб-лекаря Пашкевича на корвете «Пилад» по положению на шестимесячную кампанию лимонный сок.

Контр-адмирал Нахимов

22 марта 1846 г.

Заметил, что на фрегате «Кагул» нет никакого расписания, а потому предписываю командиру сказанного фрегата озаботиться ныне же сделать расписание.

Контр-адмирал Нахимов

Из письма В. А. Корнилова М. П. Лазареву о создании комиссии для восстановления здания Морской офицерской библиотеки с включением в комиссию П. С. Нахимова

14 марта 1846 г., Севастополь

…Для возобновления библиотеки надлежит составить комиссию, которая бы как можно была согласнее в своих действиях и, вместе с тем, заключала бы в себе членов, понимающих архитектурное дело, и для того я бы назначил в нее двух директоров, именно Нахимова и Корнилова, оба они, пользуясь доверием вашим, могут вести с вами переписку, что так необходимо для успеха этого дела. Потом двух членов не директоров из постоянных жителей Севастополя, именно: капитана 1 ранга Ключникова и капитана-лейтенанта Аркаса.

Первый может быть казначеем, второй — по влиянию своему в порте может быть полезен впоследствии. И, наконец, из пятого члена, Н. Н. Уптона, с которым я виделся и который на предложенных мною условиях соглашается с удовольствием. Более пяти не надо. Трудно собирать. Может быть, вы найдете, что Нахимова неловко назначать теперь по случаю его отсутствия, но ведь он к осени будет, а теперь мы и без него обойдемся. Я бы потому его желал, что он самый охотливый помощник всяким вашим начинаниям…

Приказы П. С. Нахимова о санитарном состоянии команды фрегата «Кагул»

22 и 26 июня 1846 г.

§ 1

При осмотре моем нынешний день слабых команды фрегата «Кагул» нашел 16 человек в сильной степени зараженными цинготною болезнею. Вынужденным нахожусь предписать командиру фрегата каждый четверток[79] и воскресенье осматривать команду вместе со старшим офицером, ротными командирами и судовым медиком на якоре — после выноса коек, а в море — в первое свободное время, и, если не удастся сделать осмотра по какому-нибудь непредвиденному случаю в назначенный день, то непременно осмотреть на следующий и донести мне о всех оказавшихся вновь больными или сомнительными.

§ 2

Предписываю командиру фрегата «Кагул», кроме 16 человек, не показанных больными и при осмотре моем найденных мною зараженными в сильной степени цинготною болезнью (которых я предполагаю отправить для пользования на корабле «Силистрия» в Севастополь), о всех, которых по совещанию его с фрегатским медиком будет это необходимо, подать после осмотра команды при рапорте ведомость. Делаю известным, что если и после этого откроются подобного рода и в такой степени больные, то как с командира фрегата, [так и] с старшего офицера, ротных командиров и судового медика взыщется по законам.

Контр-адмирал Нахимов

25 июня 1846 г.

Предписываю медику, состоящему на фрегате «Кагул», донести мне, отчего в такое короткое время могла развестись в столь сильной степени цинготная болезнь у нижних чинов, отправленных в госпиталь и предполагаемых отправить в Севастополь на корабле «Силистрия», тогда как эти люди даже не были показаны больными.

Контр-адмирал Нахимов

Исторический обзор плавания отряда судов под командованием П. С. Нахимова у восточных берегов Черного моря с 8 марта по 20 августа 1846 г.

[25 сентября 1846 г.]

1. Какие именно суда имели плавание с эскадрою и какие отдельно от нее

Отряд военных судов, назначенных в крейсерство у восточных берегов Черного моря, составляли: фрегат «Кагул» (на котором командующий отрядом контр-адмирал Нахимов имел свой флаг), корвет «Пилад», бриги «Паламед», «Эней», шхуны «Ласточка» и «Гонец», тендер «Струя».

2. О времени выхода на рейд, начале и окончании кампании

По распоряжению командующего отрядом с разрешения главного командира корвет «Пилад» выведен на рейд марта 1-го числа; прочие же суда отряда: фрегат «Кагул», бриги «Паламед» и «Эней», шхуны «Ласточка» и «Гонец», тендер «Струя» — выведены на Севастопольский рейд марта 8-го, и с сего числа началась им кампания, продолжавшаяся до возвращения из экспедиции, с вводом в гавань: фрегату «Кагул», корвету «Пилад» и шхуне «Гонец» — августа 20-го числа; другим же судам, остававшимся в крейсерстве до смены и возвратившимся в Севастополь позднее, окончилась кампания: бригу «Паламед» — августа 23-го, тендеру «Струя» — августа 22-го дня; бриг же «Эней» и шхуна «Ласточка» по распоряжению командира Севастопольского порта оставлены на рейде для особых поручений.

3. О цели отправления эскадр и судов, имевших особые назначения

Для прекращения торговых сношений враждующих с нами горцев с другими нациями отряд отправился в крейсерство к восточным берегам Черного моря и во время крейсерства на судах отряда занимали команду и офицеров практическими действиями.

4. Командиры эскадр и командующие военными отрядами судов обязываются пояснить особо предметы занятия эскадры во время кампании, успех и следствия этих занятий

Суда отряда по разделении на две смены находились попеременно в крейсерстве от Геленджика до Бомбор, каждое судно на назначенной ему дистанции по две недели; сверх того, они были употребляемы для наблюдения и защищения укреплений во время большого сбора горцев.

1. Мая 10-го дня по поводу разнесшегося слуха о появлении в Абхазии большой толпы мятежных горцев командир корвета «Пилад», в то время стоящего в Сухуме на якоре, по просьбе тамошнего коменданта свез в крепость десант, а корвет и гребные вооруженные суда поставил по флангам крепости в оборонительное положение.

С прибытием на береговую линию начальника ее генерал-лейтенанта Будберга по распоряжению командующего отрядом июня 1-го корвет был отозван в Новороссийск.

2. Июня 10-го по известию, полученному на шхуне «Гонец», в форте Головинском от бывших продолжительных дождей и разлитием реки Шахе подмыло укрепление и снесло в море бастион и блокгауз; по поводу этого разрушительного действия реки горцы, собравшиеся в большом числе в окрестностях форта, угрожали нападением.

Вследствие этого донесения командующий отрядом в то же время предписал командирам корвета «Пилад» и брига «Паламед» сняться немедленно с якоря и поспешить к форту Головинскому для защиты и подания возможной помощи, где они и находились до прибытия туда июля 1-го дня самого начальника отряда, который остался здесь с фрегатом для наблюдения за фортом, а корвет и бриг отправил в крейсерство; июля же 10-го, известясь от воинского начальника, что форт достаточно укреплен от внезапного нападения и не имеет надобности в посторонней помощи, фрегат отправился в Сухум для наливки водою.

3. Июля 18-го дня по случаю собравшихся вновь близ Субаши большого количества горцев, намеревающихся сделать решительное нападение на форт Головинский, начальник береговой линии генерал-лейтенант Будберг приказал корвету «Пилад», крейсирующему в это время на дистанции, стать у форта Головинского на близкий пушечный выстрел и дать возможное пособие ожидающему нападения форту, на этом основании командир корвета высадил в подкрепление гарнизона 50 человек матросов десанта, а гребные суда каждую ночь посылал на другой фланг к речке.

В таком положении нашел его июля 27-го возвратившийся к Субаши фрегат «Кагул», и, как по достоверным известиям лазутчиков горцы намерены были сделать нападение в следующую ночь, то командующий отрядом стал с фрегатом на шпринг в 5 1/2 кабельтовах от берега со стороны речки; а июля 29-го вступил опять под паруса и держался близ Субаши до 2 августа; сего же числа, не видя неприятеля, отправился в Новороссийск для наливки водою, оставив у форта Головинского корвет.

По рассказам лазутчиков горцы ожидали только отсутствия военных судов, поэтому командующий отрядом не решился отозвать корвет, но послал ему на смену августа 4-го дня бриг «Эней», который занимал этот пост до августа 19-го, быв сменен одним из судов отряда контр-адмирала Ушакова.

Кроме сих занятий отряда и крейсерства у восточных берегов Черного моря, суда имели и иные назначения:

1. Апреля 26-го дня по предписанию начальника береговой линии генерал-лейтенанта Будберга командующий отрядом назначил с брига «Паламед» депутата от морского ведомства в комиссию, производящую следствие в укреплении Пицунда по жалобе комиссионера прапорщика Машнина; командиру брига предоставлено в свободное от крейсерства время стоять в заливе Пицунда, и потому бриг отправился туда из Новороссийска апреля 26-го и потом майя 10-го, оставив в укреплении для производства дела лейтенанта Станюковича, пошел в очередь в крейсерство, во время которого захватил приз и по необходимости возвратился с ним в Новороссийск майя 24-го дня.

2. По распоряжению командующего отрядом для приискания подрядчика и заключения контракта на поставку морскому ведомству 1000 кубических фут орехового дерева апреля 30-го дня корвет «Пилад», сменившись с крейсерства, отправился в Редут-кале и по исполнении данного поручения зашел для изготовления в крейсерство в Сухум-кале майя 8-го дня.

3. В исполнение повелений главного командира Черноморского флота и портов от 1838 и 1839 гг. бывшим тогда начальникам отрядов военных судов, крейсировавших у восточных берегов Черного моря, касательно обозрения притона контрабандистов у мыса Вона ныне командующий отрядом, не желая отвлекать вверенные ему суда от занимаемых ими постов, сам с фрегатом, спустив предварительно свой флаг, был у мыса Вона июля 23-го дня и, обозрев берега от мыса до местечка Орту, видел у селения Кишла турецкий купеческий бриг, стоящий на якоре, и вытащенную на берег одномачтовую фелюгу, в местечке же Орту таких прибрежных судов, неспособных к плаванию по открытому морю, было до десяти и на якоре бриг с закрытыми портами без флага и, по-видимому, занимающий здесь брандвахтенный пост, который на другой день с рассветом вступил под паруса и на расстоянии 15 миль следил за фрегатом, имевшим тогда курс на Сочу-Бытх к форту Навагинский.

5. Какие суда присоединялись к эскадре и отделялись от нее и для какой цели

Корабль «Силистрия», прибывший в Новороссийск мая 26-го дня для переложения потревоженных мертвых якорей в бухте и постановления бакенов на банке и рифах, поступил в распоряжение командующего отрядом; по окончании работ корабль отправлен обратно в Севастополь июня 27-го числа.

Августа 5-го шхуна «Гонец» послана с депешами в Керчь к начальнику береговой линии за свидетельствами о благополучном состоянии Кавказского края; через четыре дня шхуна возвратилась к отряду в Новороссийск

6. Пояснить особые случаи, могущие встретиться с эскадрою и отдельными судами во время плавания, что относится и до прочих командиров судов

Апреля 11-го дня шхуна «Гонец» между Сочей и Константиновским мысом в 12 милях от берега после двухдневного преследования взял[а] с боя контрабандную одномачтовую чектырму с товаром и 28 человеками черкесов и турок и 8 женщинами; на чектырме убито во время сопротивления 2 человека, а остальные по выдержании карантинного термина переданы в сухопутное ведомство; от продажи товаров в пользу казны поступило 1025 руб. 93 1/2 коп. серебром.

Мая 20-го числа бриг «Паламед» на высоте форта Лазарева в 9 милях от берега захватил двухмачтовую чектырму с товаром, но без людей, которые, пользуясь штилем и ненастьем, вышли на берег на имеющейся у них фелюге; захваченную чектырму бриг отвел в Новороссийск и от продажи там товаров поступило в пользу казны 976 руб. 76 1/4 коп. серебром.

Июня 19-го числа корвет «Пилад» и бриг «Паламед», находясь под парусами против форта Лазарев, в 9 милях от берега в 10 1/2 часов утра увидели на юге в 7 милях две контрабандные чектырмы, одна у другой на буксире; начали гнаться за ними, стараясь отрезать их от берега; около полдня заметили к SO и третью чектырму, имеющую направление в Вардан, куда и пристала в 2 1/2 часа пополудни.

В это время стихавший ветер давал возможность и прежним двум избежать плена, и потому с брига и корвета для взятия контрабандистов послали четыре вооруженные гребные судна под командою лейтенантов Суткового и Станюковича; они в 4 часа пополудни настигли неприятеля, завязали с ним пушечную и ружейную перестрелку и, выпустив все снаряды, хотели броситься на абордаж; но, встретив сильное сопротивление многочисленного и хорошо вооруженного неприятеля, отошли за ружейный выстрел, при этом смертельно ранен командующий корветскими гребными судами 2-го учебного экипажа лейтенант Сутковой, тяжело ранен 1 человек и легко ранено 5 человек рядовых.

После сего бригские гребные суда, бывши очень близко [от] берега, [были] отозваны командиром, за ними отошли корветские, и чектырмы успели пристать к берегу в местечке Вардан, чрез полчаса стали там на якорь бриг и корвет на глубине 30 фут и после часового разрушительного действия для контрабандистов вступили под паруса.

7. Командиры транспортов и пароходов обязаны означить предметы занятий вверенных им судов

Июля 25-го по случаю сближения срока контракта, заключенного командиром корвета «Пилад» на поставку в казну орехового дерева, командующий отрядом предписал командиру транспорта «Гагра», доставившего на отряд двухмесячную провизию, по выгрузке ее на суда и в магазины Новороссийского порта и по исполнении возложенных уже на него [ранее] поручений зайти в Редут-кале и погрузить там заготовленные для морского ведомства 1000 фут. орехового дерева для доставки в Севастополь, на этот предмет командиру транспорта переданы бумаги и деньги для окончательного расчета с подрядчиком.

[…]

Контр-адмирал Нахимов

Заключение П. С. Нахимова о недостатках в правилах проведения артиллерийских учений, принятых в английском флоте[80]

[15 сентября 1849 г.]

Артиллерийское учение, составленное по правилам, принятым в английском флоте, нахожу несравненно удобнее употреблявшегося до этих пор в нашем флоте; впрочем, есть некоторые недостатки, требующие, по мнению моему, изменения.

1. Досылать и вынимать банник с двух раз у длинных орудий, а также и повертывать его внутри канала одному человеку так трудно, что, пробанивши несколько раз, он приметно устанет и не в состоянии [будет] делать это, как должно.

2. Дославши картуз с двух раз до места, прибивать его сильно два раза не следует, от этого картуз может разорваться, что и случилось на корабле при учении, а лучше прибивать картуз слегка или нажимать его.

3. Для подвигания станка в какую-либо сторону при наведении орудия на чертеже 11-м показано, что прислуга становится на ходовой лопарь от борта, нахожу лучшим тянуть за лопарь, идущий от блока, взятого за станину. При этом, хотя блок, взятый в обух у борта, и становится одношкивным, но, в то же время, точка приложения действующей силы изменяется с пользою и чрез это станок подвигается легче.

4. При ганшпужном учении, когда для перемены передних колес у орудий большого калибра снимали заднее и один из номеров, 3-й или 4-й, становился на конец задней оси, то она, упираясь имеющеюся под нижнею частью подушкою в палубу, не делает никакого ощутительного перевеса, который способствовал бы сколько-нибудь поднятию с другой стороны передней оси, а от этого два человека с ганшпугами не в силах поднять станок подле переднего колеса, которое нужно заменить.

Когда же поставили по два человека на каждый ганшпуг, то один из них [ганшпугов] переломился, a станка приподнять не могли. Это удобнее сделать, подводя два ганшпуга крестообразно под конец передней оси, тогда станок легко подымается настолько, чтоб колесо отделилось от палубы, а чтоб снять и переменить его, то надо подкладывать под подушку передней оси нарочно сделанные для этого небольшие клинышки.

5. В случае надобности подавать орудие к одному из боковых косяков порта по неимению в станках наших обуха между цапфенным гнездом и переднею осью, о котором говорится в предлагаемом учении, закладывали боковые тали в стропку, надетую на дульную часть, придвинутую вплоть к станку; другой же блок закладывали в гондеке в верхний обух ближайшего порта, потому что при закладывании в средний, помещенный между портами, тали сходились прежде, чем станок был подвинут сколько нужно, а в опердеке закладывали за обух боковых талей следующего порта, и тогда с помощью ганшпугов орудие подвигалось легко.

6. При пальбе ядрами пробовали не выкладывать задних талей, и оказалось, что при стремительном откате человек, назначенный выбирать задние тали, не может успеть это сделать, и лопарь попадал иногда под колеса.

При продолжительной пальбе, когда орудие сильно разгорячается, неудобство от невыкладывания задних талей будет еще ощутительнее.

7. Хотя при подколесных клиньях и можно возвысить орудие тремя градусами более, но по короткости клиньев при спуске с них задних колес дульным бандилом чертит по верхнему косяку порта.

8. У тех орудий, где вместо прорезных винградов сделана над ними проушина, как например в опердеке корабля «Ягудиил», брюк, не продетый в боковые рымы станка, при отдаче поднимал казенную часть орудия, от чего клин выскакивал на палубу и даже подушка сходила с своего места.

9. При предлагаемом креплении орудие стоит неподвижнее, чем при прежнем, но от сложности его как крепление, так и раскрепление орудий будет продолжительнее прежнего. Другое неудобство состоит в том, что в шторм или большое волнение задние тали не могут уже быть заложены по-прежнему и тем уменьшать напор орудий на борт корабля.

В заключение должен оказать, что учение, принятое на корабле «Двенадцать апостолов» и испытанное мною на двух судах, весьма близко к предлагаемому, но удобнее и лучше его, будучи проще и более применено к понятиям и образованию наших людей.

Контр-адмирал Нахимов

Рапорт П. С. Нахимова Николаю I об отправлении с отрядом судов к берегам Кавказа

25 мая 1850 г., фрегат «Кагул»

По распоряжению командира Севастопольского порта с порученным мне отрядом, состоящим из фрегата «Кагул», бригов «Фемистокл», «Эндимион», шхуны «Смелая», тендеров «Проворный» и «Нырок», сего числа снялся с Севастопольского рейда для следования к восточным берегам Черного моря на смену такового ж отряда, состоящего под начальством контр-адмирала Синицына.

На отряде в. и. в. караул и команды обстоят благополучно, больных не имеется.

О чем в. и. в. всеподданнейше имею счастие донести с представлением обо всех чинах особого рапорта.

Командующий отрядом контр-адмирал Нахимов 1-й

Замечания П. С. Нахимова на «Свод морских сигналов» 1849 г.[81]

[1850 г.]

…1) Все флаги, где соединены синий и белый цвета, рассматривать гораздо труднее прежних. В пасмурное время белый цвет при синем как будто теряется.

2) Седьмой флаг при тихих ветрах часто принимается за первый или за третий, смотря по тому, куда завернулась верхняя сторона флага, наперед или назад в отношении зрителя, то же можно сказать и о восьмом флаге, который иногда кажется вторым, иногда четвертым, если же смотреть на эти флаги по линии ветра, то легко принять можно седьмой флаг за девятый, а восьмой за нулевой. Такое неудобство легко отстранить, сделав флаги эти шахматными, как прежде.

3) Знаки хороши в свежий или ровный ветер, а в тихий и при безветрии фигура и величина их не обозначается, и все они кажутся косоугольными, а как при тихом ветре флаги распознаются по цвету их у шкаторины, всегда открытой, то и полагаю, что прежние вымпела достигали цели.

4) Для морского телеграфа нет вовсе третьего заменительного флага, для этого весьма удобно употребить шлюпочный флаг.

5) При компасной таблице не означено, в какую сторону считать четверти и половины румбов, всегда ли от меридиана к параллели, или, как прежде, по порядку румбов, от N к О, потом к S, к W и, наконец, к N; например, если бы был сделан компасный сигнал № 13 и между флагами нулевой знак, то как считать — SO пол О, или SO пол S?

6) Для сигнала «Прошу позволение сделать означенное сигналом» можно бы допустить поднятие знака не отдельно, а вместе с сигналом, и для того употребить не пятый знак, а первый, поднимая его под сигналом, это облегчило бы производство сигналов на тендерах.

7) Сигнал «Начать богослужение» делается поднятием первого заменительного флага, но не означено, как делать этот сигнал в торжественные дни, при пушечном выстреле или просто. Также ничего не сказано об ответах, держать ли их поднятыми во все время богослужения, если же спускать, то когда?

8) Поднятием кормового флага в полгафеля флот извещается, что человек упал за борт. Идучи в линии и не задним кораблем, чтоб более обратить внимание на случившееся, хорошо выпалить из пушки, тогда следующие за ним суда успели бы взять все меры к спасению человека, что при большом ходе необходимо. Не пояснено также, как известить адмирала, что упавший за борт спасен или утонул. На этот случай в книге нет совсем сигналов.

9) В новых морских сигналах нет очень многих наставлений, помещенных в IV части свода старых сигналов. Наставления эти, по мнению моему, необходимы.

10) В алфавит не включены сигналы «Построиться в две, три колонны» и многие нумера шестой сотни. Сверх того, на странице CLXIII есть опечатка в слове; сигнал в алфавите — «быть репетичным» показан № 789, а должен быть 879.

11) В таблице рангоута и парусов нет гаф-топселя, брам и бом-брам-стакселя.

12) В таблице вещам и инструментам нет карты, секстана, часов и зрительной трубы.

13) К новым сигналам, полагаю, надобно бы прибавить следующие нумера, употребляемые иногда на флоте. [А именно:]

При сигналах для маневров — показать число выстрелов, чтоб видеть успех действия орудиями, сделать из одной и той же пушки, в таком-то деке, столько-то выстрелов, холостых или с ядрами. Проводить подозрительное судно в ближайший или показанный порт. Держать под выстрелами показанное судно. Защищать показанное сигналом место или укрепление.

Послать вооруженные гребные суда; догнать и привести к адмиралу подозрительное судно. (Примечание: Если нужно, адмирал покажет румб). Оставить обитый неприятельский корабль. Построиться в две колонны для пальбы в цель. Выпустить бочки с целью на показанное число сажен. Построиться по диспозиции для якорного стояния в порте. Поднять другой якорь. Сколько сажен канату на клюзе. Держаться между колоннами.

Показанное действие повторить столько-то раз, например: дурно поднятые брам-стеньги и брам-реи, поставленные лиселя или переменные паруса. Стараться улучшить ход диферентом. Имеется ли у вас показанное сигналом. Поручение исполнил. Предоставляется командирам располагать работами и учением по своему усмотрению. Открыть порты. Закрыть порты. Открыть верхние полупортики. Поднять брам-реи и отдать паруса для просушки. Поднять марса-фалы до места и послать шлюпку с концом на выгребающее судно…

В эпоху парусных кораблей эскадра была главным боевым соединением флота. Эскадра состояла из трех дивизий: 1-я — кордебаталия — находилась в центре боевого порядка, возглавлялась адмиралом (он же командовал всей эскадрой); 2-я — авангард, возглавлялась вице-адмиралом; 3~я — арьергард, возглавлялась контрадмиралом. В период царствования Павла I в 1797 г. был издан новый Морской устав, согласно которому были внесены изменения в организационную структуру флотов, прежние эскадры получили название дивизий, а дивизии стали эскадрами.

Рапорт комитета директоров Севастопольской морской офицерской библиотеки исправляющему должность главного командира Черноморского флота и портов вице-адмиралу М. Б. Берху о разрешении установить в библиотеке мраморный бюст М. П. Лазарева

3 июля 1851 г.

Комитет директоров Севастопольской морской офицерской библиотеки, желая почтить и увековечить память главного попечителя и покровителя Севастопольской офицерской библиотеки покойного адмирала Михаила Петровича Лазарева, в заседании своем 2-го числа настоящего июля месяца определил: заказать в Одессе лучшему ваятелю сделать мраморный бюст его, который поставить в библиотеке на пьедестале, на что имеет честь покорнейше просить разрешения и утверждения в. пр-ва

Старший директор контр-адмирал Нахимов

Резолюция М. Б. Берха: «Зависит от самого Комитета, а, с моей стороны, я согласен. Берх».

Из приказа А. С. Меншикова о назначении П. С. Нахимова командующим 5-й флотской дивизией

№ 1175 30 марта 1852 г.

Его императорское величество в присутствии своем… соизволил отдать следующий приказ:

… Назначаются…

Контр-адмиралы:…4-й [флотской дивизии] командир 1-й бригады Нахимов командующим 5-й флотской дивизией…

Кн. Меншиков

Рапорт П. С. Нахимова в Инспекторский департамент Морского министерства о вступлении в должность командующего 5-й флотской дивизией

18 апреля 1852 г.

Во исполнение высочайшего приказа, в 30 день марта сего года за № 11751 по морскому ведомству состоявшегося, я вступил в командование высочайше вверенной мне 5-й флотскою дивизиею.

О чем Инспекторскому департаменту Морского министерства имею честь донести.

Контр-адмирал Нахимов

Из приказа управляющего Морским министерством генерал-адмирала в. кн. Константина Николаевича о производстве П. С. Нахимова в вице-адмиралы

№ 1193 2 октября 1852 г.

Производятся… из контр-адмиралов в вице-адмиралы:

… 5-й [флотской дивизии] Нахимов и 1-й [флотской дивизии] Замыцкий с утверждением обоих начальниками сих дивизий…

Константин

Из письма В. А. Корнилова в. кн. Константину Николаевичу с аттестацией П. С. Нахимова

1 февраля 1853 г., Николаев

Собрав сведения на месте, имею счастье представить в. и. в-ву список с пометками о линейных чинах Черноморского флота, докладывая при том, что все означенные офицеры более или менее мне известны лично, и потому только я решился выставить их служебные качества, но что, конечно, между не попавших в число представленных на воззрение в. и. в-ва есть также много достойных и способных, которые по занятиям моим вне круга их действия остались мне покуда неизвестными.

Для командования в важных экспедициях, но чисто военных, я бы полагал способными адмиралов Нахимова, Новосильского и Метлина. Из них Нахимов был воспитанником адмирала Лазарева и потому имеет большую опытность в устройстве, отделке судов и в практическом кораблевождении…

Генерал-адъютант Корнилов

Из воспоминаний А. П. Жандра о взаимоотношениях П. С. Нахимова и В. А. Корнилова в 1852 г.

…Во время пребывания государя императора в Севастополе Корнилов назначен генерал-адъютантом к е. и. в., и тогда же он и Нахимов произведены в вице-адмиралы. Служа вместе на корабле «Азов», под командою Михаила Петровича Лазарева, эти два человека сохранили приязненные отношения и в высших чинах.

В Севастополе Корнилов всегда останавливался у Нахимова, который не раз говорил, что желал бы назначения Владимира Алексеевича главным командиром; бескорыстно преданный службе, Павел Степанович забывал свое старшинство и видел в этом назначении преуспеяние Черноморского флота; он знал, что его дело — водить флоты в море, и что ему не по силам административные и письменные занятия[82], неразлучные со званием главного командира.

Высоко ценя дарования и деятельность Корнилова, Павел Степанович старался всеми силами содействовать ему в общем деле совершенствования Черноморского флота, и содействие такого отличного моряка, конечно, было полезно во многих технических вопросах…

Предписание В. А. Корнилова П. С. Нахимову об отправке отряда судов эскадры в крейсерство между Босфором и Севастополем

17 мая 1853 г.

По отъезде е. с-ти кн. Александра Сергеевича Меншикова из Константинополя сего 9 мая объявлен с Турецкою империею разрыв дипломатический, но не коммерческий. Хотя коммерческие дела между обеими империями без изменения продолжаются по-прежнему, и в настоящее время никаких военных действий предпринимать не полагается, тем не менее, согласно воле г. начальника Главного морского штаба, от меня сообщено командиру Севастопольского порта привести в исполнение следующее:

1. Бриги «Язон», «Эней» и «Птоломей» вооружить и присоединить к Первой практической эскадре, под командою вашею состоящей.

2. Первая практическая эскадра, под командою вашею состоящая, приняв провизию на 4 месяца и имея все снабжение по военному положению, должна немедленно по изготовлении выйти в крейсерство к Херсонесскому маяку.

3. Фрегаты «Кулевчи», «Коварна», бриги «Язон», «Эней» и «Птоломей» имеете в. пр-во выслать в крейсерство между Херсонесским маяком и Босфором по прилагаемой при сем программе[83].

4. Командующему отрядом судов, крейсирующих у восточных берегов Черного моря, предписано стараться иметь сообщение чрез своих крейсеров с судами, долженствующими крейсировать между Херсонесом и Босфором.

О чем имею честь сообщить в. пр-ву для сведения.

Описание учебного сражения судов Практической эскадры под командованием П. С. Нахимова, состоявшегося 16 июня 1853 г.

[28 августа 1853 г.]

После полудня 16 июня при брамсельном при WSW ветре эскадра была устроена в боевом строе на левом галсе в двухкабельтовом расстоянии между кораблями, ход судов был до 5 узлов; при таких обстоятельствах начальствующий эскадрой вице-адмирал Нахимов предположил произвести примерное сражение между кораблем «Гавриил» (капитан 1 ранга Юрковский) и кораблем «Селафаил» (капитан 1 ранга Зорин) и фрегатом «Флора» (капитан-лейтенант Скоробогатов); на этот предмет сигналом в 2 часа 26 минут велено им поворотить оверштаг и двум последним атаковать первого; сигнал этот последовал [в] 2 ч[аса] 39 [минут], когда корабль «Гавриил», лежа в бейдевинд правым галсом, имел на ветре фрегат в 4 1/2 кабельтовах и под ветром корабль «Селафаил» на линии бейдевинда другого галса около 9 кабельтов, лежащих в бейдевинд на том же галсе; эскадра, между тем, чтоб не удаляться от сражающихся, начала поворачивать чрез фордевинд последовательно (пл[ан] сраж[ения], фиг. 1)[84].

Капитан 1 ранга Зорин, получив в ведение свое фрегат, сигналом в 2 ч[аса] 45 [минут] приказал ему атаковать неприятеля с наветру, а чрез 5 минут, не видя со стороны фрегата никакого наступательного движения, сделал другой сигнал спуститься, думая, не без основания, что этим движением заставит противника также спуститься и тем самым сблизить его с кораблем; ожидание капитана 1 ранга Зорина совершенно оправдалось: чрез 2 минуты после сигнала фрегат, спустившись на два румба, имел на своем траверсе корабль «Гавриил», по которому и открыл огонь в наветренную скулу его; такое невыгодное положение корабля «Гавриил» (он только мог действовать из одних наветренных носовых пушек) заставило его спуститься и отвечать фрегату сильным батальным огнем из всех батарей; действие было разрушительно для фрегата, но корабль «Гавриил», увлекшись этой атакой, быстро сближался с сильным противником, который полуворотом[85] направил на него выстрелы правого своего борта, сделал по нем залп продольно, и хотя действие этого залпа по дальности 8 кабельтов (см. фиг. 2) не могло совершенно расстроить корабля «Гавриил», как заметил то кораблю «Селафаил» начальствующий эскадрой сигналом: «Ваши ядра и бомбы не достигают предмета», но надобно было опасаться повторения залпа, и потому «Гавриил» взял курс немного левее в намерении атаковать своего противника с кормы, продолжая, между тем, действовать по фрегату из всех батарей и по кораблю из двух или трех носовых пушек (фиг. 3).

В 3 ч[аса] 2 [минуты] корабль «Селафаил», заметив намерение противника и допустив его на три кабельтова на наветренную раковину, начал поворачивать оверштаг и во все время поворота, продолжавшегося 4 1/2 минуты, имел противника под своими выстрелами, потому что корабль «Гавриил» вместо того, чтоб привести на правый галс, начал поворачивать чрез фордевинд и этим подверг себя опасному положению, в 3 ч[аса] 9 [минут] подставив корму свою противнику, имевшему в то время такое положение, что батареи его действовали по «Гавриилу» прямыми выстрелами продольно на расстоянии не более полутора кабельтова, после сего они сражались борт о борт (фиг. 4) до сигнала адмирала: «Прекратить бой».

В этом сражении разбитие корабля «Гавриил» по положению его неизбежно, но он, имея пред собой преимущественного противника, должен бы показать вид, что избегает сражения, и поворотить на другой галс, что, конечно, сделали бы и атакующие его суда, и тогда уже самому атаковать под всеми парусами подветренного (корабль «Селафаил»), который не мог бы ни в каком случае отклониться от продольных выстрелов и, вероятно, был бы разбит или, по крайней мере, сильно расстроен, прежде нежели подоспела помощь фрегата.

Корабль «Селафаил» сделал также с своей стороны ошибку — приказал к концу сражения фрегату без всякой надобности поворотить оверштаг и тем удалить его от участия в сражении, которое могло быть пагубно для самого, если б только корабль «Гавриил» в свое время заметил его поворот оверштаг и привел в бейдевинд на правый галс; следствие этого было бы то, что корабль «Селафаил» был бы дважды под продольными выстрелами.

В продолжение действия сражения суда сделали выстрелов:

корабли

«Гавриил» — 350,

«Селафаил» — 458,

фрегат «Флора» — 82.

К сему описанию прилагается план сражения в четырех фигурах.

Командующий первой Практической эскадрой судов

вице-адмирал Нахимов 1-й

Рапорт П. С. Нахимова Николаю I об отправлении эскадры с войсками 13-й пехотной дивизии из Севастополя к берегам Кавказа

17 сентября 1853 г., корабль «Великий князь Константин» на Севастопольском рейде

С вверенною мне эскадрою, состоящею из кораблей «Великий князь Константин», «Три святителя», «Двенадцать апостолов», «Париж», «Святослав», «Гавриил», «Императрица Мария», «Варна», «Ягудиил», «Храбрый», «Чесма», «Ростислав», фрегатов «Сизополь», «Кагул», корветов «Андромаха», «Калипсо», пароходов «Владимир», «Грозный», «Одесса», «Бессарабия», «Эльборус», «Молодец», паровой шхуны «Аргонавт», транспортов «Березань», «Днепр», «Балаклава», «Днестр», «Дунай», «Рион», «Гагра», «Прут», «Цемес», «Килия» и «Буг», по посадке воинских чинов 13-й пехотной дивизии, 1-й и 2-й легкой артиллерийской батареи и по погрузке принадлежащих им тяжестей и лошадей сего числа с Севастопольского рейда снялся в море для следования в Бомборы и Сухум-кале.

На эскадре караул в. и. в. и команды обстоят благополучно, больных не имеется.

О чем в. и. в. всеподданнейше имею счастье донести с представлением обо всех чинах строевого рапорта.

Вице-адмирал Нахимов 1-й

Рапорт П. С. Нахимова адмиралу М. Б. Берху о прибытии эскадры с войсками в Анакрию

24 сентября 1853 г., корабль «Великий князь Константин» на рейде Анакрии

С вверенною мне эскадрою, состоящею из кораблей «Великий князь Константин», «Три святителя», «Двенадцать апостолов», «Париж», «Святослав», «Гавриил», «Императрица Мария», «Варна», «Ягудиил», «Храбрый», «Чесма», «Ростислав», фрегатов «Сизополь», «Кагул», корветов «Андромаха», «Калипсо», пароходов «Владимир», «Грозный», «Одесса», «Бессарабия», «Эльборус», «Молодец», паровой шхуны «Аргонавт», транспортов «Березань», «Днепр», «Балаклава», «Днестр», «Дунай», «Рион», «Гагра», «Прут», «Цемес», «Килия» и «Буг», по посадке воинских чинов 13-й пехотной дивизии, 1-й и 2-й легкой артиллерийской батареи и по погрузке принадлежащих им тяжестей и лошадей 17-го числа с Севастопольского рейда снялся в море, а сего числа с кораблями «Великий князь Константин», «Три святителя», «Париж», «Святослав», «Гавриил», «Императрица Мария», «Варна», «Храбрый», «Чесма», «Ростислав», фрегатами «Сизополь», «Кагул», корветами «Андромаха», «Калипсо» и пароходами «Владимир», «Бессарабия», «Одесса», «Молодец», «Эльборус» прибыл на рейд Анакрия, а остальные суда отправлены в Сухум-кале для выгрузки там людей и тяжестей.

На эскадре караул е. и. в. и команды обстоят благополучно, больных сухопутного ведомства — 7 и морского — 4 чел[овека].

О чем в. в. пр-ву с представлением о всех чинах строевого рапорта имею честь донести.

Вице-адмирал Нахимов

Донесение А. С. Меншикова Николаю I об успешных действиях В. А. Корнилова и П. С. Нахимова по организации перевозки 13-й пехотной дивизии

3 октября 1853 г.

В. и. в. благоугодно было в милостях своих приказать изъявить мне монаршую признательность за скорое отправление 13-й пехотной дивизии морем к закавказским берегам.

Повергая к стопам в. в. чувства всеподданнической и глубокой благодарности моей, исполню и требование справедливости указанием на ближайшего виновника не только в распоряжениях по сей амбаркации[86], но и в самом достижении цели благополучной, быстрой и беззадержной высадки войск в труднейшей местности, генерал-адъютанта Корнилова, которому подлежит[87] вся честь довершенного дела.

Поставляю долгом обратить на его труды внимание в. и. в. и упомянуть также о примерной и настойчивой исполнительности командовавшего флотом в сей экспедиции вице-адмирала Нахимова.

Кн. Меншиков

Из «Исторического журнала эскадры П. С. Нахимова» о крейсерстве у турецких берегов

11 октября — 5 ноября 1853 г.

…Октября 11-го дня. При свежем NО ветре эскадра вышла из Севастополя на соединение с босфорскими крейсерами.

Октября 12-го. Отыскав крейсеров (фрегат «Коварна» и бриг «Эней») на своих дистанциях, отослали их в Севастополь, а эскадра пошла на дистанцию между Амастро и мысом Керемпе.

Октября 13-го. Утром эскадра пришла на назначенную ей дистанцию крейсерства.

Октября 14-го. С рассветом видели к SW дым парохода, идущего вдоль берега к WSW, а вскоре показался к О другой дым, который приближался к эскадре, и в полдень прошел в штиль мимо ее трехмачтовый турецкий пароход о двух трубах, мористее эскадры миль на пять, имел много пассажиров.

В 4 часа присоединился к эскадре пароход «Бессарабия», назначенный в состав ее, он доставил из Севастополя незначительные депеши.

Октября 15-го. Утром увидели к SW дым парохода, шедшего к ONO при свежем противном ветре, а в 10 часов пароход этот проходил мимо эскадры ближе к берегу миль на 6, он был трехмачтовый и с одной трубой. Около полдня проходили мимо эскадры 6 небольших турецких купеческих судов (чикерм), шедших к WSW.

Октября 19-го. Около полдня проходили мимо эскадры к W две большие чикермы.

Октября 20-го. С рассветом видели к О дым парохода, удаляющегося от эскадры.

В 8 часов увидели к NW дым парохода «Одесса», который присоединился к эскадре в 10 часов, на нем доставлена депеша от генерал-адъютанта Корнилова об отмене начатия неприязненных действий против турок согласно первому от него сообщению, посланному на фрегате «Коварна», который, впрочем, не приходил к эскадре.

Октября 23-го. С утра к О видели чикерму, которая около полдня прошла к W мористее эскадры миль на 6.

Октября 25-го. С рассветом видели к SO дым, а потом самый пароход, шедший к WSW под берегом, он был двухмачтовый небольшой пароход под турецким флагом.

В час пополудни, находясь у мыса Керемпе в 6 милях от него и идя к WSW на фордевинд, увидели впереди двухмачтовый пароход, ведущий купеческий бриг навстречу эскадре в милях двух от берега, в 2 1/2 часа велено фрегату «Кагул» и пароходу «Бессарабия» осмотреть чужие суда вблизи и заставить поднять флаг, в это время пароход отдал буксир, продолжал свой путь к ONO, намереваясь ускользнуть от погони, но по пятому ядру с парохода поднял турецкий флаг, тогда «Бессарабия» и «Кагул» оставили его, согласно инструкции, и присоединились к эскадре, лежавшей, между тем, в дрейфе.

Октября 26-го. Утром видели сквозь туман к N два купеческие судна милях в 12 от эскадры, по-видимому, идущие в Константинополь.

К вечеру получено на корвете «Калипсо» повеление кн. Меншикова открыть военные действия против военных турецких судов, в отношении же купеческих велено руководствоваться сообщением генерал-адъютанта Корнилова, которого, впрочем, адмирал не получал.

Октября 29-го. К вечеру отправлен в Севастополь пароход «Бессарабия» по недостатку угольев, на нем послана депеша, в которой адмирал просил дозволить ему крейсировать с эскадрой по своему усмотрению и делать поиски у турецких берегов по ту и другую сторону назначенной дистанции.

Ноября 1-го. В полдень присоединились к эскадре фрегат «Коварна» и пароход «Бессарабия», на последнем доставлено адмиралу повеление от кн. Меншикова брать и купеческие турецкие суда, если найдутся на них военные припасы; получено также дозволение отлучаться на короткое время с дистанции, вместе с этим получено от генерал-адъютанта Корнилова подробное наставление относительно купеческих судов всех наций и прислан к адмиралу лейтенант бар. Криднер для сообщения о том, что видели у Босфора, выходящую в море турецкую эскадру, а другую видели под парусами в открытом море, и обе назначались, как слышно по разным источникам, для поисков к восточным берегам Черного моря.

Ноября 2-го. В полдень увидели к S под берегом двухмачтовое судно, к нему послан фрегат «Кагул» опросить, фрегат возвратился к эскадре на третий день и донес адмиралу, что судно турецкое, вышло из Константинополя 28 октября, турецкого флота тогда не было в проливе.

В тот же день около полдня при риф-марсельном крепком от WSW ветре увидели к NW дым, почему эскадра поворотила к нему, и послан пароход «Бессарабия» осмотреть его, но видимый дым в 2 часа исчез, и пароход «Бессарабия» возвращен из погони; в это время эскадра была в 25 милях от берега с зарифленными марселями по крепости ветра и волнения, шел со шквалами дождь, а потому адмирал думал, что видимый дым был от пакетботного турецкого парохода, возвращающегося от восточных турецких портов в Константинополь и обходящего эскадру так далеко от берега во избежание встречи с нею; на этом основании эскадра поворотила к берегу.

Ноября 3-го. В этот день ветер стих, и была возможность иметь сообщение посредством гребных судов, этим воспользовались, и сообщены приказом по эскадре все полученные повеления относительно войны с турками и высочайший манифест на то.

С полдня видели с салинга к WSW несколько судов, почему в 10 часов послан пароход обозреть их; а в полдень «Бессарабия» сообщил посредством сигнала, что судов числом десять и все купеческие, потом пароход по наставлению адмирала пошел к N для осмотрения горизонта.

Ноября 4-го. С утра видели к SW три чикермы, в 10 часов ничего на горизонте, кроме упомянутых судов, послан пароход «Бессарабия» их спросить, чтобы добыть языка, но с парохода узнали, что к OSO видно было большое судно, и ему разрешено идти к нему; в полдень пароход скрылся от эскадры на этот румб, а в 11 1/2 часов ночи привел на буксире турецкий пароход без пассажиров; пароход «Бессарабия», находясь близ Ниаполи, увидел к О пароходный дым, приближавшийся к нему, и потому вступил под паруса, прикрыв свою трубу и кожухи брезентами, начал лавировать к О, хитрость эта удалась как нельзя лучше. Турецкий пароход подошел под его выстрелы, по первому ядру бросился в берег и спустил гребные суда, на которых бежали капитан и его помощник вместе с бывшими на пароходе чиновниками, следовавшими в Константинополь по службе, как говорит оставшаяся на пароходе команда.

В этот же день по отсутствию парохода послан бриг «Язон» опросить чикермы, но по маловетрию от SO чикермы ушли от него к берегу.

Ноября 5-го. С утра снаряжая призовой пароход к отправлению в Севастополь, в 10 часов услышали к W выстрелы, почему и послан пароход «Бессарабия» в ту сторону для обозрения горизонта и для опроса усмотренного там трехмачтового судна, а в 11 часов, видя, что пальба усиливается, решился по совершенному безветрию подвинуть эскадру к W посредством пароходов, и, не теряя времени, сигналом отзывали «Бессарабию» из погони, которого тот не мог рассмотреть, и продолжал идти к судну, оказавшемуся турецко-купеческим, оно нагружено солью и не знает причину пальбы, — между тем, адмирал приказал призовому пароходу взять свой корабль на буксир и вести на Wt-S, то же было приказано возвратившемуся в 1 час из погони пароходу взять на буксир сильнейший в эскадре корабль «Храбрый» и вести на соединение с эскадрой, в это время выстрелов не было уже слышно, и потому адмирал, отодвинувшись к W на 12 миль, в 3 часа приказал призовому пароходу бросить буксир и идти за кораблем «Ягудиил», а в 5 часов пароход «Бессарабия» послан за четвертым кораблем — «Чесма», в это время сделалось верховое маловетрие от О, к 7 часам корабль «Ягудиил» приведен к адмиралу призовым пароходом, которому по малости угольев велено прекратить пары, и временному командиру его лейтенанту бар.

Криднеру приказано повременить отправлением в Севастополь до утра, на случай могущей быть надобности в нем. В 8 часов верховое маловетрие усилилось до хода 4 1/2 узлов, и потому в ожидании присоединения корабля «Чесма» и фрегатов адмиральский корабль остался под одними марселями, имея курс на W.

Вице-адмирал Нахимов 1-й

Предписание А. С. Меншикова П. С. Нахимову о порядке крейсерства у турецких берегов

30 октября 1853 г.

Ответствую на отношение в. пр-ва к начальнику штаба Черноморского флота и портов от 29 октября текущего года за № 282 полученное мною сего числа через пароход «Бессарабия».

Цель вашего крейсерства состоит главнейше в пресечении сообщений и подвозов неприятеля из Босфора в азиатские порты, и в особенности в Трапезунд и Батум, и в истреблении всех военных судов его, кои вам встречаться будут или которых узрите у берегов, почему избрано было для вашего плавания самое узкое место между Крымом и берегом Анатолии.

Из сего следует, что вам ничто не препятствует действовать по вашему усмотрению для достижения предназначенной цели и вне пределов упомянутого пространства, от которого, однако же, желательно было бы, чтобы вы ненадолго отдалялись, дабы иметь всегда возможность в случае надобности присоединить вас к флоту для более важнейших предприятий.

Купеческие суда, идущие к турецким портам, вам следует осматривать и имеющие военные грузы, как-то: порох, снаряды и оружие, задерживать и отправлять в Севастополь, буде они турецкие, а ежели они принадлежат другим нациям, то, отобрав военный груз, отпускать; служащих же турецкому правительству лиц брать в плен, где бы они ни находились.

Плавание иностранных военных судов по Черному морю не предполагается, ибо доселе отношения наши к ним суть хотя не совсем согласные, но мирные, но ежели бы появились таковые крейсеры, то вы тотчас же дадите об этом знать в Севастополь. В случае же входа превосходной в силах эскадры, вы имеете сами воротиться на Севастопольский рейд.

Отношение это препровождаю к в. пр-ву с пароходом «Бессарабия».

Начальник Главного морского штаба кн. Меншиков

P. S. У сего прилагается Высочайший манифест, объявляющий войну туркам.

Из записок мичмана В. Д. Палеолога о крейсерстве эскадры П. С. Нахимова в Черном море

Октябрь — ноябрь 1853 г.

11-го числа, чуть свет, при легком NNO эскадра наша тихо, торжественно снялась с Севастопольского рейда. Жители Севастополя толпились на всех возвышениях, чтоб напутствовать нас желанием славы и сказать «прости», которое, может быть, для некоторых из нас будет последним… Мы же мысленно обещали порадовать их возвращением с триумфом победы.

12-го числа ветер засвежел и заставил взять три рифа. В ночь встретили фрегат «Коварна», которому приказано было держаться соединенно. На другой день фрегат сделал телеграф: «У меня ничего нет». Адмирал в ответ на это поднял вымпелы фрегата и брига «Эней» и сигнал: «Идти в Севастополь, предупреждаю быть осторожным — близко к разрыву».

13-го числа в полдень были от ближайшего берега — устье р. Капу-Суи — в 28 милях. 14-го числа в прекрасное утро, при маловетрии, которое вскоре превратилось в штиль, мы могли простыми глазами видеть берега с селениями на них. Анатолийские берега напоминают берег Кавказа…

В 12-м часу фрегат «Кагул», бывший на ветре, уведомил адмирала, что видит пароход на RNNO; через несколько минут и мы заметили трехмачтовый батарейный пароход под турецким флагом. Подойдя к эскадре на расстояние мили, пароход остановился, осмотрел своих гостей и поспешно отправился восвояси, завидев на горизонте дым шедшего к нам парохода «Бессарабия».

20 октября в 10 час. утра пришел к эскадре пароход «Одесса» со свежею провизиею и известием о деле под Исакчею.

25 октября после нескольких бурных дней установилась хорошая погода. В 8 часов утра эскадра находилась в 11 милях от мыса Керемпе к NО; к полудню мы подошли почти к самому берегу и потом по сигналу стали спускаться на WSW. Через несколько времени заметили под самым берегом пароходный дым, медленно приближавшийся к эскадре. Видно было, что пароход был турецкий: он буксировал другое судно и хотел проскочить мимо эскадры, не поднимая флага.

Душевно жалели мы, что не имеем разрешения обменяться с ними выстрелами… Но и Павел Степанович не мог хладнокровно смотреть на дерзкое намерение турецкого парохода и сделал сигнал пароходу «Бессарабия», имевшему пары готовыми, и фрегату «Кагул»: «Опросить идущий пароход и заставить его поднять национальный флаг». Суда, к которым относился этот сигнал, тотчас привели приказание к исполнению и пошли на пересечку курса турецкому пароходу.

Турок отдал буксир, и судно, поставив кливер, бросилось к берегу и в балке Фоказ, у кордона, стало на мель. Пароход же продолжал бежать, проскочив фрегат, который послал ему вслед ядро. Но «Бессарабия» ожидала беглеца на пути, сделала два холостых выстрела и вслед за сим из кормовой бомбической пушки пять ядер, которые вынудили упрямца поднять флаг. Тогда «Бессарабия» поворотила к флоту.

Будь это днем позже, и турок дорого бы поплатился за свою дерзость. На другой день подошел к нам корвет «Калипсо» с депешами от кн. Меншикова, который извещал адмирала, что турки, переправясь через Дунай, заняли Калафат. Следовательно, войну до́лжно считать начавшеюся. Поэтому предоставляется брать и разрушать турецкие военные суда, где бы их ни встретили. Относительно же купеческих судов — ожидать особого разрешения.

Несколько дней тихой и ясной погоды опять сменились бурливыми: 28-го задул восточный ветер, который в это время года на Черном море бывает очень крепок. Надо сказать, что эскадра во все время плавания весьма редко отдавала второй риф. Пароход с особенным искусством держался под парусами наравне с эскадрой, имея, впрочем, на всякий случай, пары готовыми. 29-го числа пароход отправился за углем в Севастополь, где стояли уже готовыми боты с углем, водой и провизией.

1 ноября в первом часу корабль «Чесма» донес адмиралу, что видит от NNO пароход и парусное судно, но не знает какие. Спустившись на показанный румб, отряд в скором времени открыл пароход «Бессарабия» и фрегат «Коварна». Сильная погода не дозволила иметь сообщение с пришедшими судами, но пароход подошел под корму адмиральского корабля «Императрица Мария» для переговоров, после чего адмирал тотчас сделал телеграф: «Война объявлена; турецкий флот вышел в море; отслужить молебствие и поздравить команду».

Команда брига была собрана на шканцы. «Адмирал поздравляет вас с войной», — произнес капитан. Команда отвечала единогласным «ура!». Несколько дней ветер не стихал. Корабли славно выдерживали непогоду, сохраняя свои места.

2 ноября при риф-марсельном ветре WSW суда имели четыре рифа и держали в берег. Фрегат «Коварна» сделал сигнал, что видит пароход на RNW, почему адмирал приказал «Бессарабии» гнаться за неприятелем. Через полчаса пароход наш возвратился из погони по сигналу адмирала, ибо неприятельский пароход стал скрываться, а время приходило к ночи.

На другой день ветер стих и к полудню совершенно заштилел, что дало нам возможность иметь сообщение между собою. Павел Степанович потребовал мичманов для приказаний, которые были следующего содержания…[88] […]

Когда с фрегата была принята, кем следует, провизия, эскадра построилась в боевой строй и легла в берег; расстояние между судами — 1/2 кабельтова. 4-го числа у мыса Керемпе заметили несколько одномачтовых судов, которые по-турецки называются чектырмы. Адмирал сигналом потребовал под корму своего корабля пароход «Бессарабия» для переговоров, после чего пароход отделился от эскадры и подошел к берегу.

Офицеры брига сожалели, что адмирал не доставил «Язону» случая схватиться с турецкими судами, из которых многие уже подходили к траверсу. Но не успели мы поменяться этими мыслями, как уже развевался сигнал: «Бригу “Язон” опросить идущие суда». Мы тотчас же поворотили и легли одним курсом с ближайшей чектырмой, но по близости ее к берегу и береговом ветре, который с большею силой доходил до нее, мы не могли ее пересечь, хотя и прибегали к гребле.

Погоня наша продолжалась с 2 до 7 часов; наконец, близкое расстояние от берега и наступавшая ночь заставили нас прекратить погоню. В это время «Бессарабия» была под самым берегом, и мы слышали выстрелы. В 11 часов ночи подошли к эскадре и вступили в свое место, а через час возвратилась и «Бессарабия», ведя на буксире двухмачтовый турецкий пароход.

На другой день, т. е. 5 ноября, взятый пароход был уже нам полезен: в 11 часов фрегат «Коварна» донес, что слышит выстрелы на RW. Действительно, были слышны залпы и одиночная пальба с промежутками. Эти выстрелы встревожили нас: мы предполагали, что адмирал Корнилов встретил турецкий флот и имеет с ним дело, а мы по причине мертвого штиля не можем подойти к нему.

Наконец, Павел Степанович приказал «Бессарабии» взять на буксир корабль «Императрица Мария», а призовому пароходу — другой корабль. Буксируясь таким образом по очереди, эскадра ушла вперед миль на семь к W. Выстрелы были слышны от 10 часов до часа. К вечеру задул ветерок, адмирал им воспользовался, сколько было возможно. В 10 часу ночи мы увидели впереди огни. Адмирал сделал сигнал приготовиться к бою и вместе с тем сделал сигнал опознательный, на который и получил ответ.

К нам подходил не неприятель, а эскадра вице-адмирала Корнилова, который, обойдя весь румелийский берег и не встретив турецкого флота, желал навестить нас, для чего и пересел на пароход «Владимир». На пути к нашей эскадре «Владимир» заметил турецкий пароход, идущий к проливу, и пустился его преследовать. После трехчасового боя противник, потеряв начальника, спустил флаг[89]. Вот выстрелы, которые нас так беспокоили.

Исправив повреждения взятого парохода до возможности продержать его несколько дней в море, «Владимир» взял свой трофей на буксир и повел к своему отряду, который встретил его громким «ура!». Пройдя все свои корабли, вице-адмирал Корнилов приказал пароходам отправиться в Севастополь, а сам со своею эскадрой пошел на соединение с нами…

После отправления генерал-адъютанта Корнилова в Севастополь отряд наш под командою контр-адмирала Новосильского пришел к анатолийскому берегу и, переменившись некоторыми кораблями с вице-адмиралом Нахимовым, отправился в Севастополь, а Павел Степанович к Синопу, получив сведение от шкипера турецкого судна, что там стоят два турецких фрегата и пароход. Мы с большим неудовольствием расстались с прежним своим отрядом, предчувствуя, что Павел Степанович даст ему случай пожать лавры славной победы…

Первый этап Восточной войны 1853–1856 гг. Синопское сражение

Приказ П. С. Нахимова об объявлении Россией войны Турции

№ 152 3 ноября 1853 г.

Не имея возможности за крепким ветром и большим волнением два дня передать на суда вверенного мне отряда копии с манифеста объявления войны Турции, я передаю их теперь и предлагаю гг. командирам приказать священникам прочесть их при собрании всей команды.

Имею известие, что турецкий флот вышел в море с намерением занять принадлежащий нам порт Сухум-кале и что для отыскания неприятельского флота отправлен из Севастополя с шестью кораблями генерал-адъютант Корнилов. Неприятель не иначе может исполнить свое намерение, как пройдя мимо нас или дав нам сражение.

В первом случае я надеюсь на бдительный надзор гг. командиров и офицеров, во втором — с Божиею помощью и уверенностью в своих офицерах и командах я надеюсь с честью принять сражение. Не распространяясь в наставлениях, я выскажу свою мысль, что в морском деле близкое расстояние от неприятеля и взаимная помощь друг другу есть лучшая тактика.

Приказ П. С. Нахимова о готовности кораблей к боевым действиям

№ 153-а 3 ноября 1853 г.

1

Получив повеление начать военные действия против военных турецких судов, я считаю нужным предуведомить командиров судов вверенного мне отряда, что в случае встречи с неприятелем, превышающим нас в силах, я атакую его, будучи совершенно уверен, что каждый из нас сделает свое дело; но, вместе с тем, советую командирам при атаке неприятеля на близкой дистанции после первых прицельных выстрелов, когда неприятель и мы покроемся дымом, палить горизонтально, для чего необходимо иметь на пушечных клиньях градусы, посредством которых при крене корабля орудия можно поставить в это положение.

А так как подобных градусов на клиньях я не замечал на многих судах, то и прошу командиров, у кого это не сделано в гавани квадрантом, сделать теперь под парусами следующим образом: в первый ровный брамсельный ветер без зыби, при общем учении у пушек, поставив прицелы на нуль, все орудия обоих бортов навести на видимый горизонт и заметить в то же время крен корабля, потом по подушке и клину провести мелом вертикальную черту, таким образом, проведенная черта на подушке будет указателем, а на клине черта будет соответствовать числу градусов крена корабля.

На повороте на другой галс навести также все орудия (прицельную их линию) на горизонт и заметить крен, а потом имеющуюся на подушке черту указателя продолжать вверх по клину, этим обозначится другая черта на нуль, соответствующая градусу крена на другую сторону.

После этого нетрудно расчертить клин на градусы; положим, например, что крен корабля на один галс был 3 1/2 градуса, на другой — 4 1/2, промежуток между чертами клина был в 11 дюймов, явно, что каждый градус клина равен будет 1,42 дюйма; теперь, если от черты 3 1/2 градусов по направлению к другой черте отложить величину полградуса, или 0, 71 дюйма, то обозначается точка 3-х градусов; а от ней, если отложить в ту же сторону равные части в 1,42 дюйма, то обозначится точка двух, одного, нуля, одного, двух и пр[очих] градусов до другой черты и далее и заметим; градусы готовы, следует только очертить их белой краской для употребления их в нужных случаях.

2

При сражении прошу командиров судов, введенных в дело, наипервее озаботиться иметь на грот-марсе или салинге офицера для наблюдения за движением судов. Он, находясь вне дыма, может видеть направление своих выстрелов и, если они по положению корабля при батальном огне идут мимо своего назначения, тотчас дает знать на шканцы, и там изменяют курс или бьют дробь; офицер этот наблюдает адмиральские сигналы и сообщает их на шканцы.

Рапорт П. С. Нахимова М. Н. Станюковичу о блокировании Синопа и необходимости присылки подкреплений

11 ноября 1853 г., корабль «Императрица Мария», в море под парусами

Обозревши сего числа в самом близком расстоянии порт Синоп, я нашел там не два фрегата, корвет и транспорт, как доносил в. пр-ву[90], а 7 фрегатов, 2 корвета, 1 шлюп и 2 больших парохода, стоящих на рейде под прикрытием береговых батарей.

Предполагая, что есть какая-нибудь цель у неприятеля, чтоб собрать такой отряд военных судов в Синопе, я положительно останусь здесь в крейсерстве и буду их блокировать до прибытия ко мне двух кораблей, отправленных мною в Севастополь для исправления повреждений, тогда, несмотря на вновь устроенные батареи, кроме тех, которые показаны на карте Манганари[91], я не задумаюсь их атаковать.

Убедительнейше прошу в. пр-во поспешить прислать два корабля[92] моего отряда и фрегат «Кулевчи», который вместо двух недель, как предполагали отправить его из Севастополя, стоит там более месяца, а если корабли «Святослав» и «Храбрый» прибыли, то их легко снабдить реями и парусами со старых кораблей — если же нет, или они имеют более значительные повреждения, то нельзя ли прислать один из новых стопушечных[93] и корабль «Ягудиил».

В настоящее время в крейсерстве пароходы необходимы и без них, как без рук; если есть в Севастополе свободные, то я имею честь покорнейше просить в. пр-во прислать ко мне в отряд, по крайней мере, два. Последние новости от опрошенного греческого судна, которое вышло из Константинополя 4 дня назад: английский, французский и турецкий флоты стоят в Босфоре, для снабжения провизиею французского флота как в Константинополе, так и в Черном море делается подряд. При этом представляю план расположения неприятельских судов в Синопе.

Вице-адмирал Нахимов 1-й

Приказ П. С. Нахимова об атаке неприятельского флота, находящегося на Синопском рейде

№ 155 17 ноября 1853 г.

Располагая при первом удобном случае атаковать неприятеля, стоящего в Синопе в числе 7 фрегатов, 2 корветов, 1 шлюпа, 2 пароходов и 2 транспортов, я составил диспозицию для атаки их и прошу командиров стать по оной на якорь и иметь в виду следующее:

1. При входе на рейд бросать лоты, ибо может случиться, что неприятель перейдет на мелководие, и тогда стать на возможном близком от него расстоянии, но на глубине не менее 10 сажен.

2. Иметь шпринги на оба якоря и, если при нападении на неприятеля будет ветер N, самый благоприятный, тогда, вытравив цепи 60 сажен, иметь столько же и шпрингу, предварительно заложенного на битенге. Идя же на фордевинд при ветре О или ONO, во избежание бросания якоря, с кормы становиться также на шпринг, имея его до 30 сажен, и когда цепь, вытравленная до 60 сажен, дернет, то вытравить еще 10 сажен, в этом случае цепь ослабнет, а корабли будут стоять кормою к ветру на кабельтове. Вообще со шпрингом быть крайне осмотрительными, ибо он часто остается недействительным от малейшего невнимания и промедления времени.

3. Перед входом в Синопский залив, если позволит погода, для сбережения гребных судов на рострах я сделаю сигнал спустить их на воду, тогда держать их у борта на противулежащей стороне неприятеля, имея на одном из них на всякий случай кабельтов и верп.

4. При атаке иметь осторожность, не палить даром по тем из судов, кои спустят флаги; посылать же для овладения ими не иначе, как по сигналу адмирала, стараясь лучше употребить время для поражения противящихся судов или батарей, которые, без сомнения, не перестанут палить, если с неприятельскими судами дело и было бы кончено.

5. Ныне же осмотреть заклепки у цепей на случай надобности расклепать их.

6. Открывать огонь по неприятелю по второму адмиральскому выстрелу, если перед тем со стороны неприятеля не будет никакого сопротивления нашему на них наступлению; в противном случае, палить, как кому возможно, соображаясь с расстоянием до неприятельских судов.

7. Став на якорь и уладив шпринг, первые выстрелы должны быть прицельные с особенным вниманием, и тогда заметить положение пушечного клина на подушке мелом для того, что после в дыму не будет видно неприятеля, и для поддержания быстрого батального огня он должен быть направлен по тому же положению орудия, как и при первых выстрелах.

8. Атакуя неприятеля на якоре, хорошо иметь, как и под парусами, одного офицера на грот-марсе или салинге для наблюдения при батальном огне за направлением своих выстрелов, и, буде они не достигают своей цели, офицер сообщает о том на шканцы для направления шпринга.

9. Фрегатам «Кагул» и «Кулевчи» во время действия остаться под парусами для наблюдения за неприятельскими пароходами, которые, без сомнения, вступят под пары и будут вредить нашим судам по выбору своему.

10. Завязав дело с неприятельскими судами, стараться по возможности не вредить консульским домам, на коих будут подняты национальные их флаги.

В заключение я выскажу свою мысль, что все предварительные наставления при переменившихся обстоятельствах могут затруднить командира, знающего свое дело, и потому я предоставляю каждому совершенно независимо действовать по усмотрению своему, но непременно исполнить свой долг. Государь император и Россия ожидают славных подвигов от Черноморского флота. От нас зависит оправдать ожидания.

Вице-адмирал Нахимов

Рапорт П. С. Нахимова В. А. Корнилову о Синопском сражении

18 ноября 1853 г.

Эскадра, мне вверенная для крейсерства у мыса Керемпе на сообщении Константинополя с портами Анатолии и состоявшая из 84-пуш[ечных] кораблей «Императрица Мария», «Чесма», «Ростислав» и фрегата «Кагул», по соединении с эскадрою контр-адмирала Новосильского из 120-пуш[ечных] кораблей «Париж», «Великий князь Константин» и «Три святителя» и фрегата «Кулевчи», сего 18-го числа в полдень при умеренном восточном ветре с дождем атаковала турецкую эскадру из 7 больших фрегатов, шлюпа, 2 корветов, 2 транспортов и 2 пароходов, стоявшую между батареями на Синопском рейде, и в 2 1/2 часа совершенно ее уничтожила; суда были отброшены на отмель, и два фрегата взорваны на воздух, батареи срыты.

Донося о сем блистательном деле, имею честь доложить, что корабли, хотя и потерпели значительные в корпусах своих и особенно в рангоуте повреждения, но по возможности исправлены, и те, которые нуждаются в помощи, будут буксироваться фрегатами и пароходами, пришедшими к эскадре из Севастополя во время самого сражения с генерал-адъютантом Корниловым и начальником пароходного отряда контр-адмиралом Панфиловым.

Неприятель в бою этом потерял все суда, из них которые не были взорваны нашими бомбами во время сражения или сожжены самими турками, были впоследствии сожжены нашими фрегатами и пароходами по свозе пленных и раненых и по отведении в места, отдаленные от города. Укрепления все срыты, каменная батарея возле верфи и [батарея] в стенах древней зубчатой стены, окружающей собственно турецкий квартал, уничтожены, причем, к сожалению, произошел пожар во всей этой части города. Начальник эскадры Осман-паша и несколько офицеров сдались военнопленными.

По окончании дела мною послан был парламентер для объявления городовому начальству, что флот е. и. в. пришел на Синопский рейд для истребления турецкого, и что даже было приказано сколь возможно избегать от стрельбы по городу, что и исполнено, сколько собственная оборона от выстрелов с батарей дозволяла. Начальства в городе не найдено, а впоследствии явились депутации от греков с просьбою взять их с семействами на корабли для охранения от турок, в чем им по неимению приказаний мною отказано и предложено обратиться к европейским консулам.

С нашей стороны убитых — 37, раненых — 233, вообще, флагмана и капитаны выказали и знание своего дела и самую непоколебимую храбрость, равно как и подчиненные им офицеры, нижние же чины дрались как львы и, несмотря на утомление в сражении, работали без отдыха, дабы привести суда в возможность плыть, что по случаю позднего осеннего времени представляло большие затруднения, ибо большая часть кораблей имели сквозные пробоины в мачтах и реях.

Стрельба с кораблей производилась с особенным искусством. Корабли «Великий князь Константин» и «Париж», снабженные бомбическою артиллериею, стреляли с неимоверным искусством и взорвали своих противников в начале дела.

Подробности битвы, равно как и испрошение наград отличившимся, я буду иметь честь представить впоследствии.

Вице-адмирал Нахимов

Бомбовые, или бомбические, орудия, состоявшие на вооружении эскадры П. С. Нахимова, были предназначены для стрельбы преимущественно разрывными и зажигательными снарядами (бомбами). Такие снаряды пробивали корпус и попадали внутрь неприятельского корабля, производя сильные разрушения и вызывая пожар.

В некоторых источниках, особенно в прошлом, бомбические пушки нередко считали новейшим артиллерии середины XIX в. Такое мнение основано на ошибочном представлении, якобы пушки этого типа были изобретены в 1822 г. во Франции полковником Пексаном, и уже затем заимствованы другими европейскими державами и Россией. На самом деле эти орудия были изобретены в 1757 г. русскими артиллеристами М. В. Даниловым и С. А. Мартыновым и введены на вооружение русской армии генерал-фельд-цейхмейстером П. И. Шуваловым под названием единорогов. Новизна же идеи Пексана заключалась в создании тяжелого орудия, способного вести огонь бомбами, но прямой наводкой, а не по навесной гаубичной траектории — это существенно повысило точность стрельбы, сделав бомбические орудия весьма эффективным и грозным средством ведения войны.

Синопское сражение стало последним значительным опытом применения таких орудий. В борьбе против броненосного флота они оказались малодейственными и в 1866 г. были сняты с вооружения в русском военном флоте.

Отрывок из книги А. М. Зайончковского «Восточная война 1853–1856 годов»

Синопское сражение

…Что касается причины нахождения турецкого флота в Синопе, то, к сожалению, осветить этот факт с полными подробностями не представляется возможным ввиду самых противоречивых свидетельств современных событиям иностранных источников и ввиду безусловно пристрастного освещения этого вопроса иностранными историками Восточной войны.

Сравнивая самые разнообразные показания, можно безошибочно определить лишь, что в Синопе оказалась та эскадра, под флагом вице-адмирала Османа-паши, которая в конце октября была обнаружена у выхода из Босфора, а в первых числах ноября показывалась поочередно на виду пароходов «Одесса», «Владимир», эскадры Новосильского, и часть которой гналась за фрегатом «Кагул».

Андрей Медардович Зайончковский (1862–1926) происходил из дворян Орловской губернии. Окончил кадетский корпус в Орле и Николаевское военное училище.

Прошел все ступени карьерной лестницы, в 1899 г. получил звание полковника. Во время русско-японской войны командовал 85-м Выборгским пехотным полком, за боевые заслуги был награжден золотым оружием «За храбрость». В начале Первой мировой войны командовал 37-й пехотной дивизией, затем — несколькими армейскими корпусами. В1918 г. поступил на службу в Красную армию, в 1922–1926 гг. — профессор Военной академии им. М. В. Фрунзе.

Автор нескольких книг по военной истории. В фундаментальном исследовании истории Восточной войны 1853–1856 гг., основываясь на документах, стремился, по собственным словам, показать реальный ход событий, без каких-либо собственных выводов.

Очень может быть, что свирепствовавшие в начале ноября бури, а также и приказание содействовать доставлению к берегам Кавказа боевых припасов и войск заставили ее укрыться на Синопском рейде. Кроме эскадры Османа-паши там сосредоточились и другие суда, стоявшие в Трапезонде, а может быть, и специально прибывшие с боевыми запасами из Константинополя и благополучно достигнувшие Синопа ввиду связывавшего долгое время Нахимова приказания «обороняться и не атаковать».

Присутствие при сравнительно небольшой эскадре нескольких флагманов служит некоторым подтверждением сосредоточения разных отрядов судов. Неоспоримо только то, что почти общее свидетельство иностранных историков о «мирном» характере экспедиции турецкого флота, который, будто бы, успокоенный обещаниями нашего правительства не предпринимать активных действий до окончания переговоров с западными державами, спокойно перевозил припасы из одного своего порта в другой, совершенно опровергается самими фактами.

Не будем уже говорить о предшествовавших Синопскому сражению делах на Дунае и о зверском истреблении гарнизона поста Св. Николая, но вспомним хотя бы только погоню четырех фрегатов за «Кагулом», атаку тремя пароходами «Флоры», и этих двух фактов будет совершенно достаточно, чтобы отогнать всякую иллюзию о мирных путешествиях турецкого флота по Черному морю.

Иностранными историками отвергается и другой факт — участие западных держав в отправке турецкого флота в Черное море. Они уверяют, что французский и английский послы в Константинополе всеми силами старались отговорить турок от отправки флота в море, указывая на плохое состояние их судов и экипажей, на опасность плавания в это время года и на возможность встречи с превосходящим противником.

Если вспомнить могущественное в то время влияние на Порту Оттоманскую английского посла в Константинополе лорда Стратфорда Радклифа, его совершенно не мирный относительно России образ действий и хорошо сознаваемое им миролюбие императора Николая, то такие уверения не могут иметь никакой цены.

Вернее всего, что турки и их западные покровители не рассчитали в достаточной мере пределов миролюбия русского царя, которое не могло перейти за черту неоднократного изменнического пролития русской крови, и предполагали продолжать безостановочное сосредоточение своих войск и запасов.

Нравственная поддержка западных держав экспедиции Османа-паши является фактом неоспоримым; об этом свидетельствует впечатление, произведенное на эти державы синопским погромом: он был принят ими как оскорбление народной чести. Этой же нравственной поддержкой, вернее всего, можно объяснить и непонятное по бездеятельности пребывание Османа-паши на Синопском рейде в те несколько дней, когда он охранялся только тремя кораблями Нахимова, хотя, разумеется, здесь играли роль и присущие туркам личные качества.

В ней же надо искать и причину беспечности Османа-паши, который не принял никаких мер к обороне, тогда как береговые укрепления Синопа давали ему к этому богатые средства. Гордо развевающийся в Босфоре флаг «коварного Альбиона» на этот раз чрезмерно усыпил бдительность турецких адмиралов.

Лорд Стратфорд к этому времени имел уже инструкции своего правительства, предлагавшие ему «защищать Константинополь и вообще всякую часть турецкой территории, которая может подвергнуться атаке, будь то в Европе или в Азии». Ему предписывалось, по соглашению с французским правительством, на этом основании провести флоты западных держав через Босфор, как только будет получено известие, что наш флот вышел из Севастополя.

10 (22) ноября Сампсон уведомлял его нарочным, отправленным из Синопа сухим путем, что русская эскадра из одного корабля, семи фрегатов и одного парохода крейсирует уже несколько дней в виду Синопа и производит разные маневры около турецкой эскадры, стоявшей там на рейде. Это известие было получено английским посланником 13 (25) или 14 (26) ноября. В свою очередь, Осман-паша доносил 12 (24) ноября своему правительству из Синопа следующее: «Шесть русских линейных кораблей, корвет и два парохода находятся постоянно в открытом море, близ порта; то они ложатся в дрейф, то лавируют.

От шести до восьми фрегатов и два парохода по самым верным сведениям были видны на высоте портов Бартин и Амастро. Во всяком случае, большой военный неприятельский порт находится недалеко. Его эскадра может получить подкрепления и атаковать нас при помощи брандеров. Таким образом, если мы не получим подкреплений и если наше такое положение продлится еще несколько дней, то это значит, что нас Бог бережет — императорский флот может подвергнуться разгрому».

Донесение это было сообщено лорду Стратфорду турецким правительством 17 (29) ноября, но даже удвоенные в глазах Османа-паши силы русской эскадры не понудили благородного лорда к оказанию материальной поддержки своим слабым союзникам.

Синоп — родина двух знаменитых мужей древности, Митридата и Диогена, и место, откуда прибыл в Россию апостол Андрей Первозванный, первый проповедник Святого Евангелия в земле Славянской, принадлежит к числу древнейших городов Малой Азии. Он был основан милетцами и, составляя главный торговый порт Пафлагонии, отличался в прежние времена своим богатством и торговлей, причем число жителей в нем доходило до 60 000 человек.

Перейдя впоследствии под владычество турок, назвавших его Синуб, город стал приходить в упадок, и хотя открывшееся в конце сороковых годов прошлого столетия пароходство между Константинополем и Трапезондом и оживило несколько его торговлю, но ко времени Восточной войны она была еще очень незначительна. Кроме рыбной ловли, главная промышленность народонаселения сосредоточивалась преимущественно на торговле лесом и на постройке судов, для чего в Синопе существовали отличные верфи.

Его населяли почти исключительно турки и греки числом всего до 12 000 человек, причем обе эти народности жили в двух почти совершенно отделенных кварталах. Синопский рейд считается одним из лучших и самых безопасных на берегах Анатолии. Закрытый от северных ветров возвышенным полуостровом Бозтепе, он по своим размерам, глубине и хорошему грунту дна представлял безопасное место для стоянки значительного флота.

Сам город расположен на перешейке, соединяющем материк с полуостровом Бозтепе. Посредине перешейка раскинулся собственно турецкий город, представлявший из себя как бы цитадель, окруженную высокой каменной стеной с замком в конце у материка; к востоку от него, к стороне полуострова, на довольно покатом возвышении находился греческий квартал. Близ турецкого города находились мол, верфи и вообще все портовые сооружения.

Для обороны рейда имелось шесть батарей. Они начинались от восточного мыса Бозтепе, и четыре из них были расположены по его южному берегу до греческого квартала, в равном приблизительно друг от друга расстоянии. Батарея № 1 находилась у восточной оконечности мыса, № 4 — у начала города, а № 2 и 3 — между ними.

Каждая из этих батарей была вооружена шестью, по некоторым источникам — восьмью орудиями. Калибр орудий был самый разнообразный, установка на банкетах. На набережной, в центре турецкого города, стояла самая сильная батарея в восемь орудий большого калибра. К западу от города, в расстоянии свыше версты, стояла батарея № 6. Северная сторона перешейка также оборонялась несколькими батареями.

Таким образом, эскадра, форсирующая Синопский рейд, обстреливалась первоначально с правого фланга огнем батарей № 1, 2 и 3, а после постановки на якорь подвергалась, кроме огня стоявших на рейде судов, близкому перекрестному огню трех остальных батарей. Таким образом, береговые батареи при надлежащем ими пользовании являлись существенной поддержкой флота, расположенного на Синопском рейде.

Что касается стратегического значения Синопа, то, кроме самых свойств рейда, оно определялось и его центральным положением относительно наших кавказских берегов, Крыма и Азовского моря, а также нахождением почти на середине пути между Константинополем и Кавказским побережьем. Присутствие энергичного противника в Синопе, в ближайшем расстоянии от Севастополя, заставляло нас быть настороже на всем обширном пространстве наших черноморских границ к востоку от Тарханкутского маяка.

Эскадра вице-адмирала Османа-паши на Синопском рейде состояла из 7 фрегатов, 3 корветов, 2 пароходов[94], кроме которых на рейде стояли еще два турецких транспорта, два купеческих брига и одна иностранная шхуна. Всего на вооружении турецких судов состояло 476 орудий и на прибрежных батареях — 38 орудий.

Интересно проследить, каким же образом воспользовался Осман-паша своими оборонительными средствами при содействии командира парохода «Таиф» англичанина Слэда (Муштавер-паша). Этот англичанин свыше двадцати пяти лет служил в турецком флоте, оказал ему огромную услугу как наставник и организатор и пользовался полным доверием турецкого правительства.

Осман-паша расположил свои суда у самого берега дугообразно, с серединой у центра города и сообразно с направлением берега. Левый фланг эскадры примыкал к батарее № 4, правый — к батарее № 6; в центре между судами был оставлен открытый промежуток для действия самой сильной батареи № 5.

Пароходы стояли во второй линии ближе к центру, а транспорты и купеческие суда — между эскадрой и берегом. Нельзя признать это расположение удачным и не согласиться с мнением одного из современных той эпохи моряков, что турецкий адмирал, решившись принять сражение на якоре, не воспользовался всеми средствами обороны, бывшими в его руках.

Турецкая эскадра оказала бы более успешное сопротивление, если бы ее расположили не вдоль города, а южнее его, по краю мелководья. Сняв с недействующих бортов своих судов орудия и поставив их для обороны городского берега, Осман-паша не только употребил бы с пользой половину своей артиллерии, но и подверг бы наши корабли, с какой бы стороны они ни подошли, страшному продольному огню.

Их при подходе с востока встретил бы с фронта огонь всей эскадры, при наступлении с юга — залпы береговых батарей, а по занятии мест для действия против турецких судов они находились бы в течение всего боя под перекрестным огнем. Между тем как расположение судов, на котором остановились турки, давало возможность использовать в деле лишь орудия одного борта, каковых было около 237, и 26 орудий четырех ближайших к городу батарей; вогнутая же дугообразная линия построения еще более уменьшила силу огня на дальнем расстоянии.

Наконец, решение Османа-паши прижать свою эскадру к городу повергало этот последний неминуемому разрушению, нисколько не обеспечивая собственной участи флота.

В чем же искать причину такого небрежного к собственной безопасности отношения со стороны одного из лучших адмиралов турецкого флота? Из сорокадвухлетней службы на море Осман-паша провел двадцать один год на службе у Мегмета-Али Египетского и уже более десяти лет находился в адмиральском чине. Участник, так же как и его противник, Наваринского сражения, Осман-паша соединял в себе качества боевого офицера и опытного, выдающегося и знающего свое дело моряка турецкого флота.

Нет поэтому основания приписывать его бездарности неудачные действия, предшествовавшие синопскому погрому, которые он искупил своим личным мужеством и раной. Беспечность его скорее можно приписать или старческому утомлению (ему был уже 61 год), или английскому гипнозу в невозможности для нас атаки турецких укрепленных пунктов. К самому берегу такого укрепленного пункта он и примкнул свою эскадру, полагая себя в таком положении в полной безопасности.

Эскадру Нахимова мы оставили тесно блокировавшей Синопский рейд в ожидании прибытия просимых подкреплений. Вместо двух 84-пушечных кораблей, на которые он рассчитывал и с которыми во что бы то ни стало решил атаковать турок, к нему 16-го числа присоединился Новосильский с тремя 120-пушечными кораблями, вернулся сверх того из крейсерства фрегат «Кагул», а в пятом часу дня 17-го числа прибыл и давно ожидаемый фрегат «Кулевчи». Всего, таким образом, у Павла Степановича сосредоточилось в руках шесть кораб-лей и два фрегата.

В бою участвовали: 120-пушечные корабли — «Париж» под флагом контр-адмирала Новосильского и под командой капитана 1-го ранга Истомина 2-го, «Великий князь Константин» (капитан 1-го ранга Ергомышев 1-й), «Три святителя» (Кутров 1-й); 84-пушечные — «Императрица Мария» под флагом вице-адмирала Нахимова и под командой капитана 1-го ранга Барановского 2-го, «Чесма» (Микрюков 1-й) и «Ростислав» (Кузнецов 1-й) и фрегаты «Кагул» (Спицин 1-й) и «Кулевчи» (Лесовский).

Всего на вооружении этих судов состояло 788 орудий свыше 8-фунтового калибра. Если исключить из этого числа фрегаты «Кагул» и «Кулевчи», из которых первый совсем не принимал участия в артиллерийском состязании, а второй принял участие уже при довершении одержанной нами победы, то число орудий судов, выдержавших на себе весь бой, уменьшится до 688, что даст с одного борта 344 орудия.

Наибольший калибр орудий был 68-фунтовые бомбовые пушки, главным же калибром были 36-фунтовые чугунные пушки. В этом отношении мы имели перевес над нашим противником, который зато имел возможность действовать против наших деревянных судов калеными ядрами с береговых батарей.

Сильная русская эскадра, сосредоточенная для атаки Синопского рейда, отличалась одним большим недостатком — полным отсутствием пароходов; и в этом отношении Осман-паша, имевший в своем распоряжении два парохода, из которых один («Таиф») батарейный, с 20 орудиями, находился в лучшем положении сравнительно со своим противником.

Обращаясь к личному составу обеих сторон, остается только повторить сказанное выше о славном Черноморском флоте и его доблестном адмирале. В тесной, сплоченной в одно целое дружной семье моряков высокое и вполне сознательное чувство исполнения своего долга, любовь к царю и родине и гордость своим флагом отличали не только офицерский состав: они были одинаково равны и для адмирала и для последнего матроса и служили залогом успеха.

Руководители Черноморского флота путем многолетних неустанных работ не только не дали заглохнуть этому природному чувству русского народа, но старались поддержать, развить такой священный в воине огонь, обратив его в сознательно понимаемое, а потому и особенно сильное чувство исполнения своего долга. Обожание своего адмирала, дружба всего командного элемента и отличная техническая подготовка довершали остальное.

Со стороны наших противников — известный мусульманский фанатизм, не имевший здесь, в морском бою, обычной силы электрического тока, личная храбрость, в особенности при обороне, но в значительной дозе уменьшаемая действием не на сухом пути, и полное отсутствие спайки между высшими и низшими, между офицерами и матросами придавали эскадре Османа-паши типичные черты. […]

Канун сражения адмирал Нахимов провел в обдумывании плана предстоящей атаки и в передаче своих распоряжений эскадре. В морском деле лучшей тактикой он считал «близкое расстояние от неприятеля и взаимную помощь друг другу». Очевидно, что такой способ действий он предполагал применить и в Синопском сражении.

Таким образом, весь маневр сводился к подходу на самое близкое расстояние с возможно меньшими потерями от неприятельского огня во время движения, к быстрому и сноровистому развертыванию судов в боевую линию и к постановке их в положение, удобное для решительного действия против неприятеля и для взаимной помощи друг другу. Но кроме этого боевого плана обстоятельства требовали обратить внимание и на возможные в бою случайности, в особенности потому, что Осман-паша имел в своих руках пароходы, которых совершенно не было у Нахимова.

Турецкий пароход «Таиф» имел бы, при желании энергично действовать, полную возможность занять во время боя позицию, позволявшую ему безнаказанно обстреливать часть наших судов продольным огнем.

План атаки, составленный Павлом Степановичем, по своей простоте, ясности и обдуманности вполне удовлетворял выше приведенным условиям.

В ночь с 16 на 17 ноября наша эскадра находилась в 22 милях от Синопа, в ночь с 17 на 18 число она приблизилась на 10 миль. Отсюда, собственно, должно было начаться движение для атаки Синопского рейда. Владея морем, Нахимов имел полную возможность двинуться на Синопский рейд с юго-восточного, южного и юго-западного направлений. Павел Степанович решил приблизиться с юго-восточного направления.

Такое направление кроме условий ветра было особенно выгодно в том отношении, что наша эскадра почти до постановки на якорь подвергалась ввиду дугообразного расположения турецких судов огню лишь 62 орудий (западного фаса); при движении в южном направлении она подвергалась бы огню 127 орудий и в юго-западном направлении — огню 154 орудий восточного фаса судов. Что же касается участия в дальнем обстреливании береговых батарей, то при всех трех направлениях оно было почти одинаково.

Нахимов назначил подход эскадры в двух колоннах, развертывание, самое быстрое, по передним кораблям в обе стороны. Для противодействия турецким пароходам адмирал отделил два бывших в его распоряжении фрегата, «Кагул» и «Кулевчи», как суда, более подвижные и несшие менее сильную, но вполне достаточную для борьбы с пароходами артиллерию. Он решил держать во время боя эти фрегаты под парусами.

В самом бою начальнику эскадры трудно держать ее в своих руках: здесь начинаются уже самостоятельные действия командиров судов. Поэтому Нахимов поставил флагманские корабли в голове колонн; этим достигалось и известное нравственное воздействие на эскадру, и, кроме того, Павел Степанович оставлял в своих руках решение весьма важного вопроса о месте постановки эскадры на якорь.

Разбирая внимательно весь план действий адмирала Нахимова, нельзя не отдать ему справедливости, что все им было обдумано, все соображено, и успех дела был подготовлен до мельчайших подробностей.

В 10 часов утра 17 ноября, воспользовавшись несколько прояснившейся погодой, адмирал собрал на корабле «Императрица Мария» второго флагмана и всех командиров и ознакомил их со своими предположениями. В 11 часов на эскадре читался уже приказ Нахимова для атаки турецкого флота, стоявшего на Синопском рейде. Адмирал, передавая диспозицию, по которой суда должны для боя стать на якорь, прежде всего подтверждал в приказе свое непременное требование становиться в возможно близком от неприятеля расстоянии, однако не менее как на 10-саженной глубине.

Дав далее необходимые технические указания, Нахимов перешел к изложению своих боевых требований. Он приказывал немедленно прекращать огонь по судам, которые спустят флаги, и переносить его на суда, еще сопротивляющиеся, и на береговые батареи, которые, по словам Нахимова, несомненно, будут продолжать действовать, даже если бы с турецким флотом дело и было покончено. Огонь приказывалось открывать по второму адмиральскому выстрелу, если со стороны неприятеля не будет оказано никакого сопротивления; в противном случае каждое судно открывает огонь, соображаясь с обстоятельствами.

Приказав, по возможности, не разрушать консульские дома, адмирал в заключение высказал мысль, что все предварительные наставления могут при переменившихся обстоятельствах затруднить знающего свое дело командира, а потому, заканчивал Нахимов, «я предоставляю каждому совершенно независимо действовать по усмотрению своему, но непременно исполнить свой долг. Государь император и Россия ожидают славных подвигов от Черноморского флота. От нас зависит оправдать ожидания».

В то время как эскадра Нахимова проводила канун сражения в подготовке к бою, генерал-адъютант Корнилов спешил из Севастополя с тремя пароходами на помощь Павлу Степановичу. Судьба, однако, как увидим ниже, не дала ему возможности разделить славные лавры Нахимова. Досадное волнение и противные ветры замедлили приход пароходов к Синопу.

Прошел канун Синопского боя. Неторопливо, спокойно и без всякой суеты обдумал адмирал свой несложный по исполнению, но решительный по результатам план действий. Он вел или к полной победе, или к геройской гибели наших судов; другого выхода не предвиделось ни в мыслях адмирала, ни в той краткости, простоте и определенности, которые отличали его приказания, ни, наконец, в сердцах и воле всей команды, до последнего матроса включительно.

Сорокадневное беспрерывное пребывание на страже русских интересов в бурном море, бесплодные труды и лишения, понесенные в это продолжительное плавание, а главное, набиравшееся капля за каплей горькое чувство оскорбления и вероломных поступков, сознательно понимаемое офицерами и инстинктивно воспринимаемое всей сильной духом серой массой, были тому ручательством.

Кратко и определенно передал адмирал свои приказания о предстоящем бое командирам судов. В скромной каюте корабля «Императрица Мария» не было произнесено ни громких фраз, ни бьющих по нервам перлов эффектного красноречия — не в этом заключалась нравственная мощь Павла Степановича; знаток сердца человеческого, он двигал своих сподвижников на дела неимоверные одним скромным: «Надо сделать», или: «Я решил атаковать» — и мог быть уверенным в исполнении его краткого приказа всей мощью тех тысяч людей[95], которые многолетними совместными трудами слились со своим обожаемым адмиралом в одно тело и в одну душу.

Несуетливо, в порядке обыденных занятий, готовили капитаны свои суда и команды к предстоящему назавтра бою, пока зашедшее солнце и спуск флагов, долженствовавших вновь подняться в ореоле блестящей победы, не прекратили будничной деятельности эскадры.

При свежем брамсельном ветре суда Нахимова спокойно провели ночь в 10 1/2 милях к северо-востоку от Синопского перешейка.

Негостеприимно встретило нашу эскадру утро 18 ноября. Дождь, сильная пасмурность и самый неблагоприятный для успеха дела юго-восточный дувший шквалами ветер приветствовали будущих победителей Синопа. При этом ветре овладение неприятельскими судами представлялось крайне затруднительным; они могли легко выбрасываться на берег, что с нашей стороны вызывало необходимость их полного уничтожения. С утра жизнь на эскадре началась своим обычным порядком.

Ожидание боя не нарушало ее мирного течения; на всех судах закипали котлы с матросскими щами, обычно суетилась прислуга кают-кампаний, и лишь редкие сигналы с «Императрицы Марии» напоминали о предстоящем деле.

Приказав судам держаться при движении один от другого в расстоянии 150 саженей и приготовиться стать на якорь со шпрингами, а фрегату «Кулевчи» держаться левее колонны Новосильского, адмирал Нахимов в 9 часов утра поднял сигнал к спуску гребных судов, а в половине десятого, отслужив на судах молебен, эскадра в двух колоннах, имея в голове «Императрицу Марию» под флагом Нахимова и «Париж» под флагом Новосильского, неслась, постепенно прибавляя ход, к Синопскому рейду с гордо развевающимися на брам-стеньгах национальными флагами. Около 10 часов утра адмирал поднял сигнал «Приготовиться к бою», но на судах все было уже готово, и спокойные духом черноморцы в 11 часов по обыкновению сели за обед.

Через полчаса обед был окончен, на судах ударили тревогу; мгновенно все были на своих местах, и орудия в деках заряжены каждое двумя ядрами. На салингах стояли офицеры для наблюдения за неприятелем и за правильным направлением огня своих судов. Дождь перестал, туман отнесло от берега, как бы вся природа оживилась, и в двух с половиной милях от стройно несшейся эскадры открылся Синопский рейд со стоящими на нем турецкими судами.

Страшная суета, поднявшаяся среди неприятеля, должна была еще более подкрепить нашу уверенность в победе. Торопливые сигналы, снующие во всех направлениях шлюпки, разводимые пароходами пары и беспорядочные группы турецких солдат, бежавших к береговым батареям, представляли ту знакомую картину зачатка поражения эскадры Османа-паши еще до начала самого дела, которая по достоинству должна была быть оценена опытным взором черноморского моряка.

В противовес этому в русской эскадре, когда, казалось бы, вид суетливого неприятельского рейда должен был внести известную горячность, царило полное величавое спокойствие. Каждый строго исполнял свое дело, взглядывая на адмиральский корабль. Флагманские корабли подошли уже на высоту батареи № 1, когда на «Императрице Марии» взвился сигнал — это был момент истинного полдня, который адмирал не упустил, по существующему обычаю, показать своей эскадре даже при такой исключительно боевой обстановке.

В этом ничтожном, по-видимому, факте замечательно красноречиво выразились не только полное спокойствие и нравственная мощь адмирала, но и полная уверенность его в своей эскадре, вся система его боевого воспитания.

В то же время оба флагманских корабля взяли для атаки турецкого флота направление на его центральные суда, и эскадра без выстрела продолжала нестись к своей цели, постепенно уменьшая паруса для постановки на якорь.

В свою очередь турки без выстрела ожидали приближения нашей эскадры, и лишь в половине первого, когда суда наши были на самом близком расстоянии, выстрел с турецкого флагманского фрегата «Ауни-Аллах» нарушил гробовое молчание и дал сигнал к бою. Почти моментально все неприятельские суда и батареи окутались дымом, и град снарядов полетел с фронта и фланга на наши корабли, стойко продолжавшие свое движение до дистанции, указанной диспозицией.

Турецкий огонь, направленный преимущественно против обоих флагманских кораблей, был очень меток и еще до постановки на якорь нанес серьезное повреждение рангоуту и стоячему такелажу корабля «Императрица Мария», большая часть которых была перебита, а у грот-мачты оставалась только одна нетронутая ванта.

Корабль «Императрица Мария», имея ветер с кормы и проходя вдоль судов левого фаса турецкой эскадры, открыл батальный огонь по этим судам и, не задерживая хода, смело продолжал приближаться к флагманскому фрегату. В полутораста саженях от него на глубине 15 саженей был отдан якорь, и наш корабль направил самый сильный огонь по своему противнику.

Корабль «Париж» шел рядом с «Императрицей Марией» и на ходу не отвечал на сильный огонь турок. Одновременно и рядом с последним он стал на якорь, спокойно принял удобное для боя положение и открыл всем левым бортом огонь по ближайшим турецким судам.

Сзади следовавшие корабли шли на свои места, обмениваясь выстрелами с прибрежными батареями, и постепенно бросали якоря на расстоянии 150–180 саженей от турецких судов. Фрегаты «Кагул» и «Кулевчи» остались под парусами. С этой минуты руководство боем со стороны адмирала должно было почти прекратиться. Каждый корабль действовал самостоятельно, строго руководствуясь преподанным наставлением драться на самом близком расстоянии и помогать друг другу.

Фрегат «Ауни-Аллах» не выдержал и получасового огня нашего корабля «Императрица Мария» и, отклепав цепи, бросился на берег у батареи № 6, не спуская, впрочем, своего флага. Следует заметить, что во время этого боя наш корабль выдерживал огонь не только «Ауни-Аллаха», но и близ него расположенных 44-пушечного фрегата «Фазли-Аллах» (бывший русский «Рафаил») и 24-пушечного корвета «Неджми-Фешан».

Но командир «Марии» капитан Барановский не разбрасывал своего огня по всем трем противникам, а сосредоточенно поражал их поочередно. Покончив с «Ауни-Аллахом», он начал действовать исключительно по фрегату «Фазли-Аллах», который, загоревшись, последовал вскоре примеру своего флагмана и выбросился на берег близ самого города, у мола.

На корабле «Императрица Мария» пробили, выведя из строя стоявшие против него суда, отбой и повернули его для действия как против батареи № 5, так и по судам, с большим ожесточением сопротивлявшимся колонне контр-адмирала Новосильского. Но в этом содействии надобности не представилось: «вторая колонна действовала превосходно»[96].

Корабль «Париж», ставший, как известно, на якорь рядом с кораблем «Императрица Мария», открыл страшный батальный огонь по батарее № 5, по 22-пушечному корвету «Гюли-Сефид» и по 56-пушечному египетскому фрегату «Дамиад». Через полчаса «Гюли-Сефид» взлетел на воздух, «Дамиад» отброшен на берег. Продольно обстреляв дрейфовавший в это время мимо «Парижа» фрегат «Ауни-Аллах», командир «Парижа» капитан Истомин переменил направление судна и стал бить второй флагманский 64-пушечный фрегат «Низамие».

К 2 часам дня и этот фрегат сдрейфовал к берегу и вскоре был охвачен пламенем. Неутомимый командир «Парижа», выведя в течение полуторачасового боя из строя три неприятельских судна и не имея против кого действовать, вновь изменил свое направление и открыл огонь первоначально по батарее № 5, вредившей нашему кораблю «Три святителя», а когда она замолчала, то по батарее № 6.

Все действия капитана Истомина были так рассчитаны, так спокойны, уверенны и сообразованы с обстановкой, а работа экипажа до того сноровиста, что Нахимов, стоявший с неизменной трубой на палубе корабля «Императрица Мария», даже в пылу битвы не мог не залюбоваться молодецкой работой лихого корабля.

«Нельзя было не залюбоваться, — доносил он, — прекрасными и хладнокровно рассчитанными действиями корабля “Париж”; я приказал изъявить ему свою благодарность во время самого сражения, но не на чем было поднять сигнала — все фалы были перебиты». Адъютант Павла Степановича лейтенант Острино был послан на шлюпке передать молодецкому экипажу благодарность любимого начальника.

Корабль «Великий князь Константин», следуя в правой колонне, подвергся на ходу сильному огню турецких судов и батарей, но, несмотря на это, безостановочно двигался до дистанции картечного выстрела и бросил якорь в интервале между крайними судами левого фланга турецкой эскадры — 60-пушечными фрегатами «Навек-Бахри» и «Несими-Зефер». Командир корабля капитан 2-го ранга Ергомышев открыл сильный батальный огонь как по этим судам, так и по батарее № 4.

Через двадцать минут фрегат «Навек-Бахри» при громовом крике «ура» с «Константина» взлетел на воздух, осыпав обломками и телами батарею № 4, которая временно прекратила огонь. Поворотившись на шпринге, «Константин» начал бить фрегат «Несими-Зефер» и 24-пушечный корвет «Неджми-Фешан». Через несколько минут оба эти судна были выброшены на берег, фрегат — против греческого предместья, у остатков мола, и корвет — у батареи № 5. Перед нашим кораблем не оставалось больше целей, и около двух часов дня на нем ударили отбой.

Корабль «Чесма», бросивший якорь за «Великим князем Константином», первоначально содействовал этому последнему в поражении «Навек-Бахри», а потом направил свой огонь против батарей № 3 и 4 и срыл их до основания.

Бой кораблей правой нашей колонны прекратился, так как турецкие суда были окончательно выведены из строя, не спуская, однако, своих флагов. Массовое бегство их экипажей на шлюпках на берег служило указанием, что они не намерены более сопротивляться, и действительно, по первому требованию парламентеров остатки экипажей спускали флаги своих судов. Положение нашей левой колонны было более опасное, и здесь все три корабля отличались в соревновании оказания взаимной помощи.

Вслед за «Парижем», действия которого уже были разобраны, стал на якорь в 180 саженях от неприятеля корабль «Три святителя» под командой капитана 1-го ранга Кутрова. Едва он успел дать два залпа по фрегатам — 54-пушечному «Каиди-Зефер» и 64-пушечному «Низамие», а также по батарее № 6, как у него перебило шпринг; повернувшись по ветру, «Три святителя» подвергся метким продольным выстрелам батареи № 6, сильно повредившим его рангоут.

Положение корабля, впредь до новой правильной его установки, становилось критическим. Мичман 32-го флотского экипажа Варницкий, находившийся с самого начала дела на полубаркасе и уже однажды раненный, стал молодецки работать со своими людьми над завезением верпа. Упавшее в полубаркас ядро раздробило его и вновь ранило мичмана Варницкого.

Несмотря на боль от раны, офицер этот быстро перескочил на баркас, и через несколько минут «Три святителя» опять был готов к бою. Он вновь стал очень хорошо стрелять по стоявшим против него судам, и в особенности по фрегату «Каиди-Зефер», который в скором времени бросился к берегу. В половине четвертого часа дня «Три святителя» прекратил огонь за отсутствием перед ним целей.

Корабль «Ростислав» стал на якорь вслед за «Тремя святителями». Капитан 1-го ранга Кузнецов отлично поместил этот корабль против наносившей сильное поражение его соседу батареи № 6, имея в то же время возможность действовать и против крайних турецких судов — 24-пушечного корвета «Фейзи-Меабуд» и известного уже фрегата «Низамие». «Ростислав» первоначально открыл огонь по более сильному «Низамие», но, видя, что «Париж» легко справляется с этим фрегатом, он перенес самый быстрый огонь на корвет «Фейзи-Меабуд» и батарею № 6, серьезно вредившую кораблю «Три святителя».

В скором времени корвет был выброшен на берег, батарея же наносила «Ростиславу» сильный вред, действуя против него с самого близкого расстояния, между прочим и калеными ядрами. Одно из таких ядер зажгло кокора, и начавшийся пожар грозил серьезной опасностью крюйт-камере — горящие части занавеси, ограждавшей подачу картузов, падали в люки крюйт-камерного выхода. От верной гибели «Ростислав» был спасен находчивостью и храбростью мичмана Колокольцова, который успокоил испуганную команду, запер двери и с полным хладнокровием начал тушить горящие обрывки занавеси.

Находившиеся против кораблей нашей левой колонны турецкие суда действовали более энергично, чем суда, бывшие против правой колонны. Расположенные под прикрытием огня сильной и хорошо работавшей батареи № 6, суда эти, даже сброшенные к берегу и отчасти горевшие, продолжали действовать по нашим кораблям, преимущественно направляя огонь свой против рангоута и нанося ему существенный вред.

Ожидание турками помощи от их западных доброжелателей, на которую они вправе были рассчитывать, видимо, возбуждало в них желание сделать наши корабли неспособными к движению. «Ростиславу» удалось, однако, в пятом часу дня заставить замолчать и последние турецкие суда, а также и батарею № 6, после чего и на нашем корабле пробили отбой.

Но этим главным эпизодам Синопского сражения предшествовало несколько второстепенных, имевших место в самом начале боя. Почти единственным представителем парового флота на Синопском рейде был 20-пушечный батарейный турецкий пароход «Таиф» под командой англичанина Слэда. Как только был обнаружен подход нашей эскадры, пароход этот начал разводить пары и с первыми выстрелами бежал с места битвы.

Он направился вдоль турецких судов, ловко проскользнув между кораблем «Ростислав» и батареей № 6. Выйдя с рейда, «Таиф» наткнулся на наши фрегаты «Кагул» и «Кулевчи», которые находились под парусами и немедленно погнались за уходившим пароходом. «Таиф», следовавший сначала на юго-запад, начал беспрестанно менять курс, то останавливая машину, то поочередно давая ход вперед и назад, пока, наконец, выбрав удобную минуту, пустил машину полным ходом вперед и, обменявшись с фрегатами несколькими выстрелами, быстро вышел из сферы из огня.

Но этим не кончились приключения «Таифа». Около полудня отряд наших пароходов под флагом Корнилова подходил к Синопскому мысу. Вскоре дым и звуки орудийных выстрелов указали, что эскадра Нахимова вступила уже в бой. Приказав пароходам держаться соединенно, Корнилов на «Одессе» полным ходом двинулся в направлении на мыс Пахиос. Между тем огонь все разгорался, и пароходы увидали пенящееся по северную сторону перешейка море от наших снарядов, в изобилии падавших туда. Надо было быть в то время на мостике «Одессы», чтобы оценить все терзания энергичного адмирала, жаждавшего оказать помощь эскадре Нахимова.

Но вот и со стороны турок заметили приближение наших пароходов, и батарея № 1 приветствовала их безрезультатным по дальности огнем. В это же время, без нескольких минут в 2 часа дня, «Таиф», ускользнув от наших фрегатов, показался на виду отряда пароходов Корнилова. «Одесса» быстро взяла курс наперерез беглецу, и адмирал сигналом приказал остальным пароходам поставить «Таиф» в два огня.

Через четверть часа «Одесса» сблизилась уже с противником на дальность выстрела бомбического орудия и открыла по турецкому пароходу огонь из бомбических пушек, а потом и из пушко-карронад. «Таиф» не замедлил ответом, и между ним и «Одессой» началось артиллерийское состязание, нанесшее повреждение обоим судам. «Крым» и «Херсонес» бросились, вслед за «Одессой», в погоню за турецким пароходом, но малый ход их, в особенности уменьшенный еще постановкой тяжелых орудий, не позволил этим пароходам поставить сильный «Таиф» в два огня; они ограничились лишь дальней стрельбой по беглецу из носовых орудий.

Около двух часов продолжалась безрезультатная погоня за «Таифом», пока вновь пошедший дождь и туман не скрыли его от наших пароходов, которые после этого взяли курс на Синопский рейд. Там к трем часам дня бой, в общем, был уже окончен, так как турецкой эскадры более не существовало. Прибитые к берегу уцелевшие суда, хотя и не спускали флагов и продолжали изредка стрелять, но видно было, как их экипажи целыми толпами покидали свои суда.

Адмирал Нахимов тотчас приказал приостановить стрельбу и отправил мичмана Манто парламентером в город с приказанием объявить местному начальству о немедленном прекращении огня с берега, так как наша эскадра пришла только для истребления турецких военных судов и не желает вредить городу. Но синопский губернатор бежал из города при первых наших выстрелах, и парламентер, пробыв более часа на берегу, не мог исполнить данного ему поручения; он не нашел не только никого из местного начальства, последовавшего вслед за губернатором, но даже и жителей, разбежавшихся по деревням.

А между тем с батарей № 5 и 6 еще около часа продолжалась редкая стрельба калеными ядрами, пока эти батареи не были окончательно срыты огнем «Парижа» и «Ростислава».

В 4 часа дня отряд пароходов вошел на Синопский рейд, и громовое «ура!» Корнилова и его команды приветствовало победителей.

Неприятельские суда, брошенные на берег, были в самом бедственном состоянии. Фрегаты «Фазли-Аллах» (бывший «Рафаил»), «Низамие» и «Каи-ди-Зефер», корвет «Неджми-Фешан» и пароход «Эрекли», по-видимому, были зажжены своими экипажами и взрывались на воздух один за другим. Транспорты и купеческие суда затонули от попавших в них ядер, и места их указывались лишь торчащими из воды верхушками мачт.

Взрывы «Фазли-Аллаха» и «Неджми-Фешана» покрыли горящими обломками турецкий город, и начавшийся пожар, разносимый ветром и никем не тушимый, охватил весь город и продолжал бушевать до ухода нашей эскадры. Пароходы немедленно приступили к отводу наших кораблей в безопасное место, а также к отводу угрожавших им своими взрывами турецких судов.

Всю ночь продолжалась молодецкая работа экипажей по приведению своих сильно избитых кораблей в состояние, возможное для перехода в Севастополь. Дождливая, ветреная ночь, огромное зарево горящего Синопа, служившее на большое расстояние отличным маяком, последовательные взрывы турецких судов, аккомпанируемые залпами разрывавшихся снарядов, и шум работы на наших кораблях — все это смешивалось в одну грандиозную, но ужасную картину. 19-го числа по Синопскому рейду плавали лишь обломки не существовавшей более турецкой эскадры Османа-паши.

В Синопском сражении, в котором, по словам августейшего генерал-адмирала, флагманы, капитаны и подчиненные им офицеры выказали и знание своего дела, и непоколебимую храбрость, а нижние чины дрались как львы, мы потеряли убитыми одного офицера (корпуса штурманов прапорщик Высота) и 36 нижних чинов и ранеными семь офицеров (командир корабля «Императрица Мария» капитан 2-го ранга Барановский, мичманы Зубов, Костырев, Варницкий, корпуса штурманов штабс-капитан Родионов и прапорщик Плонский и корпуса морской артиллерии поручик Антипенко) и 209 нижних чинов; суда потерпели очень серьезные повреждения, в особенности в рангоуте; артиллерия пострадала незначительно: было подбито 13 орудий и свыше 10 станков.

Самые сильные повреждения понесли корабли «Императрица Мария», «Ростислав», получивший 64 пробоины, «Три святителя» и «Великий князь Константин», получивший 119 пробоин. Но эти потери окупились огромными результатами Синопской битвы. Береговые батареи были срыты, турецкая эскадра перестала существовать в полном смысле этого слова, израненный Осман-паша, два капитана и свыше 200 человек были взяты в плен; число же погибших турок всеми источниками определяется от трех до четырех тысяч человек. К сожалению, из-за близкого соседства турецкой эскадры к городу, а также происшедших от частых взрывов пожаров и охватившей население паники была почти совершенно уничтожена и турецкая часть города.

Такими результатами, кроме блестящих действий наших экипажей, выпустивших в течение нескольких часов на самом близком расстоянии около 16 800 снарядов, причем стрельба отличалась большой меткостью, мы обязаны и превосходству нашей артиллерии. В то время как наши корабли «Великий князь Константин» и «Париж» имели на вооружении 68-фунтовые бомбовые пушки, наибольший калибр турецких судов был 32-фунтовые орудия.

Отношение веса чугуна, выбрасываемого с одного борта нашими и турецкими судами, можно приблизительно принять как 3 к 2. Но в этом бою эскадре Нахимова приходилось принимать еще во внимание и огонь береговых батарей со столь опасной для деревянного флота стрельбой калеными ядрами. Серьезные повреждения, полученные нашими судами, являются лучшим доказательством, что в Синопском бою адмирал Нахимов имел более сильного в материальном отношении противника, чем это старалась доказать враждебная нам западная печать.

Кончился бой, но не окончилось опасное положение, в котором находилась наша эскадра. Вдали от собственных портов, при наличии лишь трех слабых пароходов, ей, в большинстве лишенной возможности самостоятельно двигаться, приходилось пройти в бурную осеннюю погоду все Черное море, ежеминутно ожидая встречи с флотами западных держав, которые могли туда войти.

При таких условиях нельзя было терять ни минуты времени, и вслед за окончанием боя на всех судах закипела, пожалуй, более трудная, чем сам бой, работа по исправлению повреждений. «Конечно, — доносил по этому поводу адмирал Нахимов, — только неутомимая ревность к службе и знание морского дела офицеров и нижних чинов могли в полутора суток поставить эскадру, потерпевшую капитальные повреждения в корпусе, рангоуте, такелаже и парусах, в состояние предпринять плавание в глубокую осень через все Черное море».

Тридцать шесть часов непрерывной работы сделали свое дело, и к утру 20 ноября наши корабли могли начать свой небезопасный путь в Севастополь. Избитого героя Синопского дня, корабль «Императрица Мария», с которого Нахимов перенес свой флаг на «Великий князь Константин», буксировал пароход «Крым» при конвое фрегатов «Кагул» и «Кулевчи»; все остальные корабли, за исключением «Парижа» и «Чесмы», также шли на буксирах пароходов. 22 ноября после трудного плавания победные корабли вновь увидали родной Севастопольский рейд. Перед уходом из Синопа Нахимов обратился со следующим письмом к единственному там официальному представителю европейских держав — австрийскому консулу.

«Господин консул! Позвольте мне обратиться к вам, как к единственному представителю Европы, флаг которого я вижу поднятым, и через вас сообщить властям несчастного города Синопа ту исключительную цель, которая привела суда императорского флота на его рейд.

Узнав, что неприятельские суда, следовавшие к абхазским берегам для возмущения подвластных России народностей, укрылись на Синопском рейде, я был вынужден к печальной необходимости их уничтожить, с риском нанести вред городу и его укреплениям. Я вполне сочувствую печальной судьбе города и невинных жителей, так как только упорное сопротивление турецких судов и огонь батарей принудили меня прибегнуть к ядрам как к единственному средству заставить их замолчать.

Но несомненно, что самый большой вред городу причинили горящие остатки турецких судов, зажженных большей частью самими экипажами. Я отправил, как только огонь неприятеля мне это позволил, парламентера в город, чтобы объяснить властям мои истинные намерения, но он пробыл там целый час, никого не найдя.

Вчера в течение целого дня никто не появлялся, за исключением нескольких греков, выдавших себя за депутатов одноплеменных им жителей города, которые меня просили взять их на суда. Мои инструкции ограничивались только действиями против турецких военных судов, и поэтому я направил этих несчастных к европейским консулам.

Теперь я покидаю рейд и обращаюсь к вам как к представителю дружественной державы, рассчитывая на вашу услугу сделать известным, что императорская эскадра не имела никакого враждебного намерения ни против города, ни даже против Синопского порта»[97].

Князь А. С. Меншиков не остался особенно доволен этим письмом. Извещая графа Нессельроде о Синопском сражении, он, между прочим, сообщал ему, что Нахимов имел приказание щадить порты и прибрежные населенные пункты, а потому, как бы в оправдание себя, и отправил вышеприведенное письмо. «Я хотел бы видеть его иначе редактированным, — заканчивал князь Александр Сергеевич, — но дело уже сделано».

Навряд ли князь Меншиков имел нравственное право сваливать всю вину за погром Синопа на Павла Степановича. Отправляя ему приказание истребить в Синопе первоначально предполагаемые там два фрегата, он должен был рассчитывать на то, что роковая случайность, как это и произошло в действительности, может заставить пострадать и город. 20 ноября Севастополь, не подозревая свершившейся победы, торжественно праздновал день восшествия на престол государя императора; но мысли севастопольцев находились далеко, по ту сторону бушующего Черного моря, около славных имен Нахимова и Корнилова.

В городе думали, что именно к этому дню приурочат давно желанную победу над турками. Каково же было удивление севастопольцев, когда уже на следующий день, около 11 часов вечера, на рейде раздалось громовое «ура!». То был первый вестник Синопской победы «Громоносец», на которого в пути пересел генерал-адъютант Корнилов и команда которого своими кликами извещала город о радостной вести.

С рассветом весь город бежал на пристань узнать о подробностях Синопской победы. В 8 часов утра взвился на «Громоносце» флаг и вновь раздалось «ура!», которому громко вторили эскадра контр-адмирала Вульфа и унизанные жителями прибрежные холмы Севастополя.

Через несколько часов показались корабли победной эскадры, ведомые на буксирах пароходов. Впереди, как и в Синопском бою, шел совершенно израненный корабль «Императрица Мария». В ответ на салют эскадры Вульфа «Мария» подняла свой избитый флаг. На всех мысках рейда загремело могучее «ура!», шапки полетели вверх, и общему ликованию не было конца. Восторженность встречи несколько опечалилась распоряжением князя Меншикова об объявлении победоносной эскадры, как пришедшей от турецких берегов, на карантинном положении и прекращении всякого сношения ее с берегом. Три дня невольного ареста выдержали синопские герои!

«25 ноября выпустили наконец эскадру из карантина, — пишет один из современников[98], — и победители съехались к князю Меншикову с рапортом. Они были оскорблены холодным приемом; по второму слову он заговорил о желтых рубахах — вечно с штуками!.. 29-го, в воскресенье, был съезд в Михайловскую церковь для благодарственного молебна. Князь сказался больным — также штучки!»

Холодный прием князя Александра Сергеевича был с избытком возмещен ликованиями и празднествами в честь синопских победителей, устроенными всеми сословиями Севастополя. В Зимний дворец первое известие о Синопском бое привез ночью 28-го числа адъютант князя Меншикова подполковник Сколков, свидетель славного подвига наших моряков.

Своей радостью государь торопился немедленно поделиться с окружающими; не был забыт и Гвардейский экипаж, который в этот день занимал в Зимнем дворце караул. На другое утро торжественные молебствия, большой выход, колокольный звон и пушечная пальба, а вечером иллюминация возвестили жителям столицы почти об одновременных победах князя Андронникова близ Ахалцыха и Нахимова на Синопском рейде.

Это были первые радостные известия после многих месяцев печали и тревоги, и давно императора Николая не видали таким веселым, как в день 29 ноября. «До какой степени я обрадован был, — писал он в тот же день князю Меншикову, — радостной вестью славного Синопского сражения, не могу довольно тебе выразить, любезный Меншиков!

Оно меня осчастливило столько же важностью последствий, которые, вероятно, иметь будут на дела наши на Черноморской береговой линии, но почти столько же потому, что в геройском деле сем вижу, что за дух, благодаря Бога, у нас в Черноморском флоте господствует от адмирала до матроса; уверен, что при случае, от чего Боже упаси, но и балтийские товарищи не отстанут. Это моему сердцу отрадно и утешительно среди всякого горя… Напиши мне, каково нашим раненым, пришли список увечных и раздай безруким и безногим по 100 рублей каждому, а ежели и тяжкие больные есть, то и больше, по твоему усмотрению».

Одновременно с этим государь и официальным рескриптом на имя князя Меншикова выражал свое особое удовольствие Черноморскому флоту.

«С искренней сердечной радостью, — писал государь, — поручаю вам сказать храбрым морякам нашим, что я благодарю их за подвиг, совершенный для славы России и для чести русского флага. Я с удовольствием вижу, что Чесма не забывается в русском флоте и что правнуки достойны своих прадедов».

Виновник торжества Павел Степанович Нахимов получил при милостивом рескрипте орден Св. Георгия Победоносца 2-й степени, на всех же остальных участников Синопского боя награды посыпались той широкой волной, которая отличала щедрость императора Николая в воздаянии за бое-вые заслуги, независимо от того, кем бы они ни были сделаны. Огромные столбцы современных событию официальных известий наполнены списками награжденных за Синоп.

Наравне со своим царем всколыхнулась могучей радостью и вся Россия, узнав о блестящих победах на Кавказе и Черном море. Темные тучи и непроницаемая мгла, которыми были окутаны все политические переговоры по Восточному вопросу, лишь неясным отголоском доходившие до всеобщего сведения, распространили среди русского общества какой-то гнет.

В воздухе чувствовалось приближение грозы, что вместе с неясностью обстановки и сбивчивой неопределенностью сообщений, выходивших из канцелярии графа Нессельроде, погрузило всю Россию в тяжелое, мрачное настроение. Радостное известие о блестящих победах на Черном море и на Кавказе электрической искрой пробежало по всем слоям русского общества, в котором заметно поднялись бодрость духа и надежда на блестящее окончание всех недоразумений.

«Вы не можете себе представить, — писал военный министр князь Долгоруков князю Меншикову, — счастье, которое все испытывали в Петербурге по получении известия о блестящем Синопском деле. Это поистине замечательный подвиг, и ваше сердце должно радоваться, вспоминая о нем. Дай Бог, чтобы оно принесло нам выгодные последствия».

Восторг России выразился целой массой патриотических стихотворений, пожертвований и празднеств; многие из молодежи, начиная с лучших семей (два брата князья Голицыны, Римский-Корсаков и другие), пожелали принять участие в войне и поступили нижними чинами в разные полки; слава Нахимова распространилась по всей России, и имя его сделалось народным не только среди родных ему черноморцев.

В Петербурге особенный энтузиазм всего общества выразился при постановке пьесы «Синоп», на которой перебывал весь город. Сама пьеса, занес в свои записки один из современников, волнение, охватившее публику, и всеобщий восторг так подействовали, что у многих, и в особенности у моряков, которых в театре было множество, почти все время на глазах были слезы.

Появление на сцене портрета адмирала Лазарева вызвало особый взрыв энтузиазма. «При каждом слове, касавшемся императора или славы русского флота, при каждом рассказе об его теперешних или прежних подвигах со всех сторон раздавался гром рукоплесканий, столь единодушных, что, казалось, будто рукоплещет один человек». Но наряду с этим общим ликованием наши правительственные сферы были озабочены почти неминуемой войной с Англией и Францией.

Известие о Синопской победе поразило Западную Европу как громовым ударом. Покровителями Турции она была принята как оскорбление народной чести. Превратное понятие о нашем Черноморском флоте, который усиленными стараниями периодической прессы представлялся существовавшим только на бумаге, и присутствие в Босфоре морских сил Англии и Франции, открыто оберегавших неприкосновенность Порты Оттоманской, были тому причиной.

«Мы, в Англии, — писалось в главном органе Сити[99],— привыкли с пренебрежением смотреть на русский флот и любоваться турецким, потому что он руководим английскими офицерами. Однако часть русского флота держалась в море несколько дней в такую ужасную погоду, в которую ни турки, ни австрийские пароходы не смели показываться на море. Неужели эти русские матросы те самые трусливые новобранцы из евреев, о которых нам натолковали?

Боевой их порядок в Синопском деле был удивительный. В продолжение часа одиннадцать кораблей были потоплены, подняты на воздух или сожжены. Такого совершенного истребления и в такое короткое время никогда еще не бывало. Неравенство сил хотя и может объяснить это некоторым образом, но не вполне. Русские показали, что им известны все новейшие усовершенствования артиллерии, и ужасное действие новой методы никогда еще не было доказано так хорошо».

Официальный английский историк этой войны всю вину синопского погрома возлагает на великобританского посла в Константинополе, знаменитого лорда Стратфорда. «Способность сосредоточивать всю свою энергию, — говорит он, — на одной отрасли действий была одним из свойств Радклифа, которая делала его сильным на дипломатическом поле; но, как кажется, она же мешала ему следить за тем, что выходило из этой сферы».

Лорд Стратфорд, донося своему правительству об уничтожении турецкого флота, объяснял следующими причинами свое бездействие: «Недостоверность сведений (о нашем флоте), желание возможно более избежать разрыва, прибытие нового французского посла и время года были достаточными причинами, которые заставили меня не рисковать отправкой флота в Черное море в осеннюю пору».

Справедливо замечает Кинглэйк, что такие отговорки при наличии приведенной выше угрожающей депеши Сампсона и призыва Османа-паши не могли удовлетворить общественное мнение страны.

2 (14) декабря известие о Синопском деле достигло Лондона и Парижа. Французское правительство, по словам своего министра иностранных дел, почувствовало всю горечь погрома, произведенного, так сказать, под дулами орудий английского и французского флотов. Если бы, говорит Кинглэйк, английская публика знала, что синопский погром был следствием непринятия ее правительством и константинопольским посланником очевидных мер предосторожности, то немедленное падение министерства было бы неминуемо.

Необходимо было спасать самих себя, и для того чтобы дать выход общественному негодованию, надо было найти виновного. И такой виновный был найден в лице императора Николая. Свободная пресса свободной страны доделала свое дело.

Нельзя поэтому не отнестись с особым сочувствием к правдивым словам цитированного выше английского официального историка, который еще во время общего предубеждения против поведения в этом деле нашего государя взывал к несправедливости такого упрека. «Петербургское правительство было осведомлено, — пишет он, — что не только один Дунай сделался театром военных действий, но что турки завладели также русским постом Св. Николая, что на восточном берегу Черного моря, и атаковали русских на Кавказе.

После воинственных демонстраций подобного рода нельзя, по справедливости, претендовать, что Россия воспользовалась своим правом взорвать на воздух корабли своего противника. Необходимо равномерно признать, что разгром турецкой эскадры не был выполнен втихомолку, но английский народ, не знавший всех обстоятельств и впервые услыхавший о русском флоте в минуту получения известия о синопском погроме, предполагал, что удар был нанесен с той тайной поспешностью, которая отличает кулак убийцы.

Он был очень раздражен для того, чтобы обсудить вопрос спокойно и справедливо. Отвратить, таким образом, внимание от ошибок правительства и привлечь общественное мнение к более обширному плану мести было делом нетрудным. Министров, посланников и адмиралов оставили в покое, но кипучее желание возмездия неправильно выбрало своей жертвой императора Николая».

Не вдаваясь в политические подробности, скажем здесь, что следствием такого настроения английского общества было решение немедленно ввести в Черное море флоты западных держав. Событие это предвиделось и с нашей стороны. «Ежели точно англичане и французы войдут в Черное море, — писал государь князю Меншикову, — с ними драться не будем, а пусть они отведают наших батарей в Севастополе, где ты их примешь с салютом, какого они, может, и не ожидают.

Высадки не опасаюсь, а ежели бы позднее и была, то, кажется, и теперь отбить их можно; в апреле же будем иметь всю 16-ю дивизию с ее артиллерией, бригаду гусар и конную батарею. Более, чем нужно, чтобы заставить их дорого поплатиться».

Со своей стороны граф Нессельроде также давал князю Меншикову советы о будущих действиях на Черном море. «К несчастью, — писал он, — мы не имеем в Черном море достаточных сил, чтобы бороться, с надеждой на успех, с соединенными флотами Англии, Франции и оставшихся кораблей турок. Дав этим последним почувствовать в блестящем Синопском деле наше превосходство, наш славный Черноморский флот может, мне кажется, почить на своих лаврах, не рискуя вступать в очень неравную борьбу.

О последовавшем решении западных держав ввести флоты в Черное море сообщил князю Горчакову наш посол в Вене барон Мейендорф телеграммой от 9 (21) декабря. При этом указывалось, что морские силы англичан и французов не начнут враждебных действий против нас, но должны мешать повторению синопской катастрофы или вообще атаке нашим флотом какого-либо турецкого порта.

Дальнейшая печальная участь Черноморского флота предрешалась, таким образом, самой судьбой.

Таковые были стратегические и политические последствия Синопского боя. Он очистил Черное море от турецкого флота, но он же порвал последнюю нить надежды на мирную развязку того гордиева узла, который запутался на политическом горизонте Европы. Парусный Черноморский флот со славой пропел свою лебединую песнь и со славой выполнил свою вековую задачу быть грозой Порты Оттоманской; не его вина, что политическая система графа Нессельроде еще с 1841 года открыла на случай войны с Турцией свободный проход в его родные волны флотам могущественных морских держав, бороться с которыми он не предназначался.

После уничтожения большей части турецкого флота на Синопском рейде активная деятельность черноморцев на море прекратилась. Для флота в сложившейся политической обстановке в ближайшем будущем не предвиделось каких-либо важных наступательных задач, да, кроме того, ожидание неминуемого входа в Черное море сильной англо-французской эскадры окончательно отстраняло в высших правительственных сферах всякую мысль об активном действии нашего Черноморского флота.

С тех пор главная задача, поставленная нашему флоту, заключалась, ввиду ожидаемого разрыва с западными державами, в защите Севастопольского рейда и в приведении в порядок пострадавших в Синопе кораблей.

Второстепенная задача заключалась в крейсировании у восточных берегов Черного моря для охраны и возможного содействия укреплениям Черноморской береговой линии. Хотя начальник этой линии вице-адмирал Серебряков и просил неоднократно об усилении крейсировавших близ нее судов, но император Николай взглянул на это дело иначе. Государь признавал желательным снаряжение в море сильной эскадры, ежели бы в Батуме или где-либо по соседству была вновь обнаружена турецкая эскадра, имевшая целью экспедицию к нашим кавказским берегам.

Государь находил в таком случае необходимым нанести ей такой же удар, какой был нанесен на Синопском рейде, после чего вновь вернуться в Севастополь. Но такой эскадры у турок уже не существовало в Черном море. «Разве, — писал государь, — придет новая или пароходная; это было бы опаснее, ибо не полагаю, чтобы наших пароходов достало одних с ними разделаться». При существовавших же условиях император Николай полагал достаточным для крейсирования у восточных берегов Черного моря уже бывшего там отряда судов контр-адмирала Вукотича.

Еще до получения этого письма князь Меншиков снарядил под флагом контр-адмирала Панфилова отряд из пароходо-фрегатов «Крым», «Одесса» и «Херсонес» для производства рекогносцировки кавказских берегов. На пароходах этих увеличили артиллерию, которая, таким образом, на каждом состояла из двух 84-фунтовых бомбических пушек, поставленных на носу и корме, и десяти 24-фунтовых пушко-карронад.

5 декабря отряд Панфилова вышел в море и в течение декабря обошел совместно с эскадрой контр-адмирала Вукотича весь восточный берег Черного моря, обстрелял пост Св. Николая и спустился до Батума. Присутствия турецких судов нигде обнаружено не было. В день Рождества Христова на виду Севастополя впервые появился сильный английский пароход. Прибытие долгожданного гостя заставило суда наши, стоявшие на рейде в полной готовности, приготовиться к бою.

Николаевская батарея двумя боевыми выстрелами своевременно остановила излишне любопытствовавшего английского капитана, который вздумал близко подойти к рейду, и заставила его отойти на должное расстояние. Пароход «Бердянск» принял от пришедшего «Ретрилюньона» депеши, после чего английский пароход ушел в море, обменявшись салютом с русским.

Это было уведомление о входе в Черное море англо-французской эскадры из 18 линейных кораблей и 13 боевых пароходо-фрегатов.

Жгучей болью отозвалось это известие в сердцах черноморцев, которые сознавали свое бессилие в борьбе с соединенным флотом могущественнейших морских держав. Настроение их лучше всего выражается следующими строками письма одного из выдающихся моряков Черноморского флота, контр-адмирала В. И. Истомина.

«Флот, как изволите видеть, хоть куда, — писал он своему балтийскому товарищу, перечислив силу вошедших в Черное море иностранных судов, — и, признаться, при его винтовых кораблях и пароходах довольно грозный. Но пусть эти неестественные союзники по каким бы то ни было причинам разъединятся хотя на малое время, и тогда, надеюсь, что в Англии отдадут справедливость этой новой силе нашего государя, как они изволят называть наш Черноморский флот. И это, поверьте мне, не хвастовство черномора, а отклик всего корпуса офицеров здешнего флота!»

Из письма В. А. Корнилова жене Е. В. Корниловой об уничтожении турецкой эскадры при Синопе

22 ноября 1853 г., Севастополь

Имею времени только тебе сказать, что 18 ноября произошло сражение в Синопе. Нахимов со своей эскадрою уничтожил турецкую и взял пашу в плен. Синоп город теперь развалина, ибо дело происходило под его стенами, и турки с судами бросались на берег и зажгли их. Битва славная, выше Чесмы и Наварина, и обошлось не особенно дорого: 37 убитых и 230 раненых.

Офицеры все живы и здоровы, ранены только один мичман и два штурманских офицера и штурман убит. Я с отрядом пароходов пришел вначале и потому был свидетелем великого подвига Черноморского флота. Ура, Нахимов! М. П. Лазарев радуется своему ученику! Я возвратился сегодня ночью, и один корабль на буксире у парохода показался…

В. Корнилов

Рескрипт Николая I о награждении П. С. Нахимова орденом Св. Георгия второй степени

28 ноября 1853 г.

Нашему вице-адмиралу начальнику 5-й флотской дивизии Нахимову.

Истреблением турецкой эскадры при Синопе вы украсили летопись русского флота новою победою, которая навсегда останется памятною в морской истории.

Статут указывает награду за ваш подвиг.

Исполняя с истинною радостию постановление статута, жалуем вас кавалером [ордена] Святого Георгия второй степени Большого креста, пребывая к вам императорскою милостью нашею благосклонны.

Николай

Рапорт П. С. Нахимова А. С. Меншикову о Синопском морском сражении

29 ноября 1853 г.

По обозрении отряда[100] турецких судов, расположенных в Синопе под защитою шести береговых батарей, я решился с 84-пуш[ечными] кораблями «Императрица Мария», «Чесма» и «Ростислав» тесно блокировать этот порт, поджидая из Севастополя корабли «Святослав» и «Храбрый», поврежденные штормом 8 ноября, дабы вместе с ними атаковать неприятеля. С того времени погода была постоянно мрачная: шли дожди, ветер был свежий, восточный, волнение довольно сильное, NО, но, несмотря на то, я держался очень близко к берегу из опасения, чтоб неприятель не вышел из порта ночью и, пользуясь попутным ветром, не возвратился бы в Константинополь.

16 ноября присоединилась ко мне эскадра контр-адмирала Новосильского, состоящая из 120-пуш[ечных] кораблей «Париж», «Великий князь Константин», «Три святителя» и фрегатов «Кагул» и «Кулевчи». На другой же день, воспользовавшись несколько прояснившеюся погодою, я созвал на свой корабль второго флагмана и всех командиров для сообщения им плана атаки и нужных при этом наставлений.

Предполагая атаковать неприятеля двумя колоннами, я назначил в первую, ближайшую к неприятелю, корабли «Императрица Мария», под флагом моим, «Великий князь Константин» и «Чесма», вторую поручил вести контр-адмиралу Новосильскому, имевшему флаг на корабле «Париж», за ним, в линии, должен был следовать «Три святителя» и потом — «Ростислав». Фрегатам «Кагул» и «Кулевчи» предписано остаться под парусами для наблюдения за неприятельскими пароходами в случае, если, вступив [под] пары, они вздумали бы вредить кораблям или предприняли бы бежать из бухты.

Якоря приказано бросать по возможности ближе к неприятелю со шпрингами, имея, кроме того, верп и кабельтовы на баркасе на случай завоза. Консульские дома и вообще город предписано щадить, поражая рассчитанным огнем неприятельские суда и батареи.

Утром 18-го числа шел дождь и дул шквалами ОSО ветер, самый неблагоприятный в отношении к завладению неприятельскими судами, ибо разбитый неприятель мог легко при нем броситься на берег.

В 9 часов пополуночи мы спустили гребные суда, а в 9 1/2 — пошли в Синоп, исполнив все по предначертанию; когда показан был полдень, корабли, готовые к бою, летели на рейд под национальными флагами на брам-стеньгах. Несмотря на дождь, неприятель нас заметил: над его пароходами клубился дым, суда начали исправлять свои шпринги.

Приблизясь еще, я увидел, что семь турецких фрегатов и три корвета расположены были лунообразно под прикрытием четырех батарей: одной об осьми и трех о шести орудиях, за боевой линией стояли два военные турецкие парохода и два транспорта, а в глубине залива два турецкие купеческие брига и купеческая шхуна под ионическим флагом.

В 28 минут 1-го часа по первой пушке турецкого флагманского 44-пуш[ечного] фрегата «Ауни-Аллах» открыт был огонь со всех неприятельских судов и батарей. Корабль «Императрица Мария» (кап[итан] 2 р[анга] Барановский) был засыпан ядрами и книпелями. Большая часть рангоута и стоячего такелажа перебита, у грот-мачты осталась только одна нетронутая ванта. «Мария», имея ветер с кормы, шел вперед, действуя батальным огнем по судам, которые проходил, и отдал якорь против адмиральского фрегата «Ауни-Аллах». Фрегат этот не выдержал и получаса огня, отклепал цепь и, не спуская флага, бросился на берег к батарее № 6.

Тогда корабль «Императрица Мария» обратил огонь свой исключительно на 44-пуш[ечный] фрегат «Фазли-Аллах» (называвшийся прежде «Рафаилом» и взятый у нас в 1829 году); вскоре этот последний, загоревшись, последовал примеру своего флагмана, также бросился на берег и стал на мель против города, за сим на корабле, не имея противника, ударили дробь и завезли верп на SSW, чтобы, поворотясь, действовать по батарее № 5 и по судам, сопротивлявшимся второй колонне с большим ожесточением; но последнее оказалось излишним: вторая колонна действовала превосходно.

Корабль «Великий князь Константин» (капит[ан] 2 р[анга] Ергомышев), приняв правою скулою град ядер, книпелей и картечи, стал на якорь вскоре после адмиральского корабля «Императрица Мария» и, задержавшись на шпринге, открыл сильный батальный огонь правым бортом по батарее № 4, по 60-пуш[ечным] фрегатам «Навек-Бахри» и «Несими-Зефер». Меткими бомбическими выстрелами «Константин» взорвал на воздух фрегат «Навек-Бахри» через 20 минут по открытии огня, взрыв этот осыпал обломками и телами батарею № 4, которая, временно прекратив огонь, начала потом снова действовать, но уже заметно слабее.

Поворотившись на шпринге, корабль «Великий князь Константин» стал бить тогда фрегат «Несими-Зефер» и 24-пуш[ечный] корвет «Неджми-Фешан»; в час пополудни цепь фрегата была перебита и его отбросило ветром на остатки моллы против греческого предместия, вскоре корвет также [был] отброшен на берег к батарее № 5, и на корабле «Великий князь Константин» ударили отбой.

Корабль «Чесма» (капит[ан] 2 ранга Микрюков) до взрыва неприятельского фрегата «Навек-Бахри» действовал также по нем и по батареям № 4 и № 3, потом, поворотившись к батареям, срыл обе [батареи].

Корабль «Париж» (кап[итан] 1 р[анга] Истомин) под флагом контр-адмирала Новосильского при наступлении на неприятеля шел рядом с кораблем «Императрица Мария» и вслед за ним занял место по диспозиции. Открыв страшный батальный огонь по батарее № 5, по 22-пуш[ечному] корвету «Гюли-Сефид» и по 56-пуш[ечному] фрегату «Дамиад», он взорвал на воздух корвет в 1 час 5 м[инут] пополудни. В то время дрейфовал мимо него адмиральский фрегат «Ауни-Аллах», поразив его продольными выстрелами и отбросив на берег фрегат «Дамиад», корабль «Париж» потравил цепь, вытянул шпринг и стал бить двухполосный 64-пуш[ечный] фрегат «Низамие».

В 2 часа фок и бизань-мачты «Низамие» были сбиты, а фрегат сдрейфовало к берегу, где он вскоре потом загорелся. Тогда «Париж» снова потравил шпринг и начал действовать по батарее № 5. Нельзя было налюбоваться прекрасными и хладнокровно рассчитанными действиями корабля «Париж»; я приказал изъявить ему свою благодарность во время самого сражения, но не на чем было поднять сигнал: все фалы были перебиты.

Корабль «Три святителя» (капитан 1 р[анга] Кутров) начал действовать по фрегатам «Каиди-Зефер» и «Низамие», но одним из первых выстрелов перебило у него шпринг; повернувшись по ветру, он подвергся метким продольным выстрелам батареи № б, через что рангоут его сильно пострадал. Завезя на баркасе верп под сильным неприятельским огнем и заворотив снова корму, он очень хорошо действовал по 54-пуш[ечному] фрегату «Каи-ди-Зефер» и другим судам и принудил фрегат броситься к берегу.

Корабль «Ростислав» (капит[ан] 1 р[анга] Кузнецов) прекрасно поместился против батареи № 6 и 24-пуш[ечного] корвета «Фейзи-Меабуд». Сначала он действовал также по фрегату «Низамие», но потом, оставя фрегат кораблю «Париж», сосредоточил свой решительный огонь на корвет и на батарею № 6, сильно вредившую кораблю «Три святителя»; корвет был отброшен на берег, а батарея уничтожена.

Между тем, в исходе 1-го часа вышел из-за своей линии турецкий батарейный 20-пуш[ечный] пароход «Таиф», в 450 сил. Фрегаты «Кагул» и «Кулевчи» погнались за ним, но пароход, лежавший сначала на SW, стал беспрестанно менять курс, то останавливая машину, то идя вперед, то назад; наконец, пустил машину ровным ходом вперед и, обменявшись с фрегатами несколькими залпами, быстро вышел из их выстрелов. В половине 2-го часа показался из-за мыса пароходо-фрегат «Одесса» под флагом генерал-адъю-танта Корнилова, на пароходе «Одесса» был поднят сигнал следовавшим за ним пароходам «Крым» и «Херсонес»: «Атаковать неприятеля, поставив его в два огня».

Фрегаты спустились к флоту и пособляли, где еще продолжалось сопротивление. Пароход «Таиф», шедший к SSO, увидя наши пароходы, снова переменил курс; «Одесса» лег на пересечку его курса, сближаясь с ним. Вскоре мрачность закрыла от нас действие пароходов. В 4 часу, в решительный момент битвы пароходы подошли к флоту, где они произвели общее «ура», и тотчас же поместились для соответствующего их назначению действия и отвода кораблей от берега.

Погоня за пароходом «Таиф» оказалась неуспешна по значительному преимуществу его хода, хотя пароход «Одесса» и за ним «Крым» и завязали жаркую перестрелку, при которой на пароходе «Одесса» был убит унтер-офицер, ранен рядовой и подбит штурвал.

Батареи № 5 и № 6 продолжали до 4 часа беспокоить нас изредка уже калеными ядрами, но, по счастию, эти последние не произвели никакого особенного вреда. Корабли «Париж» и «Ростислав» разрушили эти батареи.

Неприятельские суда, брошенные на берег, были в самом бедственном состоянии, я велел прекратить по ним огонь, хотя они и не спускали флагов, как оказалось, от панического страха, которым были объяты экипажи, ибо на фрегате «Несими-Зефер» спустили флаг без сопротивления по приказанию проезжавшего мимо него парламентера, который был послан для объявления городовому начальству, что эскадра пришла для истребления турецких военных судов и не желает вредить городу.

Транспорты и купеческие суда затонули от попавших в них ядер. Фрегаты «Фазли-Аллах» («Рафаил»), «Низамие» и «Каиди-Зефер», корвет «Неджми-Фешан» и пароход «Эрекли», зажженные, по-видимому, своими экипажами, взрывались на воздух один за другим. Взрыв фрегата «Фазли-Аллах» («Рафаил») покрыл горящими обломками турецкий город, обнесенный древнею зубчатою стеною.

Это произвело сильный пожар, который еще увеличился от взрыва корвета «Неджми-Фешан», пожар продолжался во все время пребывания нашего в Синопе, никто не приходил тушить его, и ветер свободно переносил пламя от одного дома к другому.

Пленных взяли с фрегатов «Ауни-Аллах» и «Несими-Зефер» и с корвета «Фейзи-Меабуд»; в числе их был начальник эскадры вице-адмирал Осман-паша, командир фрегата «Фазли-Аллах» («Рафаил») и командир корвета «Фейзи-Меабуд». По свозе раненых и пленных фрегат «Ауни-Аллах» и корвет сожжены фрегатом «Кагул», а фрегат «Несими-Зефер» — пароходом «Одесса» по отбуксировании его вне города, ибо все они были так избиты, что не могли быть приведены в Севастополь.

Ночью[101] пароходы отводили корабли от берега из опасения, чтобы с переменой ветра не нанесло горящие турецкие суда на эскадру. На кораблях также работали: тотчас после сражения они начали исправлять повреждения такелажа и рангоута, и, конечно, только неутомимая ревность к службе и знание морского дела офицеров и нижних чинов могли в полутора суток поставить эскадру, потерпевшую капитальные повреждения в корпусе, рангоуте, такелаже и парусах, в состояние предпринять плавание в глубокую осень через все Черное море.

20-го утром[102] корабли начали сниматься: более всех обитый корабль «Императрица Мария» с сильными повреждениями мачт, с грот-брам-стеньгою вместо грот-стеньги, грот-марса-реем вместо грота-рея, и вместо тех штагов и вант, которых сплеснить не представлялось возможности, — кабельтовы, предоставлено было буксировать пароходу «Крым» при конвое фрегатов «Кулевчи» и «Кагул».

На пароходе «Крым» находился начальник пароходного отряда контр-адмирал Панфилов, которому и было поручено довести корабль до Севастополя. Корабль «Великий князь Константин» под флагом моим без брам-стеньг, и за повреждениями мачт и стеньг не имея возможности ставить марсели, иначе как в три рифа, вышел на буксире парохода «Одесса».

Корабль «Три святителя», также без брам-стеньг и без крюйс-стеньги — с пароходом «Херсонес», а «Ростислав», также с поврежденными мачтами и стеньгами, — с пароходом «Громоносец», накануне прибывшим из Севастополя. Остальные корабли — «Париж» и «Чесма», менее поврежденные, следовали без помощи пароходов. За Синопским мысом эскадра встретила большую зыбь от NО, так что пароходы принуждены были отдать буксиры, ночью ветер скрепчал, отойдя к О, и суда направились под парусами в Севастополь.

22-го утром ветер стих, пароходам велено было опять взять корабли на буксир, после полдня три корабля взошли в порт благополучно, а к ночи и остальные.

Прибытие эскадры в такой крепкий ветер и волнение доказало, что исправления были сделаны с совершенным знанием морского дела.

При сем прилагается ведомость о числе убитых и раненых на каждом из судов эскадры при именном списке убитых и раненых офицеров.

Вице-адмирал Нахимов 1-й

Рапорт П. С. Нахимова А. С. Меншикову с просьбой оказать денежное пособие командиру корабля «Императрица Мария» капитану 1-го ранга П. И. Барановскому, раненному в Синопском сражении

21 декабря 1853 г.

Начальник 5-й флотской дивизии имеет честь покорнейше просить об исходатайствовании командиру 40-го флотского экипажа и корабля «Императрица Мария» капитану 1 ранга Барановскому 2-му денежного пособия на издержки по излечению контузии, полученной им в сражении при Синопе.

Капитан 1 ранга Барановский контужен в обе ноги и в грудь, болезнь от этой контузии ныне увеличивается и требует издержек свыше средств, которые он имеет.

Начальник флотской дивизии в докладной записке к в. с-ти 28 ноября имел честь просить об исходатайствовании Барановскому 2-му аренды, но до получения этой награды при значительном семействе своем офицер этот ныне крайне нуждается в деньгах, необходимых для лечения.

Вице-адмирал Нахимов

Оборона Севастополя (1853–1855)

Отрывок из книги М. И. Богдановича «Восточная война 1853–1856 годов»

Разрыв России с западными державами

При занятии, в виде залога, Дунайских княжеств, русское правительство не имело ввиду ни изменять тамошнего управления, ни пользоваться средствами края для удовлетворения потребностей вступившей туда армии. Господари обоих княжеств были оставлены на своих местах, и за все запасы, поставляемые по вольным ценам для наших войск, уплачивалось золотом. Но Порта, желая выказать действия России в виде насильственного захвата княжеств, потребовала от господарей, чтобы они удалились из управляемых ими стран, и оба они, опасаясь навлечь на себя мщение турок, отправились в Вену в половине (в конце) октября 1853 г.

Избранный государем для управления княжествами чрезвычайный комиссар генерал-адъютант Будберг исполнял свои обязанности с содействием Правительственного совета, составленного из министров (логофетов) и других сановников Молдавии и Валахии. По свидетельству одного из главных лиц штаба нашей армии, дела по управлению шли недурно, благодаря уму и знаниям вице-президента совета, действительного статского советника Халчинского, бывшего прежде несколько лет русским консулом в Бухаресте, а также способностям директора канцелярии Гирса, который перед тем занимал должность нашего консула в Яссах.

Несмотря на кровавые встречи русских с турками, западные державы не переставали изъявлять желания и надежды на прекращение возгоревшейся войны. Истребление эскадры на Синопском рейде хотя и раздражило невежественных фанатиков-турок, однако же оказало подавляющее действие на дух сановников Порты. «Чего можем ожидать от помощи западных держав, — спрашивали наиболее влиятельные люди Турции, — когда, в присутствии союзных флотов, русские решились уничтожить нашу эскадру?»

Европейская дипломатия, по-видимому, столь же усердно, как и прежде, старалась возобновить мир. Правда, западные державы, по просьбе министров Порты, решились в конце 1853 (в начале 1854) года ввести свои морские силы в Черное море, однако же дали понять туркам, что доставленная им защита не должна мешать их примирению с Россией, и взяли с Порты обещание, что флот султана не предпримет никакого действия, не снесясь предварительно с их адмиралами. Соединенные эскадры вошли в Черное море 22 декабря 1853 г. (3 января 1854 г.), вместе с дивизией оттоманского флота.

Два дня спустя лорд Радклиф объявил в прокламации к англичанам, живущим в Константинополе, что «флот ее величества, состоящий из десяти линейных кораблей, одного фрегата и семи пароходов, под начальством вице-адмирала Дундаса, вошел в Черное море одновременно с французским флотом и имея одинаковую с ним цель», и что «адмиралу Дундасу поручено защищать, по возможности, законные интересы Порты, не нарушая однако же существующих до сих пор дружеских отношений между Англией и Россией».

Тем не менее, еще прежде того, 12 (24) декабря 1853 года британский посол в Петербурге лорд Сеймур имел жаркое объяснение с графом Нессельроде. Начав беседу уверением в неизменном доброхотстве своего правительства России, лорд Сеймур сказал, будто бы с нашей стороны было нарушено доверие, нам оказываемое англичанами.

По словам его, «правительство ее великобританского величества, соблюдая права общеевропейские и свои собственные, не могло оставаться равнодушным в виду занятия нашими войсками Дунайских княжеств, угрожающего независимости и целости владений Турции. Правительство ее величества обязано защищать Порту и оно исполнит свой долг.

Победа при Синопе весьма прискорбна для Англии, как с умыслом нанесенная обида западным державам. Напрасно уверяли, будто бы на турецких судах были посажены войска, назначенные для десанта у Сухум-Кале; на них находились только припасы для Батумского гарнизона, и несмотря на то, эти корабли были уничтожены в турецкой гавани, состоявшей под защитой Англии…»

Граф Нессельроде прервал речь британского посла уверением, что со стороны нашего правительства не было и тени намерения оскорбить Францию и Англию. Дело при Синопе было неизбежным последствием положения, в которое мы были поставлены. Турки объявили нам войну и начали ее прежде назначенного ими времени; они же первые вторглись в наши владения и заняли пост, который удерживают доселе в своих руках, а между тем порицают нас за то, что мы отвечаем на их неприязненные действия такими же действиями. Наше нападение было делом собственной защиты: турецкие суда, несомненно, были нагружены военными припасами для снабжения племен, враждебных нам.

Лорд Сеймур, выразив противное мнение, объявил, что настоящее положение дел потребует неотлагательного входа английской эскадры в Черное море; а 31 декабря (12 января 1854 г.) резиденты западных держав сообщили изустно графу Нессельроде извещение о появлении соединенного флота в Черном море и мерах, предписанных французским и британским кабинетами их адмиралам. Но между обоими сообщениями было существенное различие: лорд Сеймур объявил, что турки должны воздержаться от враждебных действий на Черном море, а генерал Кастельбажак умолчал о том.

Несколько дней спустя граф Нессельроде потребовал, через дипломатических агентов России в Париже и Лондоне, объяснения: имеет ли плавание соединенного флота западных держав целью поддержание перемирия, равно выгодного для обеих сторон, или ограничение движений русского флота?

Карл Васильевич (Карл Роберт фон) Нессельроде родился на английском корабле, стоявшем на рейде Лиссабона, где его отец исполнял обязанности посланника Российской империи. В 1796 г., после нескольких лет учебы в Берлине, Карл приехал в Петербург. По указанию императрицы Екатерины он был определен во флот, однако развитию карьеры помешала хроническая морская болезнь.

Дипломатическую карьеру Нессельроде начал при Павле I.

В 1812 г. Карл Васильевич упрочил свое положение при дворе, женившись на дочери министра финансов Гурьева. С тех пор он постоянно находился при императоре, был активным участником Венского конгресса. В 1816 г. был назначен управляющим Иностранной коллегией. Одновременно управляющим Министерства иностранных дел стал Иоанн Каподистрия (впоследствии первый президент Греции). Таким образом, сложилась достаточно странная ситуация, когда внешней политикой России одновременно руководили два человека.

Однако позиции Нессельроде, убежденного сторонника Священного союза — объединения России, Пруссии и Австрии, быстро усиливались, и после того как в 1822 г. Каподистрия был отправлен в бессрочный отпуск, Карл Васильевич стал единолично заведовать внешними делами империи.

На этом посту он провел сорок лет — больше, чем кто-либо в истории государства. Одновременно, с 1844 г., К. В. Нессельроде исполнял обязанности государственного канцлера.

Ежели союзные державы, руководясь совершенным беспристрастием, желают предупредить столкновение между русским и турецким флотами, то для этого надлежало обязать Порту, чтобы принадлежащим ей судам было определительно запрещено всякое враждебное покушение против русского флота и русских владений в Европе и Азии; в таком случае турецкие берега и суда также будут в совершенной безопасности.

Если же турецким кораблям будет допущено по-прежнему перевозить войска, боевые припасы и провиант из одной гавани в другую, то и русские суда должны пользоваться таким же правом. Подобные условия могли бы прервать враждебные действия на море между Россией и Портой.

По размене официальных нот между нашими резидентами в Париже и Лондоне, генералом Киселевым и бароном Брунновым, и обоими союзными кабинетами, оказалось, что правительства Франции и Англии имели в виду не только защищать турок от всякого нападения со стороны моря, но и способствовать им в снабжении своих портов, препятствуя, вместе с тем, в случае нужды и силой оружия, свободному плаванию русских судов в прилежащих к нашим владениям водах Черного моря.

Несмотря на уверения в неизменном дружественном расположении к России, изъявленные в депешах союзных держав, и преимущественно со стороны Англии, русские посланники, согласно инструкциям, данным на случай неудовлетворительного ответа на их поручение, немедленно прервали дипломатические сношения и потребовали свои паспорта. Непосредственно затем, послы Англии и Франции, аккредитованные при русском дворе, также сообщили графу Нессельроде о прекращении дипломатических сношений с Россией.

Император Николай, видя явное пристрастие Франции и Англии в «восточном вопросе», обратился к берлинскому и венскому дворам с предложением заключить, на случай войны Англии и Франции против России, договор, на основании которого обе германские державы обязались бы соблюдать строжайший нейтралитет, поддержанный силою оружия.

Со своей стороны, российский монарх повторял уверение в готовности своей прекратить войну, как только будут обеспечены достоинство и пользы его империи; в случае же если дальнейшее развитие событий произведет изменение относительно положения дел в Турции, петербургский кабинет обязывался не принимать никакого решения без предварительного соглашения со своими союзниками. Это предложение было сообщено кабинетам обеих германских держав русским посланником в Берлине Будбергом и отправленным в Вену графом Алексеем Федоровичем Орловым.

Прусское правительство отвечало депешей министра иностранных дел прусскому резиденту в Петербурге. Указав на совещания четырех держав в Вене по «восточному вопросу» и на обоюдные обязательства их, от которых не может отказаться Пруссия, берлинский кабинет полагал, что принять участие в вооруженном нейтралитете совокупно с Россией и Австрией — значило бы подвергнуть себя таким случайностям, которых последствия нельзя было предвидеть.

Дипломатическая миссия графа Орлова была столь же неудачна. На предложение нейтралитета, в случае принятия участия в войне западными державами, император австрийский отвечал вопросом: обяжется ли российский монарх не переходить через Дунай, очистить по окончании войны Дунайские княжества и вообще не нарушить целости владений. Когда же граф Орлов сказал, что наш государь не может принять на себя таких обязательств, император Франц-Иосиф объявил ему, что в таком случае и он также не может принять сделанное ему предложение.

«Я должен, — продолжал он, — держаться оснований, принятых мною совокупно с тремя великими державами, руководясь единственно пользами и достоинством моей империи». Непосредственно за тем австрийское правительство усилило войска, стоявшие в Трансильвании, 30-тысячным корпусом, о чем тогда же сообщено лондонскому кабинету.

За несколько дней до разрыва дипломатических сношений между Россией и западными державами, Наполеон III отнесся к нашему государю с письмом, в котором, говоря от имени четырех держав, старался доказать, что Франция и Англия оставались зрителями военных действий, не принимая в них участия, пока Россия ограничивалась отражением турок.

«Но Синопское дело, — писал Наполеон, — заставило нас принять положение более решительное. Франция и Англия не считали полезным посылать десантные войска в помощь Турции. Их флаг не принимал участия в делах на суше. Но на море было иное: три тысячи орудий при входе в Босфор присутствием своим довольно громко возвещали Турции, что две первенствующие морские державы не дозволят напасть на нее с моря. Синопское событие было для нас столько же оскорбительно, сколько и неожиданно.

Неважно то, хотели ли турки или нет перевезти военные запасы на русские берега (!). Дело в том, что русские напали на турецкие суда на водах Турции, в турецкой гавани, стоявшие спокойно на якоре. Они истребили их, несмотря на обещания не вести наступательной войны, несмотря на соседство наших эскадр. Нанесено оскорбление не политике нашей, а нашей военной чести. Пушечные выстрелы Синопа грустно отозвались в сердцах всех англичан и французов, которые живо чувствуют народное достоинство.

Все воскликнули дружно: союзники наши должны быть уважаемы везде, куда могут достигать наши выстрелы! Наши эскадры получили предписание войти в Черное море и, если окажется нужно, предупредить силой повторение подобного события. Посему послано было санкт-петербургскому кабинету сообща объявление, что, не позволяя туркам переносить наступательные действия на берега, принадлежащие России, мы будем покровительствовать снабжению турецких войск в их собственных владениях.

Что же касается до русского флота, то препятствуя ему в плавании по Черному морю, мы имеем в виду сохранить на время продолжения воины залог, равноценный (equivalent) турецким владениям, занятым русскими, и облегчить тем заключение мира, имея способ к обмену».

Далее Наполеон предлагал заключить перемирие, вывести русские войска из Княжеств и эскадры западных держав из Черного моря и назначить посла для заключения с уполномоченным султана конвенции, которая потом будет представлена конференции четырех держав.

В заключение сказано: «Не думайте, Ваше Величество, чтобы в моем сердце была хотя малейшая к Вам неприязненность; я питаю такие же чувства, какие Ваше Величество выразили сами в письме ко мне от 17 января 1853 года: “Наши сношения должны быть искренне дружественны и основываться на одних и тех же намерениях: сохранении порядка, миролюбии, уважении к трактатам и взаимном доброжелательстве”. Эта программа достойна государя, ее начертавшего, и я не колеблясь скажу, что пребыл ей верен».

Император Николай, в ответ на отзыв Наполеона, писал: «Не могу лучше отвечать Вашему Величеству, как повторив слова, сказанные мной, которыми оканчивается ваше письмо: “наши сношения должны быть искренне дружественны и основываться на одних и тех же намерениях: сохранении порядка, миролюбии, уважении к трактатам и взаимном доброжелательстве”. Принимая сию программу, как я начертал ее сам, Вы утверждаете, что пребывали ей верны.

Смею думать, и совесть меня удостоверяет в том, что я от нее не уклонялся, ибо в деле, разъединяющем нас и возникшем не по моей вине, я всегда старался о сохранении благоприятных сношений с Францией, и с величайшим старанием избегал нарушить выгоды религии, исповедуемой Вашим Величеством; я делал для поддержания мира все уступки в форме и существе дела, какие только допускала честь моя и, требуя для моих единоверцев в Турции утверждения прав и преимуществ, издавна приобретенных ценой русской крови, не искал ничего такого, что не истекало бы из трактатов.

Если бы Порта была предоставлена самой себе, то уже давно был бы прекращен раздор, приводящий в недоумение Европу. Но тому помешало бедственное вмешательство. Возбуждая неосновательные подозрения, распаляя фанатизм турок, представляя их правительству в ложном виде мои намерения и истинное значение моих требований, оно дало этому вопросу такие обширные размеры, что из него неминуемо должна была возникнуть война».

Далее государь, упомянув о превратном истолковании многих из его действий, заметил, что поводом временному занятию Дунайских княжеств (которое напрасно считали виной открытия военных действий) был случай весьма важный — появление союзных флотов у входа в Дарданеллы. «Таким же образом Ваше Величество утверждаете, — писал государь, — будто бы объяснительные замечания моего кабинета на венскую ноту поставили Францию и Англию в невозможность настаивать на принятии ее Портой.

Но вспомните, что эти замечания не предшествовали отказу в простом принятии ноты, а последовали за ним. Если западные державы действительно желали сохранения мира, то они должны были энергически поддерживать простое безусловное принятие ноты, а не допускать со стороны Порты изменение того, что мы приняли без всякой перемены. Впрочем, если б которое-либо из наших замечаний могло подать повод к затруднениям, я сообщил в Ольмюце им пояснение, признанное удовлетворительным со стороны Австрии и Пруссии.

К несчастию, между тем, часть англо-французского флота уже вошла в Дарданеллы, под предлогом охранения жизни и собственности английских и французских подданных, а для этого, чтобы не нарушить трактат 1841 года, требовалось объявление нам войны оттоманским правительством.

По моему мнению, если бы Франция и Англия желали мира, как я, им следовало всевозможно препятствовать объявлению войны, или, когда война уже была объявлена, употребить, по крайней мере, все зависевшие от них средства, чтобы ограничить ее тесными пределами, как желал и я, действий на Дунае: в таком случае я не был бы насильно выведен из предположенной мной чисто оборонительной системы.

Но с той поры, как позволили туркам напасть на азиатские наши владения, овладеть одним из наших пограничных постов (даже до срока, назначенного для открытия военных действий), обложить Ахалцых и опустошить Армянскую область, с тех пор, как дали турецкому флоту свободу перевозить на наши берега войска, оружие и военные припасы, можно ли сообразно со здравым смыслом надеяться, что мы потерпим такие покушения?

Не следовало ли предполагать, что мы употребим все средства помешать тому? Таковы причины Синопского дела. Оно было неминуемым последствием положения, принятого обеими державами и, конечно, не могло им показаться непредвиденным.

Я объявил, что желаю ограничиваться обороной, но объявил это прежде, нежели вспыхнула война, и оставался в оборонительном положении, доколе моя честь и мои выгоды это дозволяли, доколе война велась в известных пределах. Все ли было сделано, чтобы эти пределы не были нарушены? Когда Ваше Величество, не довольствуясь быть зрителем или даже посредником, пожелали стать вооруженным пособником моих врагов, тогда, государь, было бы гораздо прямее и достойнее Вас предварить меня о том откровенно, объявив мне войну.

Тогда всяк знал бы, что ему делать. Но справедливое ли дело обвинять нас в событии по его совершении, когда Вы сами не сделали ничего, чтобы предупредить его? Ежели пушечные выстрелы в Синопе грустно отозвались в сердце тех, кто во Франции и в Англии живо чувствуют народное достоинство, то неужели Ваше Величество полагаете, что грозное присутствие у входа в Босфор трех тысяч орудий, о которых Вы говорите, и весть о вступлении их в Черное море не отозвались в сердце народа, которого честь я защищать обязан?

Я узнал от Вас впервые (ибо в словесных объявлениях, мне сделанных, о том не было сказано), что обе державы, покровительствуя снабжению припасами турецких войск на собственной их земле, решились препятствовать нашему плаванию по Черному морю, т. е. снабжению припасами наших собственных берегов.

Предоставляю на суд Вашего Величества, облегчается ли этим, как Вы говорите, заключение мира, и дозволено ли мне, при выборе одного из сделанных предложений, не только рассуждать, но даже на одно мгновение помыслить о немедленном оставлении Княжеств и о вступлении в переговоры с Портой для заключения конвенции, которая потом была бы представлена конференции четырех держав.

Сами Вы, государь, если бы были на моем месте, неужели согласились бы принять такое положение? Могло ли бы чувство народной чести Вам то дозволить? Смело отвечаю: нет! Итак, оставьте мне право мыслить так же. На что ни решились бы Ваше Величество, я не отступлю ни перед какой угрозой. Возлагая надежду на Бога и на мое право, ручаюсь в том, что Россия явится в 1854 году такою же, какою была в 1812-м.

Если, однако же, Ваше Величество, с меньшим равнодушием к моей чести возвратитесь к нашей обоюдной программе, ежели Вы подадите мне вашу руку от сердца, как я предлагаю Вам свою в эти последние минуты, я охотно забуду все, что в прошедшем могло бы быть для меня оскорбительным. Тогда, Государь, но только тогда, вступим в обсуждение разъединившего нас вопроса и, может быть, согласимся.

Пусть ваш флот ограничится удержанием турок от доставления новых сил на театр войны. Охотно обещаю, что им нечего будет опасаться с моей стороны. Пусть они пришлют ко мне уполномоченного для переговоров. Я приму его, как следует. Мои условия известны в Вене. Вот единственное основание, на котором мне прилично вести переговоры».

Письмо Наполеона III и ответ нашего государя возбудили много толков в европейской журналистике, где, среди пристрастных суждений и памфлетов, раздавался кое-где голос истины, отдававший справедливость неотразимой силе доводов русского правительства. В «Times» 15 февраля н. ст. было сказано о письме императора французов к российскому императору: «Неопределенная и непонятная фразеология этого письма представляет разительную противоположность с искусством и точностью слога, которыми доселе отличалась дипломатическая переписка французского правительства».

Далее изложено мнение, что письмо Наполеона не имело никакой основательной цели; предлагая российскому императору заключить перемирие и немедленно вывести свои войска из Дунайских княжеств, нельзя было ожидать, чтобы он принял такие условия. Конвенция, которая должна быть подвергнута на утверждение конференции четырех держав, не может отклониться от оснований, принятых сими державами; а как Россия требует условий, которые те же державы отвергли формальным протоколом, то согласить обе эти системы, как выразился лорд Кларендон[103], значит желать невозможного, так же, как провести две параллельные линии, пока они сойдутся.

«Не знаем, — сказано было в статье — по какому праву приведено в этом письме имя королевы Английской, но смеем заметить, что мнения и виды английского правительства могут быть сообщаемы иностранным дворам и публике только нашими собственными официальными агентами. Собственноручные письма и личные сношения между венценосцами в таком важном европейском вопросе совершенно чужды обычаям английского двора и узаконениям нашей страны, и мы уверены, что ни ее величество королева, ни английское министерство не уполномочивали никакого иностранного государя на такое странное употребление мнимого одобрения ее величеством столь неопределенного плана.

Во всех прежних сообщениях по сему вопросу английское и французское правительства говорили одно и то же, но ни одно из них не предоставляло другому говорить за себя. Действительно, это письмо кажется исключением из общих правил дипломатической корреспонденции, и мы не ожидаем от него никакой пользы, потому что в нем повторяют, только в несовершеннейшей форме, те же предложения, которые уже были отвергнуты, будучи представлены с большей правильностью».

В мадридской газете «Esperanza» упрекали Наполеона в том, что состоящая под властью его католическая держава соединилась с мусульманской против другого христианского государства. «Возможно ли, — сказано было в газете, — чтобы глава нации, выдающей себя за самую просвещенную в мире, под предлогом политического равновесия, которое нимало не нарушено, содействовал магометанскому варварству против христианской образованности; чтобы властелин Франции, по справедливости называющий себя восстановителем порядка, соединился с мятежниками всего света и с Англией, которой политические правила и коммерческие расчеты, по причине отдельного ее положения на острове и преобладания на море, нередко нарушают мир Европы».

Далее было ясно выказано, что западные державы, питая недоброжелательство к России, предложили первую венскую ноту в полном убеждении, что она будет отвергнута в Петербурге. Когда же император Николай принял ноту безусловно, а султан отказался принять ее, западные державы отказались от сделанного ими самими предложения, приписав вину того толкованиям на эту ноту графа Нессельроде. Еще ничтожнее предлог, выставляемый врагами России для оправдания вступления их флотов в Черное море.

Последующие действия Наполеона III явно обнаружили, что, возглашая о сохранении политического равновесия, он стремился к преобладанию на Востоке. Война между Россией и Портой возбудила надежды греков расширить пределы своего королевства и освободить своих единоземцев, оставшихся под игом турок. С этою целью значительные отряды греческих волонтеров вторглись в январе 1854 года в Эпир и соединились с жителями сей области, восставшими под предводительством Гриваса.

Оттуда возмущение распространилось в Фессалии и Македонии; в городе Пете образовалось временное правительство, под председательством Цавелласа. Эти события поставили Англию и Францию в затруднительное положение; приняв на себя защиту Порты и опасаясь, чтобы волнения в греческих областях не отвлекли силы турок с Дуная, западные державы неохотно, однако же решались поддерживать угнетателей-мусульман против христиан, томившихся у них в рабстве, тем более, что, готовясь скреплять оковы греков, они в то же время давали убежище выходцам из Венгрии и Польши.

В 1880-х гг. И. И. Красовский, бывший адъютант князя М. Д. Горчакова, рассказал историю этого портрета. В мае 1855 г., после одного из неудачных штурмов, командующие союзной армии прислали парламентера к М. Д. Горчакову просить его портрет. Князь ответил, что при нем в Севастополе нет фотографа. На другой день союзники прислали с парламентером фотографа, и Горчаков позволил сделать свой портрет. В ответ Реглан, Омер-паша и Пелисье передали свой совместный портрет. Эти две фотографии хранились у И. И. Красовского, который в 1882 г. подарил их журналу «Русская старина».

Но продажная европейская журналистика оказала большую помощь двуличной политике западных держав: появилось множество памфлетов, в которых восставшие греки были представлены разбойниками, сволочью, не стоящей внимания образованных наций. Вместе с тем Франция приняла деятельное участие в войне, заняв Пирей двумя тысячами человек из дивизии генерала Форей. Аббас-паша египетский также оказал важную услугу Порте; войска его, посланные в Эпир, овладели Петою в апреле 1854 года и положили конец восстанию греков.

О прерывании дипломатических сношений с западными державами было объявлено всенародно Высочайшим манифестом, в котором государь напоминал о доблестях русского народа в 1812 году.

15 (27) февраля британский кабинет от имени союзных держав потребовал, чтобы русские войска к 30 апреля очистили занятые ими княжества Молдавию и Валахию, предваряя, что отказ, либо недоставление ответа на сей ультиматум санкт-петербургским кабинетом, будут сочтены объявлением войны. Тогда же Англия и Франция предложили берлинскому и венскому дворам поддерживать настойчиво требование об очищении Дунайских княжеств, на что обоими дворами изъявлено было согласие.

Наше правительство, со своей стороны, не находя нужным скрывать свои действия, сообщило всем европейским дворам циркуляр, в котором была подробно изложена политика России в «восточном вопросе». Этот замечательный документ, отличающийся столько же ясностью, сколько и логичностью доводов, выказал вполне двуличие политики западных держав, но не заставил их оставить предвзятое ими намерение — ослабить влияние России на дела Востока.

С этою целью они заключили трактат с Портой, в защиту целости владений и независимости султана; на основании этого трактата условлено, чтобы, во-первых, западные державы прислали в помощь Порте сухопутные войска, в таком числе, какое окажется нужным; во-вторых, всякое предложение перемирия и т. п. должно быть обоюдно сообщаемо без замедления; Порта обязывается не заключать ни перемирия, ни мира без ведома и согласия обеих союзных держав; в-третьих, по достижении цели договора союзные войска и флоты оставят владения Турции; в-четвертых, турецкие власти не вмешиваются в управление союзными армиями, но должны всевозможно оказывать им содействие и пособие.

Главнокомандующие трех держав совещаются между собой насчет действий; в случае же совокупного действия турецких войск со значительными силами союзников не до́лжно предпринимать ничего без предварительного соглашения с их начальниками. Последствием этого договора было заключение союзного трактата между Англией и Францией, по условиям которого постановлено: во-первых, союзные державы обязываются употребить всевозможные средства для восстановления мира между Россией и Портой, на твердом и прочном основании, дабы обеспечить Европу от возобновления прискорбных затруднений, угрожающих общему спокойствию; во-вторых, как целость оттоманских владений нарушена занятием Молдавии и Валахии, а также другими движениями русских войск, то союзные державы, ввиду освобождения владений султана от чужеземного нашествия, и для достижения цели, изложенной в 1-й статье, обязываются содержать соответствующие потребностям сухопутные и морские силы, которых число и употребление будут определены с обоюдного согласия; в-третьих, высокие договаривающиеся державы обязываются не входить с императорским российским двором ни в какие сношения иначе, как предварительно согласясь между собой; в-четвертых, союзные державы, руководясь желанием упрочить политическое равновесие в Европе и не имея никакой себялюбивой цели, отказываются от всякой частной выгоды; в-пятых, их величества, император французов и великобританская королева, предлагают присоединиться к их союзу прочим державам, желающим содействовать достижению предположенной ими цели.

Почти одновременно с заключением этого договора между западными державами, последовал манифест русского правительства о войне с Англией и Францией, в заключение коего сказано: «Да познает же все христианство, что как мыслит царь русский, так мыслит, так дышит с ним вся русская семья — верный Богу и Единородному Сыну Его, Искупителю нашему Иисусу Христу, православный русский народ. За веру и христианство подвизаемся! С нами Бог, никто же!»

На приглашение западных держав присоединиться к их союзу, Австрия и Пруссия отвечали уклончиво и ограничились подписанием протокола, коим условлено: 1) поддерживать целость турецких владений и, следовательно, очищение Княжеств от русских войск; 2) признание прав (emancipation) христиан, но без нарушения власти султана.

Несколько дней спустя был заключен союзный трактат между Австрией и Пруссией. Изъявив сожаление о неудаче своих усилий — предупредить войну, возгоревшуюся в Европе — обе германские державы, ввиду опасностей, угрожавших общему спокойствию, убежденные в высоком призвании Германии — отклонить роковую будущность, постановили:

Ст. 1. Обоюдное ручательство за целость своих владений, как германских, так и прочих.

Ст. 2. Обязательство защищать права и выгоды Германии против всякого посягательства.

Ст. 3. Для исполнения условий оборонительного и наступательного сою-за, обе высокие державы обязываются, если окажется нужным, поставить в определенное время и на определенных местах часть своих сил на военное положение.

Ст. 4. Обе державы пригласят все германские владения присоединиться к сему союзу.

Ст. 5. Ни одна из сторон не должна заключать никакого договора, который не согласовался бы совершенно с настоящим трактатом.

Особой статьей положено: как неопределенное продолжение занятия русскими войсками Дунайских княжеств опасно и вредно для Германии, и как опасность увеличивается по мере распространения Россией военных действий, то в случае, если не последует вскоре выступления русских войск, Австрия потребует очищения Княжеств, а Пруссия поддержит это требование; если же и затем не будет со стороны России удовлетворительного ответа, то должны быть предприняты обеими германскими державами наступательные действия, которые поведет за собой как присоединение к России Дунайских княжеств, так и переход русских войск через Балканы.

На основании военной конвенции, приложенной к союзному трактату между германскими державами, Австрия обязалась (ст. 1) усилить полуторастатысячную армию, расположенную в Венгрии, на Дунае и Саве, другою армией в сто тысяч человек, коль скоро в том окажется надобность, по обоюдному согласию с Пруссией.

Отдельные корпусы, поставленные на военное положение в Галиции, Трансильвании и Моравии, а также войска, собранные в Галиции, войдут в постоянные сношения с прусскими войсками. Пруссия, со своей стороны, обязалась собрать, в случае надобности, в продолжение 36 дней сто тысяч человек, именно треть этого числа в Восточной Пруссии, а остальные две трети в Познани либо в Бреславле, и, сообразно обстоятельствам, усилить свою армию до двухсот тысяч человек, по предварительному соглашению с австрийским правительством (ст. 2). По соединении обеих армий, им дано будет такое направление, чтобы они, поддерживая обоюдно одна другую, имели единственною целью отразить нападение (ст. 6).

Таково было положение, принятое германскими державами в «восточном вопросе». Отказавшись от вооруженного нейтралитета, предложенного им нашим государем, Австрия и Пруссия сделались, против собственной воли, орудиями политики Наполеона III, и вскоре первая из сих держав была наказана за свою ошибку потерей Ломбардо-Венецианского королевства. Не так поступила Россия в 1813 году, когда, отстояв славно свою независимость и имея возможность заключить мир на выгодных для себя условиях, она продолжала борьбу для освобождения Германии.

Не так поступила Россия, и в 1848 году, когда могла предоставить Австрию неизбежно ей угрожавшей участи распадению на части, не представлявшему никакой для нас опасности. Но Австрии суждено было удивить свет своей неблагодарностью, а России — еще раз убедиться в том, что мы в решительные минуты, когда предстоит нам вопрос: быть или не быть, не должны возлагать надежду ни на кого, кроме самих себя…

Приказ В. А. Корнилова о приведении флота в боевую готовность и назначении П. С. Нахимова командующим отрядом судов, защищающих вход на Севастопольский рейд[104]

5 декабря 1853 г.

1. Стоящим на рейде кораблям «Париж», «Чесма», «Святослав», «Гавриил» и имеющим присоединиться к ним «Двенадцать апостолов» и «Храбрый» установить[ся] по данной диспозиции с тем, чтобы суда эти, кроме «Гавриила», стояли в совершенной готовности сняться по востребованию в море.

2. Корабли «Великий князь Константин» и «Три святителя» по вынутии мачт расположить во входе в Южную бухту, один у адмиралтейства против царской пристани, другой у Павловской батареи. Корабль «Силистрия» установить так, чтобы он мог в случае нужды повернуться к средине в интервале между кораблями «Великий князь Константин» и «Три святителя». Первым иметь команды на кораблях и считаться в кампании, а последнему — порох и снаряды; и у всех чтобы всё, относящееся к тревоге, было в совершенной готовности.

3. Кораблям, исправления коих доведены будут до степени возможности вступать под паруса, состоять в полном вооружении с порохом в крюйт-камерах и совершенной готовности к выходу на рейд.

4. Всем вообще пароходам разместиться по способности против адмиралтейства позади кораблей «Великий князь Константин» и «Три святителя», мелким же судам и транспортам внутри Южной бухты позади кораблей.

5. Кораблям, на рейде и во входе в Южную бухту стоящим, равно как и пароходам, в случае нападения на Севастополь быть в главном заведовании начальника 5-й флотской дивизии[105]. Судам же, в гавани исправляющимся, — в заведовании начальника 4-й дивизии. Из числа кораблей, в гавани стоящих, [быть] готовым[106] немедленно принимать порох, несмотря на адмиралтейские правила.

6. Порту установить бон впереди кораблей «Великий князь Константин» и «Три святителя».

7. 28-му, 29-му и 34-му экипажам на время капитальных исправлений кораблей «Варна», «Селафаил», «Уриил», первых в гавани, а последнего в доках, состоять: 28-му — при Николаевской батарее; 29-му — при батарее № 4; 34-му — у орудий, собранных на площади против первой трехэтажной казармы. Экипажам этим спешить на места, им назначенные при общей тревоге, имея нижних чинов в полной походной амуниции с ружьями и с положенным числом боевых патронов в сумках. Остальным экипажам, коих корабли в гавани, собираться на свои корабли.

8. Для наблюдения за судами, появляющимися в море, будут учреждены казацкие пикеты от мыса Сарыча до мыса Лукулла. Кроме того, для наблюдения за этим и сообщения посредством особо установленных дневных и ночных сигналов иметь постоянно очередных штурманских офицеров в Георгиевском монастыре, на Херсонесском маяке, в деревне Учкуевке и на Малаховом кургане.

9. Обязать смотрителей маяков Херсонесского и Створного в случае ночного сигнала общей тревоги потушить огни, а командиру брандвахты срубить вехи.

Из приказа А. С. Меншикова о назначении П. С. Нахимова командующим судами, обороняющими Севастопольский рейд

29 декабря 1853 г.

…Оборона Южной стороны города поручается военному губернатору г. Севастополя вице-адмиралу Станюковичу; начальство над всеми вооруженными судами и оборона ими рейда поручаются вице-адмиралу Нахимову, а на генерал-адъютанта Корнилова возлагается оборона гавани…

Рапорт П. С. Нахимова А. С. Меншикову о вступлении в командование судами, стоящими на Севастопольском рейде

2 января 1854 г.

Согласно приказа командира Севастопольского порта, я вступил в командование судами, стоящими на рейде, и флаг мой сего числа поднят на корабле «Двенадцать апостолов»[107].

О чем имею честь донести в. с-ти.

Вице-адмирал Нахимов

Отрывок из книги М. И. Богдановича «Восточная война 1853–1856 годов»

Севастополь перед высадкой союзников в Крым

Экспедиция англо-французов в Крым и осада Севастополя были главными событиями Восточной войны. Несмотря на важность предшествовавших действий — на Дунае и в Азиатской Турции, несмотря на веденную нами впоследствии осаду Карса, осада Севастополя обратила на себя исключительно общественное мнение и осталась надолго в памяти народов.

Да и не могло быть иначе: трудность предприятия, огромность средств союзных держав, упорство и продолжительность борьбы, наконец — более всего — геройские подвиги защитников крепости, которым сами неприятели отдали должную справедливость — все это, затмив славу обороны Сагунта[108] и Сарагосы[109], придало осаде Севастополя характер народного эпоса, наравне с Отечественною войною 1812 года. Герои, павшие в Севастополе, вспоминаются с уважением и любовью всеми русскими, а те, которые пережили достославную защиту знаменитого города, пользуются во всех концах обширной России заслуженным ими почетом.

Ежели Гомер восхищал греков баснословным изложением подвигов, совершенных их соотечественниками за несколько перед тем столетий, то не вправе ли мы восхищаться действительными событиями, коих мы были свидетелями?

Экспедиция в Крым не входила в общий первоначальный план действий англо-французов, и даже Наполеон III охотнее готов был предпринять, по следам своего дяди, кампанию в Польшу. Но он не мог на то решиться, не войдя в тесный союз с германскими державами, и к тому же поход в Польшу был несогласен с видами английского министерства, а Наполеон, паче всего, желал действовать заодно с Англией: таким образом, действия союзных держав преимущественно зависели от инициативы великобританского правительства.

Между тем, на Дунае наша армия очистила княжества, не померявшись с союзниками, которые, несмотря на то, понесли страшный урон от холеры и климатических свойств страны, служившей театром войны. Экспедиция в Балтику также не оправдала надежды союзников.

Общее мнение в Англии, или, лучше сказать, периодические издания, его выражавшие, громко требовали вознаграждения за все издержки и потери, бывшие последствием войны, и лучшим средством к тому указывали истребление флота и военных учреждений в Севастополе, которые, в глазах англичан, были постоянной угрозой Порте.

В депеше министра иностранных дел, герцога Ньюкасла главнокомандующему английской армией, лорду Раглану, было определительно выражено решение великобританского кабинета произвести высадку в Крым и осадить Севастополь. В инструкциях же, посланных из Парижа маршалу Арно, запрещалось идти к Дунаю и велено, в случае, ежели англичане предпримут экспедицию в Крым, поддерживать их.

Крымский полуостров, по характеру своей местности, вообще делится на две неравные части, северную — степную, и южную — горную. Первая занимает около двух третей всей поверхности полуострова, а вторая — простирается от южного морского берега до гор, в ширину от 15 до 60 верст: это пространство, известное по красоте своих видов, обилию почвы богатой растительности и благорастворенному климату, носит название Южного берега Крыма.

Из долин же северного ската Крымских гор наиболее замечательны по красоте местности и плодородию почвы те, кои лежат у западного конца хребта: Байдарская долина, в которой берет начало река Черная; долина верховий речки Бельбека, и проч.

Главный хребет Крымских гор, начинаясь небольшими высотами к востоку от Балаклавы, тянется без перерывов, на пространстве около 70 верст, сперва в виде узкой горной цепи, а потом более широкой возвышенности, известной под названием Яйлы, связанной незначительным хребтом с высочайшею из Крымских гор — Чатырдаг[110] (до 5000 ф. над поверхностью моря), которая соединяется другим хребтом с Демерджинскою Яйлою. Как Чатырдаг, так и Демерджин, резко выдаются из общей горной цепи. Далее же хребет идет в виде узкого гребня, постепенно понижаясь, удаляется от берега и, не доходя Феодосии, образует несколько второстепенных хребтов.

Горное пространство Крыма, представляющее весьма пересеченную местность, покрыто садами, виноградниками и лесами и орошено водами берущих в нем начало рек и источников. Из рек северного склона наиболее замечательна Черная, вытекающая из возвышенной Байдарской долины; пройдя Чоргунское ущелье, она выходит на болотистую Инкерманскую долину и впадает в большую Севастопольскую бухту (Севастопольский рейд); на этой реке были устроены резервуары для снабжения водой, посредством канала, на протяжении восьми верст, Севастопольских доков.

Далее на северо-запад встречаются реки: Бельбек, Кача и Альма, берущие начало из горного хребта Яйлы и впадающие в Черное море между севастопольскою и Евпаторийскою бухтами. Долины их покрыты садами и виноградниками. Наибольшая же из рек в Крыму — Салгир, длиною в 140 верст, выходит из Чатырдага, высшего пункта Таврических гор (4800 ф. над поверхн. моря), сперва орошает глубокую плодородную долину, а потом продолжается по степи.

Летом, в продолжение около трех месяцев, она вовсе пересыхает на пространстве между деревнею Сарабуз и устьем речки Биюк-Карасу, а иногда даже выше Симферополя. Остальные реки и речки, и в том числе все орошающие Южный берег Крыма, имеют свойства горных потоков, мелководны, но во время таяния в горах снегов и после дождей наполняются внезапно, нередко выходят из берегов и затрудняют сообщения.

Северная часть полуострова вообще представляет безлесную и безводную степь, имеющую глинисто-солонцеватый либо каменистый грунт. Небольшие речки, встречающиеся на этом пространстве, часто пересыхают и наполняются водою только в дождливую пору. Селения лежат в широких, большею частью сухих оврагах, и потому туземцы пользуются водой преимущественно из колодцев, глубина которых иногда доходит до сорока сажен, но и в колодцах нередко вода имеет горько-соленый вкус.

В окрестностях Евпатории, а также близ Перекопского перешейка и на берегах Сиваша во множестве встречаются соленые озера, из которых добывается соль — один из главных продуктов полуострова. Несмотря на скудную производительность степной страны, она способствует развитию скотоводства и преимущественно разведению овец; южная же, горная, часть представляет большие выгоды для садоводства и в особенности для виноделия.

При открытии военных действий 1854 года, в Крыму существовало только одно шоссе, построенное вдоль южного берега, от Севастополя до сел. Таушан-Базар, у подошвы Чатырдага. Все же прочие главные сообщения полуострова состояли из почтовых дорог, от Симферополя до других городов Таврической губернии. Эти дороги вообще оставались в первобытном виде.

В северной, степной части Крыма они, пролегая большею частью по глинистому грунту, летом, в сухую погоду, весьма хороши, но в дождливую пору и в зимнюю распутицу нередко делаются почти непроходимыми. В южной, горной, части дороги затрудняются крутыми спусками, подъемами и топкими долинами речек. Средоточие всех путей — город Симферополь. Оттуда пролегают следующие дороги:

1) В Перекоп, главный почтовый, торговый и военный путь, по которому производились все сношения Крыма с прочими частями империи. За исключением участка до Сарабуза, эта дорога проходит по степной, безлесной и маловодной равнине.

2) Дорога из Симферополя, через Бахчисарай, в Севастополь, составляющая продолжение предыдущей, пролегая через горы, по каменистой и глинистой почве, и переходя через болотистые долины речек Качи, Бельбека и Черной, находилась в весьма плохом состоянии. От бельбекской почтовой станции этот путь разделяется на две ветви, из которых правая ведет на северную сторону Севастополя, а левая направляется на юг, проходит через болотистую Инкерманскую долину, по плотине длиною более 300 саж., и, поднявшись на Сапун-гору, спускается к Севастополю.

Между Бахчисараем и Симферополем отделяется влево горная дорога на Бешев, в Алушту. Верстах в десяти от Бешева, она пролегает по совершенно открытой местности, потом — густым лесом, переваливается через хребет Агызхыр, идет мимо селения Корбеклы, прислоненного к одному из скатов Чатырдага, и далее садами по долине Улудзенбаша.

Эта дорога везде удобна для движения артиллерии, но с начала марта до конца мая, по разлитии вод, совершенно недоступна для проезда. От севастопольской дороги, на левом берегу Качи, верстах в пяти от Бахчисарая, отделяется влево дорога, через Трактирный мост на Черной речке, к Балаклаве.

3) Из Симферополя в Алушту, и далее по южному берегу, через Ялту и Балаклаву, в Севастополь. Эта дорога сперва идет по долине Салгира; у селения Таушан-базара, между Чатырдагом и Демерджинскою Яйлою, начинается весьма удобное шоссе, ведущее к Алуште, и далее, вдоль южного берега, через Ялту и Алупку, до Форосского утеса, где переваливается через Яйлу в Байдарскую долину, идет на Балаклаву и оканчивается у Севастополя.

4) Из Симферополя в Евпаторию, и далее к Акмечети, дорога идет степью до сел. Саки, а далее — по косе между озером и морем. У Саки отделяется прибрежная дорога в Севастополь, пересекающая речки Булганак, Альму, Качу и Бельбек.

5) Из Симферополя через Карасубазар в Феодосию, по северному склону Крымского хребта, и далее в Керчь, по пологому горному кряжу и солончаковой степи.

6) Из Симферополя к Чонгарскому мосту — кратчайшее сообщение Крымского полуострова с северо-восточной частью Таврической губернии.

От Феодосии идет дорога к Арабату, на которую выходит дорога из Керчи. От Арабата же продолжается путь по узкой косе, называемой Арабатскою стрелкою, до Генического пролива, имеющего здесь до 50 саж. ширины, через который была устроена паромная переправа к Геническу. От Феодосии, Карасубазара и Евпатории ведут торговые пути, выходящие на дорогу из Симферополя в Перекоп.

Сверх того, от шоссе, пролегающего по Южному берегу Крыма, отходят в горы несколько тропинок, которые, начинаясь арбяными (проезжими) дорогами, суживаются и превращаются в крытые, висящие над пропастью, дорожки, а потом, приближаясь к вершине Главного хребта, — в каменные иссеченные в скалах лестницы, по коим могут проходить только привычные к тому люди и лошади. Самая удобная из этих тропинок, ведущая из Алупки в Кокоз, требовала для переезда на протяжении 20-ти верст до 6 1/2 часов.

Климат полуострова вообще умеренный, и хотя на южном берегу температура несколько выше, нежели в степном пространстве, однако же разница между ними незначительна. Черное море никогда не замерзает, несмотря на то, что в январе и в начале февраля иногда морозы доходят в Симферополе до 20° и на южном берегу до 15° по Реомюру [25 и 19 °C]. Наибольшие жары продолжаются с 20 июня до половины августа и весьма лишь редко превышают 25° [31 °C].

Весна начинается в конце февраля, но в марте, около равноденствия, а равно и в осеннее равноденствие, дуют сильные ветры. Степная часть Крыма покрывается снегом только на короткое время; но в зимнее время нередко там свирепствуют бури с густым снегом, которые бывают причиною гибели целых стад и табунов. На южном берегу, иногда во всю зиму, вместо снега, падает дождь, и хотя климат полуострова отличается сухостью, однако же весною и осенью нередко дороги портятся от ненастной погоды и делаются почти непроходимы.

Главным предметом промышленности жителей степной части Крыма, как уже сказано, есть скотоводство; земледелие же затрудняется свойствами тамошней почвы, а также сильными жарами и порывистыми ветрами, нередко совершенно истребляющими посевы. Колонисты и русские с успехом занимаются огородничеством, а татары — возделыванием табака. Из царства ископаемых замечательна соль, которую добывают во многих озерах степного пространства. В горной части полуострова жители преимущественно занимаются виноделием и садоводством.

Город Севастополь (с греческого — «знаменитый город») лежит на бухте, глубоко вдающейся в материк, которая имеет до 6 верст длины, от 250 до 450 саж. ширины и от 5 до 9 саж. глубины. На всем ее протяжении нет мелей; грунт иловатый и дно ровное. Севастопольский рейд, по обширности и удобствам своим, принадлежит к лучшим на свете гаваням.

Он замерзает лишь весьма редко. Летом почти всегда там дует днем западный ветер, а ночью — восточный, что облегчает вход и выход судов. Единственная невыгода Севастопольской бухты состоит в том, что в ней водится много морских червей, портящих суда.

С этого рейда вдаются в южный берег его многие заливы, или бухты, замечательнейшие из них, начиная с запада, суть: 1) Карантинная, 2) Артиллерийская, 3) наибольшая из всех, глубокая, Южная, 4) Корабельная, 5) Килен-бухта. Южная бухта, имея более двух верст длины, от 100 до 200 саж. ширины и от 5 до 8 саж. глубины, представляет превосходную гавань, в которой помещался весь Черноморский флот, а в Артиллерийской бухте стояли купеческие суда. Северный же берег рейда образует несколько небольших бухт.

Севастополь расположен по обе стороны большой бухты (рейда). Южная часть его разделяется Южной бухтою на Городскую сторону, лежащую к западу от этой бухты, и Корабельную — к востоку от нее. Сообщение между Городской и Корабельной частями производится по окольной дороге, огибающей вершину Южной бухты, называемую Пересыпью.

В городе, лежащем амфитеатром, по скатам горы между Южной и Артиллерийской бухтами, две главные улицы, Екатерининская и Морская, ведут от Театральной до Николаевской площади. У северной оконечности Городской части находится Графская пристань, откуда устроен перевоз к северному берегу рейда. Вода в Севастополе добывается из колодцев.

Общее число жителей Севастополя простиралось в 1854 году до 45 тысяч.

Местность по южную сторону Севастополя и рейда имеет вид треугольника, омываемого с двух сторон водами большой бухты и моря, а с третьей прилегающего к высотам у Балаклавы и к долинам Черной речки и Балаклавской. Эта местность, известная под названием Херсонесского полуострова, постепенно поднимаясь к юго-востоку, оканчивается крутыми обрывами Сапун-горы, простирающейся от балаклавских высот до Килен-балки, на протяжении около 10 верст, и имеющей от 70 до 100 саж. высоты над поверхностью моря.

Сарандинакина и весьма глубокая Лабораторная балки, от верховья Южной бухты (так называемого Пересып), идут на юг, на протяжении — первая около шести, а вторая — четырех верст, и разделяют Херсонесский полуостров на две части, из коих восточная представляет местность более пересеченную, нежели западная. Круглая высота между этими балками называлась Зеленой горой. Подобным же образом продолжениями Корабельной и Килен-бухт служат Доковый овраг и весьма глубокая Килен-балка, имеющая в длину до четырех верст.

На пространстве между ними, имеющем вид длинного хребта, встречаются три господствующих пункта: 1) Малахов курган, 2) курган впереди Малахова и 3) высота Микрюкова, на которой впоследствии была сооружена неприятелем батарея «Виктория». На хребте между Доковым оврагом и Лабораторной балкой находятся две высоты: Бамборская и Воронцова. Между Доковым оврагом и Килен-балкой находится небольшая Ушакова балка; а от Килен-балки к востоку отходит Георгиевская балка.

В западной части Херсонесского полуострова тянется, почти параллельно Сарандинакиной балке, Карантинная балка, которой берега положе предыдущих. К западу от устья Карантинной бухты лежат развалины древнего Херсонеса. Возвышенная равнина между Сарандинакиной и Карантинной балками называется Куликовым Полем.

На запад от Карантинной балки простирается также ровная местность, пересеченная несколькими балками, из коих замечательнейшая Камышевая, берущая начало близ Георгиевского монастыря и пролегающая на протяжении девяти верст параллельно берегу моря, который от Херсонесского мыса постепенно возвышается к юго-востоку и, представляя крутые обрывы, доходит у монастыря Св. Георгия до 300 фут. высоты над поверхностью моря.

К северо-востоку от большой бухты, вдоль моря и речки Бельбека, до Каралеза, и далее под исходящим углом к реке Черной, простирается второстепенный хребет, длиной около 30 верст. Эти горы, незначительные в соседстве моря, постепенно возвышаются у Бельбека и образуют почти неприступную позицию, обращенную фронтом к Байдарской долине и Балаклаве.

Восточную часть их составляет Каралезская гора, между Бельбеком и Каралезским ущельем; далее, на запад, по направлению к большой бухте, на протяжении десяти верст, возвышаются Мекензиевы высоты (по имени контр-адмирала Мекензи, основателя Севастополя), а еще далее — Инкерманские высоты до развалин древнего города Инкермана, у реки Черной. Мекензиевы и Инкерманские высоты были покрыты густым лесом.

Между Балаклавскими горами, позицией на Мекензиевых и Инкерманских высотах и обрывами Сапун-горы лежит обширная долина узкой Черной речки, занимающая в длину до девяти верст и в ширину от 3/4 до 1 1/2 версты. Черная речка выходит из хребта Яйлы близ небольшого селения Скелии, течет по узкому и скалистому Чоргунскому ущелью, а потом по долине, ограниченной с одной стороны Сапун-горою и Федюхиными высотами, а с другой — высотами Инкерманскими и Мекензиевыми.

В двух верстах ниже Чоргунского ущелья был построен так называемый Трактирный мост, ниже коего находится брод, на дороге, поднимающейся на Сапун-гору. Далее Черная речка течет через Инкерманское ущелье и по болотистой, поросшей высоким камышом, Инкерманской долине. Близ устья речки, по плотине длиною в 827 саж., проходила почтовая Симферопольская дорога. У Трактирного моста к левому берегу Черной речки примыкают Федюхины высоты, в виде трех отдельных возвышенностей, а несколько выше по течению речки, от Чоргунского ущелья до Сапун-горы, тянется хребет, названный Семякиными и Гасфортовыми высотами.

Еще при императрице Екатерине II были построены для защиты Севастополя с моря батареи долговременной профили, на обоих берегах большой бухты. Для обеспечения же города и береговых батарей с сухого пути впоследствии сооружено Северное укрепление и решено устроить другое такое же на южной стороне рейда. В 1834 году был составлен новый проект, как для усиления обороны рейда, так и для прикрытия южной стороны города с сухого пути. Этот проект был утвержден, но при исполнении его главное внимание было исключительно обращено на береговую оборону.

К исходу 1852 года она состояла из восьми весьма сильных батарей (пяти каменных и трех земляных). Неприятель, еще вне рейда, на расстоянии более двух верст, подвергался огню батареи № 10, а по входе на рейд постепенно обстреливался сперва с батарей Александровской и Константиновской, потом с 7-го бастиона и батареи № 8, далее — с Николаевской и Михайловской батарей, и наконец, по достижении Южной бухты — с батарей № 4 и Павловской.

Укрепления же Южной стороны с сухого пути, по проекту 1834 года, должны были составить непрерывную линию кругом Корабельной стороны и города, примыкающую левым флангом к рейду, позади Ушаковой балки, а правым — к береговой батарее № 8, всего на протяжении семи верст.

Эта линия должна была состоять из построенных на высотах восьми земляных бастионов, замкнутых с горжи[111] и соединенных между собой оборонительными стенками. Но из предположенных укреплений с сухого пути были построены только оборонительные казармы для закрытия горжи бастионов 1-го, 5-го и 6-го, оборонительные стенки между 5-м, 6-м и 7-м бастионами, 7-й бастион и оборонительная стенка, замыкавшая с горжи как 7-й бастион, так и батарею № 8.

Таким образом, оборонительные стены, имевшие вообще протяжение около полутора верст, не прикрывали и четверти всей окружности города с Корабельною слободою. Для обороны Северной стороны города и рейда было построено, еще в 1818 году, Северное укрепление, имевшее вид восьмиугольного форта, с четырьмя небольшими бастионами.

Еще до разрыва России с западными державами, летом 1853 года, князь Меншиков приказал находившемуся тогда в Севастополе генерал-майору Баранцеву приступить к вооружению Павловской батареи, хотя бы орудиями и не тех калибров, которые назначались по положению на эту батарею. Вслед затем были сформированы особые пехотные команды, обучаемые действию из орудий, проводились сигнальные линии, для сосредоточенной стрельбы по рейду, строились ядро-калительные печи и прочее.

Разрыв с западными державами побудил князя Меншикова усилить оборону рейда тремя новыми батареями, сооруженными к востоку от Павловской батареи: две из них были возведены на северном берегу большой бухты: Двенадцатиапостольская против Килен-бухты и Парижская, влево (к востоку) от первой; а третья, Святославская, на южном берегу, к западу от Килен-бухты. Черноморский флот с половины марта был расположен на рейде, в две линии, именно: эскадра вице-адмирала Корнилова, в составе четырех кораблей, одного фрегата и четырех пароходов, при входе в Южную бухту; эскадра вице-адмирала Нахимова, из восьми кораблей, шести фрегатов и нескольких меньших судов и пароходов, в глубине рейда (остальные два корабля исправлялись в доке).

При таком устройстве береговой обороны неприятельский флот, покусившийся вторгнуться на рейд, был бы встречен в 1200 саженях от входа в бухту выстрелами четырех бомбовых пушек батареи № 10 и Александровского, а на расстоянии 800 саж. от входа подвергался действию 80 орудий, именно: батареи № 10, головных орудий Александровской и Константиновской батарей и двух бомбовых орудий батареи № 8; по мере приближения неприятеля ко входу на рейд он мог быть поражаем в расстоянии 400 саж. огнем из 146 орудий батареи № 8, 7-го бастиона и батарей Михайловской и Николаевской, а в расстоянии 200 саж. от входа — встречными, перекрестными и тыльными выстрелами более 200 орудий с береговых батарей, в особенности же № 8-го, Михайловской и Николаевской.

Не менее сильному огню подвергался неприятель и по входе на рейд, где было сосредоточено действие 247 орудий. Далее же в глубину рейда огонь батарей ослабевал по числу орудий, но, по близкому расстоянию, был действительнее, в 400 саженях от входа неприятель подвергался огню 123 орудий Константиновской и других батарей, из коих большая часть действовала бы с дистанции не более 300 саж.

При дальнейшем же движении его могли поражать, кроме береговых батарей, 230 орудий одного борта эскадры Корнилова и около 300 орудий одного борта эскадры Нахимова. Для охранения же гавани от нечаянного нападения были устроены у входа в рейд, на якорях, два бона: один из связанных между собою мачт и бушпритов, между Николаевскою и Михайловскою батареями, а другой пеньковый — впереди первого. Два транспорта обращены в брандеры, а для отвода неприятельских брандеров учреждена гребная эскадра.

В половине апреля 1854 года князь Меншиков приказал построить новую батарею, № 12, к северу от Константиновской, названную по имени строившего и вооружившего ее инженера, полковника Карташевского. В то же время, еще далее к северу, на высокой скале, была возведена каменная башня, № 13, названная по имени строившего ее на собственный счет отставного поручика Волохова. Вслед за тем, по приказанию князя Меншикова, была сооружена еще одна батарея, № 11, в 50-ти саженях позади Константиновской батареи, вооруженная снятыми с последней шестью пятипудовыми мортирами.

Вообще же к весне 1854 года для береговой обороны было устроено 14 батарей, вооруженных 28 бомбовыми пушками, 344 пушками от 36– до 12-фунтового калибра, 200 пудовыми и полупудовыми единорогами, 9 карронадами, от 68– до 12-фунтового калибра, 26 пятипудовыми и 3 меньшими мортирами. Всего же на береговых батареях находилось 610 орудий.

Хотя по существовавшему до развития пароходства мнению о трудности высадок в больших силах нападение на Севастополь с сухого пути считалось невероятным, однако же князь Меншиков опасался, чтобы неприятель для содействия флоту не произвел высадки небольшими силами, для овладения береговыми батареями, в особенности же наиболее удаленною от города батареей № 10. Еще зимой с 1853 на 1854 год эта батарея была усилена капониром, который доставил фланговую оборону левому ее фронту, обращенному к Карантинной бухте.

Тогда же на фланках оборонительных стенок, между предположенными 5-м и 7-м бастионами, поставлено по два длинных полупудовых единорога, а левее 5-го бастиона заложено укрепление, впоследствии получившее название редута Шварца. С наступлением весны работы для прикрытия Корабельной слободы были возложены на моряков, а работы впереди города предоставлены сухопутному ведомству. Как грунт местности состоял из скалы, обнаженной или покрытой тонким слоем земли, то вновь сооружаемые постройки, большею частью, состояли из каменных стенок, вышиною от 3 1/2 до 4 1/2, а толщиною от 2 до 3 футов, сложенных насухо либо на глине, из степного камня.

В конце апреля 1854 года последовало высочайшее повеление, коим защита Керченского полуострова была поручена наказному атаману Войска Донского генералу Хомутову, что дозволило князю Меншикову обратить внимание исключительно на оборону Севастополя. Но средства, состоявшие в его распоряжении, были весьма недостаточны. В начале (в половине) сентября, ко дню высадки союзников, ни один из бастионов еще не был окончен.

Сильнейшую часть сухопутной обороны составлял 6-й бастион, которого одна часть была сложена насухо из камня, а другая — насыпана из земли и облицована снаружи камнем, положенным на глине плашмя, под углом в 45°. С горжи бастион был замкнут возведенными еще до войны оборонительной казармой и стенками. Вооружение 6-го бастиона состояло из 15 крепостных орудий, действовавших через банк[ет]. В 5-м бастионе не было сделано ничего, кроме каменного парапета над передним выступом казармы.

Вооружение казармы и парапета состояло из 11 орудий, а оборонительных стенок между 5-м, 6-м и 7-м бастионами — из 14 орудий. Редут Шварца, из земли, замкнутый с горжи каменным завалом, был совершенно окончен и вооружен восьмью орудиями, из которых семь действовали через амбразуры, а одно, расположенное в исходящем угле, — через банк[ет]. Для обороны промежутка между редутом Шварца и 4-м бастионом сооружены три каменных завала, за которыми стояли 14 орудий.

В 4-м бастионе были почти готовы правые фас и фланк, на коих стояли 14 орудий, да кроме того, для фланкирования правого фаса, во рву, у плечного угла, — две трехфунтовые пушки. От 4-го бастиона, по направлению к вершине Южной бухты, устроен каменный завал, на оконечности которого построена батарейка (Грибок), на два орудия; а у вершины Южной бухты, на Пересыпи, сооружены четыре каменных завала, вооруженных 14 орудиями.

На Бамборской высоте, где по проекту 1834 года назначено было расположить 3-й бастион, были устроены три батареи, на коих поставлены 16 орудий. На Малаховом кургане морское ведомство соорудило, за счет городского купечества, Малахову башню, в два закрытых яруса, для ружейной обороны. Наверху же башни находилась батарея, вооруженная пятью крепостными 18-фунтовыми пушками. Башня в диаметре имела 7 сажен, а в вышину 28 фут., и была прикрыта с поля гласисом[112].

Влево от Малахова кургана, на местах проектированных бастионов 1-го и 2-го, были возведены две батареи, из коих одна, устроенная на месте 2-го бастиона, без рва, была вооружена шестью морскими орудиями и прикрыта с тыла каменными завалами; а другая, на месте 1-го бастиона, с неглубоким рвом, вооружена четырьмя орудиями; оборонительная же казарма 1-го бастиона — девятью крепостными полупудовыми единорогами.

Вообще же вооружение укреплений Южной стороны состояло из 134 орудий, от 30-фунтового до 3-фунтового калибра; с присоединением же к ним шести орудий левой половины 7-го бастиона и пяти орудий сухопутной части батареи № 10, оно простиралось до 145 орудий, рассеянных на протяжении более 6 1/2 верст, так что артиллерия не могла обстреливать сосредоточенными выстрелами почти ни одного пункта впереди лежащей местности более как из трех или четырех орудий, и даже были вовсе необстрелянные пространства.

Северное укрепление, вооруженное 50 орудиями[113], было построено без надлежащего применения к местности, и притом, имея весьма невыгодное начертание, не могло доставить впереди лежащему пространству почти никакой обороны. Батареи, расположенные по сторонам этого укрепления, обстреливали Севастопольский рейд и Сапун-гору, но, по значительному расстоянию от неприятельских работ, веденных против города, не могли оказать значительного влияния на ход осады.

Сухопутные силы в Крыму состояли из местных и действующих войск. В составе первых находились: Балаклавский греческий батальон, Таврический батальон и Керченский полубатальон внутренней стражи; Кинбурнский и Севастопольский артиллерийские гарнизоны; военно-рабочие роты № 14 и 15, и проч. Из действующих же войск, по отбытии 18-й пехотной дивизии осенью 1853 года в Закавказье, место ее в Крыму заняли 1-я бригада 14-й пехотной дивизии и сформированная из бессрочно-отпускных резервная бригада 13-й пехотной дивизии.

В конце 1853 года князь Меншиков сформировал из разных команд морского ведомства несколько отрядов. Когда же последовал разрыв России с Францией и Англией, то направлены были в Крым: 6-й саперный батальон для инженерных работ, 17-я пехотная дивизия, 6-й стрелковый батальон и несколько полков донских казаков. В конце июня 1854 года князь Меншиков, получив сведение об очищении нашими войсками Валахии и о вступлении туда австрийцев, писал государю, что в случае неприятельского десанта в Крым можно предполагать, что союзники предпримут нападение на Феодосию, или направятся через Керченский пролив, либо, наконец, сделают высадку у Евпатории или между сим городом и Севастополем.

По мнению князя Меншикова, покушение на Севастополь с целью уничтожения тамошних военных учреждений и нашего флота было вероятнее всех прочих предположений. Далее, предложив вопрос, достаточны ли для такого предприятия наличные силы неприятеля, Меншиков полагал, что, по занятии Валахии австрийцами, союзники могли послать в Крым от 50 до 60 тысяч человек, не считая турецких войск.

Для противодействия таким силам мы тогда могли собрать не более 25 тыс. человек[114]. В письме к военному министру, князю Долгорукову, князь Меншиков настаивал на необходимости занять северную часть Крыма, хотя бы одною пехотною бригадою. Затем, предположив, что для приготовлений к экспедиции в большом размере против Севастополя союзникам было необходимо от четырех до шести недель, он выразил мнение, что в продолжение этого времени войска наши в Крыму могли бы быть усилены 16-й пехотной дивизией, стоявшей в Бессарабии.

В заключение своего отзыва военному министру, князь Меншиков писал: «В настоящее время Крым существенный пункт, на котором должен решиться вопрос о нашем влиянии на дела Востока. Подумайте о том, любезный князь, и вспомните старинную поговорку: “Сам Бог поборает большим силам!”

Несколько дней спустя князь Меншиков, получив из иностранных газет сведение о перевозке 5-й французской дивизии из Галлиполи в Варну, счел нужным отнестись непосредственно к князю Горчакову, прося его, ежели он имеет на то право, направить к Перекопу 16-ю пехотную дивизию либо испросить высочайшее разрешение на усиление войск в Крыму помянутою дивизией.

Император Николай, получив донесение князя Меншикова о необходимости усилить войска в Крыму, писал ему: «Мысль твою об учреждении особого отряда у Перекопа разделяю и я вполне; но дело останавливается на том, что в моем распоряжении нет более никакой свободной пехоты, с той поры как князь Иван Федорович взял 6-ю дивизию из Одессы в Молдавию. Хотя писал я Горчакову, чтоб он старался послать хоть одну бригаду с двумя батареями, но на прибытие ее пройдет более месяца, ты же будешь вероятно атакован гораздо ранее.

Поэтому наверно рассчитывать можешь только на то, что у тебя в распоряжении уже есть. Думаю, однако, что сего на первый раз достаточно, и вот почему… Твой гарнизон, кроме флота, кажется довольно силен, чтоб неприятеля встретить при самой высадке или несколько отступя от берега, чтобы не подвергаться сильному действию с судов. Неприятелю же до́лжно будет сгружать лошадей, артиллерию и проч. Все это не скоро делается. Но положим, что через 4 или 5 дней они в этом успеют.

Когда же объяснится, что главный десант не в Феодосии, а у Евпатории или Херсонеса, с той поры, думаю я, до́лжно сейчас Хомутову спешить к тебе и направиться в тыл туда, где появление его может иметь наиболее успеха и немедленных последствий. Перейти же 200 верст войска Хомутова должны и могут в 5 или 6 дней без большого напряжения, ежели при том ранцы везти на подводах. С появлением Хомутова в тылу неприятеля, будь он и в 60 тысяч, чему что-то я мало верю, он ничего важного предпринять не может, еще менее правильную осаду или бомбардировку».

Хотя в иностранных газетах, со времени очищения нашими войсками Дунайских княжеств, толковали об экспедиции в Крым, потому что «надобно же было сделать что-либо войскам, отправленным в помощь Турции», однако же и правительства, и военные люди долго колебались в нерешимости предпринять вторжение в страну совершенно им неизвестную. Весьма естественно, что и нам подобное предприятие не могло казаться безотлагательным, и ежели оно случилось скорее, нежели мы ожидали, то потому только, что и наши неприятели решились приступить к нему внезапно и как бы наудачу.

В начале (в половине) июля, оба союзные главнокомандующие, маршал Сент-Арно и Раглан, получили от своих правительств депеши, в которых было выражено требование — осадить Севастополь, «если они не считают себя к тому недостаточно готовыми». Получив эту депешу, лорд Раглан послал за старым генералом Броуном, приобретшим известность отвагою и энергией в войну на Пиренейском полуострове, и пожелал знать его мнение насчет предположенной экспедиции.

Вместо ответа, Броун спросил: «Какие имеются сведения на счет укреплений Севастополя и силы войск, с которыми придется сражаться в Крыму?» Раглан отвечал, что он не имеет о том достоверных сведений, что ни он, ни маршал Сент-Арно не знали числа неприятельских войск, и что хотя оба они надеялись встретить в Крыму не более 70 тысяч человек, однако же не были уверены в том, что не найдут там сто тысяч и даже более.

Тогда генерал Броун, сославшись на авторитет Веллингтона, под начальством которого некогда служил вместе с Рагланом, сказал, что сей великий полководец в подобных обстоятельствах никогда бы не решился на такое неверное предприятие. «Впрочем, — прибавил он, — вам не остается ничего более, как действовать сообразно видам правительства, потому что, сколько могу судить из депеши лорда Ньюкасла, дело уже решено, и ежели вы откажетесь принять на себя ответственность в его исполнении, то на ваше место назначат кого-либо другого, более уступчивого».

Таким образом, если бы лорд Раглан отклонил от себя ответственность, то экспедиция в Крым все-таки состоялась бы, и потому весьма понятно, что он не хотел выказать нерешительность, недостойную старого заслуженного воина. На военном совете, собранном 6 (18) июля, в котором, кроме обоих союзных главнокомандующих, участвовали адмиралы Дундас, Гамелен, Брюа и Лайонс и начальники штабов армии, Раглан настойчиво поддерживал экспедицию, а маршал Сент-Арно, зная, что Наполеон III был одних мыслей с английским правительством, изъявил согласие на предложение лорда Раглана, хотя и сам маршал, и весь штаб его, были противного мнения.

Впрочем, союзники, решаясь как бы нехотя на такое сомнительное предприятие, отложили его на неопределенное время, а между тем составляли проект высадки и производили по-прежнему обозрения берегов Крыма.

Предположение амбаркации и высадки войск было составлено 8 (20) июля начальником французского морского штаба графом Буэ-Вилльоме (Bouet-Willaumez) и одобрено с некоторыми изменениями адмиралом Дундасом.

На основании этого плана, французский флот был разделен на две эскадры, одну для транспорта войск, а другую, боевую, для прикрытия первой: из числа 15 кораблей, на девяти, составлявших транспортную эскадру, положено иметь по 1500 человек, а на шести, боевой эскадры, всего по 500, чтобы предоставить более удобства действию морской артиллерии; на 15 французских и турецких пароходах должны были находиться 40 полевых орудий со всей их материальной частью и прислугой; а на остальных судах — 1500 человек пехоты, обоз и лошади главного штаба; кроме того, на восьми турецких кораблях до 8000 человек: следовательно, всего до 28 000 чел. французских войск с 40 орудиями.

По высадке их на крымский берег, французские и турецкие пароходы могли, через 5 или 6 дней, перевезти еще 12 000 человек. Адмирал Дундас, со своей стороны, взялся под прикрытием восьми кораблей доставить на двух кораблях и многих пароходах всю английскую армию, в числе 25 000 человек, и потом, во второй раз, на пароходах — французскую кавалерию. Что же касается до жизненных припасов, то на флоте должно было находиться 10-дневное продовольствие; впоследствии же предполагалось снабжать армию посредством доставки провианта на торговых судах из Варны, Бальчика и Константинополя.

Тогда же для обозрения берегов Крыма и выбора места для высадки была наряжена комиссия, состоявшая из адмирала Брюа и генералов Броуна и Канробера, которая отправилась из Бальчика утром 9 (21) июля на кораб-ле «Монтебелло», в сопровождении кораблей «Наполеон», «Жан-Бар», «Фридланд», «Иена», «Маренго», «Сюфрен» и фрегата «Кацик». Со стороны же англичан был выслан паровой корвет «Фюри», за которым следовали несколько кораблей и пароходов.

13-го (25-го) вечером генералы Броун и Канробер, с состоявшими при них офицерами, прибыли на «Фюри», где находился и адмирал Лайонс, и направились вдоль берега. 14-го (26-го), на рассвете, в виду Севастополя появились обе эскадры, в числе 14 кораблей и 7 пароходов. Все эти суда держались на значительном расстоянии от наших укреплений, кроме трех пароходов, кои подошли ближе к северному берегу рейда; но как только один из них, корвет «Фюри», получил в корму четыре ядра, пущенных с Волоховой башни, то все они потянулись к мысу Лукуллу, где стал на якорь весь неприятельский флот, и занялись промерами. 15 (27) июля, корабли «Британия» и «Монтебелло», буксируемые пароходами, подошли у Балаклавы к берегу на 3/4 версты.

В тот же день неприятельские паровые суда появились у Феодосии. Затем весь неприятельский флот возвратился к Варне и Бальчику. Результатом обозрения, произведенного союзниками, было убеждение в удобстве высадки у мыса Лукулла близ устья Альмы либо в небольшой бухте у впадения Качи.

Между тем холера, свирепствовавшая в лагере у Варны, появилась и на флоте, сперва у французов, а потом и у англичан. В продолжение полутора суток корабль «Британия» потерял 80 человек, «Альбион» — 50, «Трафальгар» — 35. Потери французов были еще более: на кораблях «Париж» и «Монтебелло» урон вообще простирался свыше 400 человек. Союзные адмиралы, опасаясь оставаться у Бальчика, где застигла их холера, ушли в море; но холера продолжалась с прежней силой.

Не прежде 3 (15) августа, когда на французской эскадре умерли 800 человек и было 1200 больных, болезнь сделалась менее опасной; но многие из начальников войск и флота опасались приступить к амбаркации, полагая, что столпление людей на кораблях могло усилить холеру.

В особенности же адмиралы, страшась ответственности, которой могли подвергнуться в случае неудачи, представляли обоим главнокомандующим, что, во-первых, на берегах Крыма не было удобных гаваней, и потому флот, застигнутый осенними бурями, не нашел бы никакого убежища; во-вторых, снабжение армии жизненными припасами было бы крайне затруднено недостатком гаваней и опасностью плавания осенью в Черном море, и в-третьих, в случае неудачи, посажение войск на суда, в виду неприятеля, могло иметь самые гибельные последствия.

Таковы были опасения, изъявленные адмиралами на совещании 8 (20) августа; тогда же был определен ими порядок плавания и высадки на крымский берег союзного флота. 12-го (24-го) французы приступили к амбаркации войск, но отплытие их было условлено не прежде 14-го (26-го), на последнем совете, в коем участвовали, кроме главнокомандующих сухопутными и морскими силами, адмиралы Брюа и Лайонс, генералы Канробер, Бургойн и Мартимпрей, начальник морского штаба, произведенный в контр-адмиралы Буэ-Вильоме и полковник Трошю.

После жарких и продолжительных прений, экспедиция в Крым была решена окончательно. Французы к 22 августа (3 сентября) успели посадить на суда, в Варне и Бальчике, 25 200 чел. пехоты с 68 орудиями, всего же до 28 000 чел., в числе коих было не более ста кавалеристов; кроме того, до 7 тысяч турок, приданных французскому корпусу, были посажены большей частью на турецких судах. Два дня спустя, англичане кончили амбаркацию в Варне 22 тысяч чел. пехоты и 2 тысяч всадников с 54 орудиями. Сборным пунктом союзных эскадр был назначен Илан-Адасси (Змеиный остров) близ устий Дуная, куда соединенный флот собрался 28 августа (9 сентября).

Но вместо того чтобы немедленно отправиться к берегам Крыма, маршал Сент-Арно, томимый болезнью, ослабившею его энергию, прислал своего старшего адъютанта, полковника Трошю, к лорду Раглану, изъявляя желание собрать военный совет для решения вопроса — где произвести высадку? Как маршал был не в силах принять какое-либо участие в совещаниях, то Раглан, сделавшись единственным распорядителем действий обеих союзных армий, счел нужным обозреть сам лично берега и выбрать место для высадки.

С этою целью, он, приказав флоту остановиться на якоре в 60 верстах к западу от мыса Тархана, отплыл вместе с генералами Бургойном и Броуном на фрегате «Карадок» к Херсонесскому полуострову; туда же отправились на фрегате «Примоге» (Primauguet) генералы Канробер, Мартимпрей, инженер-генерал Бизо, контр-адмирал Буэ-Вильоме и полковники Трошю и Лебёф; в составе эскадры также находились: корабль «Агамемнон» под флагом адмирала Лайонса и пароход «Самсон». 29 августа (10 сентября) на рассвете все четыре судна приблизились к мысу Херсонесу, в соседстве которого заметили русский лагерь; находившиеся на эскадре офицеры генерального штаба полагали, что вообще было собрано там до 30 тысяч человек. Оттуда комиссия медленно следовала вдоль берега к устью Альмы и далее к Евпатории.

Генерал Канробер предлагал произвести высадку армий в устье Качи, если бы даже пришлось совершить ее открытою силою, и говорил в пользу своего плана, что понесенные в сем случае потери будут, вероятно, менее тех, которые могли потерпеть союзные войска при нападении на позиции Альмы, Качи и Бельбека. Но генерал Броун и адмирал Лайонс выразили иное мнение, доказывая удобство для высадки пункта, означенного на английских картах под названием Старого форта (Old-Fort), и в пользе занятия города Евпатории в виде опорного пункта по высадке армии.

Согласно тому, по предложению лорда Раглана, комиссия постановила: во-первых, чтобы высадка войск была произведена у Старого форта, где, в случае появления русских, артиллерия союзного флота могла обстреливать берег на расстоянии до двух или трех верст; во-вторых, чтобы немедленно занять Евпаторию, где не видно было никаких укреплений, и даже, казалось, не было гарнизона, и в-третьих, что через три или четыре дня по высадке армия двинется к югу, прислонив правый фланг к морю, одновременно с движением вдоль берега эскадры из 15 кораблей и пароходов. 30 августа (11 сентября) в полдень, по прибытии комиссии к кораблю «Париж», все решенное ее членами было утверждено маршалом Сент-Арно и адмиралом Гамеленом; а на следующий день союзный флот направился к месту, избранному для высадки.

Жребий был брошен!

Письмо П. С. Нахимова М. Ф. Рейнеке об отношениях с В. А. Корниловым[115]

13 марта 1854 г.

10 час. вечера

Любезный друг Миша! И меня крайне огорчила эта сплетня или, лучше сказать, гнусная клевета. Тем более она меня тронула, что я был сильно болен.

Напиши, дорогой мой друг, и Матюшкину и Пущину, во-первых, что никто столько не ценит и не уважает самоотвержения и заслуг вице-адмирала Корнилова, как я, что он только один после покойного адмирала[116] может поддержать Черноморский флот и направить его к славе; я с ним в самых дружеских отношениях, и, конечно, мы достойно друг друга разделим предстоящую нам участь; а во-вторых, что, если бы в настоящее военное время назначили бы на место Владимира Алексеевича даже Матюшкина или Пущина, людей, которых я нисколько не ценю и не уважаю, то и тогда каждый из нас покорился бы и повели дело так, что не пострадала бы честь русского флага.

Еще раз, гнусная клевета!

Я всю неделю хворал, а ты пишешь, что чувствовал себя лучше, и ни строчки ко мне не написал, неужели, Миша, и ты начинаешь лениться! Иностранные газеты страшно нападают на Россию! В настоящее время мне трудно будет съехать, и один Бог знает, когда мы увидимся.

Прощай, друг Миша.

Весь твой П. Нахимов

Письмо П. С. Нахимова двоюродному брату А. М. Нахимову в ответ на поздравление с победой при Синопе

19 марта 1854 г.,

Севастопольский рейд, корабль «Двенадцать апостолов»

Любезный и дорогой мой друг и брат Андрей Михайлович!

Ты, конечно, на меня сердишься и не поверишь, если я тебе скажу, что до сих пор не имел времени отвечать тебе и благодарить за твое радушное и приятное приветствие, в котором ты меня так мило поздравляешь с победой. После Синопского дела, возвратясь в Севастополь, я вскоре опять поднял свой флаг на корабле «Двенадцать апостолов», а с тех пор каждый из нас постоянно был занят — готовились достойно встретить грозных врагов драгоценной нашей отчизны.

Итак, вот четвертый месяц, что я на рейде, и ни разу не был на берегу. К тому же нынешняя крымская зима была ужасная, поверишь ли: в каюте доходило иногда до 4° мороза, а вода в графине замерзала довольно часто, то после служебных занятий, спустясь в каюту, право, приходилось не до писем, и я откладывал почту за почтой.

Теперь погода поправилась, но я захворал лихорадкой. Впрочем, нет худа без добра: доктор предписал несколько дней не выходить наверх, и я, пользуясь свободой, спешу отвечать тебе, дорогой мой друг, и благодарить за родственное твое расположение и внимание.

Ты пишешь, что вся Россия приветствует меня с Синопской победой, я же должен сознаться, что бодрым состоянием духа наших команд, прекрасной материальной частью флота Россия обязана покойному благодетелю Черноморского флота адмиралу Михаилу Петровичу Лазареву. Мне же остается благодарить Всевышнего, что он даровал мне плоды неусыпной заботливости и постоянных трудов бывшего нашего начальника и друга. Право, всякий на моем месте сделал бы то же, что я.

Теперь вся Европа в волнении, надо думать о новых предстоящих действиях. Один Бог знает, когда мы увидимся с тобой. Ах, если бы года через два или три все успокоилось, и мне дозволили бы годик прожить в деревне в кругу моих добрых родных; право, я поздоровел и помолодел бы! К тому же вдали от всех вас я совсем одичал. Был при мне один близкий родной Платон Воеводский, да и тот теперь почти два года в отсутствии, за границей.

Здесь, кстати, и мне приятно тебе сказать, что Керн — молодец, прекрасно вел себя в сражении, получил чин и фрегат и в весьма непродолжительном времени будет командиром корабля и экипажа. Прошу тебя, любезный друг Андрей Михайлович, засвидетельствовать мое душевное почтение сестре Надежде Яковлевне и перецеловать за меня милых дочерей. С какою бы радостью я познакомился с ними лично. Прощайте, да благословит вас всех Господь всеми благами в мире! Не забывайте душевно любящего и преданного вам друга и брата.

P. S. Если ты видишься или переписываешься с сестрой Ириной Павловной, то засвидетельствуй ей мое душевное почтение. Сергей Михайлович Фиглиев всегда был ко мне внимателен, передай ему, что я всегда это помню и ценю.

Из воспоминаний А. П. Жандра о взаимоотношениях П. С. Нахимова и В. А. Корнилова в 1854 г.

…Нашлись люди, которые стали жужжать Нахимову, что Корнилов распоряжается его эскадрою, как своею, — и самолюбие флагмана, старшего в чине, заговорило на мгновение. Вот источник носившихся в то время слухов о несогласиях между двумя всеми уважаемыми адмиралами. По моей специальной обязанности я часто был посылан к Нахимову, хорошо знакомому мне лично, и могу утвердительно сказать, что оба адмирала слишком горячо любили службу, слишком свято понимали свой долг для того, чтобы из пустого тщеславия не помогать друг другу в общем деле — пользе и чести России.

Если Павел Степанович огорчался порою тем, например, что, сообщив ему приказание князя — высылать с кораблей на работы 1-й взвод 2-й абордажной партии, Корнилов просил прислать командиров кораблей на «Великий князь Константин» для личного объяснения, какого содействия ожидает от них начальство, то подобная досада проходила у Нахимова весьма скоро, и, как бы стараясь загладить свою внутреннюю вспышку, Павел Степанович приезжал к Корнилову и сам просил не стесняться тем, что он старший на рейде, и, в случае надобности для службы, делать прямо сигнал с корабля «Великий князь Константин», посылая только сказать ему в чем дело.

Владимир Алексеевич, с своей стороны, не упускал случая показать свое уважение к Нахимову: относительно эскадренных порядков мы имели приказание следовать во всем кораблю «Двенадцать апостолов»; имея намерение ввести в употребление на флоте что-нибудь новое, Корнилов всегда спрашивал предварительно мнение своего старого товарища, и для этого, невзирая на дурную погоду, ездил на корабль Нахимова не менее двух раз в неделю и, кроме того, часто посылал к нему своих флаг-офицеров; так, по его приказанию, я представлял Павлу Степановичу: таблицу расписания офицеров на военных судах, книгу дневных сигналов для гребных судов, книгу ночных и туманных сигналов для батарей, гребных судов, телеграфов и крейсеров, ночную таблицу позывных сигналов для эскадр и судов Черноморского флота, ночную таблицу рандеву Черного и Азовского морей и т. п.; наконец, услышав, что Нахимов огорчается, когда на корабль «Великий князь Константин» требуют мичманов его эскадры выписать приказ, Владимир Алексеевич принял методу посылать к Нахимову копию своего приказа по эскадре, с просьбою сделать приказ известным, а в неважных случаях просил его запискою объявить по эскадре такое-то распоряжение, и Павел Степанович, считая впереди всего пользу Черноморского флота, всегда с радостью содействовал Корнилову. Таким образом, дружеские отношения адмиралов укреплялись, и в продолжение всего лета 1854 г. Нахимов был принят как родной в семействе Владимира Алексеевича…

Предписание В. А. Корнилова М. Н. Станюковичу о назначении П. С. Нахимова главноначальствующим над флотом и морскими батальонами в случае своего отсутствия в Севастополе

7 сентября 1854 г.

На случай тревоги на Северной стороне начальствовать войсками назначается контр-адмирал Истомин, на Южной — контр-адмирал Панфилов. Войска должны скопляться по мере требований и по сигналам с флагманского корабля. Начальникам войск получить приказание от командующего войсками в Крыму генерал-лейтенанта Моллера, к которому им предварительно явиться для получения надлежащих наставлений, причем представить и состав морских войск, могущих собраться на этой или другой стороне; кроме того, контр-адмиралу Истомину по обороне Северного укрепления по требованиям войск оттуда обращаться к генерал-лейтенанту Павловскому, на что спросить заранее разрешения генерал-лейтенанта Моллера.

О распоряжении этом имею честь сообщить в. пр-ву для сделания известным по флоту, причем присовокупив, что в случае моей отлучки из Севастополя е. с-ти угодно, чтобы движение флота и войск с кораблями[117] было подчинено вице-адмиралу Нахимову, как старшему на рейде.

Генерал-адъютант Корнилов

Приказ А. С. Меншикова о назначении В. А. Корнилова начальником обороны Северной стороны Севастополя, а П. С. Нахимова — Южной стороны Севастополя

11 сентября 1854 г., бивуак под Севастополем

1) Генерал-лейтенанту Павловскому, окончившему возложенное на него поручение по Северному укреплению, сдать начальство над оным генерал-адъютанту Корнилову, на которого возлагается оборона всей северной части Севастополя;

и 2) заведование морскими командами, отделенными для защиты южной части Севастополя, поручается вице-адмиралу Нахимову.

О чем объявляю по севастопольскому гарнизону и вверенным мне вой-скам.

Генерал-адъютант кн. Меншиков

Письмо П. С. Нахимова обер-интенданту Черноморского флота и портов контр-адмиралу Н. Ф. Метлину о смерти В. А. Корнилова и положении в Севастополе

5 октября 1854 г., г. Севастополь

Николай Федорович!

Владимир Алексеевич не существует. Предупредите и приготовьте Елизавету Васильевну[118]. Он умер как герой. Завтра снова дело. Я не знаю, что будет с Севастополем без него — и на флоте, и в деле на берегу. Получил две царапины, о которых не стоит говорить.

У нас без Владимира Алексеевича идет безначалие. Отправляется к вам с курьером шкатулка с секретными бумагами В[ладимира Алексеевича] за моей печатью, которая положена при свидетельстве Попова и Шестакова. Передайте ее его семейству. Что будет завтра и кто будет жив — не знаю. Ожидаю в ночь атаки и абордажа кораблей и фрегатов пароходами и шлюпками.

Атака с берегу умолкла, и я еду на ночь на эскадру отражать нападение. На кораблях 150 человек, вооруженных пиками, тесаками и интрепелями, а на фрегатах только 60 человек с тем же вооружением.

Вам Бог дал ловкий разум. Если захотите, вы облегчите удар семейству покойного. Еще раз повторяю — потеря для России незаменима.

Ваш П. Нахимов

Отрывок из книги М. И. Богдановича «Восточная война 1853–1856 годов»

Первое бомбардирование Севастополя 5—13 (17–25) октября 1854 г.

По отступлении нашей армии с реки Альмы, союзники могли немедленно атаковать Севастополь с Северной стороны либо, перейдя на Южную сторону, штурмовать слабые севастопольские укрепления. Правда, при таком способе действий они отказывались от облегчения атаки употреблением привезенной ими с собою осадной артиллерии, но зато не дали бы нам времени усилить защиту Севастополя инженерными работами и вооружить наскоро возведенные батареи орудиями больших калибров с флота, которые дали малочисленному севастопольскому гарнизону возможность бороться с артиллерией союзников.

По всей вероятности, принимая в соображение значительное превосходство в числе войск англо-французской армии, которые к тому же могли быть сосредоточены на любом пункте, малочисленность войск нашего гарнизона, разнородный состав их и необходимость растянуть наши силы по всему протяжению кое-как набросанной оборонительной линии, союзники могли, по переходе на Южную сторону, взять город открытою силою; но, желая предварительно ослабить оборону и избежать потерь, неминуемых при атаке укреплений, они отложили нападение до выгрузки осадных орудий и постройки батарей, и через то дали время защитникам Севастополя усилить оборону и продлить ее на 11 месяцев.

В течение ночи с 4 на 5 (с 16 на 17) октября неприятель частью прорезал, частью открыл заложенные земляными мешками амбразуры в устроенных им батареях. Союзные главнокомандующие условились, чтобы в 6 1/2 часов следующего утра, по сигналу трех бомб, пущенных с французской батареи № 3[119], все 126 орудий, стоявших на осадных батареях, открыли огонь; тогда же адмиралы должны были поставить на шпринги свои эскадры и действовать по нашим приморским укреплениям.

Но на рассвете 5 (17) октября, еще прежде, нежели подан был условленный сигнал, русские, заметя готовность к открытию огня неприятельских батарей, открыли по ним, как и в прежние дни, пальбу, на которую отвечали несколько французских орудий. Когда же французы около семи часов утра подали условленный сигнал тремя бомбами, обоюдная канонада раздалась по всей линии.

Несмотря на то что наши батареи Южной стороны были вооружены более нежели тремястами орудиями, мы могли направить против неприятельских батарей только 118 орудий (64 против французов и 54 против англичан); 160 орудий обстреливали другие пункты впереди лежащей местности; остальные 63 орудия служили для фланговой, тыльной и внутренней обороны.

Через несколько минут по открытии общей канонады густое облако дыма застлало всю окрестность Севастополя и солнце, взошедшее перед тем во всем блеске, приняло вид бледного месяца. Севастополь был как бы опоясан двумя огненными дугами, одной — собственных и другой — неприятельских выстрелов. При громе орудий едва слышная трескотня барабанов призывала войска обеих сторон на защиту батарей.

Сам Корнилов, со всем своим штабом, поскакал на 4-й бастион, которому, казалось, угрожала наибольшая опасность, и оттуда, вдоль оборонительной линии, поехал на 5-й бастион, где Нахимов, в обычном своем костюме, сюртуке с эполетами, уже раненный (к счастью, легко), наводил орудия, становясь в амбразурах, наравне с моряками-комендорами. С обеих сторон учащали стрельбу; у нас несколько раз отдавалось приказание «стрелять реже», чтобы предупредить разрыв орудий, но матросы, увлеченные боевой работой, не давали орудиям отдыха, поливая их водой.

Несмотря на ужасный огонь, женщины-матроски и дети их подносили воду раненым, томившимся жаждой; арестанты, испросив дозволение уносить раненых, исполняли с усердием эту обязанность, а потом поступили на батареи и отстаивали Севастополь наравне с солдатами и матросами.

Защитники Севастополя были весьма недостаточно прикрыты от действия неприятельских выстрелов. Бруствера наших батарей, насыпанные наскоро из сухой хрящеватой земли, не успев окрепнуть, осыпались, но наши солдаты, под градом падавших на них снарядов, немедленно исправляли разрушенное. В особенности же было обращено внимание на расчистку амбразур, чтобы в случае штурма иметь возможность во всякое время встретить неприятельские колонны картечью.

Несмотря, однако же, на деятельность и самоотверженность севастопольцев, спустя не более часа по открытии бомбардирования уже были сильно повреждены оборонительные казармы 5-го и 6-го бастионов и Малаховой башни; стоявшие за парапетом 5-го бастиона и на башне орудия были принуждены замолчать. Напротив того, береговая батарея № 10, против которой и бастиона № 6 французы в девять часов открыли огонь с 4-орудийной батареи на Херсонесском мысу, сбила три орудия.

В половине 10-го часа одна из наших бомб взорвала пороховой погреб французской батареи № 4[120] на Рудольфовой горе. По нашей оборонительной линии раздался громкий торжественный возглас «ура!». Расстройство неприятеля после взрыва на батарее позволило нам усилить огонь против прочих французских батарей. Вслед за первым взрывом, через полчаса, был взорван зарядный ящик на батарее № 1[121]. Канонада французов постепенно слабела и около половины 11-го все французские батареи окончательно смолкли, что способствовало нам немедленно приступить к исправлению пороховых погребов и амбразур правого крыла оборонительной линии.

На левом же нашем крыле, где мы действовали из 54 орудий против 73 орудий большего калибра, стоявших на английских батареях, неприятель одержал перевес: особенно же пострадал 3-й бастион, где командовал капитан 2-го ранга Константин Егорович Попандопуло. Его сын, мичман, командир одной из батарей на том же бастионе, был смертельно ранен.

Отец, отойдя только на несколько минут к сыну, чтобы поцеловать и благословить его, продолжал распоряжаться действиями своих людей, пока не был сам тяжело ранен в лицо осколком гранаты. На этом бастионе, в продолжение первого бомбардирования, шесть командиров, один после другого, были ранены либо убиты.

По осмотре укреплений Городской стороны, Корнилов уехал в десятом часу утра на свою квартиру в доме Волохова и распорядился насчет снабжения батарей боевыми припасами. «Боюсь, — сказал он капитан-лейтенанту Попову, — что никаких средств недостанет для такой канонады». Тогда же князь Меншиков, осмотрев укрепления Корабельной, переправился на Городскую сторону и, выслушав донесение Корнилова о действиях на 1-м и 2-м отделениях, возвратился на Северную сторону, а Корнилов, проводя главнокомандующего до Графской пристани, поехал на 8-й бастион, где происходило наиболее жаркое дело.

Между тем полковник Тотлебен, обозрев 1-е и 2-е отделения, отправился на левую сторону оборонительной линии, нашел 3-й бастион в полном разгаре боя и посетил Малахов курган, где матросы и саперы, возбужденные примером своего достойного начальника, контр-адмирала Истомина, соперничали между собою в усердии и самоотвержении. Объехав 3-е и 4-е отделения и распорядившись дневными работами и, по возможности, безопасным размещением войск, Тотлебен встретил на Пересыпи Корнилова и донес ему о действии артиллерии и ходе боя на Корабельной стороне.

Состоявший при адмирале лейтенант Жандр убеждал его возвратиться домой, представляя, что ему уже было известно все, что делалось на левом фланге. «Что скажут обо мне солдаты, если сегодня они меня не увидят?» — возразил Корнилов и, проехав через Пересыпь, поднялся по крутой тропинке прямо к 3-му бастиону. Там встретили его начальник артиллерии 3-го отделения капитан 1-го ранга Ергомышев, командир бастиона капитан 2-го ранга Попандопуло и капитан-лейтенант Наленч-Рачинский, вскоре после того пораженный смертельно ядром.

Все они упрашивали адмирала не подвергать себя явной опасности, обещая ему свято исполнить свой долг. «Я совершенно убежден, — отвечал Корнилов, — что каждый из вас поступит, как честь и обстоятельства требуют, но в такой торжественный день имею душевную потребность видеть наших героев на поле их отличия».

Затем, поскакав вдоль траншеи по направлению к Малахову кургану, Корнилов, на пути туда, приказал перевести московские батальоны за 1-й флигель Лазаревских казарм, чтобы укрыть людей от неприятельских снарядов. Когда он миновал Доковый мост и стал подниматься со стороны Корабельной, по западной покатости Малахова кургана, 44-й флотский экипаж приветствовал его громкими восклицаниями.

«Будем кричать “ура” тогда, когда собьем английские батареи, а теперь покамест замолчали только эти», — сказал адмирал, указывая на французские батареи. Взъехав на курган, Корнилов сошел с лошади у правого фланга ретраншамента, прикрывавшего Малахову башню. В то время орудия на верхней площадке башни уже были подбиты; Истомин продолжал стрелять из своих земляных батарей, но как орудия малых калибров, там стоявшие, не могли с успехом бороться с сильной неприятельской артиллерией, то Корнилов приказал прекратить их огонь, а сам оставался у башни еще несколько минут.

В половине 12-го часа, сказав: «Ну, теперь пойдем» сопровождавшему его лейтенанту Жандру, Корнилов пошел к брустверу батареи, за которым стояли лошади, и в этот самый миг был ранен ядром в левую ногу, у самого живота. «Отстаивайте же Севастополь», — сказал он окружавшим его офицерам, и вслед за тем, потеряв память, был перенесен в морской госпиталь, где, обратясь к свидетелю последних минут его, капитан-лейтенанту Попову, произнес: «Скажите всем, как приятно умирать, когда совесть спокойна»; потом, через несколько времени, продолжал: «Благослови Господи Россию и государя, спаси Севастополь и флот».

В жестоких, почти непрерывных страданиях, в заботах об участи горячо им любимых жены и детей, Корнилов, уже в предсмертные минуты, услышав говор окружавших его офицеров, будто бы английские батареи были принуждены замолчать, собрав последние силы, произнес: «Ура! ура!» и забылся, чтобы не пробуждаться более.

Известия об успехе наших действий против англичан не подтвердились. Напротив того, 3-й бастион, поражаемый с английских батарей, стоявших на Зеленой горе и на Воронцовской высоте, понес огромные потери. К трем часам пополудни там уже была сбита треть всего вооружения, перед остальными орудиями амбразуры совершенно разрушены, почти все офицеры убиты либо ранены, и прислуга многих орудий замещена два раза.

Но, несмотря на то, артиллеристы 3-го бастиона, одушевленные примером своих храбрых начальников, капитана 1-го ранга Ергомышева и капитан-лейтенанта Лесли, продолжали обороняться до последней крайности. К довершению их опасного положения, около трех часов пополудни неприятельскою бомбой был взорван пороховой погреб в исходящем углу бастиона. Когда рассеялся дым, то уцелевшие люди увидели страшную картину: вся передняя часть бастиона была сброшена в ров и весь бастион обратился в кучу земли; везде валялись опаленные, обезображенные трупы.

При взрыве погибло более ста человек, из коих от многих, в том числе от капитан-лейтенанта Лесли, не осталось ни малейших следов. Несмотря на гром выстрелов, слышны были громкие крики «ура» в траншеях англичан. С нашей стороны, ожидали, что неприятель, пользуясь столь решительным успехом, пойдет на штурм. Казалось, дальнейшая оборона бастиона сделалась невозможной; но ничто не могло поколебать стойкости его защитников.

Прислуга артиллерии и офицеры были немедленно замещены другими людьми, которые тотчас начали приводить в порядок несколько уцелевших орудий, а между тем, для отвлечения выстрелов неприятеля от взорванного бастиона, батарея Будищева, с громкими криками «ура!», участила огонь по английским батареям. Одним из наших выстрелов был взорван зарядный ящик на английской батарее. С корабля «Ягудиил» свезена на 3-й бастион команда в 75 человек, из коих на другой день вечером возвратились на корабль только 25, прочие же все были убиты или ранены.

Для подноски зарядов от Госпитальной пристани к бастиону посланы охотники, которые, проходя под сильнейшим неприятельским огнем, большей частью погибли. Около четырех часов пополудни на Малаховом кургане взлетел на воздух пороховой ящик, не причинив значительного вреда.

Между тем около полудня союзные эскадры приняли участие в бомбардировании Севастополя. Первоначальное предположение союзников — открыть действия одновременно с сухого пути и с моря — не могло быть исполнено по случаю штиля, не дозволившего эскадрам прибыть в условленное время из Камышевой бухты и от устья Качи к Севастополю. Корабли, буксируемые пароходами, двигались медленно и потому приняли участие в бою гораздо позже сухопутных батарей.

По предложению адмирала Гамелена, союзные эскадры построились в линию на расстоянии от входа на рейд около 700–800 сажен. На правом крыле, против батареи № 10 и Александровского форта стали 14 французских, большей частью парусных, кораблей с несколькими пароходами и меньшими судами; на левом крыле, против Константиновского форта, 11 английских кораблей и несколько меньших судов; а в промежутке между французской и английской эскадрами — два турецких корабля.

Вообще же неприятельский флот занимал охватывающую позицию от Херсонесской бухты до Волоховой башни, протяжением около трех верст. Причина, побудившая союзников расположиться на значительном расстоянии от наших укреплений, не позволявшем нанести решительный удар с моря, было опасение за судьбу флота, составлявшего основание действий англо-французской армии, и к тому же адмирал Дундас неохотно принимал участие в нападении на Севастополь, считая безумным сражаться за деревянными стенами против русских, стоявших за стенами из камня. Сами союзные адмиралы сознавались, что они не имели в виду действовать решительно, ограничиваясь диверсиею, для облегчения атаки со стороны сухого пути.

В начале первого часа пополудни загремели первые залпы с кораблей неприятельских; по мере того, как входили в линию отставшие суда, канонада усиливалась. С нашей стороны отвечали на нее все орудия, обращенные к морю с батарей: № 10, Александровской, Константиновской, Карташевского и Волоховой башни. […]

Бомбардирование Севастополя с моря началось уже в то время, когда почти все французские батареи были принуждены замолчать и когда продолжали действовать с сухого пути только англичане. Густое облако дыма, образовавшееся от неприятельских залпов и от выстрелов с наших приморских батарей, совершенно закрыло корпуса и мачты кораблей, и потому нам служили целью только сверкавшие огоньки неприятельских выстрелов. Таким образом, наши моряки были лишены двух весьма важных указаний для пальбы — определения в точности расстояния неприятельских кораблей и возможности видеть падение собственных снарядов. На батарее № 10 печи для каления ядер были так неудобно устроены, что пришли в негодное состояние через полчаса по открытии огня с неприятельского флота; погребов для зарядов было мало, да и те, которые находились на батарее, были недостаточной величины и плохо размещены[122].

Несмотря, однако же, на все это, батареи № 10 и Александровская, получив весьма незначительные повреждения, нанесли большой вред французской эскадре. Корабль «Париж» был поражен 82 снарядами, и в том числе многими бомбами и калеными ядрами, причинившими до 50 пробоин и несколько пожаров; разрывом одной из бомб в капитанской каюте снесен ют, на котором тогда находился адмирал Гамелен со своим штабом; несколько офицеров и 34 матроса были убиты либо ранены.

Другая бомба, пробив все деки на корабле «Шарлеман», разорвалась в машине и нанесла ей значительные повреждения; здесь в продолжение боя было два человека убито и тридцать пять ранены. Корабль «Наполеон» получил подводную пробоину; на прочих французских судах выбыло из фронта 125 человек. На батарее № 10, по недостатку прислуги, в заряжании мортир участвовал пехотный часовой, стоявший у будки, где поставили ящик с ручными гранатами, на случай штурма с сухого пути.

В самом начале боя неприятельская бомба разбила вдребезги будку и взорвала гранаты, не причинив никакого вреда часовому, стоявшему оттуда в десяти шагах. Хотя таким образом уничтожился пост этого часового, однако же он, как не снятый своим ефрейтором, оставался на месте, под тысячами пролетавших кругом его неприятельских снарядов, и помогал артиллеристам в стрельбе. […]

Из всех приморских укреплений Севастополя потерпел значительно один лишь Константиновский форт, который, будучи расположен на выдающемся мысе дугой, действовал только частью своей артиллерии; прочие же все орудия, обращенные к рейду, не могли принять участия в отражении союзного флота. Платформа форта, не прикрытая от продольных и тыльных выстрелов, подвергалась поражению с северо-запада, где находился сектор, обороняемый только несколькими орудиями.

Англичане искусно воспользовались недостатками нашей батареи, поставив свои корабли в мертвом пространстве и действуя с небольшого расстояния по платформе продольным и тыльным огнем. Из 27 орудий, на ней стоявших, 22 вскоре были приведены в бездействие; прислуга, осыпаемая снарядами и осколками от камней, принуждена сойти вниз. В казематах орудия не понесли повреждений; из шести же калительных печей уцелела только одна. Потеря в людях состояла из пяти убитых и пятидесяти раненых.

На батарее № 10 орудия, несмотря на частое их смачивание, до того разгорячились, что комендант батареи, капитан-лейтенант Андреев был принужден приостановить на время пальбу, в 4 часа пополудни. С нашей стороны, наблюдая с 7-го бастиона за ходом дела при дыме сухопутной и морской канонады, нельзя было видеть, что делалось на батарее, и сообщение с нею было прервано тысячами снарядов, падавших на пространстве между морем и 6-м бастионом.

Несколько охотников вызвались доставить о ней сведения, но сам Нахимов долго не решался посылать их на верную гибель. Все считали батарею совершенно разрушенной, но в сумерки возвратился оттуда посланный с 40 матросами в подкрепление прислуги орудий адмиралом Нахимовым лейтенант Троицкий, который, к общему удивлению, донес, что батарея потерпела весьма незначительные повреждения и понесла ничтожный урон в людях. По прекращении бомбардирования с моря, продолжали действовать до наступления ночи только английские батареи.

Общие последствия этого дня заключались в неудаче действий союзников с моря и в частном успехе англичан со стороны сухого пути.

Наши береговые батареи выпустили около 16 тысяч снарядов, а батареи оборонительной линии — до 20 тысяч. Число снарядов, выпущенных союзным флотом, было не менее 50 тысяч, а с батарей сухопутных — до 9 тысяч (французы около 4 тысяч, англичане — 4727). С нашей стороны, на береговых батареях выбыло из фронта 188, а в сухопутном бою 1112, всего же 1250 человек. Урон неприятельского флота в людях простирался, не считая турок, до 520 человек (203 француза и 317 англичан), а на сухопутных батареях — 348 (204 француза и 144 англичан).

Бомбардирование с моря Севастополя несомненно доказало преимущество земляных возвышенных батарей над каменными постройками в уровень с поверхностью моря. Опасность на открытых земляных батареях была несравненно меньше и самые действия гораздо удобнее, нежели в казематах. Снаряды, пролетавшие лишь на один фут в стороне или выше людей, не причиняли им никакого вреда, проносились далеко за орудия и разрывались там столь же безвредно.

В казематированных же фортах, снаряды, попадая в края амбразур, поражали людей осколками камней, а бомбы, разрывавшиеся в казематах и даже во дворе форта, по тесноте пространства, производили губительное действие. К тому же в казематах дым от собственной стрельбы, совершенно застилая амбразуры и наполняя казематы, затруднял не только наведение орудий, но и самое дыхание. Ни заряжание орудий, ни подноска к ним зарядов и снарядов из пороховых погребов, не могли быть так ускорены в казематированных фортах, как на открытых батареях.

Батарея Карташевского и Волохова башня, могшие действовать против кораблей всего-навсего восьмью орудиями, нанесли неприятелю несравненно больший вред, нежели двухъярусный казематированный с открытою обороною Константиновский форт.

Неудача действий с сухого пути французских батарей была неизбежным последствием их ошибочного расположения: вместо того чтобы устроить свои батареи по вогнутой линии и поражать наши укрепления перекрестными выстрелами, французы собрали большую часть своей артиллерии на Рудольфовой горе и, действуя оттуда расходящимися выстрелами по 4-му, 5-му и 6-му бастионам, подверглись сосредоточенному огню с этих укреплений.

Напротив того, англичане искусно воспользовались местностью и расположили свои батареи таким образом, чтобы, действуя фронтально по одним из фасов наших укреплений, они могли в то же время поражать продольно и в тыл смежные фасы их. Несмотря, однако же, на успех действий английской артиллерии, цель бомбардирования, состоявшая в совершенном ослаблении обороны Севастополя, не была достигнута.

Потери, понесенные англо-французами, были напрасны, и положение их, после усиленного бомбардирования 5 (17) октября, сделалось затруднительнее прежнего. Доселе с нашей стороны как бы признавалось превосходство союзников в силах: наш флот, не смея искать встречи с неприятелями, скрывался в бухте, под защитою укреплений, которых сопротивление еще не было испытано, а русская армия, после сражения на Альме, также уклонялась от решительного боя.

Но в день 5 (17) октября, русские, и прежде готовые пасть в защиту Севастополя, уверились на опыте в возможности успеха борьбы с сильным противником, а союзники были принуждены отказаться от надежды легкого торжества и приступить к медленному способу действий — формальной осаде Севастополя.

По прекращении огня, вся ночь на 6-е (18-е) октября была употреблена на исправление поврежденных укреплений и замену подбитых орудий и истраченных снарядов, в особенности же на восстановление почти уничтоженного 8-го бастиона. Всю ночь там кипела усиленная работа: отрывали орудия и станки, настилали вновь платформы, подвозили и ставили новые орудия, насыпали взорванные части бруствера, очищали рвы и строили пороховые погребки.

Вместо прежних 22 орудий на бастионе было поставлено только 19, но зато правый фас, который должен был возобновить бой с английскими батареями на Зеленой горе, был вооружен орудиями больших калибров, и с той же целью усилено вооружение на батарее № (Никонова) и на левом фасе 4-го бастиона; на фасах 3-го и 4-го бастионов, подвергавшихся анфилированию[123], увеличено число траверсов, и проч.

С рассветом 6 (18) октября, английские батареи открыли огонь по 3-му и 4-му бастионам и по Малахову кургану и действовали усиленно до самого вечера. Перекрестный огонь, которому подверглась накануне правая ланкастерская (Пятиглазая) батарея с бастиона Корнилова и с судов на рейде[124], заставил англичан направить из пяти орудий, стоявших на батарее, два для обстреливания рейда, а через несколько дней были сняты с батареи все орудия, кроме ланкастерской 68-фунтовой пушки, продолжавшей стрелять по нашим судам. С тех пор у нас стали называть Пятиглазую батарею Циклопом.

Французские же батареи не открывали огня весь день 6-го (18-го), и потому с нашей стороны по ним производились выстрелы лишь изредка, чтобы мешать работать. Против англичан, с бастионов 3-го и 4-го, продолжалась непрерывная пальба, вообще же в сей день нами выпущено снарядов до 10 тысяч. У нас выбыло из строя, большей частью на 3-м бастионе, 83 человека убитыми и 460 ранеными. Потери, наносимые выстрелами с батарей Зеленой горы, продольно левому фасу 3-го и косвенно правому фасу 4-го бастиона, заставили нас устроить на них траверсы через каждое орудие.

Французы, в предшествовавшую ночь и в день 6 (18) октября, вывели участок первой параллели, длиною до 200 сажен, от батарей на Рудольфовой горе к капитали 4-го бастиона, что открыло главному распорядителю наших инженерных работ, полковнику Тотлебену, намерение союзников — отказаться от неотлагательного штурма и приступить к правильной осаде Севастополя.

Неудача французов и упорное сопротивление защитников Севастополя навели опасения на англичан и заставили их усомниться в успехе предприятия союзников, в особенности после записки, поданной лорду Раглану г. Каттлеем, который, проведя несколько лет в Крыму, полагал, что зимовка в этой стране могла быть гибельна для английских войск. По странному стечению обстоятельств, Раглан получил эту записку одновременно с номерами «Таймс» от 4-го и 5-го октября н. ст., в коих помещено было известие о взятии Севастополя союзными войсками.

Редакция знаменитой газеты, не ограничиваясь сообщением этой важной новости, изъявляла мнение, что наш государь будет принужден удалиться из своей столицы и искать убежища «где-либо между Москвою и Казанью». Наполеон III, тогда находившийся в лагере при Булони, также основываясь на слухах, объявил войскам своим о падении Севастополя. Легко вообразить, как были недовольны союзные главнокомандующие преждевременными торжествами мнимого успеха, и в особенности тогда, когда пришлось отложить надежду на быстрое решение дела.

Защитники Севастополя, борясь в течение целых дней с неприятелем, успевали по ночам не только исправлять, но и возводить новые укрепления. 7 (19) октября с нашей стороны выпущено зарядов 14 тысяч, и с 8-го (20-го) по 13-е (25-е) ежедневно от 10 до 12 тысяч (от 1500 до 2000 пудов пороха).

Несмотря на то что, начиная с 7 (19) октября, французы опять содействовали англичанам огнем своих батарей, потери, понесенные севастопольским гарнизоном в продолжение шести дней, с 8 (20) по 13 (25) октября, значительно уменьшились в сравнении с теми, которые понес гарнизон в первые три дня бомбардирования, именно ежедневный урон средним числом простирался всего до 254 человек.

Причинами тому были, во-первых, сооружение новых траверсов и других защит и, во-вторых, искусство, которое приобрели опытом продолжительного бомбардирования «сигнальщики» — большей частью матросы — усматривать на полете большие снаряды и извещать об их направлении прислугу и прикрытие орудий.

По протяжному крику сигнальщика «пушка-а-а!» каждый из людей, не занятых своим делом, скрывался за соседним траверсом; по крику «мартелла!» или «мартына!», дающему знать о полете на батарею бомбы, люди ложились либо уходили в блиндаж, но не прежде, как по второму крику: «Бомба!», потому что в продолжение ее медленного полета сигнальщик успевал оповестить о ней вторично.

Впрочем, падение снарядов иногда было так часто, что сигнальщик не имел возможности следить за их полетом, и тогда никто не обращал на них внимания. «От руки Божией не уйдешь», — говорили наши солдаты.

Союзники, будучи принуждены отказаться от покушения овладеть Севастополем открытой силой, избрали главным пунктом своей постепенной атаки 4-й бастион капитан-лейтенанта Завадовского, который был окружен с трех сторон командующими высотами, что способствовало осаждающему, расположив батареи дугою на пространстве трех верст от Рудольфовой до Зеленой горы, охватить ими незначительный фронт бастиона, длиною не более версты, и, пользуясь местностью, образующею склоны к нашей стороне, устроить батареи в несколько ярусов, амфитеатром.

Местность, на которой находился 4-й бастион, составляя узкую высоту между широкими балками с весьма крутыми берегами, не дозволяла пристраивать к бастиону фланкирующие части для доставления ему близкой перекрестной обороны, и потому приходилось оборонять впередилежащую местность малодействительными выстрелами с отдаленных батарей, расположенных позади 3-го и 5-го бастионов.

К тому же, 4-й бастион по положению своему представлял союзникам удобство доставки орудий, снарядов и материалов от Камышевой бухты. Вместе с усиленным бомбардированием 4-го бастиона, французы действовали по бастионам 5-му и 6-му, как для ослабления стоявшей на них артиллерии, так и для отвлечения внимания от пункта главной атаки. […]

В ночь с 8-го на 9-е (с 20-го на 21-е) для замедления неприятельских осадных работ были высланы с 1-го отделения на Рудольфову высоту 212 охотников, от Минского и Углицкого полков, 5-го резервного батальона Белостокского полка и 33-го флотского экипажа, в двух отрядах, под начальством лейтенанта Троицкого и мичмана князя Путятина.

Захватив врасплох часовых, наши охотники ворвались в траншеи, взошли на батареи № 3 и 4, перекололи сонных французов и заклепали 7 (по другим сведениям — 19) орудий. Прибытие на батареи неприятельских резервов заставило отступить наши небольшие отряды, с потерею убитыми четырех и ранеными 15 человек. В числе убитых находились оба начальника наших отрядов.

В ночи с 9 на 10 (с 21 на 22) октября французы вывели подступы из первой параллели, по капитали 4-го бастиона и против редута Шварца, и заложили участок 2-й параллели. С приближением французских траншей на 200 сажен к 4-му бастиону, можно было уже действовать по ним картечью, причем требовалось неусыпное наблюдение за неприятелем ночью. С этою целью в ночь на 18 (25) октября вместо обыкновенной цепи парных часовых впереди 4-го бастиона были выставлены два сильных секрета, до 20 человек в каждом, составленные из пластунов, привычных к наблюдению за неприятелем.

По первому донесению из секретов о появлении неприятеля у вершины Городского оврага секреты были сняты и открыт сильный картечный и штуцерный огонь в указанном ими направлении, а через четверть часа пальба прекращена и снова высланы секреты. Таким образом действуя, то высылая секреты, то обращая огонь на указываемые ими пункты, мы замедляли работы неприятеля, который в продолжение всей ночи успел вывести только один короткий зигзаг от оконечности второй параллели.

Как, по мере приближения неприятельских подступов, важность ружейного огня с нашей стороны постепенно возрастала, а между тем 4-й бастион был занят на всем протяжении своем артиллериею и траверсами, то на контрэскарпе его правого фаса устроили банкет для помещения около 50 стрелков, отчасти отрывкой уступа, отчасти же присыпкой его из земли и плиты; а наверху контрэскарпа уложили земляные мешки с образованием бойниц. В случае штурма стрелки должны были немедленно отойти на правый фланг, чтобы очистить место для действия с бастиона картечью.

В продолжение бомбардирования с 5 по 18 (с 17 по 25) октября, расход зарядов с нашей стороны простирался до 125 тыс. (более 20 тыс. пудов пороха). Опасаясь, чтобы при такой огромной растрате зарядов не истощились вскоре боевые запасы, находившиеся в Севастополе, князь Меншиков приказал для обсуждения этого важного вопроса составить особый совет, который счел нужным сделать распоряжение о всевозможном сбережении зарядов на батареях и принять меры для немедленной доставки в Севастополь пороха из ближайших складов.

Тогда же последовало приказание главнокомандующего — перевести больных и раненых из помещений, подверженных неприятельским выстрелам, в более безопасные места; впоследствии же больных стали перевозить на Северную сторону. Весьма большую пользу в гигиеническом отношении принесло распоряжение князя Меншикова — выдавать войскам Севастопольского гарнизона ежедневно по фунту мяса и по две чарки водки.

Эта мера имела большое влияние на поддержание бодрости и здоровья наших солдат при тех чрезвычайных трудах, которые они должны были переносить, работая денно и нощно на оборонительной линии.

Император Николай, по получении первого донесения о бомбардировании Севастополя, писал князю Меншикову:

«Сейчас получил твои два донесения, любезный Меншиков, от 5-го и 6-го чисел. Слава Богу, слава героям, защитникам Севастополя! Первое покушение отбито со славой; будем надеяться на милость Божию и впредь. Благодарю всех и каждого за то, что мое доверие оправдывают. Мне ли не знать, что́ могут наши молодцы?

Сухопутные и морские соперники в верности долгу, в христианской храбрости и в геройстве! Так искони было, так искони будет! Передай мои слова с моей благодарностью, могу сказать, отцовскою, потому что их всех люблю как дорогих родных детей. Славная смерть нашего любезного, почтенного Корнилова меня глубоко огорчила; мир праху его! Вели положить рядом с незабвенным Лазаревым. Когда доживем до спокойных времен, поставим памятник на месте, где убит, и бастион называть по нем…

Чисто непонятно мне, как батарея № 10 могла уцелеть. Думаю, что командир ее заслужил Георгия 4-го. Вели собрать при досуге думу и определи, кому справедливо дать; прислуге этой батареи дай по 3 рубля на человека, а прочим всем в деле бывшим по 2 р. Да сверх тобой данных крестов нижним чинам, дай еще от меня по пяти на батарею.

Бог с вами, да хранит вас Господь и да даст православным победу над врагами. Навеки твой искренно доброжелательный».

Несколько дней спустя, государь писал князю Меншикову:

«Донесение твое от 11-го числа, любезный Меншиков, получил сегодня вечером. Геройская оборона, столь успешно продолжающаяся, и частные случаи молодечества изумительного меня восхищают; тем было бы мне горестнее, ежели б все эти примерные усилия несравненных наших войск должны были кончиться тем, чтоб мы бросили Севастополь, перейдя на Северную сторону.

Когда дойдут 10-я и 11-я дивизии, надеюсь, что ты во всяком случае найдешь возможность нанести удар неприятелю, чтобы поддержать честь оружия нашего… Благодарю всех и каждого за их богатырский дух, за их верную службу, и скажи всем, что одного жалею, что я не с вами; зато дети мои[125] среди вас будут. Обнимаю от души».

На следующий день государь писал князю М. Д. Горчакову:

«Вчера вечером получил донесение Меншикова, от 11-го числа. Бомбардировка продолжалась и усиливалась, но мужественная богатырская защита не слабела, кроме неизбежной ежедневной убыли храбрых защитников. Меншиков не ручался, но и не отчаивался продлить оборону до прибытия 10-й и 11-й дивизий. Дай Бог! Грустно несказанно будет мне, ежели столько подвигов геройского мужества, безусловной преданности и верности долгу пропало бы даром! Страшно подумать, но ко всему надо быть готову и покориться воле Божией».

Государь, желая почтить память генерал-адъютанта Корнилова, повелел воздвигнуть памятник ему на том месте, где он погиб славною смертью, назвать бастион, где он убит, по его имени, вдове его производить пенсию по пяти тысяч руб-лей, независимо от следующей из Инвалидного комитета, и уплатить оставшиеся по нем долги на сумму до 27 000 рублей.

Тогда же последовал на имя вдовы вице-адмирала Корнилова следующий высочайший рескрипт: «Елисавета Васильевна! Славная смерть вашего мужа лишила наш флот одного из отличнейших адмиралов, а меня одного из моих любимейших сотрудников, которому я предназначал продолжать полезные труды Михаила Петровича Лазарева.

Глубоко сочувствуя скорби всего флота и вашей горести, я не могу более почтить память покойного, как повторив с уважением последние слова его. Он говорил: “Я счастлив, что умираю за Отечество”. Россия не забудет этих слов, и детям вашим переходит имя, почтенное в истории русского флота. Пребываю к вам навсегда благосклонным».

Вслед затем последовал другой высочайший рескрипт — о принятии вдовы Корнилова в число кавалерственных дам ордена Св. Великомученицы Екатерины второй степени.

В высочайшем приказе 12 октября было сказано: «Государь император, получив от генерал-адъютанта князя Меншикова донесение о непоколебимом мужестве, примерной стойкости и достохвальном самоотвержении, оказанных всеми морскими и сухопутными войсками, составлявшими гарнизон Севастополя во время бомбардирования этого города англо-французами 5-го и 6-го числа сего октября, объявляет искреннюю душевную признательность всем чинам означенных войск, от генерала до рядового, за блистательный их подвиг, коим они вполне оправдали высочайшее доверие к ним его величества.

Государь император изволит оставаться в убеждении, что они и впредь не перестанут отличать себя доблестною храбростью и всеми достоинствами, одушевляющими истинных сынов России».

Из дневника М. Ф. Рейнеке с текстом его письма к П. С. Нахимову[126]

19 октября 1854 г.

…Вести из Севастополя сильно беспокоят меня — не столько опасным положением города, которое при помощи Божьей может поправиться, сколько твоя отчаянная отвага. Слышу, что ты разъезжаешь на коне по всей оборонительной линии, и единственно тобою поддерживается порядок и дух войск, не только матросов, но и солдат. С твоим именем и при твоих понятиях об обязанностях начальника иначе и быть не может.

Но для чего без нужды пускаться в самые опасные места и подвергать себя убийственному огню? К чему искать смерти? Рассуди хладнокровно и увидишь, что эта отвага для главного действующего лица не только бесполезна, но даже вредна и опасна общему делу: тебя убьют, и дух чинов, имеющих доверие и надежду единственно к тебе, упадет. Хорошо еще, если найдется человек, который не допустит пасть духу войска до отчаяния и сумеет возбудить в них за потерю любимого начальника месть к врагам. Но есть ли такой человек при тебе?

Для этого нужно и личное его уважение, и любовь к тебе, и бескорыстное сознание перед войском, что потеря невознаградима. Но такого бескорыстия я не полагаю в старших сподвижниках твоих[127]. Думаю даже, что в случае смерти, которую ты так ищешь, самый поступок этот перетолкуют иначе: что ты, впадши в отчаяние, не смог перенести угрожающего несчастья, и, пожалуй, еще хуже, — что ты из тщеславия только искал этой смерти, чтобы быть погребенным с М[ихаилом] П[етровичем] и В[ладимиром] А[лексеевичем]?

И поверь, что такие толки найдут верящих.

Ради Бога, мой добрый друг, береги себя для общей пользы! Только ты еще можешь поправить или хоть поддержать дела Севастополя. Да, если взглянешь на это как христианин, то не малодушие [ли] бояться пережить или быть свидетелем падения города, хотя оно, конечно, и весьма скорбное унижение для Отчизны, не похоже ли это на самоубийство, не грех ли это?..

Из дневника лейтенанта Л. А. Ухтомского о деятельности П. С. Нахимова

Октябрь 1854 г.

…Разбирая службу Нахимова, видим столько постоянной ревности к службе, столько участия к подчиненным, не говоря уже об его прекрасных душевных качествах. Некоторые обвиняют Нахимова в односторонности, но мне кажется, что это несправедливо. Конечно, никто не станет восставать против его морских познаний; Синопское дело и два приказа по эскадре до сражения и после оного доставили Нахимову лучшие страницы в истории русского флота.

Соображая все это, мне кажется, что он мог бы быть хорошим командиром Черноморского флота. Напротив, у него отняли всякую власть. Я помню, летом 1854 г. я съехал с фрегата на Графскую пристань и увидал Пав[ла] Степановича] с трубою. По черноморскому обычаю, я поздоровался с адмиралом, приподняв фуражку. «Здравствуйте, г. Ухтомский, — сказал адмирал, идя своею скорою походкою. — Вот наблюдаю… как ваш отряд вошел на рейд и как становится на якорь, сам же сижу на берегу без дела, точно курица, которая вывела утят», — добавил адмирал с горечью.

Должно быть, старику было горько, когда он решился высказать это мне, молодому офицеру.

Сын гусарского офицера, Леонид Алексеевич Ухтомский (1829–1909) в тринадцать лет был определен в Морской кадетский корпус. В 1847 г. произведен в мичманы, служил в 44-м флотском экипаже. Принимал участие в Крымской войне, в начале 1855 г. назначен адъютантом П. С. Нахимова.

Впоследствии служил в Балтийском флоте, был командиром Архангельского порта, после переведен на Каспий, на должность командира порта Баку. Вышел в отставку в 1889 г. в звании вице-адмирала. Современники характеризовали Леонида Алексеевича как «безукоризненно честного, идеально благородного, скромного до детскости, застенчивого, всегда готового помочь ближнему, рыцаря данного слова».

Л. А. Ухтомский обладал незаурядным литературным талантом, опубликовал множество статей и очерков. Много писал и о П. С. Нахимове, свидетелем гибели которого он был.

Матросы очень любили Нахимова, несмотря на его строгость по службе, и не иначе называли его, как «наш старик Павел Степанович». Во время обороны Севастополя адмирал вел себя как настоящий герой; он был везде, где видел опасность. Нисколько не думая о своей жизни, объезжал батареи, ободряя людей своим присутствием. В это время к нему обращались за помощью, как к человеку, сильному своим моральным влиянием.

После 15 октября все обращались к нему с просьбою съездить на батарею № 10, на Константиновскую крепость и на другие. На днях он был и у нас, на Малаховом кургане, лошадей оставил около нашего вала и пошел на гору, взяв меня в провожатые.

Посетив Истомина и осмотрев бастион, адмирал отправился в город. Я последовал за ним, так как мне нужно было ехать в госпиталь навестить раненых нашей команды.

«И прекрасно, — сказал адмирал, — идемте вместе». Дорогою он жаловался на беспорядок, существующий в администрации гарнизона. «Вчера один солдат, — продолжал адмирал, — остановил меня на улице и упал на колени, прося защиты против начальства, которое его обижает. Да разве я дивизионный генерал! Сегодня утром на 3-м бастионе подошли ко мне несколько человек арестантов, жалуясь, что им не дают следуемой морской провизии; и это не мое дело, — заключил Нахимов, — это дело командира порта».

«Вы, г. Ухтомский, идете в госпиталь? И прекрасно, мне тоже нужно туда».

Нужно заметить, что Нахимов почти каждый день обходил госпиталь (или бывший Морской клуб). Он входил в нужды раненых, за всем следил сам, не жалея ни трудов, ни денег для облегчения участи несчастных. В первые же дни бомбардировки операционные залы представляли огромный театр резни; отнимались руки, ноги, вынимались пули, осколки и проч. Медики работали день и ночь и едва успевали подавать необходимые пособия.

Мы проходили между рядами кроватей вслед за Нахимовым. «Ваше превосходительство!» — закричал один раненый. Адмирал остановился и стал расспрашивать, кто это лежит. Ему назвали матроса, прибавив, что его сильно обожгло пороховым взрывом на 3-м бастионе. «Вы меня не узнаете?» — продолжал раненый. «Нет, не знаю, — отвечал адмирал. «Я фор-марсовой с корабля “Двенадцать апостолов”. Вот третий день лежу. Явите Божескую милость, позвольте на батарею!» — «Как же ты пойдешь в таком виде?» — заметил ему адмирал.

«Уж как-нибудь пойду; только позвольте!» — упрашивал настойчиво раненый. Спросив медика о состоянии здоровья больного, адмирал отправил его на бастион, однако с маскою на лице. Обойдя раненых, мы перешли в операционную залу и, между прочим, остановились около матроса, которому отнимали ногу.

Раненый терпеливо переносил операцию. Но, увидав адмирала, обратился к нему. «Ваше пр-во, а ведь это они нам за Синоп отплачивают!» — «Правда, братец, за Синоп», — отвечал адмирал. «Ну, уж и задал же я им Синоп!..» — отвечал матрос, сжимая кулак. Нахимов невольно вздохнул, и мы пошли дальше.

И знаете ли, при слове Синоп мне стало больно за Нахимова и вспомнился следующий случай. Во время Синопского дела я был на Сухумской эскадре и в начале декабря 1853 г. на шхуне «Смелая» возвратился в Севастополь. Конечно, все мы очень сожалели, что не имели счастия быть в Синопе, и с жадностью ловили все подробности и последствия этого дела.

Очевидцы рассказывали нам о сражении, о торжественном возвращении флота на Севастопольский рейд и проч., и при каждом рассказе Нахимов оказывался действительно бравым и распорядительным адмиралом, и все мы превозносили его донельзя.

B первый свободный день я отправился к Нахимову по праву знакомого. Он был очень любезен, жалел, что меня не было в Синопском отряде, и невольно увлекся, рассказывая о Синопе. «Только ужасно то, г. Ухтомский, — сказал адмирал, — что эта победа подвинет против нас войну, ибо англичане увидят, что мы им действительно опасны на море, и поверьте, они употребят все усилия, чтобы уничтожить Черноморский флот».

По изменившемуся звуку голоса адмирала и по выражению глаз несомненно было то, что Нахимов как бы винил себя в том, что он навлек или ускорил будущие бедствия войны.

И теперь, во время разгара Севастопольской битвы, простой матрос напоминает адмиралу о том, что, может, давно терзает его!

В настоящее время, когда имя Нахимова известно всем, его просили позволения снять с себя портрет, но он отказал решительно. «Помилуйте, это с чего-с! — горячился адмирал, — мы всем этим обязаны Мих[аилу] Петровичу, а не мне-с». Нужно заметить, что Нахимов очень любил и уважал покойного М. П. Лазарева.

Из всего сказанного видно, как высоко ставило Нахимова общественное мнение. Все мы, петербургские аристократы, приезжавшие в Севастополь за наградами, говорили, что Нахимов больше всех обратил их внимание, а почему он не имел назначения, которое бы этому соответствовало, отвечать не умею.

Мало того, в первые дни обороны от Нахимова была отнята всякая власть. Станюкович, назначенный вместо покойного Корнилова, прямо сказал Павлу Степановичу, чтобы он ни во что не смел вмешиваться…

…23-е октября.

Пасмурно и продолжительный дождь. Выстрелы редки. Всю ночь наши войска двигаются к Инкерману. С рассветом начнем дело.

Сегодня вечером г[енерал]-л[ейтенант] Даненберг встретился с Нахимовым у генерала Моллера. И когда Нахимов возвращался домой, то его догоняет Даненберг и начинает извиняться. «В чем-с?» — перебил его адмирал с удивлением. «В том, ваше превосходительство, что я еще не был у вас с визитом». — «Ну-с, — заметил Нахимов, рассердившись, — я вам должен сказать, что завтрашний день не будет никакого толку, потому что корпусный командир перед делом заботится о визитах, прощайте-с».

…На днях получена из С.-Петербурга просьба доставить материалы для биографии Нахимова. Что же, мы можем сообщить анекдоты. Нельзя же написать, что Нахимов неотступно просил кн. Меншикова о том, чтобы поставить башню в Камышевую бухту. Нельзя также написать, что Нахимов умолял Корнилова донести государю, что при первой опасности кн. Меншиков не может собрать 60 т. войска, как это было донесено государю. Корнилов, по званию ген[ерал]-ад[ъютанта], имел право донести, но не решился, хотя Нахимов тоже предлагал свою подпись…

Письмо П. С. Нахимова Н. Ф. Метлину о снабжении Севастопольского гарнизона провиантом и положении в Севастополе

8 ноября 1854 г., г. Севастополь

По получении письма вашего, любезный друг Николай Федорович, я отправился к Станюковичу — объяснил ему все дело и просил взять против этого свои меры — а именно, во-первых, строго поверить, действительно ли провиантская часть довольствуется 10 тыс. порций, истребовав для сего от дистанционных начальников число всех людей, находящихся на батареях и в прикрытии; во-вторых, чтобы убавили винную порцию и производили бы двойную только в крайности; в-третьих, понудили бы крайне неисправного подрядчика свежего мяса Диковского, которого счеты со многими здесь лицами, мне кажется, очень нечисты.

Первое он исполнил, т. е. требует от дистанц[ионных] начальн[иков] числительность довольствующихся провизией; о втором по совещанию с кн. Менш[иковым] подал ему докладную записку, чтоб доставляли водку из Симферополя — водка в Симферополе действительно есть, но как доставить ее в Севастополь, я не знаю и не думаю, чтобы была возможность без вашего содействия.

А о мясе Станюк[ович] объявил мне, что Диковский, получивши от вас деньги, утверждает, что до декабря месяца он готов довольствовать команды свежим мясом, хоть по два фунта в день на человека — не верю я и этому и повторяю еще раз, что тут есть, несмотря на наше бедственное положение, какие-то грязные расчеты.

Выпускник Морского кадетского корпуса Николай Федорович Метлин (1804–1884) получил боевое крещение в войне против Турции в 1828–1829 гг., служа под началом М. П. Лазарева.

В 1838 г. во время крейсерства у побережья Кавказа был начальником штаба эскадры Лазарева, с 1841 по 1849 г. командовал кораблем «Гавриил», который считался одним из лучших кораблей Черноморского флота. Благодаря своей репутации неподкупного и честного офицера, в 1851 г. назначен обер-интендантом Черноморского флота и портов. Во многом благодаря Метлину, его энергии, Черноморский флот и Севастополь обязаны тем, что боеприпасов, продовольствия и материалов хватило на продолжавшуюся почти год осаду. После начала Крымской войны Николай Федорович рвался в осажденный Севастополь, однако, считаясь «незаменимым», был оставлен в своей должности. Одновременно он исполнял обязанности начальника штаба флота.

В 1857–1860 гг. Н. Ф. Метлин был главой Морского министерства Российской империи, под его руководством проведен ряд важнейших реформ.

Вы, верно, предполагаете, что я имею какое-либо влияние на управление Севастополя. Напротив: менее, нежели кто-нибудь. Станюкович в большой дружбе с Камовским, советуется с ним обо всем, на каждом шагу поперечит мне и как будто боится, чтоб не отнеслось чего-нибудь ко мне.

Зная меня хорошо, вы, конечно, поймете, что я говорю это не из желания властвовать или управлять. Князь заперся на Северной стороне, ни во что не входит, и к нему нет никому доступа, а между прочим, по всему управлению, в особенности по городу и войскам, страшный хаос. Да простит Всевышний, если может, тому или тем, кто поставил нас в такое безвыходное положение.

У четвертого бастиона, т. е. на бульваре, неприятельские траншеи от нашего укрепления в 85 саженях. Против Малахова кургана неприятель быстро двигает свои траншеи вперед, цепь его стрелков расположена близ хутора 42-го экипажа, через несколько дней он поставит свои батареи на высотах Килен-балки, и тогда ни на рейде, ни на Северной стороне не будет житья.

Теперь мы начинаем укреплять Северную сторону против Южной и ставим батареи у каждого маяка в 12 орудий большого калибра, а на высотах Голландии в 20 [орудий], если только лесу хватит на платформы. Войск у нас немало, положительно говорят, что в Севаст[ополе] и окрестностях с флотскими экипажами 100 тыс[яч]. Бог знает, чего еще ожидают и отчего мы не действуем наступательно. Вы, верно, знаете о несчастной попытке наших войск 24-го числа, но, конечно, не знаете, что вместо гнилой «Силистрии», которую размыло крепким SW, утоплен «Гавриил». Вот до чего мы дожили.

Благодарю вас, любезный друг, за участие обо мне[128]. Право, на моем месте всякий делал бы то же. Хожу же я по батареям в сюртуке и эполетах потому, что, мне кажется, морской офицер должен быть до последней минуты пристойно одет, да как-то это дает мне больше влияния не только на наших, но и на солдат.

Право, мне кажется, некоторые из наших засмеются, а других даже до сердца тронет, если увидят меня в солдатской шинели.

Еще раз повторяю вам, что по управлению Севастополем я не имею никакого влияния.

Прощайте, любезный друг. Хотелось многое высказать, да, право, нет времени. Сейчас возвратился с линии — ведь там запрещено стрелять по неимению пороха!

Весь ваш П. Нахимов

Из рассказа А. В. Новосильцева об отношении П. С. Нахимова к злоупотреблениям в армии в начале обороны Севастополя[129]

…В начале обороны начальником гарнизона был начальник 13-й пехотной дивизии[130] ген[ерал] Моллер, личность безличная. Сухопутные солдаты чуть ли не ежедневно приходили жаловаться Нахимову (таково уже в то время было его нравственное значение) на те злоупотребления в материальном относительно них отношении, которые так распространены были среди начальствующих лиц нашей армии того времени. Нахимов, разумеется, помочь горю — вмешиваться в чужое дело — не мог.

Однажды Нахимов и Моллер шли в шлюпке по рейду; в шлюпке находился и Новосильцев. Приставая к Графской пристани, встретились с пристававшим к ней же флигель-адъютантом, который, встав, сказал Нахимову, что государь император повелел ему передать Нахимову поклон и справиться о здоровье. Поблагодарив флигель-адъютанта за сообщение высокой милости, Нахимов обратился к Моллеру со следующими словами:

«Вот видите ли, в. пр-во, государь император оказывает нам великую честь: спрашивает о здоровье-с. А нам с вами линьков-с надо, в. пр-во, линьков-с».

Этим выразился протест Нахимова против безобразий, творимых в сухопутном ведомстве…

Предписание П. С. Нахимова командиру парохода «Владимир» капитану 2-го ранга Г. И. Бутакову о проведении вылазки против англо-французских пароходов

23 ноября 1854 г., Севастопольский рейд

Союзные неприятельские флоты расположились в виду нашего Севастополя, как в своем порте. Для наблюдения за движениями на рейде они не удостаивают нас даже фрегатом. Вот уже несколько дней небольшой железный пароход безнаказанно следит за нами, оставаясь на якоре и без паров почти на расстоянии пушечного выстрела от наших батарей. Такое неуважение к нам требует урока.

Получив на это разрешение е. с-ти г. главнокомандующего, я избираю ваш превосходный «Владимир» и «Херсонес» напомнить им необходимость осторожности в военное время. Поручая эти суда в ваше распоряжение, я предлагаю вам, выйдя из Севастополя, атаковать неприятельский пароход, стоящий на фарватере, и уничтожить его или завладеть им. В случае же появления превосходных сил возвратиться, не подвергаясь неравному бою.

Я вполне уверен, что ваши опытность и благоразумная распорядительность докажут неприятелям, что дело с Черноморским флотом у них еще не кончено, и что победы на море мы не забыли[131].

Вице-адмирал Нахимов

Рапорт П. С. Нахимова М. Н. Станюковичу о вылазке пароходов «Владимир» и «Херсонес»

24 ноября 1854 г.

Вследствие разрешения е. с-ти кн. Александра Сергеевича Меншикова сего дня в один час пополудни я отделил от вверенной мне эскадры пароходы «Владимир» и «Херсонес». Поручив их в ведение командира первого из них капитана 2 ранга Бутакова, я предписал ему атаковать железный винтовой пароход, стоявший на фарватере против Песочной бухты для наблюдения за движениями наших судов на рейде. Капитан 2 ранга Бутаков взял на себя атаку этого парохода, предоставив командиру парохода «Херсонес» капитан-лейтенанту Рудневу наблюдение и действие по Стрелецкой бухте, где в глубине залива стояли на швартовах два неприятельских парохода.

Выбежав из-за бонов, «Владимир» полным ходом следовал к своему противнику, на пути приветствовал несколькими меткими выстрелами неприятельский лагерь, расположенный по восточному склону Стрелецкой бухты, и пароходы, в ней находившиеся.

Заметив намерение «Владимира», винтовой пароход сделал сигнал флоту и спешил поднять пары; бросив несколько неудачных ядер по «Владимиру», он выпустил цепь, торопясь укрыться под выстрелами кораблей, расположенных у Камышевой бухты; «Владимир» преследовал его за Песочную бухту, действуя по нем двумя носовыми орудиями.

Видя безуспешность погони и уже почти под выстрелами кораблей, он положил лево руля и продолжал огонь по бежавшему всеми орудиями левого борта до тех пор, покуда выстрелы его были действительны; тогда, поворотив к Стрелецкой бухте, «Владимир» присоединился к «Херсонесу», с живостью бросавшему бомбы по лагерю и пароходам; чтобы не помешать выстрелам «Владимира», идя контра-галсом, «Херсонес» также поворотил и продолжал действие с правой стороны так же, как и первый.

Быстрый и меткий огонь двух пароходов произвел большое смятение как на берегу, так и в бухте, отчего выстрелы неприятельских пароходов и нескольких полевых орудий, выдвинутых ими к берегу, были недействительны. На одном из первых[132] показавшийся из-под палубы в большом количестве пар дает право заключить, что у него был пробит паровой котел.

Между тем, еще по первому сигналу винтового беглеца все паровые суда флота, не исключая даже кораблей, задымились; бывшие же незадолго пред тем в движении два английских парохода, а за ними и один французский под вице-адмиральским флагом вскоре стали приближаться к нашим пароходам; в то же время пароход, находившийся у р[еки] Качи для работ у выброшенных судов, снялся с якоря, а потому, чтобы не быть атакованными превосходным неприятелем, пароходы наши начали подвигаться к Севастополю.

Передовой английский пароход, приблизясь, открыл огонь; ядра его, ложась между нашими пароходами, не причиняли никакого вреда. «Владимир», следуя в кильватер «Херсонеса», отстреливался из кормовых орудий.

Убитых и раненых на наших пароходах нет; на «Владимире» неприятельское ядро попало в фок-мачту у чиксы, отбив 1/6 диаметра мачты, причем перебило несколько снастей.

Присутствие английской эскадры у Качи, а французской у Камышевой бухты вселило самоуверенность о безнаказанности позиции винтового парохода в виду нашего разруженного[133] флота. Молодецкая вылазка наших пароходов напомнила неприятелям, что суда наши, хотя разрушены, но по первому приказу закипят жизнью, что, метко стреляя на бастионах, мы не отвыкли от стрельбы на качке, что, составляя стройные батальоны для защиты Севастополя, мы ждем только случая показать, как твердо помним уроки покойного адмирала Лазарева, и что каждый из нас жаждет доказать, как государь справедлив, почтив память Корнилова.

Вице-адмирал Нахимов

Из рапорта А. С. Меншикова великому князю Константину Николаевичу о награждении П. С. Нахимова орденом Белого Орла

31 декабря 1854 г., у Северного укрепления Севастополя

…В[ице]-ад[мирал] Нахимов, командуя эскадрою судов на рейде и в гавани, заведует также всеми морскими чинами, служащими на батареях и бастионах и храбро и упорно защищающими Севастополь.

Распорядительно и всегда лично наблюдая за своевременным их снабжением всеми материальными к защите средствами, он, сверх того, одушевлял войска непрестанным своим присутствием всюду, где опасность, подавая собою пример мужественного хладнокровия при исполнении священного долга.

Такое достохвальное служение в[ице]-ад[мирала] Нахимова, который, несмотря на контузию и легкую рану, не переставал разделять труды других неутомимых своих сослуживцев, обязывает меня ходатайствовать ему всемилостивейшей награды орденом Белого Орла.

Независимо от Георгия 2 ст[епени] старший орден у сего адмирала — Св. Владимир 2 ст[епени]…

Кн. Меншиков

Резолюция Николая I: «Дать».

Приказ А. С. Меншикова о назначении П. С. Нахимова помощником начальника Севастопольского гарнизона

1 февраля 1855 г.

Командующий эскадрой судов Черноморского флота вице— адмирал Нахимов назначается помощником к генерал-адъютанту барону Остен-Сакену по званию начальника Севастопольского гарнизона.

О чем по вверенным мне войскам объявляю.

Генерал-адъютант кн. Меншиков

Докладная записка П. С. Нахимова А. С. Меншикову о дополнительных мерах по усилению обороны Севастополя с моря

3 февраля 1855 г.

В докладной записке от 30-го числа за № 5[134] я имел честь изложить в. с-ти свое мнение о мерах, которые до принятия более действительных, если не обезопасят Севастополь и флот, то, по крайней мере, усилят небольшие средства нашей внутренней обороны.

Одобрение, которым вы меня удостоили, налагает на меня обязанность подробно представить в. с-ти положение, в котором флот наш будет теперь находиться.

Громадные усилия союзников, употребленные противу Севастополя, бесспорно могли быть удерживаемы до сих пор только при содействии средств, разрушивших Черноморский флот; первый период бомбардирования кончается, — средства наши наполовину уже истощились. Тяжкий удар, нанесенный в таком положении, что не можем быть страшны на море, по крайней мере, в продолжение нескольких лет; приложение винтового двигателя окончательно решает вопрос о нашем настоящем ничтожестве на Черном море. Итак, нам остается одно будущее, которое может существовать только в Севастополе; враги наши знают цену этому пункту и употребят все усилия, чтобы завладеть им.

По мнению моему, они могут достигнуть этого двумя путями: отбросив армию от сообщений с городом или атакою с рейда.

Расстроить армию на крепких позициях, которыми она владеет, дело весьма сомнительное и может окончиться совершенным поражением их собственной [армии]; последствия этого поражения угадать не трудно.

Внимательно следя за каждым нашим движением на рейде, они, конечно, знают не хуже нашего счет орудий, свезенных нами с флота и вновь поставленных на три корабля; и потому, чтобы решиться на атаку с рейда, нужна только уверенность в свободном проходе через затопленные нами корабли.

Пятнадцать, двадцать минут под огнем наших батарей, который за дымом, вероятно, не будет должным образом направлен; потом ничтожная преграда из трех кораблей, не вполне вооруженных, с прислугою, набранною наскоро из разных команд и неприобученной к действию; вот препятствия, за вероятным преодолением которых останутся несколько полевых орудий и три-четыре батареи, раскинутые на огромном пространстве и не представляющие никакого сосредоточенного действия.

Батареи, расположенные на высотах, если и будут беспокоить неприятеля в глубине бухты, то, конечно, не настолько, чтоб принудить прекратить действие в тыл наших атакованных бастионов и по не прикрытому с этой стороны ничем гарнизону. Двенадцать-пятнадцать кораблей и несколько пароходов составят число судов, превышающее число орудий, на них направленных.

Расстройство, которое при этом понесет гарнизон, дает неисчислимые выгоды неприятелю при штурме, который, вероятно, затем последует. Возможна ли при этом надежда на успешное сопротивление?

Положим даже, что полный успех увенчает наши усилия, потеря неприятеля нисколько не решает участи экспедиции; после такой почти невероятной для нас удачи положение неприятеля не сделается нисколько хуже нынешнего, — у него останутся те же средства для береговых операций; а Черноморский флот окончательно не будет существовать; корабли, расположенные на позиции, выдержав, как я уже сказал, самый удачный бой, вероятно, не будут в состоянии принять участие в нынешней войне до ее окончания; остальные же затем суда, как совершенно беззащитные, будут разрушены или сожжены.

Предполагая удачу, естественно, надо взять и другую сторону: если неприятельские корабли утвердятся на рейде, то, кроме того, что мы потеряем Севастополь и флот, мы лишимся всякой надежды в будущем; имея Севастополь, мы будем иметь и флот; однажды же отданный — отнять без содействия флота невозможно, а без Севастополя нельзя иметь флота на Черном море; аксиома эта ясно доказывает необходимость решиться на всякие меры, чтобы заградить вход неприятельским судам на рейд и тем спасти Севастополь.

Прибавлю ко всему сказанному, что потеря Севастопольского гарнизона — естественное следствие появления неприятеля на рейде, лишит армию весьма значительной части необходимых и прекрасных войск, а флот — огромной массы сословия, которое развивалось в продолжение полутора века.

Может быть, в. с-ть найдете в этом изложении односторонний взгляд моряка, но, тем не менее, я уверен, что вы отдадите справедливость прямодушию, с которым оно писано; конечно, только полное и глубокое убеждение заставило меня возвысить свой голос перед в. с-тью, — не мне решать вопросы столь сложные.

Но если вы найдете хотя немного истины во всем, мною сказанном, то для собственного вашего спокойствия позвольте обсудить его в военном совете. Этим средством вы положите конец опасениям тех, кому известно настоящее положение затопленных кораблей, или, в противном случае, решитесь без душевного беспокойства на меры, указываемые необходимостью.

Чрезвычайные обстоятельства, в которых мы находимся, послужат мне оправданием перед в. с-тью в настоящем моем поступке.

Вице-адмирал Нахимов 1-й

Приказ П. С. Нахимова о вступлении в командование гарнизоном Севастополя

№ 48 21 февраля 1855 г.

На основании приказа командующего военно-сухопутными и морскими силами в Крыму господина генерал-адъютанта бар. Остен-Сакена, от 18 февраля за № 57, вступив в командование гарнизоном Севастополя, объявляю об этом по войскам гарнизона.

Вице-адмирал Нахимов

Приказ П. С. Нахимова о вступлении его в должность командира Севастопольского порта и военного губернатора

№ 216 25 февраля 1855 г.

По воле г. начальника Главного морского штаба е. и. в., сообщенной мне в отношении за болезнью главнокомандующего военно-сухопутными и морскими силами в Крыму[135], г. генерал-адъютанта бар. Остен-Сакена № 2536, я сего числа вступил в отправление должностей командира порта и военного губернатора г. Севастополя.

О чем по Севастопольскому порту объявляю.

Вице-адмирал Нахимов

Приказание П. С. Нахимова об усилении медицинского наблюдения за личным составом

№ 60 25 февраля 1855 г.

Г. командующий гарнизоном, осматривая отделения оборонительной линии, заметил, что, кроме 4-го отделения, в прочих на линии чины не осматриваются медиками, чрез что допускается развиваться болезням, в особенности чесотке и цинге, почему просит гг. начальников отделений оборонительной линии принять строгие меры, чтобы нижние чины были непременно осматриваемы, как можно чаще, медиками и не менее двух раз в неделю, для чего могут быть назначаемы медики — на 1-е отделение от Волынского егерского полка и Минского пехотного полка, на 2-е отделение от Тобольского пехотного и Томского егерского полков и флотского ведомства, а на 3-е отделение от Охотского егерского полка и морского ведомства.

Рапорт Д. Е. Остен-Сакена великому князю Константину Николаевичу с ходатайством о производстве П. С. Нахимова в адмиралы

25 февраля 1855 г.

Вице-адмирал Нахимов во все время 165-дневной осады Севастополя, сначала не принадлежа к ее обороне, потом с 28 ноября в качестве помощника и замещения меня в случае смерти или раны, чрезвычайно способствовал успешной обороне Севастополя: блистательною неустрашимостью, влиянием на войска, приобретенною любовию и уважением, неусыпною деятельностью, доходящею до того, что непрестанным осмотром бастионов, редутов, батарей и траншей ему известно направление орудий в каждой амбразуре.

Вице-адмирал Нахимов имеет неисчислимые заслуги.

Производство вице-адмирала Нахимова в следующий чин, о чем я считаю священным долгом испрашивать ходатайства в. и. в-ва, порадовало бы морские и сухопутные войска и принесло бы существенную пользу общему делу и службе государя императора.

Генерал-адъютант бар. Остен-Сакен

Помета в. кн. Константина Николаевича: «Высочайше повелено в приказ к Пасхе внести, что вице-адмирал Нахимов производится в адмиралы».

Константин

Приказ П. С. Нахимова по Севастопольскому гарнизону о необходимости беречь личный состав батарей во время бомбардировок

№ 54 2 марта 1855 г.

Усилия, употребленные неприятелем противу Севастополя 5 октября и в последующие за тем дни, дают основательный повод думать, что, решившись продолжать осаду, враги наши рассчитывают на средства еще более громадные; но теперь шестимесячные труды по укреплению Севастополя приходят к концу; средства обороны нашей почти утроились; и потому кто из нас, верующих в правосудие Божие, усомнится в торжестве над дерзкими помыслами неприятеля?

Но разрушить их при большей потере со своей стороны не есть еще полное торжество, и потому-то я считаю долгом напомнить всем начальникам священную обязанность, на них лежащую, а именно: предварительно озаботиться, чтобы при открытии огня с неприятельских батарей не было ни одного лишнего человека не только в открытых местах и без дела, но даже прислуга у орудий и число людей для неразлучных с боем работ было ограничено крайней необходимостью.

Заботливый офицер, пользуясь обстоятельствами, всегда отыщет средство сделать экономию в людях и тем уменьшить число подвергающихся опасности. Любопытство, свойственное отваге, одушевляющей доблестный гарнизон Севастополя, в особенности не должно быть допущено частными начальниками; пусть каждый будет уверен в результате боя и спокойно остается на указанном ему месте; это в особенности относится к гг. офицерам.

Я надеюсь, что гг. дистанционные и отдельные начальники войск обратят полное внимание на этот предмет и разделят своих офицеров на очереди, приказав свободным находиться под блиндажами и в закрытых местах; при этом прошу внушить им, что жизнь каждого из них принадлежит Отечеству и что не удальство, а только истинная храбрость приносят пользу ему и честь умеющему отличить ее в своих поступках от первого.

Пользуюсь этим случаем, чтобы еще раз повторить запрещение частой пальбы; кроме неверности выстрелов, естественного следствия торопливости, трата пороха и снарядов составляет такой важный предмет, что никакая храбрость, никакая заслуга не должны оправдать офицера, допустившего ее. Заботливость о сохранении города, вверенного государем нашей чести, пусть будет ручательством за меткость и хладнокровие наших молодцов артиллеристов.

Приказ сей прошу гг. дистанционных и отдельных начальников войск прочесть при собрании всех гг. офицеров.

Вице-адмирал Нахимов

Приказ П. С. Нахимова об усилении контроля за снабжением личного состава мясом

2 марта 1855 г.

До сведения моего дошло, что нижние чины морского ведомства по неисправности подрядчика Диковского получали мясную порцию не сполна, а вместо оной поверенные его платили им самую крайнюю цену от пуда мяса деньгами, тогда как сам подрядчик получал от казны за пуд мяса по 2 руб. 34 коп. сереб[ром]. Вследствие чего, дабы улучшить пищу нижним чинам, предоставляю командирам команд требовать от здешней обер-провиантмейстерской части за недоотпущенное подрядчиком мясо деньгами за прежнее время по означенной цене, употребляя их на зелень.

Из рапорта Б. П. Мансурова великому князю Константину Николаевичу о заботе П. С. Нахимова о раненом офицере

8 марта 1855 г.

…Вице-адмирал Нахимов поручил мне представить о положении Титова на милостивое воззрение в. в-ва и сказал при том, что все, что было бы сделано для этого офицера, было бы истинно добрым и справедливым делом, ибо он безусловно и вполне заслуживает внимание начальства, и таких людей немного.

Вследствие личного объяснения с лейтенантом Титовым я выдам ему, сколько нужно, на дорогу, но долгом считаю представить на милостивое благоусмотрение в. в-ва о предстоящей, может быть, сему офицеру необходимости лечиться за границею, он сам о пособии на сей предмет просить не хочет, потому что считает себя уже облагодетельствованным вниманием в. в-ва, поэтому не благоугодно ли будет поручить его особенному попечению новгородского губернского предводителя дворянства и Инспекторского департамента, так, чтобы впоследствии можно было предупредить могущее встретить Титова затруднение.

Лучшим доказательством достоинств сего офицера служит то, что П. С. Нахимов взял его для лечения к себе в дом только потому, что он уважал в нем особенно отличного храбреца…

Коллежский советник Б. Мансуров

Донесение П. С. Нахимова Д. Е. Остен-Сакену о смерти контр-адмирала В. И. Истомина

9 марта 1855 г.

Контр-адмирал Истомин убит неприятельским ядром на вновь воздвигнутом Камчатском люнете. Хладнокровная обдуманность при неутомимой деятельности и отеческом попечении, соединенная с блистательной храбростью и благородным возвышенным характером, — вот черты, отличавшие покойного.

Вот новая жертва, принесенная искуплению Севастополя. Качества эти, взлелеянные в нем бессмертным нашим учителем адмиралом Лазаревым, доставили ему особенное исключительное доверие и падшего героя Севастополя вице-адмирала Корнилова. Духовная связь этих трех лиц дала нам смелость, не ожидая вашего разрешения, действовать по единодушному желанию всех нас, товарищей и подчиненных убитого адмирала: обезглавленный прах его удостоен чести помещения в одном склепе с ними.

Принимая живое, горячее участие во всем, касающемся Черноморского флота, и зная лично Истомина, вы поверите скорби, удручающей Севастополь с минуты его смерти, и разрешите согласием это распоряжение.

Вице-адмирал Нахимов

Герой Севастопольской обороны Владимир Иванович Истомин родился в декабре 1809 г. в селе Ломовка Пензенской губернии. В1823 г. поступил в Морской кадетский корпус, через четыре года был выпущен в звании гардемарина. В1827 г. зачислен в экипаж линкора «Азов», участвовал в На- варинском сражении, «за отличие» произведен в мичманы. В 1830 г. переведен в Балтийский флот, служил на фрегате «Мария», затем снова вернулся на Черное море. В 1837 г. произведен в лейтенанты и назначен командиром парохода «Северная звезда», на котором в том же году Николай I совершил плавание по черноморским портам.

В 1845–1850 гг. В. И. Истомин находился в штабе наместника Кавказа М. С. Воронцова, принимал участие в операциях против горцев. В 1850 г. назначен командиром корабля «Париж», на котором участвовал в Синопском сражении. За отличные действия произведен в контр-адмиралы.

С началом обороны Севастополя В. А. Корнилов назначил Истомина начальником отделения оборонительной линии, включавшего большую часть укреплений Корабельной стороны. Как отмечали современники, В. И. Истомин, будучи одним из организаторов героической обороны Малахова кургана, проявлял большую заботу о матросах и солдатах и пользовался их любовью и уважением.

После смерти Корнилова, Истомин ни на день не покидал позиций, жил в землянке на Камчатском люнете. Здесь он и погиб 7 (19) марта 1855 г.

Письмо П. С. Нахимова контр-адмиралу К. И. Истомину[136] о гибели В. И. Истомина

9 марта 1855 г.

Любезный друг, Константин Иванович!

Общий наш друг Владимир Иванович убит неприятельским ядром. Вы знали наши с ним дружеские отношения, и потому я не стану говорить о своих чувствах и своей глубокой скорби при вести о его смерти. Спешу вам только передать об общем участии, которое возбудила во всех гибель товарища и начальника, всеми любимого.

Оборона Севастополя потеряла в нем одного из своих главных деятелей, воодушевленного постоянно благородною энергиею и геройскою решительностью; даже враги наши удивляются грозным сооружениям Корнилова бастиона и всей четвертой дистанции, на которую был избран покойный, как на пост самый важный и вначале самый слабый.

По единодушному желанию всех нас, бывших его сослуживцев, мы погребли тело его в почетной и священной могиле для черноморских моряков, в том склепе, где лежит прах незабвенного адмирала Михаила Петровича и первая, вместе высокая жертва защиты Севастополя, покойный Владимир Алексеевич. Я берег это место для себя, но решился уступить ему[137].

Извещая вас, любезный друг, об этом горестном для всех нас событии, я надеюсь, что вам будет отрадною мыслью знать наше участие и любовь к покойному Владимиру Ивановичу, который жил и умер завидною смертью героя. Три праха в склепе Владимирского собора будут служить святынею для всех настоящих и будущих моряков Черноморского флота.

Посылаю вам кусок георгиевской ленты, бывшей на шее у покойного в день его смерти, самый же крест разбит на мелкие части. Подробный отчет о его деньгах и вещах я не замедлю переслать к вам. Прощайте и не забывайте преданного и уважающего вас друга.

П. Нахимов

Отрывок из книги М. И. Богдановича «Восточная война 1853–1856 годов»

Сооружение Селенгинского и Волынского редутов и Камчатского люнета. Дело 10 (22) марта 1855 года

В начале зимы 1854/55 года перевес сил под Севастополем был на нашей стороне; но с наступлением весны положение дел изменилось: французская армия значительно усилилась; англичане успели вознаградить хотя бы отчасти понесенные ими потери; турки высадили в Крым целый корпус; сардинцы готовились принять участие в борьбе соединенных сил Западной Европы с Россией.

В конце января (10 февраля) 1855 года французская армия в числе 80 тысяч человек с 180 орудиями и 6 ракетными станками, оставаясь под начальством Канробера, была разделена на два корпуса и резерв. 1-й, осадный корпус, под командой дивизионного генерала Пелисье, назначенный для атаки на 4-й бастион, состоял из дивизий под командованием Форея, Левальяна, Патё и де Саля, в числе до 28 тыс. человек, а 2-й, наблюдательный корпус, впоследствии назначенный для атаки Малахова кургана — из дивизий Буа, Каму, Майрана и Дюлака, в числе до 37 тыс. человек, находился под командою дивизионного генерала Боске.

Резерв, под непосредственным начальством главнокомандующего, состоял из дивизий: пехотной генерала Брюне и кавалерийской Морриса, всего до 8000 человек. Впоследствии присоединилась к нему гвардейская бригада генерала Уриха. Артиллерия и парки, в числе до 4 тыс. человек; инженерный корпус до 450 человек; при штабах и интендантстве до 1500 человек. Число английских войск не превосходило 15 тысяч человек. Если присоединить к англо-французской армии до 25 тысяч турок, довольно плохих войск, оказывается, что силы союзной армии к началу февраля простирались до 120 тыс. человек.

Русская армия в Крыму имела в рядах своих также до 120 тыс. человек, но из этого числа более трети находилось в отдельных отрядах: против Евпатории, в восточной части Крыма у Керчи и близ Перекопа.

В первые месяцы осады Севастополя союзники считали атаку на укрепления Городской части главной; атаку же, веденную англичанами на 3-й бастион, — вспомогательной, и потому атака города была распространена влево, а на Малахов курган смотрели, как на пункт соседственный с 3-м бастионом, не придавая ему важного значения.

Правда, еще в декабре английский инженер-генерал Джон Бургоэн изъявил мнение, что взятие штурмом 3-го и 4-го бастионов сопряжено было с большою опасностью и потерями, которых можно было избежать, направив главную атаку на Малахов курган, господствующий над 3-м бастионом. Но чтобы привести в исполнение эту идею, необходимо было влияние генерала Ниеля, поддержанное властью Наполеона III.

Генерал Ниель на военном совете 20 января (1 февраля) 1855 года поддерживал мнение, что Малахов курган был единственным пунктом для несомненно успешной атаки, потому что, заняв его, можно было командовать всей Корабельной слободой, гаванью и сообщениями города с Северной стороной и обстреливать оборонительную линию с тыла, что неминуемо влекло за собой овладение Севастополем.

Тем не менее Ниель сознавал, что нельзя было оставить прежней атаки города и что, предприняв атаку Малахова кургана, приходилось: 1) удвоить протяжение траншей; 2) опасаться недостатка нужных материалов, и 3) отражать вылазки русских на растянутой значительно линии.

Все эти соображения обсуждались на совете, и на следующий день главнокомандующий решился отрыть траншеи против Малахова кургана; но как артиллерийские генералы, по-видимому, не разделяли мнения инженеров и надеялись вернее достигнуть цели, продолжая работы против 3-го бастиона, то на первый раз атака на Малахов курган, по средствам для нее назначенным, была второстепенной.

26 января (7 февраля) французы отрыли на Сапун-горе 1-ю параллель, в расстоянии около 840 саж. от Малахова кургана, и начали постройку двух батарей: одной, в самой параллели, на два 68-фунт. и на тринадцать 32-фунт. орудий, и другой, для действия против судов в гавани, заложенной позади параллели, на шесть 50-фунт. мортир. Сооружение этих батарей на голой скале, из земляных мешков, приносимых на расстоянии около 400 саж., было весьма затруднительно.

Отрытие параллели и постройка новых батарей против Малахова кургана несомненно указывали намерение неприятеля действовать на пункт, важность которого была вполне оценена с нашей стороны. Только лишь занятие высоты впереди Малахова кургана могло подать нам возможность замедлить надолго успех осадных работ; но мы не занимали ее, пока неприятель ограничивался атаками на Городскую сторону и 3-й бастион, чтобы без надобности не увеличивать размеров работ и не растягивать оборонительной линии.

Когда же пришло время отстаивать Малахов курган, надлежало предупредить неприятеля на высоте, с которой он мог громить наше укрепление. Но для этого было необходимо сперва утвердиться на высотах за Килен-балкою, заняв которые неприятель мог открыть канонаду во фланг и в тыл кургана впереди Малахова и не дозволить нам удерживаться на этом важном пункте. […]

Несколько дней было употреблено с нашей стороны на подробное обозрение местности за Килен-балкой и на распоряжения по войскам. Для постройки укрепления и прикрытия рабочих были назначены три батальона Селенгинского полка и Волынский полк, под общим начальством столь же храброго, сколько и распорядительного генерала Хрущева. Под вечер 10 (22) февраля подвезены с Северной стороны в Троицкую балку шанцевый инструмент и туры на баржах, из коих потом, по распоряжению вице-адмирала Нахимова, устроен через Килен-бухту мост для удобного сообщения с Корабельной стороной.

На случай нападения неприятеля, приказано пароходам «Владимир», «Херсонес» и «Громоносец» подойти к Килен-бухте. В сумерки полковник Тотлебен с штабс-капитаном Тидебелем, под прикрытием секрета из пластунов, произвели разбивку редута, в расстоянии 400 саж. от ближайшей части неприятельской параллели и 450 саж. по прямому направлению от 2-го бастиона. С наступлением ночи генерал-майор Хрущев, с Волынским полком подойдя по Саперной дороге, выдвинул вперед 4-й батальон, построенный в ротных колоннах, и рассыпал цепь впереди места, назначенного для построения редута, между Георгиевскою и Килен-балками, а остальные батальоны, в колоннах к атаке, поставил по обе стороны редута.

Впереди цепи были расположены секреты из пластунов. Тогда же назначенные на работу три батальона Селенгинского полка, перейдя через Килен-бухту по мосту и взяв инструмент и туры, взошли на гору и принялись за работу, имея при себе ружья на случай нападения. Сооружение редута представляло чрезвычайные затруднения, по качеству грунта — скалистого, покрытого лишь тонким слоем земли. Почти вся работа производилась кирками.

Чтобы ускорить построение бруствера и доставить необходимую защиту рабочим к утру, брали землю с обеих сторон — из рва и из внутренности редута. К рассвету туры на контрэскарпе были наполнены землей, и можно было работать во рву, не подвергаясь ружейному огню. В ту же ночь каждая из ротных колонн Волынского полка построила, на равном расстоянии от редута и от неприятельской траншеи, по одному ложементу на 25 человек, а на рассвете эти ложементы были заняты штуцерными Волынского же полка, в числе до ста человек.

Только тогда неприятель заметил наши работы и открыл перестрелку с волынцами, но не причинил им почти никакого вреда.

11-го (23-го), на рассвете, Волынский полк был отведен назад, в Троицкую балку, и расположился там шагах в 400 от редута. Селенгинский полк также был отведен назад, на 2-й бастион, кроме трех рот 4-го батальона, которые продолжали работать внутри укрепления, между тем как неприятель вел перестрелку с нашими штуцерными, занимавшими ложементы.

Вечером войска, назначенные для защиты и постройки Селенгинского редута, снова стали на указанных им местах: 4-й батальон Волынского полка, в ротных колоннах, рассыпал цепь впереди ложементов, занятых штуцерными и 36 пластунами 8-го Черноморского казачьего батальона, под командою сотника Даниленко.

Остальные три батальона волынцев были расположены шагах в 250-ти за цепью: 1-й батальон впереди редута, 2-й — близ Килен-балки, а 3-й — у Троицкой балки. На работе, производившейся под руководством инженер-штабс-капитана Тидебеля и 4-го саперного батальона штабс-капитана Сахарова, с командою саперов, находились три батальона Селенгинского полка, из коих один был расположен внутри редута, а два работали во рву и подносили материалы.

Всего же на работе и в прикрытии состояло до 4 тысяч человек. Сами наши неприятели отдали должную справедливость мерам, принятым генералом Хрущевым для охранения вновь сооруженного укрепления. По словам Ниеля, «позиция, на которой русские построили контрапрошное укрепление, была избрана искусно; оно стояло на гребне высоты, где сосредоточивались выстрелы крепости, пароходов и батарей Северной стороны».

11-го же (23) февраля генерал Ниель возвратился в Камыш из Константинополя, получив там приказание Наполеона III — содействовать генералу Бизо в ведении осадных работ под Севастополем. Вероятно, по его настоянию генерал Канробер решился атаковать в следующую же ночь наше новое укрепление. Для этого были назначены: два батальона 2-го полка зуавов, один батальон вновь сформированного 4-го морского полка (infanterie de marine) и по одному батальону 6-го и 10-го линейных полков, под общим начальством дивизионного генерала Майрана.

В половине второго часа пополуночи, когда зашла луна и совершенно стемнело, французы вышли из своих траншей и в нашей цепи раздались выстрелы. Генерал Хрущев приказал тотчас зажечь фальшфейер, чтобы дать сигнал пароходу «Владимир» об открытии огня по Георгиевской балке, что немедленно было исполнено.

При первых же выстрелах инженер-штабс-капитан Тидебель приказал рабочим взять ружья и разместил их по банкету, а командир Селенгинского полка полковник Сабашинский вывел из рва работавший там батальон и построил его правее редута, для охранения позиции от обхода со стороны Килен-балки.

Французы наступали стремительно тремя колоннами, под общим начальством бригадного генерала Моне: батальон морского полка двигался прямо на редут, а батальоны зуа-вов — в обход флангов нашей позиции; прочие два батальона следовали в резерве. Средняя и левая колонны были задержаны переходом через крутые овраги и пальбою из наших ложементов; правой же колонне удалось незаметно пробраться через линию ложементов и подойти ко рву редута.

Сам Хрущев тогда находился на правом фланге позиции, близ 2-го Волынского батальона, но, услышав влево от себя выстрелы и крики французов, кинулся против них и занял 2-м батальоном траншею левее редута; 1-му батальону было приказано отступить на левый фланг 2-го батальона и стать левее траншеи, и 3-й батальон, сделав из знаменных взводов залп по наступавшей неприятельской колонне, пристроился к левому флангу 1-го батальона: таким образом почти весь Волынский полк расположился под входящим углом левее редута, прикрыв траншею и спуск в Троицкую балку.

Французы, еще не дойдя до этой позиции, были встречены огнем наших ближайших батарей и стоявших наготове пароходов, которых орудия еще с вечера были наведены на пространство, где, по всей вероятности, мог наступать неприятель. Полковник Клер с правой колонной, не обращая внимания на град снарядов, осыпавший его зуавов, кинулся на нашу позицию почти одновременно с атакой средней колонны на редут.

Завязался упорный рукопашный бой. Генерал Хрущев был окружен французами; один из офицеров полка зуавов занес над его головою саблю и был заколот рядовым Волынского полка Белоусовым. Генерал Моне сам повел среднюю колонну на редут, но здесь французы, встреченные батальным огнем, остановились и залегли на контрэскарпе за турами; несколько смельчаков перешли через ров и стали взлезать на бруствер, где были подняты на штыки нашими солдатами.

Моне, раненный уже три раза, передал команду над наступавшими колоннами полковнику Клеру, однако же остался при войсках и побуждал их идти вперед, восклицая: «За мною, в укрепление!» Генерал Хрущев, заметя колебание неприятеля, атаковавшего редут, приказал ударить сбор, устроил свои батальоны и повел их вперед с барабанным боем.

Правая французская колонна была опрокинута ударом в штыки на резерв, спешивший ей в помощь, а охотники и средняя колонна, штурмовавшие редут, завидев у себя на фланге волынцев, обратились в бегство и снова попали под выстрелы пароходов и батарей оборонительной линии. Французы порывались остановить наступление наших войск, но каждый раз были опрокидываемы русскими штыками и, потеряв множество людей, отступили окончательно в свои траншеи.

Между тем полковник Сабашинский, с одним из батальонов Селенгинского полка, отбросил левую неприятельскую колонну, а полковник Свищевский, с 4-ю гренадерскою ротою Волынского полка, кинулся вверх по Саперной дороге и, встретив небольшую французскую колонну (вероятно, часть резерва), заставил ее отступить по направлению к Георгиевской балке. […]

В следующие дни, с 12 (24) по 16 (28) февраля, продолжались работы на Селенгинском редуте и временно он был вооружен 24-фунтовыми карронадами, по трудности подъема в гору более тяжелых орудий.

Французы предполагали построить против Селенгинского редута две новые батареи, но прежде еще, нежели они приступили к исполнению своего проекта, мы заложили в ночь с 16 (28) на 17 февраля (1 марта), в ста саженях впереди и несколько левее Селенгинского редута и в 300 саженях от неприятельской траншеи, другой редут, названный Волынским. У французов оба эти укрепления вместе были известны под названием «Белые редуты», потому что первоначально бруствера редутов были насыпаны из земли белого цвета. Разбивка Волынского редута на месте и расстановка рабочих произведены полковником Тотлебеном, а постройка редута — штабс-капитаном Тидебелем.

Для обстреливания части Саперной дороги над рейдом и для фланкирования Волынского редута левее его была построена батарея на два орудия, соединенная с редутом траншеей, приспособленной к ружейной обороне. Впереди редута устроены ложементы, которых перед обоими укреплениями было 12, вообще на 200 стрелков. В обоих редутах и на батарее, к 26 февраля (10 марта), поставлено 24 орудия, из коих 16 могли действовать фронтально против подступов атакующего.

Передовая позиция за Килен-балкой, находясь впереди 4-го отделения оборонительной линии, была подчинена контр-адмиралу Истомину. Комендантами редутов назначены: Селенгинского — капитан-лейтенант Шестаков, а Волынского — капитан-лейтенант Швенднер. Позицию занимали постоянно шесть батальонов от Волынского, Селенгинского и Якутского полков, сменяясь одни другими через каждые трое суток. Рабочие наряжались от сих же полков. Начальство над всеми этими войсками было вверено генерал-майору Хрущеву, неусыпно следившему, чтобы люди были всегда наготове к отражению неприятеля.

Наступательная оборона Севастопольского гарнизона за Килен-балкой оказалась столь важной, что неприятель был принужден противопоставить нам на этом пункте шесть батарей, вооруженных 46 орудиями. В левой французской атаке, против Городской стороны, неприятель стал возводить демонтир-батарею против 4-го бастиона, за третьею параллелью, и вывел траншею по капитали 5-го бастиона и полупараллель, в расстоянии 225 саж. от исходящего угла его.

С нашей стороны производились усиленные работы на всей оборонительной линии, с тою целью, чтобы, по возможности, усилить ее на случай атаки открытой силой, а также обеспечить от канонады и бомбардирования. Как суда, затопленные в минувшем году при вход в рейд, были зимою размыты бурями, то вице-адмирал Нахимов, с высочайшего разрешения, устроил в половине (в конце) февраля вторую преграду, затопив между батареями Михайловскою и № 8 шесть судов, именно: корабли «Двенадцать апостолов», «Ростислав», «Святослав» и «Гавриил» и фрегаты «Мидия» и «Месемврия». […]

Неприятель, предугадав наше намерение — занять курган впереди Малахова, хотел предупредить нас на этом пункте, но принужден был по-двигаться к нему постепенно; эта работа шла весьма медленно, по причине каменистого свойства местности, на которой французы вели свои траншеи. Пользуясь тем и обеспечив себя с левого фланга укреплением позиции на Килен-балочных высотах, мы решились сразу занять курган впереди Малахова и заложить там укрепление.

Это смелое предприятие было предложено мужественным защитником Севастополя полковником Тотлебеном временно командовавшему Крымской армией генерал-адъютанту Остен-Сакену, который, приступая к исполнению столь рискованного дела, счел нужным испросить разрешение на то находившегося тогда в Симферополе князя Меншикова, и на следующий же день получил отзыв, в коем бывший главнокомандующий войсками в Крыму писал: «Поспешаю ответствовать на письмо вашего высокопр-ва, от 24 февраля, в коем вы желаете знать мое мнение, относительно построения редута, в 250-ти саж. от Малахова кургана, дабы парализировать действие английских батарей, сосредоточивающих свои выстрелы на этот курган.

Я нахожу предположение это еще тем более полезным, что таковой редут послужить может опорным пунктом для дальнейших действий к овладению английскими батареями между Килен— и Лабораторной балками…»

26 февраля (10 марта) все орудия бастионов Корнилова, 2-го и 3-го, могшие принять участие в обороне Зеленой горы, были на нее направлены полковником Тотлебеном; в сумерки произведена им же, под прикрытием секретов, разбивка укрепления в 315 саженях впереди Малахова кургана, а постройка его поручена штабс-капитану Сахарову.

Укрепление должно было обстреливать не только впередилежащую местность между Килен-балкой и Доковым оврагом, но и подступы французов за Килен-балкой и англичан впереди 3-го бастиона, и потому признано выгодным устроить это укрепление в виде отрезного реданта[138], открытого с горжи, которого передний фас имел длины 27 сажен, левый — 40, а правый — 50 сажен.

К ночи пришли на работу три батальона Якутского полка, которые, пользуясь оплошностью неприятеля, заметившего новую постройку не прежде рассвета, сложили бруствер из находившихся вблизи камней и углубили рвы и внутренность укрепления настолько, что можно было днем продолжать работу. В следующую ночь был наряжен на смену Якутским батальонам Камчатский полк, от чего вновь сооруженный люнет получил название Камчатского (французы называли его: «Ouvrage du mamelon vert»).

28 февраля (12 марта) союзники открыли огонь из шести орудий по Камчатскому люнету, но, несмотря на то, работы в нем продолжались весь день. Утром замечено было, что неприятель заложил в ночи новую траншею по направлению к Доковой балке. Чтобы помешать этой работе, по распоряжению контр-адмирала Панфилова была произведена в ночи на 1 (13) марта вылазка лейтенантами Бирилевым и Астаповым и мичманом Макшеевым с 80 охотниками из матросов, под прикрытием 60 штуцерных Охотского полка. Наши охотники ворвались в траншею и принесли на 3-й бастион более ста совершенно годных туров. Потери с нашей стороны не было. […]

Сооружение Камчатского люнета заставило французов немедленно приступить к осадным работам на высотах против Зеленой горы. Начальник французских инженеров генерал Бизо предложил штурмовать наш люнет в ночи на 1 (13) марта, но генерал Канробер, после неудачного покушения овладеть Селенгинским редутом, потерял охоту к решительным предприятиям и предпочел подвигаться вперед шаг за шагом.

С этою целью первая параллель атаки Виктории, назначенная для соединения французских работ с английскими, была заложена в ту же ночь, в расстоянии от Камчатского люнета на левом фланге около 225, а на правом около 350 сажен. Успеху этой работы способствовало то, что люнет еще не был вооружен артиллерией, и потому не мог обстреливать картечью впередилежащую местность.

Чтобы замедлить последующие подступы неприятеля, были заложены ложементы в расстоянии ста сажен от его параллели и в полутораста от люнета; а для поддержания их предпринято устройство второй линии ложементов, на половинном расстоянии (около 75 саж.) от люнета. […]

2 (14) марта помощник начальника гарнизона, вице-адмирал Нахимов, вступил в должность командира Севастопольского порта и военного губернатора города Севастополя. […] 4 (16) марта назначены: начальником всех войск на Корабельной стороне и на передовой позиции левого фланга — генерал-лейтенант Хрулев, комендантом Камчатского люнета — капитан-лейтенант Сенявин, а Волынского редута — лейтенант Креммер.

Неприятель, имея в виду снова атаковать, в ночи с 5 (17) на 6 (18) марта, ложементы впереди Камчатского люнета, назначил для этого более значительные силы, вероятно предполагая в случае успеха атаки штурмовать люнет. Полковник Весье, которому было поручено произвести предварительное обозрение нашей позиции, в сумерки 5-го (17-го) пал, смертельно пораженный пулею. Вслед за тем французские батареи открыли сильный огонь по люнету, а стрелки по ложементам.

После пальбы, продолжавшейся с четверть часа, две роты 3-го полка зуавов, поддержанные остальными ротами того же полка, 86-м линейным полком и 4-м стрелковым батальоном, кинулись на ложементы и выбили из них прикрытие от Якутского полка. Но полковник Свищевский, выйдя из люнета с тремя ротами волынцев, ударил в штыки и заставил французов отступить в их параллель. Неприятель, снова устроившись, открыл батальный огонь по ложементам.

Зуавы вторично кинулись вперед, но были опрокинуты батальоном Якутского и двумя ротами Томского полка, вышедшими из люнета, под начальством полковника Бялого, и потеряли до 50 человек убитыми и десять пленными, в числе которых был один офицер. Наши войска преследовали неприятеля по пятам и ворвались в его траншею, где, несмотря на прибытие в помощь зуавам 2-го стрелкового батальона, истребили множество французов и только лишь по приказанию генерал-лейтенанта Хрулева были выведены из жаркого рукопашного боя и отошли в ложементы.

С нашей стороны в этом деле убито 15 нижних чинов; ранено и контужено 5 офицеров и 150 нижних чинов. Со стороны французов убит капитан зуавов Буа и ранены, большей частью смертельно, 7 офицеров; о числе нижних чинов, выбывших у неприятеля из строя, нет достоверных сведений.

7 (19) марта не стало доблестного защитника Малахова кургана — Истомина. Он погиб в то время, когда возвращался на бастион Корнилова с Камчатского люнета, по гребню траншеи; по сторонам его шли комендант люнета Сенявин и инженерный офицер Чистяков. «Ваше превосходительство, сойдите в траншею, тут очень опасно», — сказал ему Сенявин. «Э, батюшка, все равно, от ядра не спрячешься», — отвечал Истомин.

В это мгновение ядро оторвало ему голову, контузив Сенявина и ударив Чистякова в голову костями черепа адмирала. Истомин был достойным членом семьи черноморских моряков, возросшей и преисполнившейся духом бесстрашия под руководством Лазарева. Поступив на Малахов курган, Истомин заботился о нем и берег его, как прежде берег свой корабль «Париж». С самого начала осады он не раздевался, спал весьма мало и в последние дни свои, постоянно находясь в нервическом раздражении, принимал мускус, чтобы поддержать физические силы свои.

Благодаря его неусыпной деятельности, Малахов курган стал отдельной сильной крепостью. Чувство долга поселило в Истомине совершенное равнодушие к смерти. Когда многие храбрые, испытанные сослуживцы адмирала изъявляли удивление его необыкновенной отваге, он повторял: «А я удивляюсь вашему удивлению. Я и так незаконно живу на свете, мне следовало быть убитым в первую бомбардировку. Почему же не играть мне тем, чем пользуюсь долее срока».

Накануне вечером, когда у него в башне сидел генерал Хрулев и собралось несколько офицеров, пришел какой-то ластовой офицер с жалобой, что его не произвели в поручики, между тем как младший в чине был удостоен этой награды за дело, в коем меньше его принимал участие. Когда он ушел, Истомин, обратясь к своим гостям, сказал: «Странно, какое время теперь, а он хочет поручичьего чина! Ну, не все ли равно умереть — поручиком или подпоручиком? Я, например, убежден, что не выйду жив отсюда, и мне решительно все равно — генералом ли меня убили бы, или поручиком».

По смерти Истомина, начальником 4-го отделения оборонительной линии был назначен капитан 1-го ранга Юрковский. […]

8 (20) марта прибыл на Северную сторону новый главнокомандующий, генерал-адъютант, генерал от артиллерии князь М. Д. Горчаков 2-й, с главными чинами своего штаба, в составе которого находились: начальник штаба — генерал-адъютант Коцебу; начальник артиллерии — генерал-лейтенант Сержпутовский; начальник инженеров — генерал-лейтенант Бухмейер; генерал-квартирмейстер — генерал-лейтенант Бутурлин; дежурный генерал — генерал-лейтенант Ушаков 2-й; генерал-интендант — генерал-майор Затлер и походный атаман — генерал-адъютант граф Орлов-Денисов.

Войска приняли князя Горчакова и его уверения скорого изгнания неприятелей из Крыма с ледяным равнодушием; те, которые служили под его начальством на Дунае, знали его личную храбрость и беспредельную преданность царю и Отечеству, уважали в нем справедливого начальника и благородного, великодушного человека, но, вместе с тем, знали, что от него нельзя было ожидать ничего решительного; морякам он был вовсе неизвестен.

После первого дела, происшедшего при нем под Севастополем и стоившего нам довольно дорого, все энергические предположения нового главнокомандующего были отложены до прибытия подкреплений. Несколько дней спустя по приезде в Севастополь, князь Горчаков писал государю: «Положение наше довольно трудно; подступы неприятеля столь сближены, что Севастополь может держаться только при весьма сильном гарнизоне; у неприятеля уже до 90 тыс. европейцев и до 30 тыс. турок, а наши подкрепления поспеют только к половине апреля.

Оно сделается крайне опасным, если до их прихода неприятель, как вероятно, получит еще до 30 тысяч: оставив до 80 тыс. у Севастополя, с тем, чтобы при удалении моем начать огромное бомбардирование, и потом идти на штурм, он может меня отвлечь от Севастополя движением с 70 тысяч или от Качи, или от Евпатории. Случись что, будем отбиваться как можем. Впрочем, я нимало не теряю надежды, что, с Божиею помощью, нам удастся отбиться со всех сторон: война имеет много случайностей, и надобно рассчитывать, что неприятель не всегда делает, что мог бы».

В конце марта 1855 года он же писал государю: «…Князь Долгоруков доложит вашему императорскому величеству записку, в коей я изъясняю, сколь необходимо назначить мне новые подкрепления, независимо от тех, которые идут сюда, ибо с приходом их я все-таки буду несравненно слабее неприятеля.

Осмелюсь доложить, что это дело первой важности. Ход дел в Крыму издавна весьма испорчен, и полагая даже, что мне удастся отстоять Севастополь до прибытия 40 батальонов, следующих из Южной армии, — что, впрочем, весьма сомнительно — я не менее того буду гораздо слабее неприятеля, который стягивает сюда огромные силы…»

По оставлении нами ложементов впереди Камчатского люнета, неприятель на следующее утро 10 (22) марта сосредоточил на люнет огонь 15-пушечной французской батареи и до 30 полевых орудий и малых мортир, поставленных в траншеях, а также нескольких орудий с английской атаки. Под защитой артиллерии французы решились вести свои подступы днем и приступили к заложению второй параллели.

Поскольку в это время голова левого французского подступа отстояла не далее 40 сажен от наших ложементов, и неприятелю достаточно было одной ночи, чтобы, заняв эти ложементы, повернуть их против люнета и соединить со своими траншеями, то решено было произвести, в следующую же ночь, сильную вылазку, чтобы разрушить левый французский подступ. Для этого были назначены следующие войска: Камчатского полка — 2 батальона, Днепровского — 3, Волынского — 2, Углицкого — 1, от 35-го, 20-го и 44-го экипажей — 1, всего девять батальонов, в числе до 5 тыс. человек, под начальством генерал-лейтенанта Хрулева.

Кроме того, два батальона, 2-й и 4-й Камчатского полка, наряжены были на работы и в прикрытие люнета. Для развлечения внимания неприятеля положено было, одновременно с главной вылазкой, сделать две меньших, под начальством капитана 2-го ранга Будищева и лейтенанта Бирилева, против английских атак.

Как только стемнело, то цепь, назначенная на смену стрелков, занимавших вторую линию ложементов, пришла на указанное ей место и, наткнувшись на неприятеля, работавшего в первой линии наших ложементов, завязала с ним перестрелку и отошла в люнет, после чего с переднего фаса люнета был открыт картечный огонь. Генерал Хрулев, чтобы не дать времени французам утвердиться в ложементах, решился тотчас сделать вылазку. Тогда же подан условленный сигнал с люнета барабанным боем Будищеву и Бирилеву; но за пальбою не был услышан, и потому вылазки их отрядов последовали несколько позже.

По данному сигналу два батальона Камчатского полка, находившиеся впереди люнета, под начальством полковника Голева, двинулись в атаку против французов, занимавших переднюю линию наших ложементов: 1-й был построен в ротных колоннах; 3-й — в колонне к атаке. Левее люнета шли, в таком же порядке, 1-й и 4-й батальоны Днепровского полка, под начальством подполковника Радомского. Остальные войска были размещены по обе стороны люнета.

Французы, мгновенно выбитые из ложементов, отступили в траншею, куда на плечах их ворвался 1-й батальон Камчатского и впереди всех поручик Ковалевский с 1-й егерской ротой. Неприятель встретил егерей батальным огнем; многие из наших солдат повалились, но остальные взлезли на гребень траншеи. Загорелся ожесточенный рукопашный бой между зуавами и камчатцами: дрались штыками и прикладами; заваливали одни других камнями и турами, а между тем саперы, под начальством штабс-капитана Тидебеля, приступили к возобновлению передовых ложементов, отчасти уже переделанных французами.

Генерал Хрулев, не давая времени неприятелю усилиться спешившими к нему в помощь резервами, выслал из люнета 4-й батальон Камчатского полка и приказал трем камчатским батальонам атаковать левый неприятельский подступ у Доковой балки, а рабочим солдатам и морякам, по выбитии французов из подступа, разрушить его. Тогда же два днепровских батальона были направлены против среднего неприятельского подступа.

Несмотря на сильный ружейный огонь, встретивший наши войска, полковник Голев опрокинул французов, занял левый их подступ и атаковал их первую параллель; а 4-й Камчатский батальон, устремясь правее прочих (при чем смертельно ранен командир 11-й егерской роты штабс-капитан Михно), ворвался на ближайшую из английских батарей, перебил прислугу и опрокинул стоявшие там орудия. Тогда же наши штуцерные, из отряда Будищева, заняв западную сторону Доковой балки, открыли огонь во фланг и тыл французам. Между тем генерал Хрулев, полагая, что моряки уже успели разрушить левый подступ, послал полковнику Голеву приказание отступить.

Но когда Голев донес, что его люди, тревожимые ружейным огнем из первой параллели, еще не окончили работы, Хрулев разрешил Голеву выбить французов из параллели и устремил левую колонну по среднему неприятельскому подступу. По разрушении моряками левого подступа, полковник Голев стал отводить назад войска своей колонны, но как в то же время в неприятельских траншеях раздались сигналы наступления, то, для удержания неприятеля, он двинул из резерва 1-й батальон Волынского полка в обход правого фланга французов, а генерал Хрулев направил с другой стороны по Докову оврагу две роты 2-го батальона волынцев и две роты Углицкого полка и моряков.

Левой колонне было приказано повернуть вправо и кинуться во фланг неприятелю, наступавшему против Голева, а для связи между колоннами направлены в промежуток между ними остальные две роты Волынского полка. Таким образом, были введены в бой почти все войска отряда.

Как только четыре роты нашей правой колонны двинулись по дну Доковой балки, то с левого берега ее раздался ружейный огонь во фланг и тыл французов. Как открылось вскоре, это были штуцерные лейтенанта Завалишина, принадлежавшие к отряду Будищева. Левый фланг французов обратился в бегство, что заставило и прочие войска их совершенно оставить первую параллель. Батальоны Камчатского и Днепровского полков ворвались туда вслед за неприятелем, перебили прислугу батареи и опрокинули орудия.

Достигнув цели вылазки, Хрулев приказал отступать; но нелегко было это исполнить. Солдаты, возбужденные успехом, не слушали неоднократно повторенных сигналов, полагая, что они подавались французами, и, несмотря на усиление неприятеля направленными ему в помощь резервами, продолжали идти вперед и, миновав параллель, двинулись к Ланкастерской батарее.

Генерал Хрулев, разослав всех своих адъютантов и ординарцев, для удержания наступавших приказал иеромонаху Иоанникию Савинову, находившемуся при войсках во все время боя[139], вызвать их назад пастырским увещанием. По отступлении отряда Хрулева, французы снова заняли первую параллель.

Для действий против английских работ, одновременно с вылазкой из Камчатского люнета, были назначены два отряда: капитана 2-го ранга Будищева, из четырех рот греческих волонтеров, 150 охотников флотских экипажей и 200 охотников Минского полка, и лейтенанта Бирилева, из 475 охотников: флотских экипажей, Охотского полка и 6-го резервного батальона Волынского полка; в резервы обоих отрядов было назначено по одной роте Охотского полка.

Отряд Будищева, выйдя из 3-го бастиона, был разделен на три колонны. Главная из них, из четырех греческих рот князя Мурузи и 30 матросов мичмана Макшеева, служившего проводником, направилась против середины третьей параллели (майора Гордона), застала врасплох англичан, которые приняли русских за французов, и, овладев там батареей, перебила прислугу и заклепала несколько орудий. Здесь были убиты капитаны Броун и Викар и сам Гордон ранен двумя пулями.

Левая колонна, из 64 штуцерных моряков, под командой мичмана Завалишина, двигаясь по западному берегу Докова оврага, на присоединение к главной колонне, услышав сильную перестрелку за этим оврагом, открыла (как уже сказано) огонь по французам. Правая колонна, из 60 матросов и 200 охотников 6-го резервного батальона Волынского полка, под командой лейтенанта Астапова, обошла с левого фланга третью параллель, выбила прикрытие и захватила в плен подполковника Келли и несколько рядовых.

Между тем отряд лейтенанта Бирилева, выступив с батареи Никонова по Лабораторной балке, поднялся вправо на Зеленую гору, овладел второй параллелью (майора Чапмана) и заклепал мортиру. Здесь в рукопашном бою захвачен в плен инженер-капитан Монтегю и шесть рядовых. Затем, разрыв значительную часть неприятельских траншей, отряды Будищева и Бирилева возвратились на оборонительную линию.

Несмотря на одержанный нами успех, урон наших войск, наступавших против неприятеля, прикрытого траншеями, был весьма значителен, именно: в отряде генерала Хрулева убито 7 офицеров и 369 нижних чинов; ранено 17 офицеров и 920 нижних чинов; в отрядах Будищева и Бирилева: убито 2 офицера и 10 нижних чинов; ранено 4 офицера и 60 нижних чинов. Вообще же у нас убито и ранено 30 офицеров и 1360 нижних чинов; но как многие из раненых остались в строю, то наша убыль не превышала 1000 человек.

Со стороны союзников, по официальным сведениям, французы потеряли: убитыми и ранеными — 24 офицера и 500 нижних чинов; без вести пропавшими — 4 офицера и 83 рядовых, всего же 611 человек. Но в действительности урон их был гораздо более, потому что из одного 82-го полка выбыло 320 человек, в числе коих 6 офицеров. У англичан выбыло из строя до 100 человек; захвачены в плен 2 офицера и 12 рядовых.

Во все время боя город был сильно бомбардирован. В продолжение ночи неприятель бросил несколько сот бомб и до ста конгревовых ракет почти без вреда войскам гарнизона, укрывавшимся в блиндажах.

Хотя эта вылазка стоила нам много крови, однако же она вполне достигла своей цели: головные работы осаждающего были разрушены и мы выиграли время, необходимое для восстановления и усиления укреплений оборонительной линии. […]

Замедление успеха подступов осаждающего заставило его обратиться к решительным действиям. Союзники предполагали усиленно бомбардировать город и потом овладеть им штурмом. Приготовления к новому продолжительному бомбардированию состояли в постройке и вооружении новых батарей и в огромном подвозе боевых припасов. Вместе с тем прибыли значительные подкрепления для укомплектования союзных армий и перевезены из Евпатории в Камыш две дивизии, одна турецкая и другая египетская, в числе до 18 тыс. человек, под личным начальством Омера-паши.

К 28 марта (9 апреля), дню, в который было решено начать бомбардирование Севастополя из всех орудий, поставленных на батареях, осаждающие имели в готовности к бою:

Французы, на своей правой атаке:

— 65 орудий против верков Корабельной слободы и передовых укреплений;

— 33 орудия против Северной стороны и рейда.

Англичане, на обеих своих атаках:

— 148 орудий, преимущественно против Малахова кургана и 3-го бастиона.

Французы, на левой атаке против города:

— 133 орудия, против 3-го и 4-го бастионов с примыкающими к ним верками;

— 105 орудий, против 5-го бастиона и соседних с ним верков;

— 57 орудий, против 6-го бастиона.

Итого со стороны французов — 393, а со стороны англичан — 148, всего же — 541 орудие. Подобно тому, как и у нас, значительная часть артиллерийской прислуги состояла из моряков и пехотных солдат.

Зарядов средним числом находилось в наличности:

— на каждую пушку по 600;

— на каждую гаубицу по 400;

— на каждую мортиру по 500.

Хотя мы могли противопоставить неприятелю равносильную артиллерию, как по числу, так и по калибрам орудий, однако же у нас не было средств поддерживать продолжительное время учащенную пальбу, по незначительному запасу зарядов и пороха, остававшемуся в Севастополе. При открытии второго усиленного бомбардирования, у нас было 135 300 зарядов, полтора миллиона с лишком патронов и 1728 пудов пороха, переделав часть которого в заряды, мы могли иметь их от 140 до 142 тысяч, следовательно, кругом только 300 зарядов на орудие.

Рапорт П. С. Нахимова главнокомандующему Южной армией и морскими и сухопутными силами в Крыму генералу М. Д. Горчакову с просьбой об освобождении его от обязанностей командующего эскадрой в связи с назначением военным губернатором Севастополя

№ 19 12 марта 1855 г.

Эскадра судов Черноморского флота, расположенная в Севастополе, состоит по сие время под моею командою. Вновь возложенные на меня обязанности командира порта и временного военного губернатора, требуя моего присутствия на берегу, отымают у меня возможность выполнять первую согласно Морского устава, поставляющего непременным правилом безотлучное пребывание адмирала на вверенной ему эскадре, а потому, докладывая об этом в. с-ву, я имею честь покорнейше просить разрешения спустить свой флаг, поручив начальство над эскадрою г. контр-адмиралу Юхарину.

При этом имею честь присовокупить, что командование это и следовало бы поручить старшему по мне г. вице-адмиралу Новосильскому, но по незначительности настоящего состава эскадры и еще более по важности с особенною честью занимаемого г. Новосильским поста[140] я избрал свободного от занятий г. контр-адмирала Юхарина.

Вице-адмирал Нахимов

Резолюция Горчакова: «Разрешить. 13 марта».

Письмо П. С. Нахимова вдове М. П. Лазарева о погребении В. И. Истомина рядом с могилой М. П. Лазарева

24 марта 1855 г., г. Севастополь

Ваше высокопревосходительство, Екатерина Тимофеевна! Священная для всякого русского могила нашего бессмертного учителя приняла прах еще одного из любимейших его воспитанников. Лучшая надежда, о которой я со дня смерти адмирала мечтал — последнее место в склепе подле драгоценного мне гроба, я уступил Владимиру Ивановичу!

Нежная, отеческая привязанность к нему покойного адмирала, дружба и доверенность Владимира Алексеевича и, наконец, поведение его, достойное нашего наставника и руководителя, решили меня на эту жертву. Впрочем, надежда меня не покидает принадлежать этой возвышенной, благородной семье; друзья-сослуживцы в случае моей смерти, конечно, не откажутся положить меня в могилу, которую расположение их найдет средство сблизить с останками образователя нашего сословия.

Вам известны подробности смерти Владимира Ивановича, и потому я не буду повторять их; твердость характера в самых тяжелых обстоятельствах, святое исполнение долга и неусыпная заботливость о подчиненных снискали ему общее уважение и непритворную скорбь о его смерти. Свято выполнив завет, он оправдал доверие Михаила Петровича и подтвердил новым фактом, как много потеряла Россия в преждевременной кончине нашего общего благодетеля…

С чувством глубочайшего почтения и искренней преданности имею честь быть и пр.

Павел Нахимов

Из приказа великого князя Константина Николаевича о производстве П. С. Нахимова в адмиралы

№ 5 27 марта 1856 г.

Производятся… из вице-адмиралов в адмиралы…

За отличие при обороне Севастополя — начальник 5-й флотской дивизии Нахимов…

Константин

Из письма лейтенанта П. И. Лесли родным о своей встрече с П. С. Нахимовым после возвращения из отпуска в Севастополь

31 марта 1855 г.

…Я вступил в город на третий день бомбардировки и, представьте себе, когда услышал опять свист ядер, то стал гораздо покойнее, и мне мой отпуск показался совершенным сном, потому что увидел те же лица и тот же Севастополь, какой я оставил несколько недель. Сперва расскажу вам, как приняли меня мои начальники. Во-первых, я прямо на перекладной явился к кн. Горчакову, который, спросивши, какими судьбами я прислан сюда, и узнавши, что я был уволен в отпуск кн. Меншиковым, велел мне обратно явиться в свой экипаж.

От него я отправился к начальнику штаба генерал-майору Семякину, который долгое время со мной разговаривал и очень удивился моему скорому возвращению; наконец, проговорив со мной около часа, он отпустил меня, и, вышедши за дверь, я слышал, как он хвалил меня другому генералу.

Уже поздно вечером я отправился к нашему любимцу — Нахимову; он в это время находился у полковника Тотлебена, и я принужден был прождать его несколько часов в другой комнате; наконец, когда он вышел, я к нему явился, и он вскрикнул от радости. Первое, что он сказал, так это было: «Вы воротились из отпуска, г. Лесли, очень рад, теперь хорошие офицеры мне нужны, и я сделаю распоряжение, чтоб вас назначили на хорошую батарею».

Потом обратился к Тотлебену и сказал: «Каков молодец! Был в отпуску и так скоро воротился назад, бравый офицер!» Потом он пригласил меня ужинать к себе, и мы проболтали с ним до полуночи. Смеясь, он сказал мне, что я опоздал всего только три дня, т. е. не поспел к первому дню бомбардировки. Конечно, я ответил, что если бы от меня зависело, то я бы непременно поспел вовремя, но что причиной этому дурная погода и лошади.

Нахимов теперь сделан командиром Севастопольского порта и главное лицо между флотскими в Севастополе. Потом он меня отпустил, и я пошел на корабль спать. На другой день я явился к своему экипажному командиру, и он тоже обрадовался, что я приехал. Из всех этих приемов я заключил, что все думали, что я воспользуюсь своим поручением и пробуду дома несколько месяцев. Но вы знаете меня, что я довольно исправен по службе, и опять также — я фаталист и твердо верую в то, что все, что ни делается, — то к лучшему…

Потеря наша гораздо меньше, нежели в первую бомбардировку; много спасают теперь траверсы и блиндажи. Я могу вам верно сказать потери флотских чинов за первые два дня, т. е. за 28 и 29-е числа, а именно: в первый день 172 человека, а во второй—190 человек. Я видел это в рапорте у Нахимова.

Это еще слава Богу, потому что неприятель выпускает страшное количество бомб и ядер. Первые две ночи неумолкаемо бросали бомбы, и не было ни одной минуты, чтобы в воздухе не рвалось несколько бомб, но теперь у них, кажется, запас поистощился, потому что сегодня пальба слабее, но все-таки довольно сильная. Кажется, офицеров флотских выбыло из строя до десяти человек, и все хорошие офицеры. Все думают, что бомбардировка продолжится еще несколько дней и потом будет штурм, дай-то Бог нам силы отбить их.

Войска идет к нам довольно, но поспеют ли они к штурму? Впрочем, по моим расчетам, два полка должны быть в Севастополе через три дня; авось, до этих пор не будет штурма. Наши матросы, несмотря на ежедневную убыль, нисколько не унывают духом. Когда открылась бомбардировка, то с двух редутов, на которых было жарче всего, матросы просили офицера, который был прислан Нахимовым узнать, как там идут дела, поздравить Павла Степановича с открытием канонады. Мне этот случай передал сам Нахимов…

Письмо П. С. Нахимова исполняющему должность начальника штаба Черноморского флота контр-адмиралу Н. Ф. Метлину о снабжении Севастополя провизией, топливом и боеприпасами, о смерти В. И. Истомина и военных действиях под Севастополем

март 1855 г., г. Севастополь

Посылаю к вам, любезный друг Николай Федорович, моего флаг-офицера Костырева; мои дружеские с вами отношения дают мне право прибегнуть к вам с просьбой, в которой, надеюсь, не откажете, тем более, что исполнение ее совершенно зависит от вашего произвола; я уверен, что ваш строгий, благородный взгляд на службу не будет оскорблен этим выражением, потому что правительство, доверяя власть, конечно, нисколько не связывается относительно благодеяний, которые вы во имя пользы ему будете рассыпать на подчиненных.

При чтении такового длинного предисловия вы не испугайтесь за степень значительности моей просьбы — я распространился для того только, чтобы показать важность одолжения, которое вы для меня сделаете, доставив Костыреву случай съездить на казенный счет в Тверскую или близ ее лежащие губернии.

Этот молодой человек на днях потерял мать, пять сестер остались после нее, наполовину дети — старшей 18 лет. Такое критическое положение его семейства налагает на меня священную обязанность доставить ему скорый случай устроить его, — вот причина, по которой я именем нашей дружбы прошу вас принять в этом деле участие, чем особенно обяжете меня.

Костырев доставит вам бумагу, в которой я прошу вас уведомить меня как о заготовлении провизии, так и артиллерийских снарядов, и когда то и другое можно ожидать в Севастополь. Горчаков не дает мне покоя своими вопросами, а я решительно не могу дать ему никакого ответа. Сильно вожусь с излишним требованием провизии и через неделю надеюсь привести это дело в ясность. Письменные дела меня совершенно губят, и я боюсь, что или сам запутаюсь, или всех перепутаю.

Что оказать вам о наших действиях? Неприятели с весной при благоприятной погоде ожили, подвезли множество снарядов и долбят нас по своему произволу. Вы, конечно, уже знаете о смерти В. И. Истомина. Он возвращался со вновь воздвигнутого против Корнилова бастиона Камчатского люнета, ему неприятельским ядром оторвало голову. Потеря незаменимая для нас. Я уступил ему последнее место в склепе подле священных для Черноморского флота прахов покойных Михаила Петровича и Владимира Алексеевича, которое так берег для себя. Что же делать, заранее загадывать ничего нельзя.

На днях была сильная вылазка против Камчатского люнета под командою г[енерала] Хрулева, потеря с обеих сторон значительная, но наши зарыли часть неприятельских траншей и отодвинули их работу назад.

Прощайте, будьте здоровы и не забывайте искренно преданного и любящего вас друга.

П. Нахимов

Сейчас получил ваше письмо и спешу благодарить вас и приписать несколько строк.

Печи для хлебов не трудно бы было устроить, если б были дрова, а мы топим антрацитом, вот в чем затруднение, к тому же надобно найти место, что[б] не было под выстрелами и была бы вода. Я вот как распорядился: приказал устроить часть печей в Панаиотовой балке, а другую [часть] на площади Нового адмир[алтейства] вплоть у стены, тут Волоховым вырыты два колодца, если не пересохнут в жару, будет хорошо. Устраиваемые печи должны быть для всех, т. е. и для солдат.

Сейчас послал за Ловягиным, чтоб сделать пробу мешкам из подкладочного холста.

Привезут ли нам антрациту и когда? У нас его немного остается, а расход большой — кроме госпиталя, варки пищи, печения хлебов и проч[его], два маленьких парохода для сообщения, перевозки войск, буксировки лесу для блиндажей и один на ночь большой постоянно в деле — один из больших пароходов по очереди выходит на ночь в дежурство и становится на якорь с разведенными парами против хутора 42-го экип[ажа], где стерегут два новые редута, которым, нельзя не сказать, достается очень жарко, и каждые сутки выбывает из фронта до 150 чел[овек]. Камчатский редут, где убит В. И. Истомин, до этой минуты стоит нам 2997 чел[овек], выбывших из фронта.

Попов, сколько я знаю, пользуется вашей доверенностью, а также и моей, дозвольте мне его употребить для наших откровенных объяснений.

Прощайте еще раз, весь ваш.

П. Нахимов

На днях по пароходу «Херсонес», стоявшему в Инкермане для воспрепятствования неприятелям переправиться через Черную речку, с вновь устроенных батарей открыт был огонь, сделано семь пробоин, из которых 4 — подводные, убито два человека и тяжело ранено 3 чел[овека], машина цела. Со следующей почтой вы получите форменное донесение.

От бомб и конгревовых ракет, которые сыплются на нас как в городе, так и на рейде, я на пароходах блиндирую машины и крюйт-камеры.

Приказ П. С. Нахимова в связи с производством его в адмиралы с выражением благодарности личному составу Севастопольского гарнизона

№ 147 12 апреля 1855 г.

Геройская защита Севастополя, в которой семья моряков принимает такое славное участие, была поводом к беспримерной милости монарха ко мне, как к старшему в ней. Высочайшим приказом от 27-го числа минувшего марта я произведен в адмиралы. Завидная участь иметь под своим начальством подчиненных, украшающих начальника своими доблестями, выпала на меня.

Я надеюсь, что гг. адмиралы, капитаны и офицеры дозволят мне здесь выразить искренность моей признательности сознанием, что, геройски отстаивая драгоценный для государя и России Севастополь, они доставили мне милость незаслуженную.

Матросы! Мне ли говорить вам о ваших подвигах на защиту родного нам Севастополя и флота? Я с юных лет был постоянным свидетелем ваших трудов и готовности умереть по первому приказанию; мы сдружились давно; я горжусь вами с детства. Отстоим Севастополь, и, если Богу и императору будет угодно, вы доставите мне случай носить флаг на грот-брам-стеньге с тою же честью, с какою я носил его, благодаря вам, и под другими клотиками; вы оправдаете доверие и заботы о нас государя и генерал-адмирала и убедите врагов православия, что на бастионах Севастополя мы не забыли морского дела, а только укрепили одушевление и дисциплину, всегда украшавшие черноморских моряков.

Рекомендую всем частным начальникам приказ сей прочесть при собрании своих команд.

Исправляющий должность командира Севастопольского порта адмирал Нахимов

Из письма П. И. Лесли родным об авторитете П. С. Нахимова среди моряков

18 апреля 1855 г.

…Бывали дни, что на некоторых бастионах прислуга менялась несколько раз, но не от усталости, а от того, что перебивало всех. Кажется, скоро начнут уже хулить нас, черноморцев, и будут говорить, что худо делаем и худо деремся, тогда как у нас три четверти офицеров и матросов уже выбыло из строя и в запасе уже никого нет. Это всегда так бывает, сперва хвалят, а потом перестают, да, кроме того, стараются отыскивать дурные стороны.

Ну, да Бог с ними! Мы чисты перед собой, и лучшее мнение для нас — это наших же товарищей и наших начальников, т. е. моряков, а не других. Один Павел Степанович может вполне оценить наши труды, и его отзывы о нас и внимание, какое он оказывает нам, конечно, дороже всех мнений и отзывов других…

Из рапорта Б. П. Мансурова великому князю Константину Николаевичу о деятельности П. С. Нахимова и мужестве моряков — защитников Севастополя

22 апреля 1855 г., г. Севастополь, батарея № 4

…По возвращении в Севастополь я нашел в нем ту же бурную и грустно тягостную жизнь, которую он терпит со времени начатия последнего бомбардирования; к несчастью, несравненные наши моряки, стоя, как прежде и как всегда, в первых рядах, постепенно и постоянно убывают, так что через несколько недель такого же бедствия их останется малая горсть, горсть героев, покрытый славою остаток исключительно морского гарнизона, решившегося умереть на стенах Севастополя тогда еще, когда они на помощь не рассчитывали.

Благодаря Бога, доблестный и обожаемый вождь этого геройского семейства — Нахимов, здоров и невредим; до сих пор бомбы и ядра как будто не дерзали до него касаться, и, дай Бог, чтобы так было до конца; трудно выразить, до какой степени во всем и везде выражается необходимость его присутствия, и до какой степени моряки наши кажутся убежденными, что Нахимов олицетворяет в себе стойкий и непоколебимый гений Севастополя.

История знает уже, как все чины Черноморского флота следовали и следуют этому примеру, и здесь слово все имеет действительно то обширное значение, которое исключений не допускает: как я ни доискивался и допрашивался особенных примеров мужества, самоотвержения и хладнокровия, я всегда приходил и прихожу к тому результату, что честь, достоинство и подвиги везде одни и те же, разница в том, что сегодня отличится один, а завтра другой. Как ни строг Павел Степанович в своих оценках, он всегда готов прочитать список всех ныне остающихся на бастионах, когда его спрашивают об особенных отличиях.

Как ни велика храбрость, покрывшая уже черноморских моряков вечною славою, нельзя не упомянуть, что почти выше этой доблести должна быть поставлена та почти мученическая жизнь, к которой все служащие на бастионах осуждены уже более восемь месяцев и которую они, быть может, проведут еще долго.

Нравственные мучения и физические лишения, которые наши моряки столь страшно долго переносят, превышают все то, что можно себе вообразить, если не видеть этого поближе. Довольно того, что в течение восьми месяцев при всех бывших переменах погоды никто одной ночи не спал раздетым, даже блиндажи составляют нововведение, которое считают блаженством в сравнении с тем, что было прежде.

Я не говорю уже о неумолкаемом треске орудий и разрывающихся снарядов, о нравственном беспокойстве всякого и невыносимой тягостности сознания о безвыходности настоящего положения. Как ни велики силы, воля и вера геройских защитников Севастополя, многие пострадали нравственно независимо от ран и контузий, о некоторых трудно упоминать потому, что они живы и свято продолжают свой долг…

Статский советник Мансуров

Приказ П. С. Нахимова об эвакуации женщин из Севастополя

28 мая 1855 г.

Третья бомбардировка продолжается усиленно и легко быть может, что она окончится приступом. Для избежания могущих встретиться замешательств и затруднений я предписал, чтобы все женщины выехали из города, и приказал полицмейстеру следить, чтобы это было немедленно исполнено. Прошу гг. начальников морских команд употребить все зависящие от них средства для приведения этого в исполнение.

Адмирал Нахимов

Из приказа М. Д. Горчакова об отражении штурма Севастополя 6 июня 1855 г.

9 июня 1855 г.

…5 июня в 3 1/2 часа пополуночи неприятель в 4-й раз произвел усиленную канонаду противу всей оборонительной линии Севастополя и бомбардирование города. Огонь неприятельских батарей, продолжавшийся 5 и 6 июня, был сильнее, чем в бывшие доселе бомбардирования.

На рассвете 6 июня среди самой оглушительной канонады неприятель в числе до 35 тысяч, кроме дальних резервов, двинулся на штурм укреплений Корабельной стороны г. Севастополя — на правом фланге и в центре были французы, на Пересыпку и Грибок вели атаку англичане. Несмотря на сильный картечный и ружейный огонь, которым были встречены идущие на приступ неприятельские колонны, передовые части их достигли рвов укреплений и лезли на бруствер.

Не дрогнула линия бесстрашных защитников Севастополя — грудью и штыком они встретили смелого врага и отбросили его от наших укреплений…

К 5 часам утра штурм был отбит по всей линии. 6 июня около полудня огонь неприятельских батарей ослаб.

Пароходы наши: «Владимир», «Громоносец», «Херсонес», «Крым», «Бессарабия» и «Одесса», равно и батареи, устроенные на Северной стороне Севастопольской бухты, весьма много содействовали отражению атаки, поражая неприятельские колонны везде, где это было доступно.

Делая известным по вверенным мне войскам о новом блистательном подвиге доблестных защитников Севастополя, я вменяю себе в приятную обязанность выразить искреннюю мою признательность начальнику Севастопольского гарнизона генерал-адъютанту гр. Остен-Сакену, помощнику его адмиралу Нахимову…

Главнокомандующий генерал-адъютант кн. Горчаков 2-й

Рапорт М. Д. Горчакова великому князю Константину Николаевичу о ранении П. С. Нахимова

29 июня 1855 г.

Вчера в 8[141] час. вечера доблестный адмирал Нахимов ранен на третьем бастионе штуцерною пулею в голову. Состояние его безнадежно, и ожидают его кончины с часу на час.

Доводя до сведения в. и. в-ва о сей невозвратимой потере для флота и для России, считаю долгом донести, что для выгод службы я нашел необходимым:

1. Оставив вице-адмирала Юхарина при настоящей обязанности начальника эскадры, поручил контр-адмиралу Панфилову временное исполнение должностей помощника начальника Севастопольского гарнизона по части морской, военного губернатора г. Севастополя и командира порта.

2. Пригласить вице-адмирала Метлина прибыть на несколько дней в Севастополь для устройства здесь хозяйственной и распорядительной частей морского ведомства.

Генерал-адъютант кн. Горчаков

Отрывок из книги М. И. Богдановича «Восточная война 1853–1856 годов»

Осада Севастополя от первого штурма до сражения на реке Черной. От 6 (18) июня до 4 (16) августа 1855 г.

Блистательное отражение штурма 6 (18) июня возвысило дух защитников Севастополя, но вскоре было омрачено выбытием из рядов их главного распорядителя обороны. 8-го (20-го) генерал Тотлебен, находясь на батарее Жервё, был ранен пулей в ногу навылет и принужден передать заведывание всеми работами на Городской стороне командиру 3-го саперного батальона полковнику Гарднеру, а на Корабельной — штабс-капитану Тидебелю, место которого с 25 июня (7 июля) занял полковник Геннерих.

Хотя генерал Тотлебен, в продолжение двух месяцев, находясь в болезненном и часто в безнадежном состоянии, продолжал руководить оборонительными работами, однако же не мог лично находиться на месте действий, что, без сомнения, затрудняло успех задуманных им соображений.

С 7 (19) по 23 июня (5 июля) включительно огонь неприятельский был довольно слаб, что дало нам возможность продолжать усиленно работы на оборонительной линии. На случай штурма, приступили к устройству на Корабельной стороне общего ретраншемента, который должен был служить для помещения резервов и доставлять фланговую оборону Малахову кургану и внутреннюю оборону всей Корабельной.

Для противодействия же постепенной атаке Тотлебен предполагал усилить артиллерию Малахова кургана, 2-го и 8-го бастионов и промежуточных линий 60 орудиями больших калибров, и по возведении на Корабельной стороне общего ретраншемента устроить на нем, левее кургана, возвышенные батареи, на 30 орудий большого калибра, для обстреливания слева Камчатского люнета; а для обстреливания его справа возвести на отлогости, спускающейся с 3-го бастиона к Докову оврагу, позади оборонительной линии, ряд батарей в виде кремальеров[142], также на 30 орудий большого калибра, которые могли бы действовать поверх оборонительной линии, против неприятельских подступов. Кроме того, он имел намерение немедленно приступить к устройству обширной контрминной системы впереди Малахова кургана.

Но эти предположения не были вполне исполнены, и вместо проектированного генералом Тотлебеном усиленного вооружения оборонительной линии, в продолжение почти двух месяцев, с 6 (18) июня по 3 (15) августа, вновь поставлено орудий: на Городской стороне — 24, на Пересыпи — 14 и на Корабельной — 75.

Поскольку, по мнению адмирала Нахимова, неприятельский флот имел возможность прорваться на рейд, то на северном берегу большой бухты было построено несколько новых батарей, вооруженных 44 орудиями.

Неудача штурма 6 (18) июня и потери, понесенные союзными войсками, побудили начальника инженеров английской армии Джонса подать 10-го (22-го) записку, в которой он предлагал совершенно оставить атаку англичан против 3-го бастиона. Полагая, что английские батареи не могли преодолеть огня этого бастиона и соседственных ему верков, генерал Джонс поставил на вид, что атака 3-го бастиона находилась в связи с атакой не Малахова кургана, а 4-го бастиона, которая была почти совершенно оставлена французами, и что поэтому атака 3-го бастиона не имела никакого значения и могла повести только к напрасной трате людей и боевых материалов.

Начальник инженеров французской армии генерал Ниель в возражении на эту записку указывал на то, что англичане первые подали мысль к атаке Малахова кургана, и полагал, что оставление атаки 3-го бастиона было бы равносильно снятию осады. Союзные главнокомандующие приняли мнение генерала Ниеля.

Атакующий, отказавшись на время от штурма, снова обратился к постепенной атаке. При этом имелось в виду: 1) приобрести перевес над артиллериею оборонительной линии; 2) приблизиться, по возможности, траншеями к нашим укреплениям, и 3) усилить огонь по рейду, чтобы не позволить нашим пароходам занимать выгодные для их действия позиции, как например в устье Килен-бухты.

Французы на левой атаке старались подойти траншеями к 5-му бастиону и соединить взаимно между собой работы на Кладбищенской высоте и на площадке впереди люнета Шварца. Но сильный картечный и ружейный огонь с 5-го бастиона и с люнетов Белкина и Шварца постоянно затруднял эти работы, что заставило неприятеля ограничиться расширением прежних траншей и исправлением 4-й параллели. Кроме того, французы построили батареи: позади кладбища, для поражения левого фаса 6-го бастиона, и на левом берегу Городского оврага, против Ясоновского редута и внутренности города. […]

В конце июня (в начале июля) неприятель усилил огонь, преимущественно против Корабельной, но выпускал в сутки не более 1000 снарядов. Штуцерный же огонь его постоянно был силен, особенно по ночам.

Обороняющийся, напротив того, имея в виду замедлять осадные работы, поддерживал сравнительно сильный огонь, и в особенности во второй половине июня (в начале июля), когда французы заложили свои новые батареи. Батареи Северной стороны и пароходы содействовали обороне Корабельной части. Ружейный огонь с оборонительной линии был постоянно силен. Ежедневно расходовалось, средним числом, около 1700 артиллерийских снарядов и до 12 тыс. патронов.

Ночи на бастионах проводились не смыкая глаз. Прислуга находилась вблизи своих орудий, наведенных по гласису и заряженных с вечера картечью; прикрытие не сходило с банкетов; цепь и секреты впереди укреплений зорко сторожили неприятеля. Отдыхали утром. Артиллеристы, оставив дежурных у орудий, отправлялись соснуть в блиндажи либо в устроенные на батарее конурки; прикрытие, кроме нескольких штуцерных, сходило с банкетов: одни из людей, не снимая амуниции, ложились на батарее, другие уходили на вторую линию, в блиндажи. Некоторые из блиндажей, наскоро устроенные, доставляли прикрытие только от ружейных пуль, а в случае падения на них больших снарядов обрушивались.

В свободное послеобеденное время матросы собирали в соседстве укреплений пули, за которые им щедро платили, и сами иногда приплачивались жизнью или кровью; некоторые из них представили в штаб до 20 пудов собранных ими пуль. Но когда подвезли в Севастополь значительное количество свинца, то был запрещен этот опасный промысел. Пища матросов варилась на батарее, причем их кухня, общая со всеми офицерами, состояла из неглубокой ямы, вырытой у одного из траверсов, с кое-как сложенной печью и маленькой плитой.

Солдатам же приносили утром и вечером готовую кашицу из ротных артелей, помещавшихся в городе и Корабельной слободке. На батареях постоянно имелись некоторые запасы, и в том числе несколько кур. В особенности же нравилось солдатам держать петухов, которые, среди боевой суеты, напоминали своим криком спокойствие и безмятежность деревенской жизни.

На редуте Шварца у одного из моряков-офицеров был петух, совершенно ручной, любимец всего населения батареи, которого матросы прозвали «Пелисеевым» (Пелисье). На 6-м бастионе, сравнительно наиболее безопасном, в каземате имелся рояль и иногда устраивались музыкальные вечера, с помощью скрипача и флейтиста, приходивших с других бастионов.

С 7 (19) по 28 июня (10 июля) в Севастопольском гарнизоне выбыли из строя: 1 генерал, 5 штаб-офицеров, 60 обер-офицеров и 3160 нижних чинов.

Со стороны же неприятеля выбыли из строя 1484 француза и 226 англичан.

28 июня (10 июля) был смертельно ранен доблестный защитник Севастополя адмирал Нахимов.

В этот день неприятель производил усиленную канонаду против 3-го бастиона и левого фаса 4-го бастиона. Командующий Охотским полком полковник Малевский послал к Нахимову, испрашивая его разрешения по какому-то делу. «Вот сейчас я сам к нему приеду», — отвечал адмирал, и не более как через полчаса уже был на 3-м бастионе. Там он сел на скамью у блиндажа начальника 3-го отделения, вице-адмирала Панфилова; кругом его стояло несколько флотских и пехотных офицеров; толковали о служебных делах. Вдруг раздался крик сигналиста: «Бомба!»

Все бросились в блиндаж, кроме Нахимова, который беспрестанно твердя своим подчиненным о разумной осторожности и самосохранении, сам остался на скамье и не пошевельнулся при взрыве бомбы, осыпавшей осколками, землей и камнями то место, где прежде стояли офицеры. Когда миновала опасность, все вышли из блиндажа, разговор возобновился; о бомбе и в помине не было. Отдав приказания на 3-м бастионе, адмирал поехал на своей серенькой лошадке на левую сторону оборонительной линии; по пути матросы, которым он запрещал отдавать ему честь, посылали за ним вслед крестные знамения, как бы стараясь оградить его от опасности.

Когда он взъехал на Малахов курган, там перед вделанным снаружи в стену башни образом, присланным императрицей Александрой Федоровной защитникам Севастополя накануне дня Св. Апостолов Петра и Павла, шла вечерняя служба. Капитан 1-го ранга Керн, видя, что адмирал, сойдя с лошади и став на самом опасном месте, в обычном своем костюме — сюртуке с эполетами и белой фуражке, служил целью неприятельским стрелкам, сказал ему: «Перед образом идет служба и не угодно ли будет послушать ее». — «Я вас не держу-с», — отвечал Павел Степанович.

Но Керн, волнуемый каким-то предчувствием, остался при адмирале. Спустя несколько минут, Нахимов уже хотел отойти от бруствера, когда одна из наших бомб, брошенных с кургана, попала в ближайшую неприятельскую траншею, разорвалась там и вскинула вверх двух растерзанных ею человек. «Эк их знатно подбросило», — закричал сигнальщик. Нахимов, уже сошедший с банкета, вернулся назад и стал смотреть в трубу.

В это время неприятельская пуля попала в земляной мешок около того места, где стоял адмирал. «Метко стреляют, канальи!» — сказал он, и в ту самую минуту, когда стоявший возле него лейтенант Колтовской заметил ему, что в него целят, он был поражен пулею в висок. Капитан Керн с несколькими офицерами снес адмирала в блиндаж, для подания ему первой помощи.

Весть о смертельной ране Нахимова быстро разнеслась по бастионам и в городе. И моряки, и прочие войска поражены были сразившим его ударом. Не один матрос, не один флотский офицер, спешили разведать о нем сперва на Малахов курган, а потом на Северную сторону, куда перевезли раненого адмирала. Пролежав в бессознательном состоянии около двух суток, он скончался 30 июня (12 июля) в 11 часов утра.

Тело Нахимова, перевезенное на Южную сторону, в его квартиру, и покрытое тем самым исстрелянным в боях флагом, который развевался на корабле «Императрица Мария» в славный день победы при Синопе, было выставлено для посмертного прощания. На столах лежали ордена; со стены как будто бы смотрел на изможденное страданиями лицо покойного портрет Лазарева; кругом гроба теснились моряки, офицеры и солдаты всех родов оружия, всех ведомств, и даже в числе пришедших взглянуть на усопшего вечно героя было несколько дам, несмотря на грозную обстановку города.

На следующий день, 1 (13) июля, было назначено отпевание покойника. Модлинский батальон, моряки и полевая батарея построились против квартиры адмирала, собрался весь штаб многострадального Севастополя. Гроб вынесли: сам главнокомандующий, граф Сакен, генерал-адъютант и другие высшие чины, могшие отлучиться с боевой работы. Одни из них плакали; другие, в суровой думе, смотрели на бренные останки неусыпного борца, которого деятельность прекратилась лишь смертью.

Торжественно было последнее шествие победителя при Синопе, среди рядов войск, в сопровождении его сподвижников. Его снесли в могилу на Городской высоте и положили вместе с незабвенными для каждого из русских адмиралами: Лазаревым, Корниловым и Истоминым. Суда, стоявшие на рейде, спустили флаги; раздались салюты с корабля «Великий князь Константин». Во все продолжение печальной церемонии неприятель не сделал ни одного выстрела, как будто бы уважая наше горе и постигшую нас потерю.

Оборона Севастополя выказала России и всему свету доблесть многих людей, которая не могла бы проявиться в обстоятельствах не столь чрезвычайных; но потеря Нахимова все-таки была невознаградима. Его мужество, деятельность, самоотвержение — не имели предела. Ежедневно объезжал он опаснейшие пункты оборонительной линии, с хладнокровием, доходившим до равнодушие к жизни, до презрения к смерти.

И все это делалось просто, скромно, без желания произвести какой-либо эффект, с высокою целью поддержать дух своих подчиненных. «Берегите Тотлебена и Васильчикова, — говаривал он, когда ему напоминали о необходимости беречь себя, — а таких, как мы с вами, найдется довольно». Будучи сам фаталистом, веря слепо в неизбежность судьбы, он поселил свое убеждение в защитниках Севастополя до того, что матросы и солдаты считали его как бы застрахованным от всевозможных опасностей.

В продолжение девяти месяцев он являлся в огне, под пулями метких стрелков, неизменно в костюме, отличавшем его от всех прочих офицеров гарнизона, и во все это время ни разу не ложился спать раздетым. Строгий к самому себе, неумолимый враг всякого педантства и бюрократической деятельности, Павел Степанович был приветлив и прост в обхождении со своими подчиненными, но требовал от них точного исполнения служебных обязанностей, и потому порой казался крутым и суровым, несмотря на доброту своего характера.

Наблюдая и поддерживая собственным примером дисциплину, он отдавал справедливость рыцарскому характеру князя Горчакова и боевым заслугам графа Остен-Сакена и, безусловно, во всем поддерживал Тотлебена и князя Васильчикова, уважая в первом интеллектуальную силу обороны Севастополя, а в другом ценя благородство души и то, что Васильчиков, князь, случайный человек, приехал в осажденный город и подвергал себя опасностям наравне с простыми солдатами.

Адмирал Нахимов, справедливо считая дисциплину душою благоустроенного войска, не ограничивал ее соблюдение внешними служебными обрядами чинопочитания, а требовал, чтобы каждый из военных чинов был готов всегда кинуться на явную гибель по приказанию начальника. Тем не менее случалось и ему отступать от строгого соблюдения военных законов. Однажды на 3-м бастионе вдруг исчез отличный комендор.

Заподозрить его в дезертирстве — никому не пришло в голову; все сослуживцы комендора приписывали его отсутствие какому-то чуду. Прошло несколько дней; внезапно бравый комендор снова появляется на своем бастионе. «Где это ты пропадал?» — спрашивают его и начальники, и товарищи.

«А вон там!» — отвечает он, указав на английскую батарею. «Да как ты попал туда?» — «А вот видите ли как. Здесь, у нас, мне сделалось так скучно, что, пожелав отвести душу, я, выйдя с бастиона, побрел куда глаза глядят и очутился на английской батарее». — «Что же ты делал там?» — «Меня заставили присягнуть Виктории, потом велели стать к орудию». — «И ты стрелял?» — «Стрелял, да так, что меня хвалили англичане». — «Да ведь ты, дурак, стрелял по своим!» — «Что же делать? Я и сам рассудил, что дело плохо, да и ушел к вам».

Само собой разумеется, что раскаявшийся беглец подлежал расстрелянию, но Нахимов судил иначе и, обругав его, приказал ему снова идти на бастион; там он уже более не скучал и, спустя несколько дней, был убит.

Раненые и больные пользовались особенным покровительством и заботами адмирала об их нуждах. Во время осады Севастополя какой-то поэт прислал Нахимову стихотворение, в котором воспевал его подвиги. «Если этот господин хотел сделать мне удовольствие, — сказал Нахимов, — то лучше бы уж прислал несколько сот ведер капусты для моих матросов».

Здесь, кстати, заметим, что Павел Степанович, которого душа была проникнута поэзией (если поэзия есть выражение всего выходящего из тесного круга обыденной жизни), нередко говорил, что ненавидит поэзию: это говорил тот самый человек, который во время болезни Тотлебена, удовлетворяя благородные побуждения своего нежного сердца, постоянно заботился, чтобы постель раненого защитника Севастополя была окружена живыми цветами.

Бескорыстие Нахимова равнялось его щедрости. Не имея семейства, живя с простотою и умеренностью философа, он употреблял свое, довольно умеренное, содержание на пособие страждущим и часто прибегал к кошельку своих адъютантов для пособия матросским семействам. Под градом бомб, при гнете многоразличных служебных занятий, он находил досуг посылать раненым офицерам разные лакомства, которые нелегко было доставать в Севастополе. Когда после штурма 6 июня Нахимов удостоился получить значительную аренду, он сказал: «Теперь нам бомбы нужнее денег».

Отдавая должную справедливость мужеству и самоотвержению защитников Севастополя, нельзя не сознаться, что эти доблестные качества отчасти возбуждались и поддерживались примером Нахимова. Будучи в продолжение осады произведен в адмиралы, он в приказе по Черноморскому флоту выразил уверенность, что Севастополь вскоре будет освобожден, и что тогда флот выйдет в море. Так писал он официально, но в действительности не имел надежды на счастливый исход осады и не скрывал своего убеждения.

Если кто-либо из моряков, утомленный тревожной жизнью на бастионах, заболев и выбившись из сил, просился хоть на время на отдых, Нахимов осыпал его упреками: «Как-с, вы хотите-с уйти с вашего поста-с, — говорил он, — вы должны умирать здесь; вы часовой-с, вам смены нет-с и не будет: мы все здесь умрем-с; помните-с, что вы черноморский моряк-с, и что вы защищаете родной ваш город-с; мы неприятелю здесь отдадим-с одни наши трупы и развалины; нам отсюда уходить нельзя-с; я уже себе выбрал могилу-с, моя могила уж готова-с; я лягу подле начальника моего-с, Михаила Петровича; Корнилов и Истомин уже там лежат-с; они свой долг исполнили-с; надо и нам его исполнить-с».

Когда начальник одного из бастионов, при посещении его части адмиралом, доложил ему, что англичане заложили батарею, которая будет поражать бастион в тыл, Нахимов отвечал: «Ну, что ж такое? Не беспокойтесь, мы все здесь останемся». Узнав о намерении главнокомандующего устроить мост на рейде, Павел Степанович, опасаясь, чтобы это не поселило в гарнизоне мысли об оставлении Севастополя, сказал И. П. Комаровскому: «Видали вы подлость? Готовят мост через бухту». — «Ни живым, ни мертвым отсюда не выйду-с», — повторял он — и сдержал слово.

Почти одновременно с кончиной Нахимова, английская армия понесла чувствительную потерю. 16 (28) июня скончался старый вождь ее, бывший сподвижник Веллингтона, лорд Раглан. Место его занял генерал-лейтенант Симпсон. Вскоре затем оставили армию генералы Броун и Пеннефазер. Начальство над Легкой дивизией принял Кодрингтон, над второй — Барнар, над четвертой — после Джона Кемпбеля, убитого на штурме 6 (18) июня, — Бентинк.

Впоследствии, когда Барнар был назначен начальником штаба английской армии, 7 (19) июля, командовал второю дивизией Маркгам. Из всех дивизий только в одной третьей остался прежний начальник Ингленд, да и тот в конце июля (в начале августа), передав команду Эйру, отправился в Англию. Многие из английских офицеров, по болезни или за ранами, также получили разрешение возвратиться в отечество и были заменены другими, прибывшими из Англии. […]

«Со смертью адмирала Нахимова, — говорит один из защитников Севастополя, — хотя не было никаких громких выражений печали, потому что тогда демонстрации еще не были в обыкновении, но всем чувствовалось, что недостает той объединяющей силы и той крепости убеждения в необходимости держаться до крайности. Хотя оставались еще весьма почтенные и уважаемые личности, но они не могли заменить Нахимова.

Тотлебен был сильно ранен; князь Васильчиков и Хрулев пользовались большою популярностью — первый более между офицерами, а последний и между офицерами, и между солдатами: но ни популярность эта, ни их значение и влияние не имели такой всеобщности, как влияние Нахимова». Как ни велико было одушевление защитников Севастополя, они были утомлены продолжительною, нескончаемою борьбою и поддерживались только чувством долга.

Сам Тотлебен пишет, что «обороняющимся упущено было самое дорогое время, которым гораздо лучше успел воспользоваться наш противник», и что «на всей линии от 3-го до 1-го бастиона, для противодействия осадным батареям, в шесть недель (с 29 июня [11 июля] по 5 [17] августа), было прибавлено только 11 орудий, между тем как атакующий возвел 8 батарей и поставил на них не менее 80 орудий, для действия по этой части оборонительной линии».

Один из участников обороны Севастополя писал: «Хотелось бы дожить скорее до зимы, чтоб отдохнуть немного душою. Постоянный бой, не прекращающийся ни днем, ни ночью, вечные бомбы и ядра, начинают действовать на нервы. Душа невольно жаждет покоя, отдыха, а тут впереди еще три месяца такого существования. Не трудно, что готов атаковать не только Федюхины горы, но самый ад, чтобы окончить это неестественное положение. Конечно, если б греки, вместо Ахиллеса, имели хоть одну 7-пудовую мортиру, то Троя не держалась бы и десяти дней…»[143] […].

Приказ Д. Е. Остен-Сакена по Севастопольскому гарнизону по случаю смерти П. С. Нахимова

30 июня 1855 г.

Провидению угодно было испытать нас новой тяжкою потерею: адмирал Нахимов, пораженный неприятельской пулею на Корниловском бастионе, сего числа скончался.

Не мы одни будем оплакивать потерю доблестного сослуживца, достойнейшего начальника, витязя без страха и упрека — вся Россия вместе с нами прольет слезы искреннего сожаления о кончине героя Синопского.

Моряки Черноморского флота! Он был свидетелем всех ваших доблестей, он умел ценить ваше несравненное самоотвержение, он разделял с вами все опасности, руководил вас на пути славы и победы.

Преждевременная смерть доблестного адмирала возлагает на нас обязанность дорогой ценой воздать неприятелю за понесенную нами потерю.

Каждый воин, стоящий на оборонительной линии Севастополя, жаждет, я несомненно уверен, исполнить этот священный долг; каждый матрос удесятерит усилия для славы русского оружия.

Генерал-адъютант гр. Остен-Сакен

Из дневника капитан-лейтенанта А. Б. Асланбегова о ранении и смерти П. С. Нахимова

[1855 г.]

Нахимов ранен на Малаховом кургане в 6 1/2 часов, в 300-й день высадки в Крым.

28 июня, вторник, 267-й день бомбардирования. Нахимов в 5 часов выехал по обыкновению своему по линии, приехал на 3-й бастион говорить с Панфиловым, узнал о повреждениях и поехал на Малахов курган, где, высунувшись в полгруди, смотрел в пушку, несмотря на просьбы Керна и Перелешина; одна пуля провизжала и ударила в мешок, не успел он выговорить: «Как ловко стреляют», как упал смертельно раненный в голову и отвезен в бараки. Я приехал к нему в 9 часов, и он был безнадежен.

Нахимов и его рана

29 июня, среда, 268-й день бомбардирования. Я уехал от Нахимова в третьем часу ночи; он не приходил в себя ни на одну секунду и был безмолвен, кроме стонов и единожды сказанного «Боже мой». Рана его смертельная; пуля прошла выше брови насквозь и тронула мозг. Доктора сказали, что он положительно без всякой надежды, кроме одного чуда. Да, эта потеря в настоящую минуту чрезвычайно чувствительна и важна!

Он имел большое влияние на моряков, и его объезды по бастионам необыкновенно как воодушевляли людей. Не только матросы, за которых он стоял всегда горой, но и солдаты встречали его всегда с восторгом, называя его утешителем. Конечно, ему следовало беречься, зная, что в настоящую минуту весь флот Черноморский на его руках, зная, что его влияние на Горчакова весьма велико и что в. кн. Константин Николаевич по расположению к нему может сделать многое полезное для героев моряков.

Сколько раз ему говорил я, что жизнь начальника несравненно полезнее отечеству, чем смерть, и поэтому первый долг великого гражданина, зная и чувствуя о пользе, которую может принести собою, должно быть желание сохранить себя, с мыслью быть полезным, служить Отечеству; есть моменты, когда начальник должен показать пример храбрости и самоотвержения, но не подставлять без всякой нужды свою голову шальной пуле.

Герой Синопа должен был продать свою жизнь гораздо дороже. Жаль, очень жаль безвременную смерть бравого адмирала. Я говорю смерть, потому что все говорят, что он жить не может.

Сегодня праздник Петра и Павла, и после обедни я поехал к Нахимову и нашел его, к удовольствию, в несравненно лучшем положении. Он открывал глаза, приподнимался, делал движения, показывал рукою о своих желаниях, словом, проявлял бо́льшую жизненность; я был в 5 часов — состояние было то же, но, приехав вечером, нашел его хуже.

Смерть Нахимова

30 июня, четверг, 269-й день бомбардирования. Долго сидели мы у изголовья умирающего, живописец Берг снимал портрет. В комнате была тишина, прерываемая иногда просвистевшим ядром или осколками бомб, падавших у барок. Около полуночи приезжает какой-то прусский лейб-хирург, состоящий при Главной квартире и присланный Горчаковым осмотреть адмирала; по осмотре раны он, посмотрев на нас и увидев отчаяние, объявил, что имеет три шанса спасти и что не видит совершенной безнадежности: мы послали за Гюббенетом и Соколовым, его пользующими, за Голубкиным и Болотовым, чтобы составить консилиум, и сами пошли к Кипировскому.

Через час, когда все собрались и начали ученые прения, прибежал фельдшер сказать, что адмиралу сделалось хуже; мы все выбежали и, войдя в комнату к страждущему, услышали тяжелое дыхание. Соколов объявил, что это начинается агония; пруссак и Гюббенет толковали и решили дать так называемой бараньей травы, которая считается самым действительным средством для восстановления упадающих сил, сильнее даже мускуса.

И в самом деле, умирающий как будто пробудился, пульс поднялся, движения судорожные сделались несравненно быстрее, он начал приподниматься, и его вырвало, но через час снова впал в прежнюю апатию. Я обратился к докторам, и они мне объявили, что он, вероятно, уже умер бы без этого лекарства, но что теперь может прожить несколько часов. Желая дать отдохнуть гребцам и себе, это уже был третий час, я уехал.

Последние минуты

Окончив свои обычные дела сегодня утром, я поехал в 10 часов к Нахимову и нашел у него докторов тех же, что оставил ночью, даже пруссак приехал посмотреть на действие своего лекарства.

Усов и бар. Крюднер снимали портрет. Больной дышал и по временам открывал глаза, но около 11 часов дыхание сделалось вдруг сильнее, чаще, в комнате воцарилось молчание, доктора перестали спорить, и все подошли к кровати. «Вот наступает смерть», — громко и внятно сказал Соколов, вероятно, не зная, что около меня сидел его племянник Воеводский, третий на диване был Костырев (флаг-офицер).

Итак, последние минуты Павла Степановича оканчивались! Больной потянулся, первый раз, и дыхание сделалось реже; у всех пробежала мысль о смерти, но после нескольких вздохов он снова потянулся и медленно вздохнул, этот раз обман был так силен, что даже доктора ошиблись, приложили ухо к сердцу и утвердительно и печально кивнули нам головами, но жизнь героя Синопа еще боролась со смертью и как бы не хотела так легко оставить тело; умирающий сделал еще конвульсивное движение, еще вздохнул три раза, и никто из присутствующих не заметил последнего его вздоха, потому что столько уже раз обманывался; но прошло несколько тяжких мгновений, все присутствующие взялись за часы, и когда Соколов громко проговорил «скончался», на вопрос Воеводского, — было 11 часов 10 минут.

Павел Степанович Нахимов окончил свое земное поприще и полетел рассказывать адмиралам Лазареву, Корнилову и Истомину об осаде дорогого им Севастополя.

Тотчас же отслужили панихиду, потом отпели, потом отвезли его в 4 часа в его квартиру.

Последний переезд его через бухту был торжественен; его поставили на кожуховую лодку, буксируемую катерами, ветер засвежел, как бы посылая прощальный поцелуй, враги провожали ядрами, а русские эскадры приспустили флаги…

Похороны Нахимова

1 июля, пятница, 270-й день бомбардирования, 292-й день осады, 303-й день высадки в Крым. В 6 часов, после обеда, со всех мест обороны съехались начальствующие лица отдать последний долг… Мы вынесли гроб из квартиры, предшествуемый тремя адмиральскими флагами, и понесли его в церковь между двумя батальонами армейскими и флотскими, составленными от всех бастионов и батарей и судов флота, по ту сторону церкви стояло шесть орудий.

По окончании панихиды дозволено было всем матросам батальона проститься с адмиралом. Замечательно, что многие солдаты пожелали проститься. В 8 часов мы подняли прах Павла Степановича, чтобы отнести его на место упокоения, рядом с Михаилом Петровичем. Вся дорога, весь подъем был унизан провожающими; многие ожидали, что неприятель откроет канонаду по площади, но, однако, он вел себя прилично, даже разнесся слух во время погребения, что будто английские корабли приспустили флаги, но, оказалось, несправедлив. Гроб опустили, батальоны и артиллерия сделали обычные залпы, и толпы начали расходиться.

И так Синопский герой, мужественный защитник Севастополя, ученик адмирала Лазарева, третий лейтенант «Азова» в Наварине, окончил свое трудовое поприще…

Из записки профессора X. Я. Гюббенета о ранении и смерти П. С. Нахимова

[30 июня] 1855 г.

П. С. Нахимов, 28 июня около 7 часов вечера на Малаховом кургане раненный в голову штуцерною пулею, был немедленно перевезен через бухту в морской госпиталь на Северной стороне. Первое пособие было ему подано морскими медиками: оно состояло в соединении обоих отверстий раны, извлечении из нее осколков кости, очищении от крови, прикрытии раны корпиею, намоченною Aq. Haemostatica Нелюбина, и наложении повязки.

Прибыв с Южной стороны Севастополя в 9 часу вечера, я нашел больного в следующем состоянии: он был совершенно бледен и, по-видимому, без всякого самосознания, не владел языком и лежал на спине, склонившись несколько на правый бок. Правые конечности оказались бездейственными, левою же рукою он постоянно хватался за рану.

Левый глаз закрыт верхним веком, посиневшим несколько от подтека, а правый вскрывался от времени до времени; рот был полуоткрыт и левый угол его несколько приподнят. Во взоре больного выражалось еще несколько следов самосознания, которое, однако же, не обнаруживалось никакими знаками, ни движениями. На правой руке пульс был мал, 60 ударов, на левой несколько полнее. Дыхание редкое, но ровно и спокойно.

По снятии перевязки оказалось, что рана начиналась от левого бугра лобной кости на один дюйм выше левого глазного края и, простираясь горизонтально назад по краю левой височной и теменной кости, оканчивалась на один дюйм выше левого уха. Все протяжение раны занимало в длину шесть, а ширину два поперечные пальца.

Пуля прошла спереди назад; отверстие входа свободно пропускало указательный палец и было меньше отверстия выхода. По вскрытии раны чрез соединение обоих отверстий прежде моего прибытия извлечены были из раны 18 осколков раздробленной кости (10 больших и 8 мелких).

Во время самой операции, как передали мне морские медики, больной изредка стонал и подносил левую руку к ране; кровоточение при этом, вначале довольно обильное, скоро остановилось.

По снятии первой повязки я покрыл рану одною лишь корпиею и назначил холодные примочки на время, пока принесут лед.

В 10-м часу вечера пульс начал возвышаться и доходил до 75 в минуту, дыханий около 30 в минуту. В 11-м часу пульс 85, дыханий 30 в минуту. В 12 часов пульс 100, дыханий 35. Больному от времени до времени давали по чайной ложечке холодной воды, которую он глотал с большим трудом.

В это время явилась небольшая испарина и движения левою рукою сделались чаще; больной по-прежнему лежал на спине, приклонившись на правый бок.

В исходе 1-го часа пульс упал на 80 ударов в минуту, дыхание на 32, конечности холоднее, правая рука неподвижна, левая постоянно протягивается к голове.

В 6 часов утра 29 июня пульс 76, дыхание 24 в минуту, больной начал открывать глаза и левую руку чаще проводить к ране. Когда ему мешали в этом, то он едва внятным голосом, по донесению дежурного медика, раз проговорил: «Эх, Боже мой, что за вздор!»

До 9 часов утра не обнаруживалось никакой перемены. Теперь я велел сделать больному обливание головы холодной водою с известной высоты. Но обливания эти, несколько раз повторенные, не обнаружили в это время непосредственной реакции.

Спустя лишь 1/2 часа больной стал чаще открывать глаза и пополудни движением левой руки, казалось, давал знак, чтобы ему дали одеться, и потом немного посидел.

В 6-м часу вечера эти следы самосознания совершенно исчезли; больной спал и дышал довольно спокойно.

Когда он проснулся, час спустя, я велел опять повторить довольно продолжительные холодные обливания, но действие их было не весьма значительно; пульс ускорился от 60 до 75 и стал несколько полнее: он открывал несколько раз глаза, но сознание не пробудилось. Корпия на ране была переменена. До 9 часов больной часто переворачивался, сколько ему это позволяло ограниченное владение членами, то на бок, то на спину, брался постоянно за голову и несколько раз покашливал.

При посещении моем в 12-м часу ночи я застал больного лежащего неподвижно, со значительным хрипящим и поверхностным, более брюшным дыханием (resp. Abdominalis). Пульс на обеих руках весьма слаб и мал (начало агонии).

30 июня с 2 часов пополудни пульс, до того времени нитеобразный, то исчезает, то появляется снова; дыхание такое же, как с полуночи, сделалось только чаще, пальцы и подошвы ног холодны.

В 4 часа утра пульс стал опять несколько полнее, но сделался весьма частым.

В 6 часов судороги продолжались две минуты, пульс исчез почти совершенно при постоянном подергивании сгибательных мышц руки.

В 8 часов утра больной успокоился, но дыхание по-прежнему ускоренное, поверхностное, а пульс едва слышен; это состояние продолжалось до 10, с которого времени дыхание стало более и более затрудняться.

В 10 1/2 дыхание появлялось только чрез каждые 1/4 минуты и в 11 часов и 5 минут больной совершил последнее дыхание.

Из приказания по Севастопольскому гарнизону об организации похорон П. С. Нахимова

30 июня 1855 г.

Завтрашнего числа в 5 часов после обеда имеет быть погребение умершего от раны адмирала Нахимова, для чего назначаются: 4-й батальон Модлинского резервного пехотного полка в полном составе, имея во взводе по 17 рядов, с хором горнистов и барабанщиков, а другой сводный батальон от экипажей Черноморского порта[144] по наряду от управления командира порта; хор музыки от Екатеринбургского пехотного полка; шесть орудий от резерва полевой артиллерии по назначению генерал-майора Шейдемана, батальонам на ружье и на каждое орудие иметь по три холостых заряда; всем этим войскам прибыть к церкви Адмиралтейского собора к 4 1/2 часам после обеда, выслав заблаговременно линейных унтер-офицеров для занятия места, которое укажет генерального штаба подполковник Циммерман; отрядом этим господин начальник гарнизона приказать изволил командовать командующему 16-ю резервною дивизиею генерал-майору Липскому; независимо [от] сего по распоряжению управления командира порта должен быть назначен почетный караул от войск Черноморского флота по чину покойника, от коего и поставить часовых, равно должно быть назначено определенное число штаб— и обер-офицеров для несения орденов покойного и прочего по положению; к погребению покойника приглашаются не только гг. генералы, штаб— и обер-офицеры, которые не заняты обязанностями службы.

Форма одежды для офицеров в параде и при погребении: в сюртуках без эполет и без шарфов…

Генерал-майор кн. Васильчиков

Из походных записок участника обороны Севастополя П. В. Алабина о смерти и похоронах П. С. Нахимова

[28 июня — 1 июля 1855 г.]

28 июня

Господи Боже, какая горькая весть пронеслась между нами: Нахимова убили или смертельно ранили на Малаховом кургане! Вот жертвенник, на котором богу брани принесены уже три великие жертвы: Корнилов, Истомин, Нахимов! Печаль и горе видимо распространились по Севастополю; всех потрясла страшная весть о новой незаменимой потере.

Вечер

К общему сокрушению весть о ране Нахимова подтверждается; говорят, она смертельна.

Нахимов составил себе имя, славу, народность в одну войну как человек и герой. Если Черноморскому флоту суждено было бы подняться со дна морского, можно надеяться, что Нахимов к венцу, свитому им на Синопском рейде, прибавил бы лучезарные листки. Этот морской Суворов, боготворимый моряками, конечно, наделал бы чудес с этим едва ли не самым геройским флотом в мире и страшную бы совершил месть своим врагам, по злобе которых величавый флот этот должен был погибнуть не в честном бою, а как невинная жертва, гибнущая в темноте, потрясая своими цепями.

Сейчас пришел ко мне от женина брата Вас. Вас. Безобразова, с батареи, комендор Сосин; спрашиваю: «Правда ли, что Нахимова убили?»

«Помилуйте, ваше благородие, разве возможно? Ранили пулею в грудь и руку, как это-с? Будет, слава тебе Господи, жив!»

30 июня

Нахимов умер!.. Уныло звонит колокол единственной севастопольской церкви, ему жалобно вторит колокол Корабельной стороны; эти печальные звуки, сливаясь в один общий потрясающий звук с редкими выстрелами орудий, несутся по бухте, будто стоны Севастополя над свежим прахом своего славного вождя стремятся на ту сторону бухты, чтобы пронестись по обширному пространству нашего Отечества, везде вызывая сердечные слезы, везде потрясая души горем и печалью…

1 июля

Итак, больше нет сомнения: Нахимова не существует! Приказ, приглашающий на похороны героя, ясное тому доказательство.

Да, Россия понесла тяжелую потерю…

28 июня полковник Малевский послал о чем-то спросить приказания Нахимова по делу обороны.

«А вот сейчас я сам к нему приеду», — отвечал адмирал, и, действительно, не более как через полчаса он явился на третий бастион и сел на скамье у блиндажа батарейного командира капитана 2 ранга Никонова. Тут стояло еще несколько человек морских и пехотных офицеров, толковали о служебных делах, как вдруг слышат, спускается бомба в нескольких от них шагах: все бросились в блиндаж и едва успели вскочить в него, как она лопнула в самом близком расстоянии, осыпав место, где они стояли, землею, осколками и камнями, но Нахимов как сидел, так и не шевельнулся, казалось, и не думая о своем спасении, хотя не прошло еще нескольких дней, как он предписывал своим подчиненным правила благоразумной осторожности и самосохранения.

Опасность миновалась, офицеры вышли из блиндажа, на мгновенье прерванный разговор стал продолжаться; о бомбе и помину не было. Кончив дело на 3-м бастионе, Нахимов поехал дальше на своей маленькой серенькой лошадке. На Малаховом кургане он долго наблюдал в трубу неприятельские работы, резко отличаясь от других черным цветом своего сюртука и золотыми эполетами, — костюм, который мы все, кроме Нахимова, давно променяли на солдатские шинели.

Кто-то из людей решился напомнить ему о грозящей ему опасности, он отвечал: «Это дело случая!» Но вслед за произнесенными словами он был уже смертельно ранен.

Да, смерть Нахимова, как будто весть о проигранном сражении, уронила нашу нравственную силу и, конечно, возвысила нравственную силу неприятеля.

Вечер [1 июля]

Сию минуту воротился с церемонии истинно печальной — с похорон Нахимова. Да, несколько минут как мы похоронили славу Черноморского флота.

Боцман, старик почтенного вида, вез меня с Графской. Мы разговорились с ним о случившемся. «Эх, ваше благородие, — отвечал он мне, — если б у покойного вначале руки не были связаны, не то бы было!» — «А что ж, например?» — «Да вот что: он с флотом беспременно вышел бы в море тогда, как они шли выгружать войска в Евпаторию! Тогда они были загружены, они не могли бы действовать как следует, а мы-то налегке, мы бы их и прихлопнули. Им тогда не то войска высаживать, не то в бой вступать!»

– «Послушай, старинушка, подумай только, что у них конвой, верно, был, всегда готовый к бою, да и то сообрази, в драку вступить легко сказать, а ведь их по десяти корабликов, я чай, на наш один пришлось бы, да еще наши-то парусные, неповоротливые, нашим-то все приходится плясать по дудке ветра, а те паровые, так они бы нам такого чесу задали, что и Севастополя некому было бы защищать и бухту нечем было бы запрудить».

– «Может быть, ваше благородие, слова нет, может, мы и погибли бы и флот погиб бы, да разве он теперь не погиб, а тогда, по крайности, знали бы, каков он есть Черноморский-то флот! Да и мы знали бы, как погибнуть! Не то, что тут в хате лежишь аль сидишь, а тебя, гляди, ежеминутно норовит или бомба разорвать, или ядро пришибить; там бы сцепился с любым корабликом, который погрузнее, да и поднялся бы с ним на воздух!»

Быть может, эта идея так дерзка и безрассудна, что она никогда не приходила в голову Нахимову, но она, высказанная простым человеком, показывает то значение, какое придают моряки своему Нахимову.

Приехав утром на Графскую, я еще застал прах Нахимова в его скромном домике; он лежал в углу небольшой комнаты; моряки составляли почетный караул; три флага приосенили славный прах, четвертый, тот, который развевался на корабле «Императрица Мария» в славный Синопский день, прикрывал знаменитого покойника. Этот флаг, изорванный в битвах, изъеденный временем, был почетнейшим покровом Нахимову.

На столах лежали ордена; со стены смотрел на боевой катафалк единственный в комнате портрет — Лазарева. Медленно, внятно у гроба читал поп, в углу Берг рисовал простую, но полную глубокого значения картину гроба, к которому теснились для последнего прощания любезная покойному его семья — моряки, тут же теснились офицеры и солдаты всех родов оружия и ведомств, каждый, кто был только свободен от службы, спешил в последний раз поклониться Нахимову.

Модлинский батальон и моряки были уже построены с артиллериею. Не волновались обвитые траурным крепом знамена. Суровы казались лица присутствующих. Но вот выносят покойного. Загремел полный поход. Корабли приспустили флаги до половины мачт; корабль «Великий князь Константин» стал салютовать. Гроб героя Синопского несли главнокомандующий — он плакал, граф Сакен, генерал-адъютант Коцебу и толпа генералов и адмиралов.

Величественно было это безмолвное шествие в церковь посреди двух рядов солдат с ружьями на караул и при множестве военных зрителей… Церемония тянулась долго. Все матросы простились со своим любезным командиром. Конечно, мы проводили Нахимова до могилы, устроенной рядом с могилою, им себе приготовленною, но добровольно им уступленною опередившему его на кровавой стезе Истомину…

Из письма П. И. Лесли родным о похоронах П. С. Нахимова

7 июля 1855 г.

…Я писал вам в прошлом письме о смерти П. С. Нахимова, а теперь скажу, как его хоронили. Он умер на Северной стороне, в беспамятстве, и его в тот же день перевезли в город на квартиру. Когда тело везли мимо флота, то он приспускал свои флаги до половины; этим у нас отдается честь покойнику. Пока он лежал на квартире, то над его телом читали постоянно монахи в полном облачении, по собственному их желанию. В параде участвовали сводный флотский батальон, один армейский при шести полевых орудиях.

Панихиду в церкви служили 14 священников, из коих большая часть синопских монахов. Потом все матросы, бывшие на параде, прощались с покойником, почему и продолжалась церемония долго. При опускании тела из этих батальонов и орудий сделаны были залпы, а когда тело покойного выносили из дома в церковь, то тогда наши корабли приспускали флаги и салютовали тем числом выстрелов, какое ему полагалось при жизни.

Жаль было расстаться с ним, друзья мои! Тем более, что в военное время он у всех у нас был в мыслях постоянно, как единственная наша надежда и опора. На его похоронах мы увиделись друг с другом и встретились после долгой разлуки; меня многие считали из наших офицеров убитым во время приступа на Камчатский редут и чрезвычайно удивились, видя меня целым и невредимым. Нахимова положили вместе с тремя его товарищами: Лазаревым, Корниловым и Истоминым. В короткое время мы лишились наших самых славных адмиралов, украшавших собой русский флот. Тоска страшная…

Из письма лейтенанта М. Е. Колтовского отцу о последних минутах жизни П. С. Нахимова

[1855 г.]

28-го числа июня покойный адмирал, г. Фельдгаузен и я поехали на 3-е и 4-е отделения (ибо там была бомбардировка); не доезжая еще до доковой стены, покойный адмирал послал г. Фельдгаузена к г. Воеводскому оказать, чтобы он приказом назначил лейтенанта Янушевского на 3-й бастион (потому что в этот день командиру 3-го бастиона лейтенанту Викорсту оторвало ногу и бастион остался без командира) и чтобы он сам остался дома и не приезжал обратно.

Оставшись вдвоем, мы поехали сперва на 3-е отделение, начиная с батареи г. Никонова, потом зашли в блиндаж к А. И. Панфилову, напились у него лимонаду и отправились с ним же на 3-й бастион; осмотревши его и остальную часть 3-го отделения окончательно — конечно, я уж и не говорю, под самым страшным огнем, — мы сели на коней и распрощались с А. И. Панфиловым и с офицерами вообще; мы поехали шагом на 4-е отделение в сопровождении, можно сказать, прицельных бомб, ядер и пуль на всем пути: Господь нас миловал, ничто не смело по его воле нас тронуть.

Во время этой дороги покойный адмирал был чрезвычайно весел и любезен против обыкновения и все говорил: «Как приятно ехать такими молодцами, как мы с вами; так нужно, друг мой, ведь на все воля Бога, и ежели ему угодно будет, то все может случиться: что бы вы тут ни делали, за что бы ни прятались, чем бы ни укрывались, ничто бы не противостояло его велению, а этим показали бы мы только слабость характера своего.

Чистый душой и благородный человек будет всегда ожидать смерти спокойно и весело, а трус боится смерти, как трус». После этих слов адмирал задумался, но лицо его сохраняло по-прежнему покойную и веселую улыбку.

Мы подъехали к батарее Жерве (начало 4-го отделения) и сошли с коней; адмирал, видя, что огонь неприятельской артиллерии тут совсем слаб, приказал собрать вокруг себя всех матросов и прислугу орудий. И когда люди были собраны, он, обратившись к ним по обыкновению со словами: «Здорово, наши молодцы», сказал: «Ну, друзья, я осмотрел вашу батарею, она далеко не та, какою была прежде: она теперь хорошо укреплена; ну, так неприятель не должен знать и думать, что здесь можно каким бы то ни было способом вторично прорваться. Смотрите ж, друзья, докажите французу, что вы такие же молодцы, какими я вас знаю, а за новые работы и за то, что вы хорошо деретесь, спасибо, ребята».

Не только слова, но одно присутствие покойного адмирала в самую критическую минуту делало матросов чрезвычайно веселыми и более энергичными, потому что они видели перед собой начальника, которого они любили, как дети любят своего отца, готового умереть с ними вместе.

Отдав кое-какие приказания самому г. Жерве, адмирал направил свой путь на Малахов курган: взойдя туда, мы увидели, что в башне служили вечерню; адмирал, перекрестившись, пошел со мной вдвоем (потому что начальник 4-го отделения Ф. С. Керн был у вечерни); но едва мы успели пройти несколько шагов, как г. Керн нас догнал, отрапортовал адмиралу, что все исправно, и, предложив зайти к вечерне, просил ни о чем не беспокоиться, но адмирал не слушал и шел вперед, захотевши, вероятно, осмотреть по обыкновению новые работы неприятельские.

Он взошел на банкет, взял трубу у сигнальщика и стал смотреть не в амбразуру из мешков, нарочно для того сделанную, а прямо через бруствер, открыв себя почти по пояс. Тут г. Керн и я начали его уговаривать смотреть пригнувшись или в амбразуру, но он не слушал предостережения, как и всегда. В это время одна пуля попала прямо в мешок около его левого локтя; вторая ударила в бруствер и камешком от нее у меня разорвало козырек у фуражки.

Видя, что это — прицельные пули, мы опять просили адмирала сойти с банкета, но он не хотел, говоря, однако же, что «они сегодня довольно метко целят». Только что успел он произнести эти слова, как мгновенно упал без крика и стона. Все были поражены, когда увидели, что пуля попала ему в левый висок навылет. Я взял его за руку и пощупал пульс; оказалось, по несчастью, что он не бился. Мне ничего более не оставалось делать, как приказать отнести на время адмирала в блиндаж к г. Керну.

Сам же я поскакал к графу Сакену известить о смертельной ране нашего начальника. От графа я прискакал домой и все комнаты опечатал. Возвращаясь на курган, я узнал дорогой от своего казака, что адмирал еще жив и что его повезли на Северную сторону в госпиталь. Я тотчас же воротился и поехал туда.

Здесь я узнал, что рана Павла Степановича не дает никакой надежды на его спасение и что вдобавок бок и легкие у него парализованы. В таком положении он лежал до 30 июня. Во все время он был без чувств и кое-как выговаривал только слова: «Это вздор, все пустяки». Более ничего не говорил и в 9 часов и 30 минут утра скончался[145]. 1 июля его хоронили с чрезвычайными почестями. Успели кое-как снять с него портрет. Царство ему небесное, он нас любил, как своих детей…

ПРИЛОЖЕНИЯ

Воспоминания современников о П. С. Нахимове

Из статьи лейтенанта В. И. Зарудного о П. С. Нахимове

1855 г.

…Об адмирале Нахимове можно было слышать самые разнообразные толки и суждения, прежде чем судьба выказала свету высокие достоинства этой личности. Разнообразие отзывов будет продолжаться, без сомнения, и после смерти героя, который остался неразгаданным многими. Напрасно будем мы приписывать биографиям значение образцов для подражания. Каждый прокладывает себе путь по-своему, повинуясь влечениям своих природных наклонностей.

Нахимов выходил из разряда людей обыкновенных по своему громадному характеру и силе воли. Необыкновенная деятельность, светлый ум, отличавшийся оригинальным, практическим направлением. Ошибается тот, кто называет его человеком простым и подражателем. Павел Степанович вовсе не был так прост и так подражателен, как он сам старался выказаться большинству.

Направление у него было вполне самостоятельное, независимое от влияния наставника; слово это мы понимаем исключительно в специальном значении, а никак не в нравственном. Кто служил долгое время под личным начальством Павла Степановича и был коротко с ним знаком, тот никогда не согласится с автором статьи, из которой можно понять, что Павел Степанович был когда-нибудь нравственным мучеником.

Имя Нахимова не нуждается в защите; мы высказываемся, удовлетворяя своей потребности поделиться мыслями о таком близком для каждого из нас предмете, и совершенно отказываемся от права критика и биографа, сознаваясь откровенно в своей неспособности и неопытности на литературном поприще.

Встречая препятствия на пути жизни, Павел Степанович непоколебимо следовал к предназначенной великой цели, вполне сознавая свое могущество, и, как Джервис[146] русского флота, он, больше чем кто-нибудь другой, способствовал образованию типа русского матроса и морского офицера.

Под личиной простака и старого моряка он, живя на берегу, сближался и даже дружился с молодежью, страстно любил спорить и толковать о морском ремесле, с удовольствием прислушивался на Графской пристани Севастополя к критическим суждениям об управлении судами и в особенности шлюпками под парусами. Понимая совершенно дух русского простолюдина, он умел сильно действовать на матросов и всеми силами старался вселить в них гордое сознание великого значения своей специальности.

Виктор Иванович Зарудный (1828–1892) — контр-адмирал, выдающийся русский гидрограф. Учился в Морском кадетском корпусе, из которого был выпущен в 1847 г. и произведен в мичманы Черноморского флота. Плавал под командованием П. С. Нахимова на ряде кораблей. В рассказе «Фрегат “Бальчик”» описал плавание на фрегате «Коварна» в 1848 г.

В 1853–1856 гг. В. И. Зарудный преподавал астрономию и математику в юнкерских морских классах в Николаеве.

В 1856–1858 гг. находился в Великобритании, куда был командирован с целью закупки инструментов и механизмов для судостроительной промышленности. Был помощником начальника, а затем начальником гидрографической части в Николаеве; производил съемку и магнитные наблюдения берегов Черного и Азовского морей.

В 1888 г. ушел в отставку в чине вице-адмирала.

Это сближение сановника с толпой было понято различным образом; многие слова и выходки Павла Степановича принимали буквально; отсюда произошли разные анекдоты, истинные и вымышленные, которые вредили ему во время жизни. Начали говорить: Павел Степанович устарел, отстал от века; причина: вчера он встретился на Графской пристани с мичманом NN и спросил его, где он служит; тот отвечал, что на пароходе.

«Не стыдно ли вам, г. NN, в ваши лета на самоваре служить». Эта выходка, подхваченная с истинным восторгом веселой молодежью, многими была понята и истолкована превратно. Неужели Павел Степанович называл пароходы самоварами, желая выразить преимущество парусных судов перед паровыми? Кому не понятно, что молодой морской офицер должен начать свое служебное поприще на мелком парусном судне, которое, по справедливости, до́лжно назвать колыбелью моряка.

Говоруны Графской пристани называли Михаила Петровича Лазарева также устарелым, потому что он любил тендера, как будто Лазарев не знал всех недостатков тендера, как мореходного судна.

Пользуясь кампанией в море, Павел Степанович обнаруживал такую деятельность, которая дается в удел немногим. Строгость его и взыскательность за малейшее упущение или вялость на службе подчиненных не знали пределов. Самые близкие его береговые приятели и собеседники не имели минуты нравственного и физического спокойствия в море: требования Павла Степановича возрастали в степени его привязанностей. Можно было подумать, что его приближенные люди ему совершенно чуждые, и которых он сильно притесняет. Постоянство его в этом отношении и настойчивость были истинно поразительны.

Не осмеливаясь осуждать покойного адмирала за подобный способ действовать на подчиненных, позволим себе заметить, что, вероятно, побудительною причиною была ненасытная потребность деятельности, которая иногда уклоняет в сторону от главной цели. Неестественная деятельность в продолжение многих месяцев и в особенности напряжение нравственных сил человека, находящегося постоянно настороже, неминуемо ослабляют его энергию.

Можно согласиться с тем, что это хорошая морская школа, но без дальнейших эпитетов. Нравственная морская школа есть выражение совершенно однозначащее честному исполнению своей обязанности человека, служащего где бы то ни было. Бдительный надзор начальника за каждым шагом подчиненных необходим везде и всегда, потому что не все подчиненные одинаково понимают чувство долга…

В адмиральской каюте, за обеденным столом, Павел Степанович снова делался общим добродушным собеседником; имея веселый нрав, он отличался гостеприимством русского человека, любил угостить тех, которым от него сильно доставалось на службе, и развеселить общество своей живой, занимательной беседой.

Выговоры и замечания Павла Степановича, впрочем, не были очень тягостны, потому что они всегда имели отпечаток добродушия; после первой вспышки, выраженной очень просто и лаконически, не задевая глубоко за живое, что свойственно менее опытным начальникам, он через несколько времени старался смягчить впечатление молодого человека разными сентенциями в таком роде: «Как же это, г. NN, у вас сегодня брам-шкоты не были вытянуты до места.

Это дурно; вы никогда не будете хорошим адмиралом. Знаете ли, почему Нельсон разбил французско-испанский флот под Трафальгаром?» — «Артиллерия у него была хорошая». — «Мало того, что артиллерия была хороша; этого мало-с. Паруса хорошо стояли, все было вытянуто до места; брамсели у него стояли, конечно, не так, как у вас сегодня; французы увидели это, оробели — вот их и разбили». Мичман NN, конечно, не пропустил случая рассказать в кают-компании, что Павел Степанович приписывает успех Трафальгарского сражения вытянутым до места брам-шкотам.

Команда под руководством Павла Степановича быстро развивалась и знакомилась с своим делом. Строгий до крайности за вялость, он умел привязывать к себе матросов; никто лучше его не умел говорить с ними; немногие знают, какое таинственное влияние он имел не на одни суда, которые носили флаг его, а на многие другие, независимо от влияния начальника дивизии. Знают это немногие, потому что истинное достоинство, как всякая добродетель, не любит выставлять себя наружу, а остается скрытым до тех пор, пока добросовестный историк выработает его из лабиринта ветхих материалов.

Из воспоминаний о Нахимове участника обороны Севастополя контр-адмирала В. А. Стеценко

4 апреля 1871 г.

Нельзя… достаточно сильно выразить того значения, которое имел адмирал Нахимов в эти трудные для Севастополя минуты. Не взывая в приказах ни к геройству, ни к мужеству моряков, он поддерживал в них последнюю энергию простым, но самым действительным способом: он сам поступил на бастионы, как по справедливости можно выразиться, ибо он ежедневно туда являлся, умышленно или нечаянно останавливался для отдачи приказаний и расспросов на самых открытых и опасных местах, а когда ему замечали, что здесь бьют, то он отвечал что-нибудь в роде того, чтобы пустяков не говорили, что из пушки в человека целить не станут и тому подобное.

Останавливаться для беседы в таких местах, конечно, было не очень приятно, многие находили это странным, но если адмирал делал это умышленно, то расчет его был верен. Из трех способов действовать на подчиненных: наградами, страхом и примером, последний есть вернейший.

Результат выходил тот, что, делая это ежедневно в продолжение нескольких месяцев, адмирал вселял убеждение, что жертвовать собою для исполнения долга — дело самое простое, обыденное, и, вместе с тем, в каждом являлась какая-то уверенность в своей собственной неуязвимости. Имевший с адмиралом ежедневное дело И. П. Комаровский (бывший смотритель госпиталя) рассказывал мне, что, придя однажды по службе, он был встречен адмиралом вопросом: «Видали ли вы подлость?»

Думая, что это относится к какой-либо неисправности, И. П. Комаровский ожидал разъяснений; адмирал, повторив свой вопрос, сказал: «Разве не видели, что готовят мост через бухту?» Другой офицер Г., начальник бастиона, при посещении адмирала доложил ему, что англичане заложили батарею, которая будет поражать его в тыл. «Что ж такое? — спросил адмирал и потом в виде одобрения сказал — Не беспокойтесь, господин Г., все мы здесь останемся». Такие и подобные идеи, высказанные то там, то здесь, ясно показывают, что другого исхода, как стоять и умереть в Севастополе, адмирал не видел.

Но, невзирая на эти малоутешительные слова, появление адмирала на бастионах всегда приносило какое-то успокоение и примирение с своим положением, потому что все видели в нем самом не только человека с полным самоотвержением и полной готовностью умереть для своего долга, но и все знали, что адмирал не пожалеет ни трудов, ни себя не только для того, чтобы уменьшить потери и сохранить жизнь и здоровье подчиненных, но для доставления личных удобств каждому.

С того момента, когда при выходе из Севастополя кн. Меншиков поручил адмиралу защиту Южной стороны, он не переставал быть самым верным представителем той мысли, что Севастополь нужно каждому отстаивать всеми силами; с своей стороны, он это исполнил до фанатизма, жертвою которого он и сделался, но фанатизм этот был направлен к славе и пользе государства и был полезен потому, что он сообщился многим и в высшей степени способствовал тому, что при многих неблагоприятных обстоятельствах моряки до конца осады оставались теми же, какими явились вначале, и заслужили себе почетное место в истории.

Со смертью адмирала Нахимова, хотя не было никаких громких выражений печали потому, что тогда демонстрации не были еще в обыкновении, но всеми чувствовалось, что недостает той объединяющей силы и той крепости убеждения в необходимости держаться до крайности.

Хотя оставались еще весьма почтенные и уважаемые личности, но они не могли заменить Нахимова. Тотлебен был сам сильно ранен; кн. Васильчиков и Хрулев пользовались большою популярностью, первый более между офицерами, а последний и между офицерами и между солдатами, но ни популярность эта, ни их значение и влияние не имели такой всеобщности, как влияние Нахимова.

В продолжение сорока лет все действия и жизнь адмирала были постоянно на виду у подчиненных и начальников в своем морском сословии, а в 10 месяцев осады весь гарнизон — и моряки и сухопутные — успели хорошо узнать и усвоить себе и наружность, и мысли, и открытые действия адмирала, а без этой способности быть скоро понятым массою можно достигнуть только временной так называемой популярности, и то между офицерами, но ни авторитета, ни нравственного влияния на массу, столь необходимых начальнику и с которыми он может быть уверен, что не только его слова, но его взгляд будут поняты так, как он хочет.

Из воспоминаний Л. А. Ухтомского о П. С. Нахимове

…Павел Степанович Нахимов, будучи строг и взыскателен по службе, в то же время был очень добр и заботлив о своих подчиненных — офицерах и матросах. Корабельные чиновники, шкипер, комиссар и другие были им почтены: им были даны и рабочие, и экономические материалы, чтобы построить дома.

Нахимов про них говорил: «Они заведуют большим казенным имуществом на десятки тысяч рублей; жалованье же получают маленькое. Так, чтобы они не крали и были не только исправны, но и ретивы, нужно поддержать их».

Заботливость Нахимова о матросах доходила до педантизма: ни за что, например, не позволялось потребовать матроса во время отдыха или посылать на берег шлюпку без особой надобности.

Нахимов был холостой и всегда восставал против того, чтобы молодые офицеры женились. Бывало, ежели какой-либо мичман увлечется и вздумает жениться, его старались отправить в дальнее плавание для того, чтобы эта любовь выветрилась.

«Женатый офицер — не служака», — говаривал адмирал.

Особенно же сердечность Павла Степановича высказалась во время Севастопольской обороны.

Помню, как Нахимов в походе на фрегате «Коварна» сделал мне замечание за то, что моя «десятка» плохо выкрашена или уключины были не в порядке.

Характеристика Нахимова будет неполная, ежели мы не коснемся, хоть вкратце, состояния Черноморского флота того времени.

Всеми экипажными командами обращалось большое внимание на пищу матросов. Экипажные хутора, где выращивались разные овощи, находились на берегу Южной бухты, как раз против северных укреплений и ниже. Они были отличны. Между ними первое место занимал хутор 42-го экипажа, где был тогда командиром Вукотич. На одном бриге, например, пробовали из тех же рационов делать два и три кушания. Чай казенный тогда еще не полагался.

Денег у матросов было много, так называемых «масляных», и некоторые матросы, уходя в отставку, уносили с собой по нескольку сот рублей.

Были мелкие суда, на которых совсем не употреблялись деньги.

Перейдем к гонкам гребных судов.

Сколько бывало приготовлений, например, при состязании вельботов! Некоторые офицеры даже смазывали подводную часть их портером — по примеру английских моряков.

Или также гонки гребных судов под парусами, тогда старались проходить под кормою адмиральского корабля, чтобы при этом все было исправно до мелочей.

А мелкие суда прямо щеголяли своими маневрами и уборкою парусов.

Мне памятен бриг «Орфей» под командою Стройникова и старшего офицера Шестакова, когда этот бриг, пройдя Графскую пристань Севастополя, тотчас же весь рангоут убрал по-зимнему, и команда, забрав койки, с песнями ушла в казармы.

Также помню, как корвету Завадовского[147] велено было с 24 или 48 человеками команды с зимнего положения все принять и выйти в море — в наблюдательный пост.

Надо заметить, что перед войною весь наш флот был на рейде и суда по очереди выходили для практики и наблюдений в море.

Сколько нужно было при этом искусства, чтобы все вышло хорошо.

Все это перетолковывалось и обсуждалось потом, по вечерам, на Графской пристани морскою публикой.

Также интересовались: видел ли Павел Степанович Нахимов и что сказал?

Вообще, это четырехмесячное плавание с Нахимовым осталось мне памятным: все суетились, волновались из-за пустяков и, как говорится, лезли вон из кожи.

Бывало, перед авралом снимались батарейные трапы для того, чтобы по свистку люди быстрее лезли наверх; а отстающих боцмана подгоняли линьками. Все смотрели в оба, чтобы не получить выговора от адмирала.

Припоминаю такой случай: при спуске брам-рей и брам-стеньг Нахимов остался недоволен грот-марсом и, съезжая на берег, приказал двадцать раз кряду поднять и спустить брам-рей и брам-стеньгу. Особенно досталось салинговым, которым приходилось бегать по вантам вверх и вниз, едва переводя дух.

Во время адмиральского обеда или при других случаях Павел Степанович объяснял нам, молодым офицерам, что требовательность и строгость на службе необходимы, что только этим путем вырабатываются хорошие матросы. Он говорил еще, что необходимо, чтобы матросы и офицеры были постоянно заняты; что праздность на судне не допускается и что ежели на корабле все работы идут хорошо, то нужно придумать новые (хоть перетаскивать орудия с одного борта на другой), лишь бы люди не сидели сложа руки.

Офицеры, по его мнению, тоже должны были быть постоянно занятыми; если у них есть свободное время, то пусть занимаются с матросами учением грамоты или пишут за них письма на родину…

«Все ваше время и все ваши средства должны принадлежать службе, — поучал меня однажды Нахимов. — Например, зачем мичману жалование? — Разве только затем, чтобы лучше выкрасить и отделать вверенную ему шлюпку или при удачной шлюпочной гонке дать гребцам по чарке водки… Поверьте-с, г. Ухтомский, что это так!

Иначе офицер от праздности или будет пьянствовать, или станет картежником, или развратником. А ежели вы от натуры ленивы, сибарит, то лучше выходите в отставку! Поверьте, я много служил, много видал и говорю это вам по опыту. Я сам прошел тяжелую служебную школу у Мих[аила] Петровича] Лазарева и за это ему очень благодарен, потому что стал человеком».

«А школа эта была тяжелая, — продолжал Нахимов. — Например, мы были с Лазаревым на фрегате три года в кругосветном плавании. Мы, гардемарины[148], исполняли все матросские работы. И раз за упущение или непослушание приказано было обрезать выбленки на бизань-вантах, и мы, гардемарины, должны были снова идти на марс и продолжать учение».

…В понятиях адмирала Нахимова, хорошо знавшего морское дело, корабль был предметом одушевленным, где всякий знал свое место, начиная от капитана до юнги.

Подобного идеала в Черноморском флоте можно было достигнуть лишь при продолжительном плавании и при несменяемых командах, когда ротные командиры шли в поход со своими людьми.

Не то было впоследствии, когда один мичман заведовал четырьмя ротами.

Матрос знал, что с него хотя и взыскивают, но за него всегда, в случае нужды, и заступятся…

Без любви же к морю, по его мнению, немыслимо было любить и морскую службу…

Однажды во время кампании, за адмиральским обедом, когда Нахимов при мне говорил о взглядах и идеалах иностранных моряков, кто-то из присутствующих рассказал, что Константин Николаевич во время морского путешествия своего был в гостях в Мальте у английского адмирала Паркера и, между прочим, спросил, с какого дня тот считает себя счастливым? «О, — отвечал англичанин, — я считаю себя счастливым с того дня, когда мы после наполеоновских войн на шпиле [вертикальном вороте] флагманского корабля делили призы и мне достался, на мою долю, полный миллион фунтов стерлингов».

На это Павел Степанович заметил: «Что это за счастье, ежели подумать, сколько пришлось сжечь неприятельских транспортов, сколько погубить людей для того, чтобы одному адмиралу получить плату в миллион фунтов стерлингов!.. Что же получили подчиненные его?! Помилуйте! Это мыслимо только в разбойничьем государстве, где все совсем не прельстило бы русского адмирала, например, М. П. Лазарева… Вот было бы лестно идти драться с неприятелем, когда ваши корабли в боевой готовности, когда вы уверены в своих офицерах и командах… Да, это я понимаю!.. И когда после одержанной, славной победы вы можете с гордостью сказать, что исполнили свой долг…»

К характеристике Нахимова прибавим, что он всегда участвовал в экзаменной комиссии мичманам, задавая сам им разные вопросы из морской практики, что и заносилось им в его памятную книжку, а в собрании флагманов и капитанов принималось в расчет при назначении офицеров в предстоящее плавание.

О Морском офицерском собрании адмирал очень заботился, как один из старших: обед там бывал хороший, недорогой; азартные же игры и ночные засиживания не допускались.

Наш фрегат «Коварна» простоял в Новороссийске более месяца: нам предстояла трудная работа — поднять затонувший тендер «Струя».

Зима предыдущего года была очень бурная. У берегов Кавказа и Новороссийска свирепствовала бора с морозом. Суда, стоявшие на рейде, заковывало толстым слоем льда. И счастливы были те, кто мог или уйти в море, или расклепать якорные цепи и выброситься на берег!..

Тендер «Струя» не был в состоянии сделать то или другое и весь обледенелый через несколько суток ужасного положения затонул со всей командою. Над поверхностью воды можно было видеть салинг и клотик, как бы могильный крест. Конечно, будь на рейде несколько бочек и мертвых якорей — такого несчастья не могло бы случиться.

Для подъема тендера пришлось ожидать привода шаланд и водолазов из Севастополя.

Окончив эту работу, мы выходили в море — крейсировать и осматривать берега, ближайшие бухты — нет ли военных контрабандистов, а, увидя где-нибудь на берегу вытащенную чектырму, разбивали ее ядрами.

Во время этой кампании мне часто приходилось бывать за адмиральским столом у Нахимова.

Обед был хороший, вкусный и разнообразный, а вино — неизбежная марсала. Разговоры велись служебные. Конечно, говорили только старшие. Старые лейтенанты вступали в разговоры и даже иногда спорили с адмиралом, а мы, молодые мичманы, молчали и слушали…

Между современными ему русскими адмиралами Нахимов высоко ставил (считая его идеалом моряка) Михаила Петровича Лазарева, бывшего в то время главным командиром.

Лазарев в тридцатых годах, будучи назначен в Черное море, перевел к себе выдающихся офицеров — Путятина, Вл. Истомина, Нахимова, Шестакова, Унковского и многих других.

Эти офицеры были вполне учениками его, Лазарева. В свою очередь, они давали тон остальным морякам.

Таким образом и составилась та блестящая школа черноморских моряков, те стойкие морские команды, которые так отличились во время знаменитой обороны Севастополя.

После наполеоновских войн и во время сближения нашего с Англией в последнюю послано было несколько молодых людей для практики в английском флоте, в том числе и М. П. Лазарев.

Сохранилось в памяти людей, как Лазарев впоследствии геройски отстаивал свою самостоятельность в качестве командира компанейского корабля у знаменитого Баранова, в Северо-американской компании[149]. Затем он командовал фрегатом «Надежда»[150] и в продолжение трех лет совершил кругосветное путешествие. На этом фрегате было несколько гардемаринов, в том числе и Нахимов. Рассказывая об этом интересном плавании во время нашей кампании, Павел Степанович говорил, что это было трудное плавание, что гардемарины обучались на бизань-мачте, а во время парусных маневров ставили и убирали крюйсель.

Тут-то однажды по жалобе на гардемаринов старшего офицера Лазарев велел на вантах обрезать выбленки и затем послал гардемаринов на марс — продолжать учение. На берег гардемарины съезжали только наливаться водою, делать промеры или обучаться на гребных судах…

«Биография М. П. Лазарева была бы весьма поучительна для наших моряков, если бы нашлись люди, которые ее разработали бы», — говорил Павел Степанович.

К сожалению, за подобный труд, кажется, еще никто не брался.

Эти месяцы плавания под флагом Нахимова явились временем, когда я мог его видеть близко.

К тому же плаванию относится рассказ В. И. Зарудного под заглавием «Фрегат “Бальчик”».

К сожалению, этой статьи талантливого рассказчика нет у меня под рукою.

Со времени этого плавания прошло еще несколько лет. К России приближалась грозная Крымская кампания — кампания, убийственная для Черноморского флота. Во время нее мы, моряки, еще более сблизились с Нахимовым, на которого мы смотрели с особым уважением и любовью.

…Припоминаю, что после Синопской победы, когда Черноморский флот стоял на рейде Севастополя под флагом адмирала Корнилова, я увидел однажды Нахимова, прогуливающегося на Графской пристани с зрительной трубкой подмышкою. Я поздоровался с Павлом Степановичем, и он сам завел разговор о том, что́ на каком судне по его замечанию делается.

«Вот-с, г. Ухтомский, — с горечью в голосе оказал мне Нахимов. — Я теперь, как курица, которая вывела утят, бегает по берегу и смотрит с берега, как они плавают»…

Известно, что после Синопской победы император Николай I щедро наградил моряков: адмирал Нахимов получил орден Св. Георгия 2-й степени; командиры судов были тоже награждены, а все офицеры получили следующие чины.

По поводу наград чинами Нахимов выражался, что этого не следовало делать; что такое производство только вызовет путаницу по службе, ибо морской офицер обязательно должен пройти все чины, согласно положению, «без выскочек», а иначе он будет лишним балластом во флоте.

В Синопском сражении, к сожалению моему, я не участвовал, будучи командирован в то время к берегам Кавказа, почему и никаких личных подробностей о нем сообщить не могу. Знаю только, что Павел Степанович не любил об этом бое рассказывать, быть может потому, что заслугу победы хотели отдать Корнилову, который, спеша в Синоп с отрядом пароходов и с приказом принять начальство над флотом, прибыл поздно, пароходы наши пришли к концу сражения.

Кроме того, Нахимов не любил касаться Синопского боя, во-первых, из-за врожденной скромности, а во-вторых, потому, что полагал, что эта победа заставит англичан употребить все усилия для того, чтобы уничтожить боевой Черноморский флот. Он был убежден, что благодаря Синопской победе невольно сделается причиною, которая ускорит нападение союзников на Севастополь.

Между прочим, про Синопское сражение передавали, что велено было кормовые флаги прибить гвоздиками, чтобы перебитый фалик не означал еще, что флаг спущен. Главная потеря во время сражения на судах была тогда, когда по диспозиции «завози шпринги» не велено было стрелять, и лишь потом, когда шпринги были уже вытянуты, начался наш убийственный огонь.

Во время самого боя, когда пороховой дым застилал небо, мешая и смотреть и говорить, Нахимов послал сигнальщика — принести стакан воды из адмиральской каюты. Возвращая стакан матросу, Павел Степанович заметил ему: «Смотри, не разбей! Это мне подарок Михаила Петровича Лазарева». Потом немало смеялись над матросом, когда он, желая уберечь стакан, так крепко сжал его в руках, что тот раздавился.

Нахимов рассказывал, что когда уходили из Синопа, то было свежо, а многие корабли имели большие повреждения. Между прочим, Кутров, командир корабля «Три святителя», делает сигнал: «Не могу идти!» Получается адмиральский ответ: «Возвратиться в Синоп». Ну, и корабль справился, благополучно вернувшись в Севастополь…

Во время обороны Севастополя адмирал Нахимов, будучи назначен помощником начальника Севастопольского гарнизона генерала Остен-Сакена, а вскоре и командиром Севастопольского порта, бывал повсюду.

Как адъютант штаба, припоминаю, что переписки он терпеть не мог, а запросов министерства просто боялся.

В это время Павла Степановича можно было назвать душою обороны: он постоянно объезжал бастионы, справлялся кому что надо — кому снаряды, кому материалы на блиндажи, кому артиллерийскую прислугу и проч. Нужно было постоянно торопиться, чтобы за ночь исправить то, что разрушил днем неприятель. Он настоял на том, чтобы матросам, находящимся на береговых батареях, привозилась морская провизия, впоследствии ее выдавали и солдатам, поставленным к нашим орудиям взамен все убывавших матросов.

Квартира адмирала преобразилась в лазарет для раненых морских офицеров; личные же деньги его шли на помощь отъезжающим семействам моряков. И бывало для каждого бастиона большим удовольствием видеть у себя адмирала. Служащие на батареях при его посещениях показывали ему «фарватер», т. е. те тропинки, по которым меньше падали неприятельские бомбы…

Припоминаю, между прочим, 6 июня, когда генералом Хрулевым был блистательно отбит штурм на Малахов курган и на батарею Жерве…

Во время упоминаемого штурма был момент, когда на Малахов курган, где находился Нахимов, ворвались французы и их нужно было выбивать штыками. В общей свалке нельзя было найти ротных и батальонных командиров. Солдаты, кажется Севского пехотного полка, толпятся, без команды не идут вперед. Тогда адмирал Нахимов приказал своим адъютантам — Фельдгаузену и Колтовскому — повести полк в штыки.

Но смерть караулила уже Нахимова, и ему суждено было сложить свою голову там, где пали Корнилов, Истомин и многие другие моряки.

Кажется, это было в конце июня — в тот период обороны, когда неприятель особенно обратил свои удары на Малахов курган. Адмирал поехал туда, взошел на бруствер для того, чтобы лучше рассмотреть, откуда сильнее бьет француз, где надо прибавить орудие, где усилить стрелков, ибо французы траншеями уже подошли к нашему рву.

Несмотря на предостережение начальника бастиона, Павел Степанович смотрел в зрительную трубу, и этот блестящий предмет был заметной мишенью: неприятельская пуля попала адмиралу в висок, остановившись в задней части черепа. Он упал, к общему нашему ужасу и огорчению. Его перенесли на Северную сторону, положили в лазарет, где два дня он пролежал, не приходя в сознание, и тихо скончался.

Хоронили Нахимова в Михайловской церкви торжественно, насколько позволяли боевые обстоятельства. Гроб его покрыт был простреленным кормовым флагом с корабля «Императрица Мария», на котором адмирал находился в Синопском сражении.

Так умер герой флота. Вечная ему память!

А вот несколько эпизодов из того времени обороны Севастополя, когда жив еще был Нахимов.

Павел Степанович обходил больных в госпитале. Одному матросу в это время отнимали ногу.

— Ваше превосходительство! — проговорил он.

— Чего тебе нужно? — спрашивает адмирал.

— А ведь это они нам за Синоп отплачивают?

— Правда, за Синоп.

— Ну, уж и задал же я им Синоп! — ответил матрос, сжимая кулак.

— Ваше превосходительство! — кричал другой, весь обожженный, Нахимову. — Вы меня не узнали?

— Да тебя трудно, братец, узнать! У тебя все лицо сорвано.

— Я фор-марсовой с «Двенадцати апостолов». Явите милость, позвольте опять на батарею!

— Да как же тебе идти в таком виде?

— Нет, уж позвольте! А не то в халате уйду!

Уважил его просьбу, бравому матросу сделали маску на лицо, и он отправился на позицию.

Одного матроса, Рабочего экипажа, ранили в лицо. Когда его привели в госпиталь, то жена его уговаривала его не ходить больше на батарею.

— Молчи, баба! Не твое дело! — ответил тот.

Но жена все продолжала уговаривать.

— Ну, ежели ты еще будешь надоедать, — сказал он, рассердившись, — то я и тебя возьму с собой.

И он стал торопиться к своему орудию.

Один боцман, находясь комендором у орудия на батарее, стрелял целый день, чтобы сбить неприятельское орудие. К вечеру ему оторвало ногу. Когда его несли на перевязочный пункт, то он обратился к оставшимся товарищам со следующими словами:

— А вы скажите Сеньке, чтобы он непременно сбил орудие; а не то я приду и накладу ему!

Один матрос носил снаряды к орудию. Когда он нес снаряд, то его дорогой сильно ранило. Он не бросил кокор, а добежал до орудия, отдал снаряд и только тогда закричал не своим голосом:

— Носилки мне, носилки.

Таков был дух черноморских моряков. Его умели внушить им ученики Лазарева…

Вот, на стене моего кабинета, пока пишу, висит портрет адмирала Нахимова: строгое и суровое выражение лица. Но у Павла Степановича смех был добродушный и, вообще, вместе со строгостью в нем было много добродушия…

Из воспоминаний адъютанта П. С. Нахимова П. Я. Шкота о деятельности адмирала в обороне Севастополя

Я отправился из Симферополя в Севастополь с открытым фельдъегерским листом, и, о Боже мой, какие испытания надо было перенесть на этой дороге: каждая станция была буквально завалена проезжающими ранеными; приходилось валяться на полу, вповалку, по несколько дней. Дорога завалена дохлыми волами, сломанными фурами с провиантом, обмундировочными вещами, сеном; лошади изнуренные, еле-еле подвигаются шагом, — и это мучение, на 60-ти верстах расстояния, продолжалось более семи дней!

Наконец, дотащившись до Северной стороны Севастополя, где впервые познакомились с шальными бомбами и ракетами, залетавшими на Северную сторону, причем было убито несколько человек; это было первое знакомство с удовольствиями Севастополя. Наконец, через полдня по приезде удалось переправиться в Севастополь. Прибыв в него, прямо с перевоза я отправился представиться герою Синопа и Севастополя — адмиралу Павлу Степановичу Нахимову.

Его не было дома: он был на бастионах. Возвратясь часа через четыре, тотчас же принял меня… и сказал: «Очень сожалею, что ваша судьба привела вас в таком положении в наш любезный Севастополь, который в настоящее время, как вы могли уже сами убедиться, находится не в очень хорошем положении. Назначить вас на батареи, где вы будете младше всех, я нахожу неудобным. Я и все севастопольцы сочувствовали вашему несчастию.

Я вас оставлю при себе, и вы будете моим спутником. Умеете вы ездить верхом?» — «Немножко, ваше превосходительство». — «Ну и прекрасно; значит, мы будем оба одинаковые ездоки. Постарайтесь поместиться поближе; у вас, кажется, есть брат в Севастополе?» — «Он теперь ранен и находится в госпитале, но ничего — не опасно». — «Он молодец. Вероятно, вы поселитесь у него на квартире; она недалеко от меня. Отдохните до завтра и утром приходите.

Мы поедем по бастионам, чтобы вас познакомить как с местностью, так и с начальствующими лицами, которые, хотя по фамилии и знают вас все, но нужно, чтобы они знали вас и в лицо, так как вам придется и днем и ночью передавать мои приказания. Ну, так до свидания».

Павел Яковлевич Шкот (1816–1880) после окончания Морского кадетского корпуса в 1834 г. двадцать лет прослужил в Балтийском флоте.

В 1853 г. транспорт «Неман», которым командовал Шкот, вышел из Кронштадта в Петропавловск, но 23 сентября у шведских берегов потерпел крушение. В феврале следующего года за неосмотрительность, повлекшую за собой гибель корабля, Павел Яковлевич по решению суда был уволен с флота с правом поступить на службу в первом офицерском чине.

В январе 1855 г. он вернулся на военную службу, приехал в Севастополь, где был адъютантом Нахимова. Пользовался доверием и уважением Павла Степановича, по его ходатайству за отличия по службе был восстановлен в чине капитан-лейтенанта.

После Крымской войны П. Я. Шкот командовал различными судами, затем флотилией на Аральском море. Вновь вернулся на Балтику, был начальником Кронштадтского порта. С 1873 г. — младший флагман Балтийского флота.

Такой прием был бальзамом для наболевшего сердца, и все труды, все невзгоды и несправедливости были забыты. Я жил под влиянием теплого сочувствия и постоянного внимания, оказываемого мне нашей знаменитостью, адмиралом П. С. Нахимовым.

Одно воспоминание о благородной личности адмирала Нахимова воодушевляет, и как теперь раздается в ушах восторженное «ура!» всех войск при появлении его на бастионе. Я не стану описывать ход всей обороны, об этом уже писано много и почти все известно, сообщу только то, чему сам был свидетелем. Да, я был свидетелем беспредельной любви к Нахимову всего войска, и в этом была главная причина его магического влияния на весь Севастопольский гарнизон.

Кажется странным, невероятным, чтоб одна личность могла иметь такое влияние на десятки тысяч людей, чтоб в течение стольких месяцев заставлять жертвовать жизнью с таким самоотвержением, как это было при обороне Севастополя. Он покорял сердца не одной своею храбростью и геройским спокойствием, но еще более прекрасным, благородным сердцем своим. Он был друг каждого своего подчиненного и готов был сделать для каждого все, что только мог; был справедлив, честен, бескорыстен, ласков и обходителен со всеми — от высших до низших; обращал постоянное внимание на нужды подчиненных.

Известно, как помещались офицеры на бастионах; они жили в землянках, полных всякими насекомыми. Нахимов посылал офицерам свое белье, посылал вино, чтобы пить с водою для уменьшения расстройства желудка, которое было одной из главных болезней на бастионах. Капли Иноземцева, которых пользу он испытал на себе, рассылались им в большом числе пузырьков на бастионы; он даже деньгами своими снабжал нуждающихся. Он постоянно отдавал последний долг убитым на бастионах, для чего ездил на бастионы часто под самым убийственным огнем неприятеля.

Часто, проезжая на бастионы мимо маленькой церкви, в которую сносили убитых с ближайших бастионов, он давал деньги, чтобы поставить к каждому убитому по три свечи, как это обыкновенно делается, и часто приезжал в эту церковь на панихиды; такие поездки требовали, можно сказать, самоотвержения, так как делались под неприятельскими штуцерными пулями. Все это, вместе взятое, и было причиной, что Нахимова, можно оказать, боготворили все подчиненные и что появление его на бастионах сопровождалось таким общим восторженным «ура!».

Павел Степанович обращал внимание не только на матросов, но и на солдат, которые также обожали Нахимова, как за его приветливость, так особенно за то, что он обращал особое внимание на довольствие солдат и по его ходатайству улучшался быт солдат, которые часто бывали в весьма плохом положении. Так, например, однажды приехал Нахимов на один из бастионов, который очень пострадал от неприятельской пальбы, и для исправления его было послано значительное число войск.

Люди работали в шинелях, день был очень жаркий. Нахимов и говорит им: «Что это, молодцы, вы работаете в шинелях? Ведь вам жарко; снимите шинели и работайте, вон как матросы работают, в рубашках». Только некоторые сняли шинели. Нахимов опять говорит: «Что же вы не снимаете шинели? Ведь вам будет легче работать». На это отвечают: «Мы, ваше высокопревосходительство, шинелей снять не можем». — «Отчего?» — «У нас нет рубах». — «Как нет рубах? Сними шинель!»

И действительно не было рубахи. Адмирал приказал снять всем шинели, и все не имели рубах. Причина этому была очень простая; обмундировка, как и все доставляемое в Севастополь, была наполовину разбросана в степи по беспутию, и в таком положении находилась большая часть армии. Нахимов принялся за это с своей обыкновенной энергией и добросовестностью, и все это было вскоре доставлено из степи, и солдаты сделались с рубахами и сапогами.

Нахимов постоянно бывал на всех бастионах и часто пробовал пищу солдат и находил, что пища матроса несравненно лучше солдатской; он настаивал, чтобы пищу улучшить, и вследствие этого вышел приказ барона Остен-Сакена по войскам, чтоб от мяса, отпускаемого солдатам, не обрезывать сало для смазки колес, а варить непременно в полном количестве. Вот причина, что войска, можно сказать, обожали Нахимова и что Нахимов имел на них такое магическое влияние.

Нахимов всегда ходил в эполетах, тогда как все ходили в солдатских шинелях. Для Нахимова не было опасных мест, и он очень не любил, когда его останавливали, говоря, что здесь идти сегодня опасно, что неприятель стреляет по этому месту; в таком случае он непременно тут и пойдет, да еще остановится рассматривать местность. Это ставили Нахимову в укор…

Нахимов очень хорошо понимал, что примером своим он поддерживает дух в войсках, как в старших, так и в младших чинах, дух севастопольских защитников, удививших весь свет своей беспримерной доблестью; поэтому, если его предостерегали при других, вслух — он непременно сделает наперекор и пойдет; но предостережение можно было делать не вслух, и тогда оно удавалось.

Например, ежели адмирал останавливался на опасном месте, куда направлена была усиленная стрельба, или смотрел на неприятеля в амбразуру, что бывало особенно опасно, так как лишь только от неприятеля закроется в амбразуре свет стоящим человеком, наверное в эту амбразуру летела штуцерная пуля и заслонившего свет убивала или ранила. На бастионах было известно, за которыми амбразурами неприятель особенно наблюдает и где больше бьют.

Сопутствуя постоянно адмиралу, я применился к нему и говорил ему тихо: «Ваше высокопревосходительство, отсюда смотреть опасно, тут убито уже сегодня столько-то человек». На это всегда адмирал отвечал: «Ну так что же-с?» — «Вас тут убьют». — «Так что же-с? Можно с другого места смотреть», и перейдет на другое место.

Нахимов каждый день ездил по бастионам, а иногда и по два раза в день, и действительно надо удивляться, как его Бог хранил, когда он находился, можно сказать, постоянно под пулями, как на бастионах, так и едучи на них по этой, открытой неприятелю, покатости на Малаховом кургане, или на так называемой Театральной площади, по дороге, прозванной «долиною смерти», или по ущелью, которое вело с Камчатского редута на Малахов курган…

Однажды едет адмирал на Волынский редут; разрывается над ним бомба, и один осколок пролетает над головой моей и ударяет в зад моей лошади, так что она села на задние ноги; следовательно, осколок пролетел над головой в нескольких вершках. Другой раз адмирал шел пешком и остановился рассматривать местность; заметя, что кусты по отлогости преклоняются и отбрасываются в разные стороны, так что делается как бы дорожка, я присматриваюсь и вижу ядро, катящееся прямо под ноги адмирала, смотрящего в другую сторону, разговаривать было некогда, я схватил адмирала за руку и дернул его с такой силой, что чуть оба не упали.

Такой странной выходкой моей адмирал был удивлен и спросил: «Что вы-с?» Тогда я указал на катящееся ядро. Другой раз я сопровождал адмирала к Малахову кургану; на покатости, осыпаемой пулями, лошадь адмирала приостановилась, отчего я очутился несколько впереди его, и в это время пролетает под самым моим носом пуля, так что нос сделался багровым; при этом случае адмирал сказал: «Ну-с, вы пороху уже нанюхались, но не нюхали, чем пахнут пули; а ведь пролети пуля на полвершка повыше, носика вашего не стало бы; вот и уверяйте после, что носика не стало от пули; да и свидетеля могло бы и не быть, так как свидетель этого казуса может быть убит следующей пулей. Однако подхлестните-ка мою лошадь, чтоб она не останавливалась».

Однажды ядро пролетело между ним и мною, так что у адмирала сорвало сюртук со спины, а я был порядочно контужен в спину; адмирал повернулся и оказал: «Слава Богу! Я думал, что вы убиты».

Когда были заняты неприятелем редуты Волынский, Селенгинский и Камчатский, адмирал сказал мне: «Теперь неприятель очень близко, и хотя вы живете через несколько домов от меня, но лучше, чтоб вы были ближе ко мне, чтоб за вами не посылать; сегодня же переберитесь ко мне в кабинет», что, разумеется, и было исполнено, а в ночь в дом, где я жил, влетает бомба, разносит весь дом и убивает всех, кто там был.

…Начинается сильная перестрелка на Волынском, Селенгинском, Камчатском редутах, на Малаховом кургане и вообще по первому отделению. Такая перестрелка удивила адмирала, так как приказом по Севастополю было строго запрещено тратить снаряды напрасно, по крайнему в них недостатку, а приказано беречь их на более нужный случай.

Адмирал немедленно отправляется туда, был недоволен, что не берегут снаряды, говорил даже, что такая пальба доказывает трусость. Между тем неприятель все усиливал пальбу и направил всю свою силу на эту часть укреплений. Незадолго перед тем приехал новый их главнокомандующий Пелисье, давший слово Наполеону во что бы то ни было взять Севастополь; был день рождения Наполеона, и в этот день Пелисье хотел подарить Наполеону Севастополь.

Наш адмирал объехал первый и второй бастионы, Волынский и Селенгинский редуты и приехал, наконец, на Камчатский; в это время неприятель делает нападение, но был отбит и начал отступать. Чтобы остановить отступление, Пелисье открыл пальбу картечью по своим войскам и двинул почти все силы на эти укрепления.

Отступавшие, видя, что по ним открыли пальбу свои, поневоле должны были возвратиться и снова идти на штурм, и почти все легли под названными редутами. При такой схватке и мы имели огромную убыль, и сверх того бомбардировкой почти были уничтожены наши редуты; подкрепленные же силы французов по грудам трупов своих взошли на редуты, и наши остатки отступили к первому и второму бастиону; адмирал же со своими двумя спутниками (я и Фельдгаузен) пошел на Малахов курган.

Между тем по занятии Камчатского редута неприятель пошел на штурм Малахова кургана, впереди которого, шагах в 50, шел адмирал, и что при этом не взяли нас в плен, мы обязаны одному случаю: Пелисье, чтобы придать войскам более энергии, дал им чересчур много водки, и все войска были до того пьяны, что ничего не видели, даже в 50 шагах идущего с двумя спутниками адмирала Нахимова. Таким образом, Нахимов пришел на Малахов курган благополучно, и приход его имел магическое влияние на войска.

Французы лезли уже на курган, перебрасывались каменьями; войска уже изнемогали, но как только разнеслось по кургану: «Ура, Нахимов!», все воодушевилось, каждый, уже изнуренный, обратился в свирепого льва, и французов отбили от Малахова кургана. Это было около 5 час. вечера, и были сделаны распоряжения, как наступит темнота, сделать нападение на редуты и отбить их от неприятеля. Дали знать главнокомандующему; но неизвестно отчего не было приказано идти на штурм, и редуты наши остались в руках неприятеля.

Я увлекся воспоминаниями о Нахимове. А о себе что сказать? Моя служба в Севастополе может быть определена так: я был постоянным спутником Павла Степановича и исполнял все поручения, которые он на меня возлагал. У меня была записная книжка для записывания всех замечаний адмирала при объезде по бастионам; из них по возвращении домой составлялись все распоряжения и те знаменитые приказы по ССевастопольскому гарнизону, которые были душой славной обороны Севастополя.

Книжка эта, в которой были иногда и собственноручные замечания адмирала, к великому моему сожалению, впоследствии пропала при постоянных моих разъездах. Но бесценным для меня памятником севастопольской службы остались письма обо мне Павла Степановича. Первое из них было к барону Остен-Сакену от 9 марта 1855 г.:

«Состоящий при мне мичман Ш[кот] своей полезной и неутомимой службой всегда обращал особое внимание начальства; ныне употребляемый мною для поручений, сопряженных с опасностью и требующих хладнокровия и опытности, он совершенно оправдывает мое доверие и репутацию отличного офицера; при исполнении поручений, мною на него возложенных, возвращаясь с Камчатского люнета 6-го числа, ранен камнем и, несмотря на значительность раны, остается точным и деятельным исполнителем моих приказаний.

Такая примерная и достойная всякой похвалы служба этого офицера налагает на меня обязанность ходатайствовать у вашего высокопревосходительства о вознаграждении ее, а потому прилагаю формулярный список и осмеливаюсь надеяться, что просьба моя, основанная на справедливости, заслужит милостивого утверждения.

Сверх того, считаю долгом присовокупить, что г. Ш[кот], служа в чине капитан-лейтенанта, был отставлен от службы за неосмотрительность, следствием которой было крушение командуемого им транспорта “Неман”, с правом поступить на службу первым офицерским чином; возвращение ему чина капитан-лейтенанта с возвращением старшинства, которым он пользовался до исключения из службы, даст ему более обширный круг действий и тем доставит начальству возможность пользоваться настоящим образом его способностями, сведениями и опытностью.

Вице-адмирал Нахимов».

То же барону Остен-Сакену, по случаю прибытия главнокомандующего князя Горчакова, от 12 марта 1855 г.

«Докладной запиской от 9 марта я имел честь просить ходатайства вашего высокопревосходительства о возвращении мичману Ш[коту] чина капитан-лейтенанта со старшинством, которым он пользовался до исключения из службы; будучи неутомимым и ревностным моим сотрудником, он, несмотря на рану свою, продолжает облегчать мои занятия; но чин мичмана, в котором он находится, лишает службу тех результатов, которые обещают его сведения и опытность, а потому я снова осмеливаюсь беспокоить ваше высокопревосходительство покорнейшей просьбой об исходатайствовании ему всемилостивейшего прощения, дабы тем скорее возвратить флоту достойного штаб-офицера.

Вице-адмирал Нахимов».

Несмотря, однако, на такие лестные обо мне отзывы Павла Степановича, я был произведен только 6 апреля, и то в следующий чин лейтенанта, что тем страннее, что даже разжалованным за преступления часто возвращают разом все, а я не был, собственно, разжалован и в отставке мне был сохранен прежний чин капитан-лейтенанта. В Севастополе же, как известно, даже арестантам на бастионах все прощалось и давались награды. Нужно сказать, что меня, как бывшего в исключительном положении, главнокомандующий не мог сам награждать, а должен был представлять в Петербург.

Еще в марте месяце в Севастополе ощущался недостаток в артиллерийских снарядах, в апреле был объявлен приказ, чтоб употреблять снаряды только в крайних случаях и на десять неприятельских выстрелов отвечать одним; этот недостаток доходил до того, что адмирал Нахимов, услыша большую перестрелку, тотчас же отправлялся туда, и несколько раз он оставался весьма недовольным тратой снарядов; он говорил даже этим героям-севастопольцам, что такая пальба показывает трусость и что снаряды нужно беречь для штурма: «Ведь вы знаете, что снарядов нет!» Такие слова адмирала и упомянутый приказ его по гарнизону ясно показывают, до какой степени мы нуждались в снарядах.

В первых числах апреля адмирал возвратился очень поздно от главнокомандующего кн. Горчакова и ночью же, позвав меня к себе, сказал: «Теперь же отправляйтесь на Луганский завод (Екатеринославской губернии), чтоб усилить отливку снарядов; устройте доставку с завода обозов с ядрами; вообще распорядитесь, чтоб снаряды шли как можно скорее и как можно в большем количестве; от поручения, которое вам делается, зависит жизнь или смерть Севастополя.

Вы понимаете, какое важное поручение на вас возложено? Вот вам открытый лист главнокомандующего, по которому все власти должны оказывать вам свое содействие для исполнения возложенного на вас поручения. Вот вам подорожная. Теперь же идите в казначейство, где вас ожидает казначей, и получите 2000 руб. на расходы для исполнения поручения; ежели вам понадобятся еще деньги, обратитесь в первое казначейство и потребуйте сколько нужно по открытому листу главнокомандующего.

Ежели встретите в чем-либо затруднение, присылайте ко мне эстафету. Опять повторяю, что на вас возложено весьма важное поручение. Получите деньги, отправляйтесь на Северную сторону, где вас ожидают курьерские лошади. Итак, прощайте, вот вам мое благословение на все хорошее».

Таким образом, через несколько часов после того я ехал на курьерской перекладной по степи к Симферополю, где губернатором назначен был чиновник губернского правления для приведения в исполнение моих распоряжений. Проезжая по степи, на всех станциях и станицах собирались сведения, как идут обозы со снарядами, и оказалось, что они идут без всякого порядка, а потому следить за их движением не было возможности; видели только по пути разбросанные снаряды, изломанные телеги со снарядами и дохлых волов; то же самое было и в Екатеринославской губернии, для проезда по которой и административных распоряжений был также дан чиновник губернского правления.

Положено было отыскивать в степи идущие караваны и направлять их на один путь, и чтоб в станицах наблюдали за скорейшим их ходом; по возможности собирать разбросанные снаряды и складывать их в станицах, и ежели караваны идут медленно по большой тяжести или [из-за] излома телег, облегчать их, складывая также в станицах излишнюю тяжесть, — и когда наберется в станице снарядов на несколько фур, то нанимать и отправлять их особо, ничего не ожидая, в Севастополь. На каждой станции и станице оставлялось письменное распоряжение от имени главнокомандующего.

Эти распоряжения заняли несколько дней, и я спешил на Луганский завод, так как важнейшая часть поручения состояла в усилении отливки снарядов и сокращении времени их перевозки в Севастополь, что обыкновенным путем брало два или три месяца, а часто снаряды вовсе не достигали своего назначения и пропадали, т. е. разбрасывались в степи, как объяснено выше.

Приехав на Луганский завод (отстоящий от Севастополя около 900 верст) на курьерской перекладной прямо к дому начальника завода, горному полковнику Летуновскому… мы рассчитали вместе с Летуновским, что обозы должны приходить в Севастополь из Луганского завода на 14-й день; но чтобы более заинтересовать в этом деле фурщиков, в накладных было сказано, что фурщикам, доставившим снаряды на 14-й день, будет выдаваться в Севастополе каждому по 50 коп. наградных…

Снарядами мы разжились; теперь нужно было подумать, как их отправить в Севастополь. Послали гонцов в разные стороны, в станицы, чтобы приходили фуры, что работы будет всем, сколько бы ни пришло их, чтобы станицы от себя послали бы гонцов в разные стороны оповестить о работе, что будут получать хорошую плату, которая будет выдаваться немедленно, без всяких задержек.

Прошло дня два в нервном ожидании действия нашей прокламации; результат ее превзошел наши ожидания: на третий день начали приходить фуры в значительном числе, и замечательно, что фуры весьма мало возвысили цену доставки, и без всякого затруднения приняли те условия перевозки ядер, о которых было сказано выше.

На такое соглашение имело большое влияние то, что фурщики имели в виду наградные деньги, по 50 коп., ежели снаряды будут доставлены в 14 дней, и что расплата будет немедленная без всяких задержек; в случае же каких-либо недоразумений, могут прямо обращаться к адмиралу Нахимову, имя которого гремело и в степи. Таким образом, началось отправление снарядов ежедневно по 2 тыс. и по 4 тыс. пудов.

Наладя так дело и присутствуя при отправлении снарядов дней пять и видя, что дело пошло благодаря содействию начальника завода полковника Летуновского, я поехал обратно в Севастополь и в пути удостоверился, что дело идет отлично; через каждые 70 или 80 верст объезжал идущий со снарядами караван, разбросанных по степи снарядов не было. Таким образом, я объехал восемь караванов, отправленных с Луганского завода в продолжение пяти дней.

Подтвердя сделанные распоряжения и уверясь, что дело приняло должный порядок, я возвратился в Севастополь. Адмирал был очень доволен сделанными распоряжениями. На вопрос его, сколько же денег было взято по пути от местных властей для исполнения поручения, на что разрешал открытый лист главнокомандующего, я отвечал, что от местных властей денег не было взято, а издержано на наем нескольких фур и другие надобности около 500 рублей, из 2000, принятых из Севастопольского казначейства при отправлении. Такой незначительный расход на такое важное дело вызвал особое удовольствие Павла Степановича.

— Ну-с, благодарю, — сказал он, — отлично распорядились, и ежели все это осуществится, вам будет честь и слава спасения нашего Севастополя.

Разумеется, такие лестные слова адмирала не были приняты мною за чистую монету, а только как выражение особенного его удовольствия.

— Теперь нужно-с дело это оформить; составьте отчет, потребуйте шнуровую книгу и сдайте в казначейство оставшиеся 1500 руб. Я прикажу, чтобы вам дали чиновника, понимающего контрольное дело, для исполнения всего этого; благодарю-с, можете отдохнуть и покончить это…

Таким образом, записали в шнуровую книгу сделанный расход, а остаток сдал в казначейство, в чем казначей расписался в книге…

Затем книга была представлена в ревизионную комиссию и получена в приеме ее квитанция.

Через некоторое время действительно начали подходить снаряды — ежедневно по 2000 пудов и более, и адмирал говорил: «Ну, слава Богу, снарядами начали разживаться и теперь можно надеяться, что неприятелю не видать Севастополя, как ушей своих», — и вот это-то поручение вызвало Павла Степановича, весьма недовольного тем, что два его представления обо мне остались без последствий, написать следующее письмо к великому князю, от 17 мая 1855 г., засвидетельствованная копия которого хранится у меня, как святыня[151]:

«Ваше императорское высочество!

Мичман Ш[кот], бывший капитан-лейтенант, командир транспорта “Неман”, состоит при мне. Мнение о нем вашего императорского высочества, выраженное в рескрипте, которым вам угодно было меня удостоить, он оправдал совершенно; разнородные исполненные им поручения показали в нем офицера с редкими достоинствами, способного осуществить самые сложные намерения своего начальника.

Под самым жестоким артиллерийским огнем и вообще в минуты решительные в жизни человека он удивляет окружающих своим хладнокровием и спокойствием. Такие исключительные достоинства и характер этого офицера заставили меня просить по начальству об исходатайствовании ему всемилостивейшего прощения государя императора и о возвращении прежнего чина капитан-лейтенанта. Но высочайшим приказом от 6 числа апреля он произведен в лейтенанты.

За деятельное участие и самоотвержение г. Ш[кота] при втором бомбардировании Севастополя, я вновь вошел с представлением о возвращении ему чина капитан-лейтенанта и старшинства со сверстниками, а также просил постигшее его несчастие не считать препятствием к наградам. Его сиятельство главнокомандующий затрудняется беспокоить государя императора повторением недавней просьбы.

Ваше императорское высочество!

Вы знаете лучше чем кто-нибудь цену хорошего капитана и, смею думать, вполне разделяете мнение одного знаменитого адмирала, доносившего своему правительству, что в потере судна легко утешиться, а потеря достойного капитана есть потеря государственная, и потому оправдаете мою настойчивость, с которой я решаюсь преследовать эту мысль; я осмеливаюсь беспокоить вас почтительнейшей просьбой обратить на нее милостивое внимание ваше.

С глубочайшим высокопочитанием и искренней преданностию имею честь быть вашего императорского высочества покорнейший слуга

Павел Нахимов»

…В дополнение переписки адмирала Нахимова по этому предмету укажу еще на письмо его от 31 мая главнокомандующему Южной армией и сухопутными и морскими силами в Крыму, его сиятельству князю Горчакову.

«Состоящий при мне 40-го флотского экипажа лейтенант Ш[кот] при последнем бомбардировании был контужен в ногу; несмотря на то, что последствия контузии требуют продолжительного лечения в постели, он почти целые сутки оставался деятельным и неутомимым исполнителем различных поручений и даже не дал мне заметить случившегося с ним несчастья, хотя не только имел полное право, но должен был требовать удаления в госпиталь; такое доблестное самоотвержение этого офицера обязывает меня обратить внимание вашего сиятельства на него и просить о награждении его орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом.

Адмирал Нахимов».

Это представление пошло в Петербург, и награда получена мною уже по кончине Павла Степановича. Но не столько награды, полученные мною по его представлению, до́роги мне, как его обо мне отзывы; свидетельство такого человека как Нахимов, вот чем я горжусь, как лучшей наградой всей моей службы. Что́ в несправедливости других, когда Павел Степанович так обо мне отзывается!

Ш.

Из биографического очерка о П. С. Нахимове, написанного капитаном 1-го ранга А. Б. Асланбеговым

В 12-й тетради «Русского архива» 1867 года явилась анонимная статья под заглавием «Из записок севастопольца», которая отозвалась тяжелым, болезненным чувством не только морякам бывшего Черноморского флота и их балтийским товарищам, не только героям-защитникам всех родов оружия бессмертной обороны Севастополя, но, я вполне убежден, и всем русским, любящим свою Родину и чтущим память великих имен, снискавших заслуженную славу, признательность Отечества и справедливое уважение врагов.

Об этой статье все громко заговорили, начиная от высших государственных сановников, во всех слоях петербургского общества, пораженные неожиданностью и новизною рассказа.

Автор этой статьи с невыразимою злобою, с непонятною желчью, которыми пропитано каждое его слово, под благовидным предлогом исторической правды, задался недостойною целью: поколебать в соотечественниках ту дань удивления и восторга к великим сподвижникам беспримерных в военных летописях подвигов, тех доблестных подвигов, которые самые враги достойно оценили, и как в этой статье он особенно извратил, изуродовал личность глубоко чтимого всеми адмирала Павла Степановича Нахимова и так как вымысел его мы, сослуживцы, более и ближе других знавшие адмирала, не можем иначе принять как за пасквиль иили карикатуру, то я, посвятив мой ответ памяти падшего героя Наварина, Синопа и Севастополя, постараюсь все мои слова доказать фактами и ссылками.

…Корвет «Наварин», фрегат «Паллада», корабль «Силистрия» были постоянно теми образцами, на которые все указывали и к которым все стремились. Я спрошу всех сотоварищей, служивших в то время в Черном море, кто из них, встретясь в море с кораблем «Силистрия» и входя на рейд, где он красовался, не осматривал себя с ног до головы, чтобы показаться в возможно лучшем, безукоризненном виде зоркому капитану «Силистрии», от которого не скроется ни один шаг, ни малейший недостаток, так точно, как и лихое управление? Одобрение его считалось наградою, которую каждый старался заслуживать, — так было велико нравственное влияние этого человека.

Он имел особенный дар приохотить к морскому делу, внушить энергию и любовь к службе как своим примером, своим постоянным сосредоточенным вниманием, так и своими всегда интересными рассказами о том, как это делалось на «Крейсере» и на «Азове», что говорил и как думал Михаил Петрович Лазарев в том и в другом случае, как бы забывая, из врожденной ему скромности и глубокого уважения к наставнику своему, что «Наварин», «Паллада» и «Силистрия» были вполне новыми авторитетами и примером для подражания. Он постоянно всецело принадлежал своей профессии.

Выходит ли эскадра или даже отдельный корабль из гавани, идет ли в гавань, возвращается ли с моря или снимается с якоря, — вы увидите Павла Степановича на Графской пристани с его неизменною трубою. Скажу более: всякая шлюпка, катающаяся по рейду под парусами, была им замечаема, и, несмотря на то, что за малейшее упущение при удобном случае молодежь подвергалась его замечаниям, она его обожала, потому что всякий морской офицер, сколько-нибудь обративший на себя его внимание своею привязанностью к службе, мог вполне рассчитывать на его готовность научить, облегчить, заступиться, ходатайствовать, на его всегда протянутую руку помощи и даже на его кошелек.

Радушие и гостеприимство его были известны всякому. Изысканная чистота и порядок были на корабле и в квартире; сердечная доброта, прямодушие были написаны на его открытом, благородном лице. Внимание его к своим ближайшим подчиненным офицерам и матросам 41-го экипажа было неисчерпаемо. Он следил за ними не только в Севастополе, но и на Кавказе и за границею. Они могли обращаться к нему, как к родному отцу.

Не понятно ли после всего мною сказанного (что, опять повторяю, подтвердят все оставшиеся в живых моряки Черного и Балтийского морей), не понятно ли, что эта честная, благородная, бескорыстная личность, что это доброе, великодушное, золотое сердце, что эта искренняя, безграничная любовь к своему делу — весьма скоро привлекли к нему сослуживцев, готовых с ним идти в огонь и в воду. Во всем Черноморском флоте не было ни одного матроса, который бы не знал, если не лично, то понаслышке, и не любил, хотя бы и заочно, капитана «Силистрии», Павла Степановича Нахимова. Никто не умел так понимать их нужды, так говорить с ними, и потому они были слепо ему преданы.

Теперь я снова обращаюсь к вам, любезный читатель, и попрошу ответить мне: какое выработалось у вас понятие об этом лице из моего рассказа, основанного на документах его прохождения службы и на тех чертах, которые засвидетельствуют адмирал и капитан русского флота?

Вы видели юношу с прекрасными способностями, окончившего курс и вышедшего в офицеры пятнадцати лет. Вы видели лихого, бравого мичмана, избранного из всей среды знаменитым капитаном Лазаревым; вы видели отлично храброго лейтенанта, украшенного Георгием за победу под Наварином; вы видели молодого 25-летнего капитана корвета «Наварин», впоследствии образцового командира фрегата «Паллада» и корабля «Силистрия», капитана, всеми уважаемого, горячо любимого, непрестанного наставника молодежи и с огромным нравственным влиянием на всю среду, т. е. с сильным, определенным характером, с безграничною любовью к своему делу, с сердцем великодушным и благородным, обожаемого командою.

Есть ли хотя одна черта из того портрета, который угодно было нарисовать по какому-то дикому, необузданному произволу злому перу анонимного автора, который, как очевидно, не будучи моряком, мог писать свои детальные подробности под нашептывание ядовитой зависти или шипучей злобы.

Мы оскорблены, в качестве сослуживцев и почитателей доблестного адмирала, не тем, что нашелся человек (в семье не без урода), который с необдуманною наглостью попытался бросить из-за угла комок грязи на этого рыцаря чести и благородства, но тем, что статья эта могла найти место на страницах журнала, столько известного своею оценкою и критическим взглядом. Считаю нужным здесь присоединить, что на вопрос мой — примет ли возражение, почтенный издатель «Русского архива» П. И. Бартенев тотчас же ответил, что он сердечно рад и что печатал «Записку севастопольца» скрепя сердце для дознания истины.

Рассмотрев критически, с полным и должным вниманием, все поприще Павла Степановича Нахимова до адмиральского чина, я сделаю последний вопрос автору: мог ли такой капитан затеряться во флоте? и имел ли право он задать себе вопрос, как он очутился на палубе и почему он служил во флоте?

В 1845 году П. Ст. Нахимов произведен в контр-адмиралы, с назначением командиром 1-й бригады 4-й флотской дивизии. Кроме ежегодных практических плаваний по Черному морю, он в 1848 и 1850 годах, командуя эскадрами, держал крейсерство у кавказских берегов по шести месяцев; в марте 1852 года он назначается командующим 5-ю флотскою дивизиею, и в октябре того же года производится в вице-адмиралы, с утверждением начальником дивизии.

Горизонт делается обширнее, поле действия расширяется, он получает возможность не косвенным, не нравственным только влиянием иметь силу, но и непосредственно властью начальника.

…После Наваринского сражения, которое, как я уже сказал, по авторитету знаменитого адмирала Корнилова, уступает в значении Синопскому, французы и англичане кричали и кричат, праздновали и празднуют день этой победы, как знаменитый в летописях флота. Пароход «Таиф» убежал потому, что он ходил несравненно лучше наших пароходов, и в подобном случае никакая расторопность не поможет.

Чтобы окончить рассказ о Синопском бое, который был Песнью Лебедя для морской боевой службы Черноморского флота, вместе последним морским боем парусных флотов, скажу, что весь остальной флот приветствовал с искренним, дружеским, неподдельным восторгом, с горячею любовью победителя Синопа и несколько дней ликовал и чествовал героев-сотоварищей, и имя адмирала, стяжавшего эту славу, было ежеминутно на устах у всех и каждого, душевно преданных этому общему любимцу.

…Но судьба предназначала ему отслужить еще долгую, суровую, грандиозную службу, но уже не на море, а на бастионах Севастополя! Но прежде чем перейти к этому последнему эпизоду его жизни, я хочу пояснить причину той задушевной популярности, той искренней любви, которою так долго, так постоянно пользовался Павел Степанович, и беру собственные слова его из прекрасного характеристического рассказа, посвященного его памяти под названием: «Фрегат “Бальчик”»…

…Когда Северная сторона вследствие передвижения всей неприятельской армии на Южную сделалась вне опасности и Корнилов с войсками перешел на Южную, то Нахимов снова доказал полную готовность жертвовать для пользы Отечества своим личным значением и старшинством и просил Корнилова, вместе с генерал-лейтенантом Моллером, принять общие распоряжения по обороне города.

Делая все человечески возможное, команды, не зная сна, обеда, отдыха, с минуты на минуту ожидали штурма, но, к общему удивлению, его не было, а начиналась правильная осада той крепости, которая, можно сказать, почти не существовала, но которая росла не по дням, а по часам и воздвигалась вместе с осадою. Если когда-нибудь русский дух и мощь великого народа поднялись на высоту, достойную Пожарских и Мининых, так это именно в эту торжественную и приснопамятную всем нам пережившим минуту.

Нахимов был всюду и везде, своим примером воодушевлял, помогал словом и делом, и результатом общих усилий было то грандиозное явление, что когда 5-го октября неприятель с рассветом открыл свое первое бомбардирование с сухого пути, а в полдень с моря, то мы совершенно были готовы его встретить. Сухопутные батареи его в два часа должны были замолчать, а соединенный англо-французско-турецкий флот, выбросив 150 000[152] снарядов, отошел поврежденный, без всяких результатов.

Но день этот незабвенен великою потерею для России — она потеряла Корнилова, который, по всей справедливости, был душою и главным двигателем обороны! В последний раз эти два соперника славы, закаленные любовью к Отчизне и безграничною преданностью долгу, увиделись на 5-м бастионе, где долго следили за действием артиллерии; тут они расстались, чтобы более уже не встретиться. Узнав о смерти Корнилова, я поехал вечером поклониться его праху и взошел в зал, где он лежал, именно в ту минуту, когда Нахимов стоял у гроба и целовал прах, оплакивая, как Колингвуд своего Нельсона, несмотря на успех целого дня.

Выдержав с таким успехом первый день огня, мы начали считать себя непобедимыми и спокойно ожидали Инкерманского сражения. Результат его, при всей неудаче, был тот, что огонь заметно стал слабеть, а мы, укрепляясь всю зиму, с весною начали подвигаться вперед тремя редутами: Волынским, Селенгинским и Камчатским.

Труды адмирала были неусыпны и неимоверны: он каждый день в качестве помощника начальника гарнизона объезжает два раза всю линию, осматривает госпитали, перевязочные пункты, воодушевляет и поощряет словом и делом…

25 мая [1855 г.] неприятель открыл третье усиленное бомбардирование и 26 вечером штурмовал с успехом Волынский, Селенгинокий и Камчатский редуты. 27 мая был военный совет в квартире Нахимова, где решено было оставить их во власти неприятеля. Убыль людей становилась все более и более, но вместе с тем дух русского воинства закалялся, как сталь. Нахимов своим словом и примером, своим бдительным вниманием к стоявшим на бастионах и душевным, теплым участием к страждущим раненым был каким-то ангелом-утешителем.

Ободренный успехом на сказанных редутах, неприятель, после четвертого усиленного бомбардирования, открытого им 5-го июня, с рассветом 6 числа пошел на штурм 3-го и 4-го отделений оборонительной линии, но был повсеместно блистательно отбит и потерпел сильный, значительный урон…

Рядовой пехотного графа Дибича-Забалканского полка (к сожалению, имя его неизвестно) во время штурма, 6 июня, лежал на земле, близ Малахова кургана, в предсмертных муках. «Ваше благородие, — вскричал он проезжающему ординарцу начальника гарнизона, скакавшему с Малахова кургана в город, — а, ваше благородие!» Офицер, посланный с важным приказанием, не останавливался. «Постойте, ваше благородие, я не помощи хочу просить, а важное дело есть…»

Офицер возвратился к нему, и в то же время подошел к нему моряк. «Что нужно, любезный, говори скорее?» — «Скажите, ваше благородие, адмирал Нахимов не убит?» — «Нет». — «Ну, слава Богу… Я могу теперь умереть спокойно». Солдат перекрестился, обратил очи к нему и со вздохом закрыл их навеки…

Адмирал Нахимов, одаренный счастливыми способностями ума и воспитанный в молодости в суровой школе могучего наставника, скоро изучил знание и искусство моряка и пламенно на всю жизнь привязался к своей профессии. Воодушевленный безграничной любовью к Родине и священным исполнением своего долга, он закалил свою волю на это высокое призвание и тем получил ту нравственную силу на все окружающее, которая составляет его высшую заслугу Отечеству.

Он вполне сознавал свое сильное влияние и слепую преданность к нему сослуживцев, от адмирала до матроса, и, особенно искусно и прозорливо пользуясь ими, вел их к благотворной цели. Это был глубокий знаток человеческого сердца, мудрец, вполне постигший дух народа, великодушный начальник, великий гражданин, герой без страха и укоризны, славный адмирал, украсивший русский флот, озаривший русский флаг и стяжавший себе народное имя…

А. А. Керсновский. Восточная война

Политика Священного союза, столь неудачно и с таким упорством проводившаяся петербургским кабинетом, привела к тому, что «европейского жандарма» возненавидел весь мир — и притом не только либеральные государства, как Франция и Англия, но и реакционные Пруссия и Австрия. Пруссия тяготилась постоянными вмешательствами непрошеного русского ментора в ее внутренние дела. Правительство же спасенной Паскевичем и Ридигером Австрии искусно отвело на «казаков» все раздражение разноплеменных своих народных масс.

В такой, чрезвычайно неблагоприятно сложившейся для России, обстановке открылся весной 1853 года конфликт с Турцией по поводу чинимых турками в Святой Земле обид и притеснений православному духовенству. Конфликт этот принял сразу чрезвычайно острые формы. Чувствуя за собой поддержку Европы, оказавшейся, как всегда, на стороне башибузуков против ненавистных «казаков», Порта сразу же заговорила таким тоном, к которому Россия тех времен совершенно не привыкла. Требования российского посла в Турции князя Меншикова были отвергнуты Диваном, занявшим совершенно непримиримую позицию.

Злая воля Турции была очевидна. Император Николай Павлович решил сломить эту злую волю внезапным занятием Константинополя десантом с кораблей. В десант этот предположено было назначить 16 000 пехоты, 2 сотни казаков и 32 орудия.

Блестящее состояние Черноморского флота, воспитанного Лазаревым и предводимого Нахимовым, безусловно, допускало эту смелую операцию, однако против нее восстали дипломаты школы Нессельроде, робкие натуры, которых пугал ее размах и решительность (подобно тому как шестьдесят лет спустя — в 1914 году — отважное предложение адмирала Эбергардта испугает Сазонова). Рутинеры военного дела, скептически относившиеся к десантным операциям, поддержали дипломатию и настояли на отмене этого десанта. Мерам предпочли полумеры…

Решено было оккупировать Дунайские княжества, взяв их как бы в залог наших требований, войны же пока не объявлять. Иными словами, зверя положено не убивать, а только подразнить. При этом не учитывалась ни враждебность Австрии (относительно которой питались странные иллюзии сентиментального характера), ни то обстоятельство, что Молдавия и Валахия — окраины Оттоманской империи — уязвимыми местами Турции отнюдь не являлись.

В случае если упорство Турции этим мероприятием не удалось бы сломить, государь предполагал повторить кампанию 1829 года — овладеть десантом Варной и Бургасом, а сухопутные силы (три корпуса) переправить через Дунай ниже Силистрии, оставить один корпус в прикрытии со стороны Шумлы, а остальными двумя двинуться за Балканы, повторив маневр Дибича.

Дунайская кампания 1853–1854 годов

Для похода на Дунай в первую очередь были назначены IV корпус генерала Даненберга и V корпус генерала Лидерса под общим начальством князя Горчакова (всего 5 пехотных и 2 кавалерийские дивизии — 80 000 строевых при 196 орудиях). Это были те же полки, что за четыре года до того усмиряли Венгрию. 21 июня авангард генерала Анрепа перешел Прут у Скулян. В продолжение последовавших трех недель были оккупированы Молдавия и вся Валахия. 14 сентября Турция прервала дипломатические сношения и объявила нам войну.

Горчаков разбросал свои силы по всей линии Дуная — от Калафата до Галаца, применив систему «отрядов» и не имея в общем нигде больше бригады. Наиболее даровитый из военачальников — Лидерc — был обречен на бездействие: его войскам был отведен район Нижнего Дуная, где сколько-нибудь решительных военных действий не предполагалось.

Военные действия — перестрелки и поиски — начались в первых числах октября, а в конце этого месяца произошли первые серьезные операции. Турецкий главнокомандующий Омер-паша с 14 000 переправился 21 октября от Туртукая, заняв Ольтеницу на валахском берегу. Генерал Даненберг с частями своего IV корпуса атаковал его тут 23-го числа, но не довел дело до конца и отступил. Это первое дело — и первая неудача — произвело тяжелое впечатление на дух войск. В деле участвовало с нашей стороны всего 6000 человек генерала Соймонова. Наш урон: 44 офицера и 926 нижних чинов. Турки были уже опрокинуты, когда генерал Даненберг, руководивший боем из глубокого тыла и не знавший о переломе боя в нашу пользу, приказал отступать. Турки не преследовали и отступили обратно за Дунай.

Неблагоприятный оборот дел на Дунае побудил государя направить Горчакову еще III корпус. На Дунае собралось, таким образом, 7,5 дивизии (V корпус имел одну из своих дивизий — 13-ю — на Кавказе, а бригаду 14-й — в Крыму).

Антон Антонович Керсновский — одна из самых неординарных и значительных фигур в русской военной историографии XX в. Сын следователя Одесской судебной палаты и преподавательницы иностранных языков появился на свет в родовом имении Цепилово в Бессарабии. Будучи еще совсем юным гимназистом, Антон вступил в Добровольческую армию, вместе с остатками которой в 1920 г. эмигрировал в Сербию. Затем он ненадолго вернулся в родное Цепилово, которое вошло в состав Румынии, а потом выехал в Австрию.

Во второй половине 1920-х гг. Антон окончательно обосновался в Париже, где зарабатывал на жизнь, давая уроки, разнося почту и т. д. 20 марта 1927 г. в белградском еженедельнике «Русский военный вестник» (с 1928 г. «Царский вестник») появилась первая статья Керсновского «Об американской артиллерии». Издатель журнала Н. П. Рклицкий (впоследствии архиепископ Вашингтонский и Флоридский Никон) предоставил Керсновскому возможности для дальнейшей работы, и до 1940 г. в «Царском вестнике» было опубликовано почти 500 его статей. В 1940 г. Керсновский был призван во французскую армию и отправлен на фронт. Тяжелое ранение и условия жизни обострили застарелый туберкулез, от которого он скончался 24 июня 1944 г. в Париже.

С 1933 по 1938 г. в Белграде выходил главный трудА. А Керсновского — «История Русской Армии» в четырех томах. Уникальность этой работы заключается в том, что Керсновский, не получив академического военного образования, создал один из фундаментальных трудов по русской военной истории. Публикуемый отрывок из этой книги, несмотря на некоторую резкость оценок, позволит читателю лучше понять причины, ход и последствия войны, в которой довелось участвовать П. С. Нахимову.

Ноябрь и почти весь декабрь прошли в бездействии. Войска стали на зимние квартиры, разбросавшись, как только что было упомянуто, на широком фронте. Это кордонное расположение едва не оказалось роковым для одного из полков — Тобольского пехотного. Полк этот был внезапно атакован 23 декабря при Четати в шесть раз сильнейшим противником.

Героизм тобольцев и своевременное прибытие одесских егерей привели к отражению и поражению неприятеля после жестокого боя, однако вялость генерала Анрепа (командовавшего отрядом, в состав которого входили упомянутые полки) не довела дело до полного уничтожения неприятеля. В деле при Четати у нас действовало сперва 2500, затем 5000 человек при 12 орудиях. У турок было 18 000 при 24 орудиях. Наш урон: до 2000 убитых и раненых — 40 процентов всего отряда. Неприятельские потери — свыше 3000 человек, нами взято 6 орудий и 2 знамени.

Остальная зима прошла спокойно. Удачными поисками были уничтожены речные флотилии турок в Рущуке, Никополе и Силистрии.

* * *

К открытию кампании 1854 года вся пограничная полоса Российской империи была разделена на участки, отведенные отдельным армиям. Балтийское побережье охраняла армия цесаревича Александра Николаевича — 125 000 человек, 384 орудия. В Царстве Польском находилась армия генерала Ридигера — 105 000 при 308 орудиях. Армии эти предназначались на случай выступления западных держав. Дунайская армия Горчакова была доведена до 140 000 при 612 орудиях. На Кавказе находилось до 120 000 при 289 орудиях. Черноморское и Азовское побережья и Крым охраняло в общей сложности 45 000 человек со 102 орудиями.

Из армии почти в миллион смогла быть мобилизована лишь половина. Из этой мобилизованной половины непосредственно к ведению операций предназначалось немногим более трети. Все остальное шло на «заслоны»…

Дунайская и польская армии были объединены под общим начальством фельдмаршала Паскевича (хотя и преследовали совершенно разные задачи). Император Николай хотел сосредоточить главные силы в Западной Валахии, чтобы оттуда двинуться на Виддин и побудить к восстанию Сербию (абсурдная «метафизика» Священного союза была, наконец, брошена — к сожалению, слишком поздно). Но Паскевич предложил переправиться на Нижнем Дунае и сперва овладеть крепостями болгарского берега, а затем идти к Виддину. Румянцев, открывая бессмертную Ларго-кагульскую кампанию, поставил себе, в первую очередь, разгром живой силы врага и лишь во вторую — «взятие городов», однако заветы графа Задунайского игнорировались светлейшим князем Варшавским. Государь согласился на доводы «отца-командира» — и переправа была назначена в Браилове, Галаце и Измаиле. Паскевич руководил операциями из Фокшан.

Переправа состоялась 14 марта и прошла блестяще. Были заняты Исакча, Тульча и Мачин, однако Паскевич запретил дальнейшее продвижение вперед. Физические и моральные силы почти 80-летнего князя Варшавского были явно на ущербе, но Горчаков не смел ослушаться Паскевича, несмотря на то что имел высочайшее повеление идти вперед — на Силистрию. 22 года на посту начальника штаба деспотически обращавшегося с подчиненными фельдмаршала совершенно обезличили командовавшего Дунайской армией. Целый месяц был потерян даром. Паскевич колебался, преувеличивая неприятельские силы, опасаясь выступления Австрии в тылу. Горчаков без его приказаний не шел вперед.

Наконец, в середине апреля армия тронулась вперед и заняла 18-го числа Черноводу. 4 мая главные силы подступили к Силистрии. Попытка взять крепость штурмом успехом не увенчалась, и было приступлено к осадным работам. 28 мая Паскевич был контужен ядром и уехал в Яссы. 9 июня на рассвете был назначен штурм. Все было готово для атаки, средства крепости были парализованы, но за два часа до штурма фельдъегерь привез из Ясс приказание Паскевича снять осаду и отступить за Дунай. Горчаков — слишком уж хорошо дисциплинированный подчиненный — немедленно повиновался.

Под крепость, защищаемую 12-тысячным гарнизоном, Паскевич стянул 5 дивизий, но распоряжался так неудачно, что гарнизон беспрепятственно мог усиливаться подкреплениями и транспортами. Штурм 17 мая был предпринят всего 3 батальонами, по инициативе частных начальников, и стоил нам 900 человек (убит начальник 8-й пехотной дивизии генерал Сельван). К июню гарнизон усилился до 20 000. Штурм 9 июня предполагалось произвести 6 полками, взрывы фугасов и горнов [камер подземных минных галерей] произведены были замечательно успешно, и атака не могла не удасться. Отступление произведено скрытно от турок. Наш урон за всю осаду: 6 генералов, 79 офицеров и 2122 нижних чина.

Ободренные таким оборотом дел, турки, собрав в районе Рущука до 30 000, переправились 26 июня у Журжи, намереваясь идти на Бухарест. Однако после жестокого боя они были отбиты вчетверо слабейшим русским отрядом и отошли на болгарский берег. Против 30 000 турок дралось 9000 русских с 24 орудиями (генерал Соймонов). Наши потери — 1015 убитых и раненых. Турок положено до 5000. Сосредоточив на позиции у Фратешт 30 000 и 180 орудий, Горчаков надежно прикрыл бухарестское направление.

Политические события приняли тем временем угрожающий характер. Англия и Франция открыто стали на сторону Турции, их войска уже прибывали на Балканы. Поведение же Австрии у нас в тылу становилось все более угрожающим, и Дунайская армия рисковала попасть между молотом и наковальней.

Оставалось два выхода из этого положения: решительное и быстрое наступление за Дунай, с целью скорейшего вывода из строя войск Омера-паши до его соединения с англо-французами, или эвакуация княжеств и отступление в Россию.

Петербургский кабинет избрал второе — малодушное — решение. В течение июля и августа войска расформированной Дунайской армии были выведены из Молдавии и Валахии, а княжества переданы в австрийскую оккупацию.

Дунайская кампания нашей армии закончилась, таким образом, полной неудачей.

Крымская кампания 1854–1856 годов

Отношения с Францией и Англией, бывшие все время чрезвычайно натянутыми, окончательно испортились после уничтожения нашим Черноморским флотом турецкой эскадры при Синопе 18 ноября 1853 года, когда соединенный англо-французский флот вошел в Черное море. В Синопском сражении у нас участвовало 6 кораблей и 2 фрегата с 808 орудиями под начальством адмирала Нахимова. У турок (Осман-паша) было 7 сильных фрегатов и 2 корвета с 430 орудиями, поддержанных 4 сильными береговыми батареями с 26 большими пушками.

Все турецкие суда были уничтожены, командовавший эскадрой взят в плен, а береговые батареи срыты. Английские историки, желая умалить заслуги русского флота, инсинуируют, что победа была одержана «над неравноценным противником» (корабли против фрегатов).

Им можно возразить, что соотношение сил при Синопе как раз то же самое, что в Ютландском сражении[153], только здесь русские добились настоящей, сокрушительной победы, которую, конечно, имели бы в Ютландском бою и англичане, умей они стрелять и командуй ими Нахимов. Кроме того, срыв береговые батареи, русский флот «одержал победу над крепостью», тогда как англичане потерпели полную неудачу в менее трудных условиях при Александрии в 1881 году и в Дарданеллах в 1915 году.

15 февраля 1854 года последовал резкий английский ультиматум, после чего дипломатические сношения были прерваны, и 11 апреля состоялся Высочайший манифест о войне с Англией и Францией.

В апреле же началась высадка союзных войск в Галлиполи. Особенное усердие выказала Франция, где Наполеон III рассчитывал отвлечь внимание страны внешней войной и победой упрочить свою популярность на только что захваченном троне. В июне месяце собранная на Галлиполи армия была перевезена в Восточную Болгарию, в район Варны, частью морем, частью (зуавская дивизия Боске) походным порядком.

В середине июля под Варной сосредоточилось 40 000 французов маршала Сент-Арно и 15 000 англичан лорда Раглана. Союзные командующие предполагали усилить турецкие войска Омера-паши, действовавшие против Дунайской армии Горчакова. Эвакуация княжеств русскими и вступление туда австрийских войск делало, однако, их дальнейшее пребывание на Балканах бесцельным.

Развивавшаяся в войсках союзников холера косила людей тысячами. За шесть недель ею заболело свыше 8000 французов — более пятой части всего их экспедиционного корпуса, из коих свыше 5000 умерло. Войска терпели сильные лишения, и это, в конце концов, стало отражаться на духе их. В половине июля французский генерал Юсуф с 3000 алжирских спагов и башибузуков двинулся к Бабадагу, чтобы начать действия против 7-й русской пехотной дивизии, стоявшей в Южной Бессарабии и на Нижнем Дунае.

Предприятие это закончилось совершенной неудачей, и отряд Юсуфа растаял как дым. В один день 18 июля из его состава было поражено холерой 500 человек, из коих 150 человек умерло в ту же ночь.

Чтобы выйти из тупика, лорд Раглан, корпус которого получил тем временем подкрепления, предложил десантную операцию для овладения Крымом. Ему удалось убедить союзные правительства и склонить на это своего французского коллегу Сент-Арно. Союзники рассчитывали поднять мусульманское население Крыма.

22 августа началась посадка на суда союзной армии. Весь флот, 33 военных и транспортных судна, отошли 28-го числа, и 4 сентября близ Евпатории состоялась высадка. У французов было 28 000 бойцов при 68 орудиях, англичане располагали 27 000 с 54 полевыми орудиями и осадным парком из 73 орудий. Турецкий контингент Омера-паши состоял из 7000 человек при 12 орудиях и должен был поднять на русских татарское население. Всего в десант пошло таким образом 62 000 человек и 207 орудий.

Это была крупнейшая из всех десантных операций истории, блестяще проведенная благодаря свойствам парового флота и почти полной неподготовленности русской стороны.

* * *

Командовавший в Крыму князь Меншиков имел всего около 30 000 штыков VI корпуса: бригада 14-й, 16-я и 17-я пехотные дивизии, 18-я была отряжена на Кавказ, не считая главных сил Черноморского флота, базировавшихся в Севастополе и дававших около 18 000 моряков. Учитывая возможность высадки небольших партий противника в различных пунктах побережья, князь Меншиков, по обычаю посредственных полководцев, разбросал свои войска.

В Севастополе, как и в Петербурге, не верили в возможность неприятельского десанта сколько-нибудь серьезными силами. Возможности парового флота недооценивались. Подготовляясь к встрече неприятельских отрядов, совершенно не подготовились встретить всю неприятельскую армию. Союзная армада — «гигантский плавучий город с его дымовыми трубами» — могла беспрепятственно разгрузиться.

Единственное сопротивление высадившиеся англичане встретили со стороны горсти греческих милиционеров полковника Манто. Узнав о высадке крупных сил неприятеля у Евпатории, князь Меншиков приказал разбросанным войскам VI корпуса сосредоточиться на речке Альма (Московскому пехотному полку пришлось совершить форсированный марш в 150 верст за 65 часов).

8 сентября на Альме VI корпус был атакован и опрокинут союзной армией. Меншиков не придавал никакого значения укреплению левого фланга альминской позиции, несмотря на все представления войсковых начальников. Он полагал его «неуязвимым от природы» и не занял его войсками. Против 62 000 союзников со 134 орудиями у нас действовало 33 000 при 96 орудиях. Удар французов генерала Боске пришелся как раз в обход нашего левого фланга.

Превосходство неприятеля, лучше к тому же вооруженного, было слишком значительно. Мы лишились 4 генералов, 193 офицеров (47 выбыло в одном геройском Владимирском полку) и 5511 нижних чинов. Урон союзников составил 171 офицер, 3163 нижних чина. Никаких трофеев врагу не оставлено.

Впервые за сорок лет русским войскам пришлось иметь дело с равноценным противником и осознать весь упадок нашей военной силы за этот промежуток времени. «Их тактика отстала на полстолетия», — выразился о наших войсках вечером этого дня «крестин Второй империи» маршал Сент-Арно.

Войска отступили с поля сражения в полном порядке, но неумелое, хаотическое и суетливое управление растерявшегося Меншикова в последующие дни совершенно их дезорганизовало. Отступление было проведено ниже всякой критики, и только вялость союзников и полное отсутствие у них конницы помешало ряду незначительных арьергардных столкновений превратиться в катастрофу. Вместо того чтоб отступать к Севастополю — главной военной базе полуострова, Меншиков отвел войска на Бахчисарай.

Севастополь, совершенно незащищенный с суши, этим оставлялся врагу. В нем оставалось около 4000 гарнизона, не считая судовых команд. Начальник гарнизона генерал Моллер и командовавший Черноморским флотом адмирал Нахимов решили защищаться до последнего. Оба они имели достаточно благородства, чтоб уступить главное начальствование младшему в чине вице-адмиралу Корнилову, угадав в нем душу всей обороны (Моллер сохранил начальство над войсками внутри города, а Нахимов — над флотом).

Корнилов отдал короткий, но огненный приказ, дошедший до сердца каждого солдата, моряка и обывателя, с этой минуты ставшего «севастопольцем». «Братцы, царь рассчитывает на нас. Мы защищаем Севастополь. О сдаче не может быть и речи. Отступления не будет. Кто прикажет отступать, того колите. Я прикажу отступать — заколите и меня!»

Немедленно же по получении известия об Альминском сражении, с утра 10 сентября, закипела работа по приведению Севастополя в состояние обороны, вдохновляемая Корниловым и инженер-подполковником Тотлебеном. На работы стало все население, включая женщин и детей, и в несколько дней буквально из-под земли вырос весь южный фронт крепости — те легендарные бастионы, о которые одиннадцать месяцев разбивались все усилия врага.

10 сентября по приказанию Меншикова началось затопление кораблей для преграждения неприятелю доступа на рейд. Флот жертвовал собой для крепости. Один за другим опускались на дно синопские победители, их экипажи и орудия образовали гарнизон и артиллерию воздвигаемых укреплений и батарей.

Уже к 14 сентября наши силы учетверились, составив 16 000 штыков. В этот день англичане заняли Балаклаву, а французы пошли на Федюхины высоты — всего в трех верстах от Севастополя. Союзники не отважились на штурм Севастополя, как на том ни настаивал Раглан, им пришлось начать осадные работы — и 28 сентября они заложили первую параллель. Сент-Арно скончался от холеры, в командование французской армией вступил генерал Канробер.

* * *

Сообщения Севастополя с остальной Россией отнюдь не были прерваны. Русские силы в Крыму под общим начальством князя Меншикова составили гарнизон Севастополя — из войск, находившихся в черте крепости, и наблюдательный корпус — собственно действующую армию. К 5 октября все предположенные оборонительные работы были закончены. Вооружение сухопутного фронта крепости составило 341 орудие, в гарнизоне находилось 32 000 человек (наполовину моряков) — в каких-нибудь три, четыре недели из ничего была создана грозная твердыня.

Укрепления сухопутного (южного) фронта составили слева направо (с востока на запад): I, II бастионы, Малахов курган (Корниловский бастион), III, IV, V, VI, VII бастионы. Это была главная оборонительная линия. За время осады сооружен ряд укреплений (передовых и промежуточных), усиливших эту главную линию и носивших имена кораблей эскадры, флотских командиров либо полков.

Важнейшие из них: впереди II бастиона — Селенгинский и Волынский редуты, впереди Малахова кургана — Камчатский люнет, между Малаховым курганом и III бастионом — батарея Жерве, а между III и IV бастионами — редут Шварца. Против V бастиона впоследствии были укреплены Кладбищенские высоты. Наблюдательный корпус насчитывал к этому времени 26 000 бойцов.

5 октября союзники произвели первое бомбардирование Севастополя, длившееся три дня. Первый день этого бомбардирования омрачился тяжкой утратой Корнилова. Последними словами героя были: «Скажите всем, как приятно умирать, когда совесть спокойна. Благослови, Господи, Россию и государя, спаси Севастополь и флот…» Союзники и после этого не решились на приступ, хотя уничтожение III бастиона очень тому благоприятствовало.

В первых числах октября в Крым стали прибывать войска Дунайской армии — IV корпус в составе 10-й, 11-й и 12-й пехотной дивизий и бригада 14-й пехотной дивизии V корпуса. Меншиков решил отвлечь внимание союзников от все еще находившегося в критическом положении Севастополя и с этой целью перейти в наступление частью полевой армии. Он приказал генералу Липранди (части 12-й и 16-й пехотных дивизий и конница — всего 16 000) атаковать опорный пункт англичан — Балаклаву. 13 октября Липранди имел при Балаклаве славное для нашего оружия дело, но на следующий день отошел к Севастополю ввиду слишком большого неравенства сил.

Полки 12-й дивизии быстро сбили турок, занимавших передовую позицию, но ингерманландские гусары, атаковавшие укрепления, отражены с жестоким уроном. Тогда азовцы, днепровцы и украинцы овладели всеми пятью английскими редутами, взяв 11 пушек и знамя шотландских стрелков. Потеря орудий произвела на англичан удручающее впечатление, и Раглан приказал своей кавалерии немедленно контратаковать.

Начальник конницы генерал Лукан, указав на редут командиру гвардии легкой бригады лорду Кардигану, сказал лишь: «Милорд, вот неприятель, и там наши орудия!» Доблестный Кардиган ринулся со своей бригадой вперед. Наскок 700 гвардейцев на огромных гунтерах был настолько стремителен, что наш Уральский казачий полк, не успевший к тому же развернуться, был буквально сметен.

Ворвавшись на 3-ю Донскую и 2-ю батареи 12-й бригады, бившие картечью до последней минуты и не успевшие взять на передки, англичане изрубили их и, не задерживаясь, понеслись дальше, увлекая за собой запряжки, передки и ошалелых уральцев. Вся эта масса обрушилась на Киевский и Ингерманландский полки и опрокинула их. Предел этой бешеной скачке положил полковник Еропкин, вовремя подоспевший с тремя эскадронами Сводно-уланского полка.

Уланы, взяв английскую бригаду во фланг, совершенно уничтожили ее, изрубив до 400 английских гвардейцев. Пошли генерал Лукан в атаку всю свою кавалерию, а не одну лишь бригаду Кардигана, результаты могли бы быть для нас печальными. Французы пустили было в атаку один конно-егерский полк, но он обращен в бегство двумя батальонами владимирцев, бросившихся на кавалерию в штыки и повторивших подвиг литовцев и перновских гренадер в Бородинском бою! Наши потери — около 1000 человек.

Союзники лишились, по их словам, тоже 1000, одного знамени и 11 орудий. Вся Европа изумлялась отваге легкой бригады Кардигана, но ведь и наши уланы — бугцы и одессцы — изрубившие эту знаменитую бригаду, как будто тоже не плохи! Балаклавский бой, несмотря на наш мимолетный тактический успех, имел самые досадные стратегические последствия: союзники увидели, где их уязвимое место.

К 20 октября наши силы, несмотря на убыль от болезней и бомбардировок, составили 87 000 человек, что давало нам довольно ощутительное численное превосходство над союзниками, терпевшими огромный урон от холеры и насчитывавшими, несмотря на прибытие подкреплений, всего 63 000 человек (36 000 французов, 16 000 англичан, 11 000 турок). Это, а также известия через перебежчиков о решении неприятеля предпринять в ближайшие дни штурм Севастополя, побудили Меншикова приступить безотлагательно к решительной операции.

Русский главнокомандующий решил отвлечь французов демонстрацией, а главный удар нанести по английскому корпусу на Инкерманских высотах, разрезать союзную армию пополам, введя в дело крупные конные массы, оттеснить англичан к Балаклаве, французов к Стрелецкой бухте и сбросить тех и других в море.

В жестоком Инкерманском сражении 24 октября план этот, хорошо задуманный и плохо выполненный, потерпел полную неудачу. Диспозиция Инкерманского сражения была составлена без карт. В крепости не оказалось карты окрестностей, а руководивший операцией командир IV корпуса генерал Даненберг оставил карты в Херсоне, заявив, что они ему не нужны, ибо он «знает всю эту местность как свой карман». Карман оказался, однако, с прорехой: вся местность оказалась пересеченной глубокими и крутыми оврагами, которые не были приняты во внимание составителями диспозиции. В ударную группу назначено 37 000 человек и 134 орудия (левый фланг).

В центре Горчаков (Петр) должен был отвлечь на себя французов (у него было 20 000 и 88 орудий). Против французов же демонстрировал и наш правый фланг Тимофеева (10 000 и 40 орудий). Лишь этот последний и выполнил диспозицию, приковав 1-й французский корпус генерала Форе. Горчаков бездействовал, позволив 2-му французскому корпусу Боске прийти на выручку англичан.

Наша ударная группа атаковала стремительно, понеся огромные потери от нарезного оружия англичан и лишившись всех старших начальников (убит начальник 10-й дивизии генерал Соймонов). Англичане были разгромлены, но наши войска пришли в расстройство и не смогли выдержать бешеного натиска корпуса Боске, охватившего их левый фланг. Мы потеряли 262 офицера и 10 480 нижних чинов. Французы свой урон показали в 1811, а англичане — в 2002 человека.

Союзники боялись своего общественного мнения и до чрезвычайности уменьшали свой урон. Между тем лорд Раглан в письме к герцогу Манчестерскому, описывая «ужасы» Инкермана, замечает: «Ваша светлость, должно быть, удивитесь, если узнаете, что наш урон все-таки не превышает 8000 человек».

Потеря союзников при Инкермане, конечно, превосходит нашу. При Инкермане получили боевое крещение великие князья Николай и Михаил Николаевичи. Отправляя их в Крым, государь сказал: «Если есть опасность, то не моим детям избегать ее!» Однако и союзники, отразившие русское наступление с большим трудом, бросили и помышлять о штурме и даже первые дни после этого сражения думали вовсе снять осаду. Инкерманское поражение, в конечном счете, оказалось для нас стратегически выгодным. Все внимание неприятеля обратилось на нашу полевую армию, против которой он, в свою очередь, стал воздвигать укрепления.

Ненастные ноябрь и декабрь тяжело переживались как русскими, так и союзниками (транспорты которых с запасами были уничтожены бурей на Черном море 2 ноября). В войсках обеих сторон, особенно у французов, болезни вывели из строя массу людей. Гарнизон воспользовался ослаблением огня осаждающих для усовершенствования оборонительной линии, постройки передовых укреплений, закладки камнеметных фугасов, устройства завалов (для одиночных стрелков) и стрелковых ложементов (в 2 линии, обычно в шахматном порядке).

Малахов курган, II, III, IV и V бастионы были обращены в самостоятельные опорные пункты. С половины декабря под руководством неутомимого Тотлебена закипела минная борьба, в которой наши саперы имели постоянное преимущество. Непрестанные вылазки партий бесстрашных охотников заставляли осаждающих держать в траншеях все время много войск (особенно это утомляло англичан, численностью значительно уступавших французам). За ноябрь и декабрь вооружение сухопутного фронта возросло вдвое — в последних числах декабря у нас там было поставлено 700 орудий, а гарнизон усилился подошедшей с Дуная 8-й пехотной дивизией.

* * *

В январе 1855 года русские силы в Крыму составили 100 000 человек (7 пехотных, 3 кавалерийские дивизии и личный состав флота). Войска были укомплектованы маршевыми батальонами, и император Николай повелел Меншикову перейти к наступательным действиям. Чтобы что-нибудь предпринять, Меншиков предписал генералу Хрулеву с заведомо слабым отрядом овладеть Евпаторией. Поиск этот успехом не увенчался — и 5 февраля наш отряд был отражен от Евпатории с потерей 750 человек.

Государь тогда сместил Меншикова и вместо него 15 февраля назначил главнокомандующим князя М. Д. Горчакова (это было последним его распоряжением). Обиженный Меншиков не захотел обождать прибытия своего преемника и уехал из армии, в командование которой временно вступил командир IV корпуса и начальник Севастопольского гарнизона граф Остен-Сакен.

19 февраля не стало императора Николая Павловича, и на всероссийский престол вступил Александр II. Смена главнокомандующих совпала, таким образом, со сменою монархов. Превозмогая железной своей волей жестокий грипп, государь до конца «оставался в строю», в стужу и ненастье посещая отправлявшиеся на театр войны маршевые батальоны.

«Если бы я был простым солдатом, обратили ли бы вы внимание на это нездоровье?» — заметил он на протест своих лейб-медиков. «Во всей армии вашего величества не найдется врача, который позволил бы солдату в таком положении выписаться из госпиталя», — ответил доктор Каррель. «Ты свой долг выполнил, — сказал ему на это император Николай Павлович, — позволь же и мне выполнить мой долг…»

Армия союзников тем временем возросла до 120 000 человек (80 000 французов, всего 15 000 англичан и 25 000 турок). Руководство осадными работами принял на себя присланный Наполеоном III инженер генерал Ниель. Он предложил направить главную атаку на Малахов курган, правильно оценив его значение (овладев Малаховым курганом, союзники могли уничтожить русский флот, город и арсеналы).

7 марта союзники бомбардировали город (причем у нас убит адмирал Истомин). 8-го числа в Севастополь прибыл Горчаков. Осажденные усилились 9-й и 15-й пехотными дивизиями. 28 марта союзники произвели второе (после октябрьского) усиленное бомбардирование, имевшее целью ослабить артиллерийскую оборону крепости. Бомбардирование это длилось 10 дней, до 6 апреля, но цели своей не достигло — союзники так и не решились на приступ. К этому времени у нас на сухопутном фронте было уже установлено 1000 орудий.

В апреле деятельность обоих противников еще более оживилась. Наиболее жаркое дело произошло в ночь на 20-е, когда французы овладели передовой позицией при редуте Шварца. Это был первый сколько-нибудь ощутительный успех неприятеля за семь месяцев осады. Наша контратака не имела успеха, будучи предпринята уже днем и всего двумя батальонами Владимирского полка. Всего мы лишились в этом деле 972 человек, у французов убыло 683.

В последних числах апреля и начале мая неприятельская армия получила значительное приращение. Помимо подкреплений, к союзникам присоединился сардинский корпус генерала Ла-Марморы (у Сардинии не могло быть никакого повода к войне с Россией — дальновидный Кавур[154] желал поддержать Наполеона III в «восточном вопросе», с тем чтобы заручиться его поддержкой в борьбе против Австрии за объединение Италии).

Силы союзников простирались до 170 000 человек (100 000 французов, 25 000 англичан, 28 000 турок, 15 000 сардинцев). У нас в Крыму было 110 000 сабель и штыков при 442 полевых орудиях. Из этого количества собственно гарнизон Севастополя составляли 46 000 человек и 70 полевых орудий.

Наполеон III настаивал на штурме. Осторожный Канробер не согласился с этим и просил о смещении. На его место командующим французской армией был назначен генерал Пелисье — лихой командир, но отличавшийся варварской жестокостью, не щадивший войск и не имевший обыкновения считать свои потери. Канробер по собственному желанию получил одну из дивизий. В ночь на 10 мая французы атаковали наши передовые позиции у Кладбищенских высот против V и VI бастионов, но после упорного ночного боя были отражены.

Тем не менее Горчаков был поражен уроном и приказал в ночь на 11-е очистить эти позиции. Наш урон составлял около 2500 человек — четвертая часть защищавшего эту позицию отряда генерала Хрулева (убиты генерал Адлерберг, 18 офицеров, 746 нижних чинов, ранено 59 офицеров, 1692 нижних чина).

Пользуясь господством на море, союзники 12 мая заняли Керчь и предприняли ряд десантных операций на Черноморском и Азовском побережьях. Были разорены Анапа, Геническ, Бердянск, Мариуполь. Войска «просвещенных европейцев» вели себя в этих разбойничьих экспедициях хуже людоедов, не щадя ни женщин, ни детей.

22 мая Пелисье овладел Федюхиными и Балаклавскими высотами и долиной реки Черной (приобретя тем самым водопой). После этого он решил предпринять штурм наших передовых позиций у Малахова кургана. 25 мая начато третье бомбардирование, еще более жестокое, чем два предыдущих. Весь огонь был направлен против Камчатского люнета и Килен — балочных редутов — этих «трех отроков в пещи», как их называли в Севастополе.

26 мая вечером 40 000 союзных войск ринулось на эти укрепления, занятые всего 8 русскими ротами. Камчатский люнет успел дать всего 2 картечных выстрела по атакующим. Занимавший его слабый батальон Полтавского полка, всего 350 штыков, мужественно отбился от всей французской дивизии генерала Мейрана и отошел на Малахов курган. Хрулев с 7 батальонами бросился на французские дивизии и овладел вновь Камчатским люнетом, но, атакованный двумя свежими дивизиями, не смог там удержаться.

Наши потери — около 5500 (убит генерал Тимофеев, 38 офицеров, 1147 нижних чинов, ранено 100 офицеров, 4120 нижних чинов). У союзников убыло 5600 человек. Мы потеряли 43 орудия, успев, однако, их заклепать. Англичане отбиты от III бастиона. После жестокого боя и понеся большие потери, союзникам удалось ими овладеть, причем французы оказались в 200 саженях от Малахова кургана (заложив 4-ю и 5-ю параллели), а англичане — в 160 саженях от III бастиона. Бомбардирование продолжалось до 30-го числа. Горчаков стал терять надежду сохранить Севастополь.

* * *

Наполеон III повелел произвести общий штурм Севастополя 6 июня — в годовщину Ватерлоо (чем подчеркивалось англо-французское братство по оружию). 4 июня началось четвертое бомбардирование (у союзников действовало 548 орудий, у нас 549, но неприятель располагал по 400–500 зарядов в боевом комплекте, тогда как у нас — 140 на пушку и всего по 60 на мортиру). Граф Остен-Сакен, осведомленный о штурме, принял все меры к его отражению. За два дня — 4-го и 5-го — союзники выпустили 72 000 снарядов (мы смогли ответить лишь 19 тысячами).

На рассвете 6 июня 41 000 союзников пошли на приступ Севастополя, направив удар на I, II бастионы и Малахов курган (французы) и III бастион (англичане). У нас здесь было 19 000 штыков Хрулева, отдавшего короткий, всего в два слова, приказ: «Отступления нет!» Штурм был блистательно отбит по всему фронту. До рассвета, в 2 часа 45 минут ночи, французская дивизия генерала Мейрана, не выждав условного сигнала, бросилась на I и II бастионы.

Однако менее чем в десять минут она была расстреляна и сам Мейран убит. Главные силы французов, атаковавшие в 3 часа, трижды были отражены от Малахова кургана. Однако атака на промежуток между Малаховым и III бастионом увенчалась успехом — батарея Жерве была взята французами, ставшими обходить Малахов курган. В эту критическую минуту появился Хрулев. Схватив возвращавшуюся с окопных работ 7-ю (5-ю мушкетерскую) роту Севского полка, он бросился с ней в атаку со словами: «Благодетели мои, за мной, в штыки. Сейчас придет дивизия!»

Внезапная атака этой горсточки героев спасла положение (они были поддержаны, конечно, не «дивизией», а 6 всего батальонами Полтавского, Елецкого и Якутского полков), батарея Жерве отобрана, но храбрый командир Севской роты штабс-капитан Островский за успех заплатил жизнью. Двукратная атака англичан на III бастион отбита, и к 7 часам утра все было кончено. Наши потери — 132 офицера, 4792 нижних чина, у союзников убыло 7000 человек.

Положение крепости все же становилось с каждым днем все более критическим. На каждый наш выстрел союзники отвечали тремя. Силы защитников таяли. Дивизии по численности равнялись полкам, полки сводились в батальоны. Лишь ценою нечеловеческих усилий удавалось по ночам исправлять повреждения от непрерывных бомбардировок. Уже 8 июня был ранен Тотлебен (продолжавший из госпиталя распоряжаться работами), а 28 числа от Севастополя отлетела его душа — на Малаховом кургане убит Нахимов…

«Со смертью его все защитники Севастополя, от генерала до солдата, почувствовали, что не стало человека, при котором падение Севастополя было почти немыслимо». Обстоятельства смерти Нахимова поистине трагичны. Офицеры упрашивали его сойти с кургана, особенно сильно в тот день обстреливавшегося. «Не всякая пуля в лоб-с», — ответил им Нахимов, и это были его последние слова: в следующую секунду он был убит… как раз пулей в лоб.

Горчаков сознавал, что дни Севастополя сочтены и дальнейшее отстаивание полуразрушенной твердыни влечет лишь бесполезные потери. Но он не обладал моральным авторитетом Кутузова, пожертвовавшего Москвой, и не смог сохранить для армии те 42 000 севастопольцев, что обагрили своей кровью развалины своих бастионов в июле и августе 1855 года.

В продолжение июля под Севастополь прибыл II корпус в составе 4-й, 5-й и 6-й пехотных дивизий, последняя дивизия III корпуса — 7-я пехотная — и дружины Курского ополчения. Император Александр II настаивал на необходимости «предпринять что-либо решительное, дабы положить конец сей ужасной бойне».

Прибывшие из Петербурга свитские генералы Бутурлин и барон Вревский убедили Горчакова дать полевое сражение (в случае неудачи они лично ничем не рисковали). Склонившись на их доводы, Горчаков решил атаковать франко-сардинцев в долине Черной речки, назначив для удара меньше половины своих сил. Однако в происшедшем здесь 4 августа сражении мы были отбиты с большим уроном.

Из общего числа 67 000 полевых войск при 312 орудиях Горчаков назначил в дело всего 31 000 и 132 орудия в двух отрядах одинаковой силы: правый — генерала Реада, левый — генерала Липранди. Союзников было 40 000 франко-сардинцев при 120 орудиях. Атака Липранди (16-я и 17-я дивизии) имела вначале успех. Реад открыл артиллерийскую подготовку, но за дальностью расстояния прекратил огонь. Горчаков прислал ему с ординарцем лаконическую записку: «Можно начинать». Горчаков подразумевал «начинать огонь», но Реад понял так, как понял бы всякий на его месте:

«Начинать атаку». Храбро бросившаяся 12-я дивизия, не поддержанная 7-й, захлебнулась, понеся потери. Горчаков остановил тогда Липранди и перевел к Реаду 5-ю дивизию. Командир этой последней генерал Вранкен предложил ударить всеми силами, но Реад стал посылать полки в дело по очереди, и они врозь были разбиты. Растрепав зря дивизию, Реад лично повел Вологодский полк и был поднят зуавами на штыки.

Растерявшийся Горчаков перенес опять усилия на левый фланг к Липранди, но союзники успели уже сосредоточить там превосходные силы, и наступление не удалось. Наш урон: 8 генералов, 260 офицеров, 8010 нижних чинов, у союзников убыло всего 1818 человек. Бестолковость наша в этом деле поразительна.

На следующее же утро, 5 августа, загремела канонада пятого усиленного бомбардирования, длившаяся четыре дня, стоившего нам 4000 человек и причинившего большой ущерб крепости. Горчаков и Остен-Сакен стали принимать меры к эвакуации, распорядившись о сооружении плавучего моста через бухту на Северную сторону.

Учащенный артиллерийский обстрел длился затем 15 дней, с 9-го по 24 августа. Мы теряли ежедневно по 500–700 человек, союзники в среднем по 250. Обескровленный гарнизон не был в состоянии исправлять повреждения, силы его быстро падали: батальоны в 200–300 штыков, полки в 500–800 строевых стали обычным явлением. К 20 августа французы придвинули свои апроши на 60 шагов от Малахова кургана, англичане подошли на 200 шагов к III бастиону — всегдашнему объекту тщетных своих усилий. Пылкий Пелисье решил нанести изнемогавшей крепости последний удар.

* * *

На рассвете 24 августа открылся трехдневный огненный ад шестого усиленного бомбардирования. 24-го, 25-го и 26 августа неприятелем было выпущено 150 000 снарядов (мы смогли ответить едва 50 тысячами — одним выстрелом на три). Мы лишились в эти три дня 8000 человек, батареи Малахова кургана и II бастиона вынуждены были замолчать. Держаться дальше в этих развалинах было немыслимо и без штурма. 27 августа ровно в полдень (по часам Пелисье) 58 000 англо-французов внезапно ринулись в атаку.

У нас на всем сухопутном фронте крепости было 49 000 штыков. После жестокого боя союзники были отовсюду отбиты, однако дивизии Мак-Магона удалось взять Малахов курган и сохранить его за собой, несмотря на отчаянные наши усилия вырвать его обратно. Не помогло самоотвержение командиров (тут легли все старшие начальники 9-й, 12-й и 15-й дивизий), ни героизм горсточки модлинцев, державшихся, несмотря ни на что, против всей неприятельской дивизии в развалинах Малаховой башни.

На Малаховом кургане находилась 15-я дивизия (всего 2000 штыков и Орловский полк — 500 штыков). В резерве — остальные три полка 9-й дивизии (2400 штыков). Штурма в этот обеденный час никто не ожидал, и остававшиеся на Малаховом 8 неподбитых пушек были заряжены не картечью, а ядрами. Выпрыгнувшая в сорока шагах из траншей французская бригада венчала вал в несколько секунд, не испытав ни одного картечного выстрела и раньше, чем защитники успели стать на банкеты.

Здесь завязалась отчаянная рукопашная свалка. От генерала до рядового дрались чем попало. На выручку остатков 15-й дивизии и части 9-й подоспели Ладожский, Азовский и Одесский полки, но все усилия вырвать Малахов из рук врага остались тщетными. Был ранен Хрулев, командовавший войсками на Корабельной, ранены начальники дивизий: 9-й — генерал Лысенко и 12-й — генерал Мартинау, а начальник 15-й дивизии генерал Юферов заколот штыком.

Потеряв своих начальников, остатки наших полков продолжали отчаянно биться, не сходя с места. Засевшие в развалинах башни несколько десятков модлинцев держались здесь до последнего патрона, несмотря на то, что французы пытались выкуривать их оттуда дымом (по примеру Пелисье, задушившего в Африке дымом целое племя кабилов). Французы ворвались было на II бастион, но выбиты оттуда белозерцами, а три последующих штурма были отражены подоспевшей туда 8-й дивизией генерала Сабашинского.

Из промежуточной куртины между II бастионом и Малаховым французы выбиты севцами, а за батареей Жерве (между Малаховым и III бастионом), которую им с налета удалось взять, остановлены Костромским полком. Англичане остановлены на III бастионе Камчатским полком и опрокинуты оттуда селенгинцами. Союзники не отважились атаковать грозный IV бастион, опасаясь фугасов и контрмин, и штурмовали V, но были отражены оттуда подольцами и житомирцами.

Видя, что приступ отбит по всей линии, Пелисье отчаялся в успехе и послал Мак-Магону приказание очистить Малахов курган и отойти в исходное положение. Мак-Магон ответил на это исторической фразой: «Я здесь нахожусь — я здесь и останусь». Его упорство решило участь Севастополя… Начальство над арьергардом принял генерал Шепелев, заместивший раненого Хрулева. Стрельба с укреплений, занятых охотниками, производилась всю ночь. Мы лишились 27 августа без малого 13 000 человек (5 генералов, 419 офицеров, 12 488 нижних чинов) — 26,5 процента всего гарнизона.

На арсеналах, складах и укреплениях оставлено, потоплено и заклепано 3839 пушек. У союзников, по их словам, выбыло 10 000 человек (7576 французов, 2451 англичанин). Их урон должен превосходить наш — из 18 пошедших на приступ французских генералов 5 убито, 11 ранено, уцелело лишь двое.

Лично убедившись в невозможности продолжать борьбу, Горчаков решил воспользоваться утомлением союзников и отбитием штурма на всех прочих пунктах и приказал начать отступление с Южной стороны. Отступление под прикрытием надежных арьергардов началось в 7 часов вечера и продолжалось всю ночь.

При свете пожаров и непрестанно следовавших взрывов войска переходили бухту по двум плавучим мостам. Арьергарды парализовали все попытки неприятеля дебушировать[155] из Малахова кургана и начать преследование. Последним сошел с укреплений Тобольский полк.

В эту ночь на 28 августа были затоплены последние остатки Черноморского флота. В дни 28-го и 29-го взорваны укрепления Приморского фронта, и 30 августа неприятель допущен к занятию груды обгорелых развалин, которой являлся Севастополь на двенадцатом месяце своей геройской защиты.

* * *

Триста сорок девять севастопольских дней обошлись русской армии в 128 000 человек, из коих 102 000 пало на укреплениях и 26 000 в полевом бою. Союзники лишились 70 000 человек, не считая огромного количества больных (болезненность и смертность у них значительно превосходили наши). Союзниками было выпущено 1 350 000 снарядов, нами за все время обороны — 1 027 000. Цифры эти будут превзойдены лишь шестьдесят лет спустя (и при совершенно иной технике) под Верденом.

Они дают приблизительное понятие о том аде, что одиннадцать месяцев царил на этом клочке земли, имевшем по фронту всего шесть с половиной верст и где вечной славой покрыли себя и русское оружие полки бессмертной русской пехоты — севцы и забалканцы, тобольцы и колывайцы, селенгинцы и камчатцы, житомирцы и минцы, азовцы и модлинцы, пластуны и саперы, стрелки и моряки-черноморцы. От первого дня и до последнего все они были героями и ни на минуту не переставали быть героями.

Падение Севастополя решило участь Крымской кампании. Русская армия, насчитывавшая в своих рядах с ополчением 115 000 человек, заняла позиции у Бахчисарая. Союзная армия насчитывала 150 000, несмотря на уход турецких контингентов на Кавказ. Обе стороны оставались в бездействии, отдыхая от одиннадцатимесячного напряжения и как бы сознавая, что вой-не наступает конец и что участь ее уже была решена на куртине Малахова кургана в день 27 августа.

17 сентября у Евпатории 4 французских конноегерских полка генерала Д′Аллонвиля изрубили полк наших улан, давший застать себя врасплох. Беспечно стоявший на привале Елисаветградский уланский полк (который не следует смешивать с гусарским того же имени) был атакован столь внезапно, что в большинстве эскадронов люди не успели сесть на коней и французы захватили коновязи. Мы лишились 220 человек и 6 конных орудий. У французов убыло 41 человек.

3 октября французская эскадра с посаженным на суда десантом генерала Базена (8000) начала действия против Кинбурнской крепости, которая сдалась на третий день бомбардирования. В составе французской эскадры находились броненосцы (железные плавучие батареи), выстроенные по чертежам самого Наполеона III. Это первый случай применения броненосных кораблей. В Кинбурнской крепости сдалось 1465 человек во главе с комендантом — кавалерийским генералом Кохановичем (у нас всегда любили назначать комендантами крепостей кавалеристов) и потеряли 70 орудий.

Это были последние военные действия в Крыму. 1 января 1856 года Горчаков (назначенный в Польшу взамен ушедшего на покой Паскевича) сдал армию Лидерсу, однако герой Трансильвании ничего уже поделать не мог. В Париже открылись мирные переговоры.

Заканчивая описание военных действий России с Англией и Францией, мы не можем не упомянуть о геройской защите Петропавловска-на-Камчатке — блестящем отражении и поражении вчетверо сильнейшего врага и боевом крещении России на Тихом океане. Русскими силами командовал контр-адмирал Завойко, имевший лишь 1 фрегат («Диана») и 2 шхуны с 60 орудиями. У союзников было 6 кораблей и фрегатов с 250 орудиями.

Высаженный союзниками десант у Петропавловска был наголову разбит нашими матросами, линейцами и охотниками-камчадалами и бежал на суда с потерей свыше 350 человек. У нас убыло 37 нижних чинов, ранено 3 офицера, 75 нижних чинов. Завойко провел затем свою флотилию из Петропавловска в Николаевск-на-Амуре, и в заливе Кастри нанес полное поражение вчетверо сильнейшей британской эскадре, командовавший которой адмирал Принс с отчаяния застрелился. «Всех вод Тихого океана недостаточно, чтобы смыть позор британского флага!» — с горечью восклицает историк английского флота.

Кавказская кампания 1853, 1854 и 1855 годов

Конфликт с Турцией разразился неожиданно для князя Воронцова, которого Петербург оставил почти в полном неведении до последней минуты. Летом 1853 года в Закавказье находилось всего 19 батальонов. В последних числах сентября на усиление прибыла морем 13-я пехотная дивизия, направленная в Мингрелию, и командующим Действующим корпусом был назначен князь Бебутов (72-летний Воронцов болел), а начальником его штаба — князь Барятинский. Военные действия были открыты турками, напавшими в ночь на 16 октября на пост Святого Николая на берегу Черного моря и овладевшими им, несмотря на геройское сопротивление слабого русского отряда (400 человек), легшего целиком.

Главные силы турок, их Анатолийский корпус — 40 000 Абды-паши — сосредоточившись у Карса, двинулись на Александрополь. Другой корпус, Али-паши — 18 000, пошел на Ахалцих. Сорокатысячному Анатолийскому корпусу мы могли противопоставить всего 11 000 бойцов Александропольского отряда под личным руководством князя Бебутова. Ахалцыхский отряд князя Андронникова — 7000 человек — готовился к встрече в два с половиной раза сильнейшего корпуса Али. Превосходство турок на Кавказском фронте было тройным, а с курдскими ордами делалось еще ощутительнее.

2 ноября при Баяндуре, в 14 верстах от Александрополя, произошел встречный бой анатолийских войск Абды-паши с авангардом Александропольского отряда опрометчивого князя Орбелиани. Авангард держался стойко, но от гибели был спасен лишь быстрым прибытием главных сил Бебутова. Манифеста о войне на Кавказе еще не получили, и регулярных турецких сил князь Орбелиани не предполагал. Против 7000 русских с 28 орудиями действовало до 30 000 турок и 40 орудий.

Мы лишились под Баяндуром до 800 человек. Турки не приняли генерального сражения, которое Бебутов собирался им дать на следующий день, и отступили за Арпачай. Обе стороны простояли на Арпачае десять дней (манифест о войне с Турцией был получен лишь 6 ноября).

Тем временем отряд князя Андронникова нанес 12 ноября полное поражение Али-паше при Ахалцихе. У турок было 18 000 человек и 13 орудий. Наш урон составил всего 361 человек, у турок перебито и взято в плен до 3500. Захвачено 28 знамени и значка и 11 пушек. 13 ноября вечером Анатолийский корпус начал отступление к Карсу. Бебутов двинулся 14-го числа правым берегом Арпачая, чтобы отрезать анатолийцев от Карса. Известие о победе Андронникова при Ахалцихе возбудило в войсках Александропольского отряда всеобщее ликование.

Осторожный Бебутов предварительно устроил свои войска, в которых считалось с милицией 11 000 бойцов при 33 орудиях (главное ядро составляла Кавказская гренадерская бригада). Турки под начальством Ахмета-паши (сменившего Абды-пашу) заняли крепкую позицию при урочище Башкадыклар. В их армии считалось 36 000 человек при 46 орудиях.

Утром 19 ноября Бебутов атаковал Башкадыкларскую позицию. «Русские с ума сошли либо упились своей поганой водкой», — заявил Ахмет, увидев русские батальоны построенными к атаке. В славном Башкадыкларском сражении анатолийская армия турок была наголову разбита втрое слабейшими русскими силами.

Вся тяжесть боя при Башкадыкларе легла на Гренадерскую бригаду, атаковавшую большую турецкую батарею. У нас выбыло из строя 1294 человека, у турок до 6000. Трофеями были 1 знамя, много значков и 24 орудия. По всему Кавказу пронеслась весть: «Осман пропал!» — что имело огромное отрезвляющее влияние на горцев и курдские племена.

Победы при Ахалцихе и Башкадыкларе, совпавшие с уничтожением 18 ноября турецкой эскадры при Синопе, обрадовали Россию, совершенно загладив дурное впечатление от ольтеницкой неудачи и напомнив былые победы Паскевича и Дибича. Кавказские войска после блестящей этой трехнедельной кампании стали на зимние квартиры, по обыкновению, победителями.

* * *

К началу кампании 1854 года Действовавший корпус был усилен подошедшей из России 18-й пехотной дивизией. Его главную массу, таким образом, составляли «резервные» войска из внутренней России. Коренные кавказские войска по большей части были заняты борьбой с горцами и поддержанием порядка в крае. В действовавших силах, помимо 13-й и 18-й пехотных дивизий, была Кавказская гренадерская бригада и отдельные полки и батальоны 19-й, 20-й и 21-й пехотных дивизий.

Было составлено три отряда. Александропольский — Бебутова насчитывал 22 000 бойцов и 74 орудия, Ахалцихский — Андронникова доведен до 14 000 при 24 орудиях и вновь сформированный Эриванский — барона Врангеля — 5000 человек с 12 орудиями. Всего 41 000 при 110 орудиях — третья часть всех числившихся по росписи на Кавказе сил. Турецкая армия, превышавшая 100 000, в главных своих силах — у Карса — насчитывала 60 000 человек при 84 орудиях.

В двадцатых числах мая турки открыли кампанию. Гассан-бей с сильным отрядом вторгся в Абхазию, намереваясь «напиться кофе в Марани и плотно поужинать в Кутаисе». Этим гастрономическим мечтаниям не суждено было осуществиться. При Нигоети отряд Гассана был атакован авангардом Ахалцихского отряда генерала князя Эристова и совершенно разгромлен. У князя Эристова было 3000 человек с 4 орудиями против 12 000 Гассана.

Турок перебито до 2000 и взято 2 орудия. Гассан убит. Наш урон — 600 человек. Остатки бежали к Озургетам, где турки успели тем временем сосредоточить корпус Селима-паши (34 000 человек и 13 орудий). Князь Андронников, имея всего 10 000 и 18 орудий, пошел на Озургеты и 4 июня в сражении у Чолока наголову разбил Селима, рассеяв весь его корпус. При Чолоке перебито 4000 турок, взято 36 знамен и значков и все 13 неприятельских орудий. Милиция, составлявшая примерно половину неприятельского корпуса, разбежалась. Мы потеряли до 1500 человек.

После Ахалцихского отряда настал черед отличиться войскам левого фланга — Эриванскому отряду барона Врангеля. В первых числах июля 16 000 турок вышло из Баязета, чтобы его атаковать, но Врангель сам поспешил им навстречу, форсируя марш в палящий зной, и 17 июля на Чингильских высотах, имея под рукою немногим более половины своего отряда, атаковал, уничтожил противника, гнал его по пятам и на третий день преследования,19 июля, овладел их базой — Баязетом.

После стремительного марша у Врангеля оказалось всего 2900 человек, с которыми он и атаковал Баязетский корпус (9000 пехоты и 7000 конницы, главным образом курдов). Наш урон — 405 человек. Турок перебито 2000, взято в плен 370, 23 значка и 4 орудия. Остатки турецкого корпуса, всего 2000, бежали к Вану.

Тем временем главные силы обеих сторон, Александропольский отряд князя Бебутова и Анатолийский корпус Куршид-паши (французский офицер Гюйон) оставались в бездействии друг против друга. Бебутов стремился выманить турок из их неприступной позиции у Хаджи-Вали на поле, разбить их и на плечах их ворваться в Карс.

Бездействие русских и затруднения с фуражом побудили Куршида решиться на атаку русского отряда, и 24 июля произошло самое упорное и жестокое сражение всей войны — сражение при Кюрюк-Дара. При Кюрюк-Дара турок было 57 000 (из коих 30 000 отличной пехоты — низама и арабистанцев с 78 орудиями).

У нас не свыше 18 000 человек (18-я дивизия была ослаблена лихорадками) и 74 орудия. Против каждого русского батальона был полк. Жестокое побоище шло с 4 часов утра до полудня. Турок легло 8000, в плен взято 2018 человек с 26 знаменами и значками и 15 орудиями. Наши потери — 3054 человека (599 убитых, 2455 раненых и контуженых).

Разбитая турецкая армия отступила на Карс, но Бебутов, начальник, у которого решительность не переходила в запальчивость, не рискнул на штурм закавказской твердыни. Неравенство сил, несмотря на кюрюк-даранскую победу, было слишком значительно — турки превосходили нас еще втрое, осадной же артиллерии не было.

Остаток лета прошел в партизанских стычках. Потерпев полное поражение по всему фронту, турецкая армия никакой активности больше не проявляла. Чолок, Чингильские высоты и Кюрюк-Дара отчасти скрасили год Альмы и Инкермана.

* * *

В конце зимы на Кавказ прибыл новый главнокомандующий, генерал-адъютант Муравьев, ветеран Эриванского и Эрзерумского походов, человек еще не старый (62 года), энергичный, умевший привлекать любовь подчиненных и пользовавшийся славной боевой репутацией. Одновременно с ним фельдъегерь привез известие о кончине императора Николая Павловича.

Муравьев не мог рассчитывать на усиление Кавказской армии войсками из России — все усилия страны были направлены на защиту Севастополя. Он решил поэтому сосредоточить силы, до того разбросанные по различным отрядам, в один кулак. План Муравьева заключался (по соединении Александропольского отряда с Ахалцихским) в перерыве сообщений между Карсом и Эрзерумом, уничтожении передового турецкого отряда — обсервационного корпуса Вели-паши — и осаде Карса.

По соединении обоих отрядов в начале июня в Действующем корпусе стало считаться 27 000 бойцов при 88 орудиях. В июле Муравьев выступил на обсервационный турецкий корпус, но Вели-паша не принял боя и отступил сперва на Кепри-Кей, затем на Деве-Бойну. Муравьев не преследовал его дальше в эрзерумском направлении, имея в тылу сильную крепость Карс, занятую 30-тысячным гарнизоном и опасаясь за свои сообщения.

С 1 августа Карс был обложен. Недостаток сил и средств препятствовал установлению полной блокады, и над крепостью было установлено лишь «строгое наблюдение», причем наша конница перехватывала все дороги к Карсу. Особенно лихое дело имели 30 августа при Пеняке терцы, захватившие транспорт с продовольствием для Карса, отрядного начальника Али-пашу и 4 орудия.

В сентябре положение нашей Кавказской армии осложнилось высадкой в Батуме Крымской турецкой армии Омера-паши. Этот генерал, недовольный унизительной, по его мнению, ролью, которую его заставляли играть англо-французские начальники (совершенно не считавшиеся с его мнением), настоял на переводе его армии из Крыма на Кавказ. С ним было до 20 000 хороших войск и 37 орудий. Одновременно с батумской армией Омера на деблокаду Карса должен был выступить из Эрзерума и Вели-паша.

Русские войска рисковали попасть в критическое положение. Торопясь покончить с Карсом, Муравьев решил овладеть им приступом, однако кровопролитный штурм утром 17 сентября успехом не увенчался, несмотря на весь героизм войск. На штурм было назначено 13 000 человек при поддержке 40 орудий. В резерве осталось 5000 и 22 орудия. Войска стояли в ружье всю ночь. Штурм длился с 5 до 11 утра. Мы потеряли 6500 человек — половину пошедших на приступ. Турки лишились 1400 человек и 4 орудий, свезенных русскими с захваченных было укреплений.

Непреклонная решимость Муравьева продолжать осаду Карса спутала все расчеты турок, надеявшихся, что русские снимут осаду с наступлением осенних холодов. Сборы турецких военачальников, пытавшихся выручить Карс, были мешкотны. Омер, двинувшийся в первых числах октября в Мингрелию, потратил много времени на борьбу с отправленным против него отрядом князя Багратиона Мухранского — 19 000 человек, главным образом милиции, с 28 орудиями.

После ряда боев с переменным успехом (в неудачном для нас деле при Ингуре 25 октября мы лишились 434 человек) он приостановил операции и целый месяц бездействовал. В последних числах октября начался снегопад, снег завалил все проходы через Соган-луг, так что опасность движения турецких войск от Эрзерума отпадала.

Предоставленный собственной участи гарнизон Карса терпел большие лишения, и 12 ноября, когда исчезла надежда на выручку, крепость капитулировала на почетных условиях. Осада Карса длилась 108 дней. Из 30-тысячного гарнизона Вассиф-паши к моменту сдачи осталась половина (за время осады 8500 турок было убито и умерло, 2000 взято в плен и до 3000 бежало). Из сдавшихся 6500 иррегулярных было отпущено по домам, а 8000 регулярных войск объявлены военнопленными. Трофеями были 12 знамен, 50 значков и 136 орудий. Муравьеву был пожалован титул графа Карского.

Узнав о падении Карса, Омер отступил в Батум. Сдачей Карса и отступлением Крымской турецкой армии и закончилась кампания 1855 года, а вместе с ней и Восточная война.

Боевая работа русских войск в Восточную войну (1853–1855 годы)

16 марта 1856 года был заключен Парижский мир — расплата за политику Священного союза. Россия лишалась права иметь флот на Черном море, уступала Южную Бессарабию Молдавии и возвращала Турции все свои завоевания на Кавказе. Русский протекторат над турецкими христианами был заменен общеевропейским, каковое обстоятельство открывало башибузукам широкое поле деятельности. В первый раз и, увы, не в последний, русский флаг спускался там, где был поднят…

Политически война была потеряна в 1853 году, когда, боясь предпринять решительные меры, наш кабинет лишь «дразнил» Турцию и давал время изготовиться всем нашим западным противникам и недоброжелателям. Приведи император Николай Павлович в исполнение свой план внезапной оккупации Царьграда весною — ему не пришлось бы испытывать на смертном одре горечь Альмы и Инкермана. Кабинет боялся «восстановить против себя Европу» своей смелостью и добился того, что «восстановил Европу» своею робостью. Страх — плохой советник в жизни, тем более в политике.

Внезапная оккупация турецкой столицы, сломив злую волю Турции, поставила бы Европу перед совершившимся фактом, а история дипломатии учит нас, что «политика совершившихся фактов» является — и всегда являлась — наиболее действительной.

Плачевные руководители нашей внешней политики совершенно не использовали в русских интересах острый и затяжной австро-прусский конфликт. После «ольмюцкого позора» (капитуляция в 1851 году Пруссии перед австрийскими требованиями по северогерманскому вопросу) возбуждение во всех кругах прусского общества против Австрии было чрезвычайным. Дружеские отношения между Николаем I и принцем-регентом легко могли преодолеть холодок берлинского кабинета к России.

Угроза Богемии со стороны пруссаков совместно с угрозой Галиции со стороны собранной в Польше армии Ридигера сразу свели бы на нет угрозу тылу Паскевича со стороны австрийцев в Трансильвании. Но русский кабинет, отравленный дурманом Священного союза и отождествлявший обывательскую мораль с моралью политической, и не думал прибегать к «интригам», как тогда у нас полагали всякую политику, направленную к защите русских интересов, во вред интересам чужим.

Последний шанс на быстрый выигрыш войны нам был дан в Дунайскую кампанию 1854 года. И тут в стратегическом отношении «школа Паскевича» оказалась тем же, чем была в политическом отношении «школа Нессельроде». Сам престарелый князь Варшавский был уже далеко не тот Паскевич, что громил Аббаса-мирзу и пленил эрзерумского сераскира.

Немощный телом, он был еще в большей степени немощен духом. Переоценивая противника, трагически воспринимая создавшуюся затруднительную политическую обстановку, он, казалось, потерял веру в себя и в войска, потерял веру в победу — вернее, вовсе не имел ее.

Обезличенные «школой Паскевича», старшие начальники Дунайской армии «до того закоснели, что без нагоняя не могут и пальцем пошевелить», — как жаловался на них князь Горчаков. Упрек этот Горчаков мог в первую очередь отнести к самому себе. Человек храбрый и благородный (солдаты его называли «честный князь»), он был лишь исполнительным начальником штаба, отнюдь не волевым военачальником.

Имея высочайшее повеление идти на Силистрию, он повеления этого не выполнил, боясь Паскевича, запретившего идти вперед (так молодой солдат больше боится фельдфебеля, нежели ротного), и потерял таким образом целый месяц. Приказав отступать от Силистрии за два часа до штурма и более чем вероятной победы, он лишил русское оружие одной славной страницы и деморализовал войска.

Слепо выполняя приказание далекого начальника, Горчаков забыл суворовское «местный лучше судит: я — вправо, ты видишь, надо влево, — меня не слушать». Впрочем, суворовские заветы совершенно были позабыты командирами русских войск середины XIX века, прошедшими школу мертвящей формалистики и линейного учения…

«К Паскевичу армия относится как-то с формальной стороны, — записывает в свой дневник Алабин, один из участников Дунайского похода, — видит в нем начальника, поставленного властью государя выше всех, приказы которого она должна исполнять и распоряжениям которого она должна подчиниться — и только; но не видят в нем близкого к себе излюбленного вождя, одно слово которого зажигало бы кровь каждого и заставляло устремляться хоть в пропасть…»

«Затем князь М. Д. Горчаков. Его нерешительность, какая-то порывчатость, непоследовательность всем известны. Его чрезвычайная рассеянность сделалась притчей во языцех. Его маршей и контрмаршей боятся как мучительного огня».

«Коцебу терпеть не могут. В главном штабе не видят ни одного выдающегося лица… Чего же, говорят, ждать от них, когда начнутся боевые дела, если при расквартировании войск они забыли указать квартиры целому стрелковому батальону!»

«Из армейских генералов знают одного только Хрулева, про него только и говорят…»

Странную фигуру представляет собою князь Меншиков (правнук светлейшего князя Ижорского). Кавалерист, моряк и дипломат, он обладал большим умом, обширными способностями. Но этот ум и эти способности пропали даром, их заглушило черствое себялюбие, ледяной скептицизм, какая-то бездушность, отсутствие какой бы то ни было привязанности к кому-либо и чему-либо. На примере Меншикова мы лишний раз видим бесплодность ума, даже блестящего, при отсутствии души — бессилие знания, не согретого верой.

Командиры корпусов были ниже посредственного. Меншиков писал Горчакову: «Очень жалею, любезный князь, что у вас под командой ученик Куруты Даненберг и генералы V корпуса, в котором еще не угас дух Литовского корпуса…» Прибыв с корпусом под Севастополь, генерал Даненберг до Инкерманской битвы так и не удосужился ознакомиться с местностью, где надлежало действовать его войскам.

Встретив Нахимова, он стал перед ним извиняться, что до сих пор не имел возможности нанести ему визит. «Помилуйте, ваше высокопревосходительство, — ответил Нахимов, — никак я этого не ожидал. Вы лучше сделали бы визит Сапун-горе-с». Даненберга никогда не видели на позициях, зато бездарный, но храбрый Реад был заколот в рукопашном бою. Большинство начальников дивизий и командиров бригад, проявив себя безусловно с хорошей стороны на бастионах и укреплениях, оказались совершенно несостоятельными в полевом бою.

У Паскевича на Дунае было до 140 000 войск. С половиной этих сил (принимая во внимание трудности довольствовать армию в Болгарии и необходимость обеспечить тыл от Австрии) можно было нанести ряд поражений Омеру, весной нигде не имевшему более 40 000, и, двинувшись за Балканы, заставить отступить не успевшую еще сосредоточиться союзную армию.

В июне отнюдь не было поздно: пойди Горчаков по взятии Силистрии к Варне, союзная армия (подточенная изнутри холерой) попала бы в критическое положение. Ее разгром вдвое сильнейшим противником был бы более чем вероятен — и Россия не знала бы тяжелой Крымской кампании и унизительного Парижского мира. Но для этого нужна была дипломатия, нужен был полководец. А ни дипломатов, ни полководцев у императора Николая Павловича не было…

Важнейшие даты жизни и деятельности адмирала П. С. Нахимова[156]

1802 г.

23 июня (5 июля по новому стилю). Родился в селе Волочек, Вяземского уезда, Смоленской губернии (ныне село Нахимовское, Андреевского района Смоленской области).

1813 г.

11 августа. Определен кандидатом на вакансию в Морской корпус.

1815 г.

14 июня. Прикомандирован для учебного плавания в качестве волонтера на бриге Морского корпуса «Симеон и Анна».

Июнь — июль. Находился в качестве волонтера в учебном плавании на бриге «Симеон и Анна».

24 июля. Определен в кадеты Морского корпуса.

Конец июля. Произведен в гардемарины.

1816 г.

На бриге «Симеон и Анна» находился в учебном плавании в Финском заливе.

1817 г.

13 мая — 17 сентября. Находился в учебном плавании на бриге «Феникс» в Балтийском море (Кронштадт — Роченсальм — Свеаборг — Рига — Стокгольм — Карлскрона — Копенгаген — Ревель — Кронштадт).

1818 г.

9 февраля. Произведен в унтер-офицеры.

Произведен в мичманы с назначением во 2-й флотский экипаж.

1818–1819 гг.

Служил во 2-м флотском экипаже на берегу.

1820 г.

23 мая — 15 октября. Плавал на тендере «Янус» в Финском заливе.

1821 г.

Переведен в 23-й флотский экипаж.

Совершил переход сухим путем из Кронштадта в Архангельск.

1822 г.

Совершил переход сухим путем из Архангельска в Петербург.

13 марта. Назначен на фрегат «Крейсер».

24 июня 1822 г. — 7 августа 1825 г. Находился в плавании вокруг света на фрегате «Крейсер».

1823 г.

22 марта. Произведен в лейтенанты.

20 ноября. Во время перехода фрегата «Крейсер» от Ситхи до Сан-Франциско с риском для жизни участвовал в поисках упавшего в море матроса.

1825 г.

1 сентября. За плавание на фрегате «Крейсер» награжден орденом Св. Владимира 4-й степени и двойным жалованьем. Служил в Кронштадте на берегу.

1826 г.

Назначен на строящийся в Архангельске 74-пушечный корабль «Азов».

28 июля — 5 октября. На корабле «Азов» совершил переход из Архангельска в Кронштадт.

5 октября. Переведен в 13-й флотский экипаж.

1827 г.

21 мая — 8 октября. На корабле «Азов» в составе эскадры под командованием Д. Н. Сенявина, а затем Л. П. Гейдена совершил переход Кронштадт — Портсмут — Наварин.

8 октября. Командуя батареей на корабле «Азов», участвовал в Наваринском сражении.

13—27 октября. На корабле «Азов» в составе эскадры сделал переход из Наварина на Мальту.

27 октября — 4 апреля 1828 г. Находился на корабле «Азов» в стоянке на Мальтийском рейде.

14 декабря. За отличие, проявленное в сражении при Наварине, произведен в капитан-лейтенанты.

16 декабря. Награжден «за отличную храбрость», проявленную в Наваринском бою, орденом Св. Георгия 4-й степени.

1828 г.

4 апреля — 27 июля. Плавал на корабле «Азов» в составе русской эскадры в Средиземном и Эгейском морях.

16 июня. Назначен командиром корвета «Наварин».

15 августа. Вступил в командование корветом «Наварин».

15 августа — февраль 1829 г. Руководил работами по вооружению и оснащению корвета «Наварин» на рейде Ла-Валетты.

5 сентября. Утвержден командиром корвета «Наварин».

1829 г.

Февраль — конец года. Командуя корветом «Наварин», плавал в составе русской эскадры, осуществлявшей блокаду Дарданелл.

1830 г.

17 января— 3 мая. Командуя корветом «Наварин», в составе эскадры под командой М. П. Лазарева совершил переход из Эгейского моря в Кронштадт.

Май — 18 сентября. Командуя корветом «Наварин», плавал в Финском заливе.

18 сентября. Переведен в 23-й флотский экипаж.

1831 г.

12 мая — 12 июля. Командовал корветом «Наварин», занимавшим на Кронштадтском рейде пост карантинной брандвахты.

12 июля—9 сентября. Командовал корветом «Наварин», плававшим от Кронштадта до Гогланда, а затем конвоировавшим торговые суда в Либаву.

31 декабря. Назначен командиром фрегата «Паллада» с переводом в 4-й флотский экипаж.

1832 г.

Январь 1832 г. — май 1833 г. Руководил постройкой и отделкой фрегата «Паллада».

1833 г.

24 июля — 11 октября. Командуя фрегатом «Паллада», находился в крейсерстве в Балтийском море.

17 августа. Командуя фрегатом «Паллада» в составе эскадры Ф. Ф. Беллинсгаузена, приказал дать сигнал «Флот идет к опасности», спасший эскадру от гибели.

1834 г.

24 января. Переведен в Черноморский флот с назначением командующим кораблем «Силистрия».

30 августа — 8 ноября. Произведен в капитаны 2-го ранга.

Назначен командиром 41-го флотского экипажа и корабля «Силистрия».

Ноябрь 1834 г. — декабрь 1836 г. Руководил постройкой, оснащением и вооружением корабля «Силистрия».

1836 г.

15 сентября—18 ноября. Командуя кораблем «Силистрия», совершил переход Николаев — Очаков — Севастополь.

1837 г.

24 мая — 26 сентября. Командуя кораблем «Силистрия», крейсировал в Черном море.

6 декабря. Произведен в капитаны 1-го ранга.

1838 г.

23 марта — 18 августа 1839 г. Находился в отпуске по болезни.

1840 г.

9 марта — 8 июля. Командуя кораблем «Силистрия», принимал участие в перевозке войск и их высадке на Кавказское побережье.

10—22 мая. При высадке десантов у Туапсе и Псезуапсе командовал левым флангом гребных судов, перевозивших десантные войска.

30 июля — 17 сентября. Командуя кораблем «Силистрия», руководил работами по установке в Новороссийской бухте мертвых якорей и находился в крейсерстве между Анапой и Новороссийском.

2 сентября. Командуя кораблем «Силистрия», содействовал уничтожению турецкого контрабандистского брига при долине Чусхаб.

1841 г.

1 мая — 19 августа. Командуя кораблем «Силистрия», плавал из Севастополя в Одессу и Новороссийский порт и руководил работами по переложению и исправлению мертвых якорей в Новороссийской бухте.

1842 г.

15 июля — 28 августа. Командуя кораблем «Силистрия», плавал по Черному морю «для практики и эволюции».

1843 г.

14 июня — 5 октября. Командуя кораблем «Силистрия», плавал по Черному морю, перевозя сухопутные войска из Одессы в Севастополь и обратно, а также в составе Практической эскадры.

1844 г.

2 июля — 28 июля. Командуя кораблем «Силистрия», руководил работами по установке новых бочек у мертвых якорей в Новороссийской бухте.

18 — 19 июля. Командуя кораблем «Силистрия», содействовал отражению нападения горцев на форт Головинский.

1845 г.

1 мая — 15 сентября. Командуя кораблем «Силистрия», находился в плавании по Черному морю.

13 сентября. «За отличие по службе» произведен в контр-адмиралы и назначен командиром 1-й бригады 4-й флотской дивизии.

1846 г.

8 марта — 20 августа. Имея свой флаг на фрегате «Кагул», командовал отрядом судов, крейсировавших у восточного побережья Черного моря для охраны его от проникновения иностранных агентов и борьбы с военной контрабандой.

1847 г.

3 мая — 3 июля. Имея свой флаг на корабле «Ягудиил», находился в плавании по Черному морю вторым флагманом Практической эскадры.

1848 г.

2 мая — 2 октября. Имея свой флаг на фрегате «Коварна», командовал отрядом судов, крейсировавших у восточных берегов Черного моря.

12 мая — 5 августа. Руководил работами по подъему тендера «Струя», затонувшего в Новороссийской бухте, и исправлению поврежденных там мертвых якорей.

1849 г.

17 февраля. Назначен младшим флагманом Второй практической эскадры.

8 июля — 28 августа. Имея свой флаг на корабле «Ягудиил», находился в плавании по Черному морю младшим флагманом практической эскадры.

1850 г.

6 мая — 23 ноября. Имея свой флаг на фрегате «Кагул», командовал отрядом судов, крейсировавших у восточного побережья Черного моря.

1851 г.

30 марта — 10 апреля. Имея свой флаг на корабле «Ягудиил», командовал отрядом из трех кораблей, осуществлявших перевозку сухопутных войск из Севастополя в Одессу.

4 мая — 23 июня. Имея свой флаг на корабле «Ягудиил», плавал вторым флагманом Первой практической эскадры Черноморского флота.

1852 г.

30 марта. Назначен командующим 5-й флотской дивизией.

4 июля — 25 октября. Имея свой флаг на корабле «Двенадцать апостолов», командовал эскадрой судов, дважды перевозившей сухопутные войска из Севастополя в Одессу, а затем плававшей в Черном море «для практики и эволюции».

2 октября. Произведен в вице-адмиралы с утверждением в должности начальника 5-й флотской дивизии.

1853 г.

Май—29 июня. Имея свой флаг на корабле «Двенадцать апостолов», командовал эскадрой судов, крейсировавшей у Херсонесского маяка.

17—24 сентября. Имея свой флаг на корабле «Великий князь Константин», командовал эскадрой судов, осуществившей перевозку из Севастополя на Кавказское побережье в район Анакрия — Сухуми войск 13-й пехотной дивизии (возвратился в Севастополь 2 октября).

7 октября. За успешное выполнение задания по перевозке войск 13-й пехотной дивизии на Кавказ награжден орденом Св. Владимира второй степени Большого креста.

11 октября. Имея свой флаг на корабле «Императрица Мария», вышел с эскадрой в море для крейсерства у Анатолийского побережья.

18 ноября. Имея свой флаг на корабле «Императрица Мария», командовал эскадрой из шести кораблей и двух фрегатов, уничтожившей турецкий флот в Синопской бухте.

22 ноября. Возвратился из Синопа в Севастополь.

28 ноября. За победу при Синопе награжден орденом Св. Георгия второй степени Большого креста.

5 декабря. Назначен командующим эскадрой судов, стоящих на рейде Севастопольской бухты и у входа в Южную бухту.

1854 г.

2 января. Подняв свой флаг на корабле «Двенадцать апостолов», вступил в командование судами, стоящими на рейде Севастопольской бухты.

7 сентября. Назначен в случае отсутствия В. А. Корнилова главноначальствующим над флотом и морскими батальонами.

21—23 сентября. Руководил формированием 20 морских батальонов из береговых и корабельных морских команд.

5 октября. Во время первой бомбардировки легко ранен в голову.

30 ноября. Принял на себя обязанности помощника начальника Севастопольского гарнизона (назначение утверждено А. С. Меншиковым только 1 февраля 1855 г.).

1855 г.

13 января. За заслуги во время обороны Севастополя награжден орденом Белого Орла.

1 февраля. Назначен помощником начальника Севастопольского гарнизона.

18 февраля. Назначен исполняющим должность командующего Севастопольским гарнизоном.

25 февраля. Назначен командиром Севастопольского порта и временным военным губернатором г. Севастополя.

15 марта. В связи с назначением командиром Севастопольского порта и временным военным губернатором г. Севастополя по личной просьбе освобожден от командования эскадрой (спустил свой флаг 16 марта).

27 марта. За отличие при обороне Севастополя произведен в адмиралы.

26 мая. Находясь на Камчатском люнете, во время штурма его французами контужен осколком бомбы в спину.

Май — начало июня. Руководил устройством через Южную бухту нового моста на бочках на Корабельную сторону, обеспечивавшего переброску подкреплений и подвоз боеприпасов на Малахов курган.

6 июня. Руководил отражением штурма Малахова кургана и других укреплений Корабельной стороны.

28 июня. Смертельно ранен в голову штуцерной пулей на Корниловском бастионе.

30 июня. Скончался.

1 июля. Похоронен в склепе строящегося в Севастополе морского собора Св. Владимира — рядом с М. П. Лазаревым, В. А. Корниловым и В. И. Истоминым.

Краткий терминологический словарь

А

Абордаж — способ ведения боя на море в эпоху гребного и парусного флота, состоявший в том, что суда вплотную сближались друг с другом и исход боя решался рукопашной схваткой.

Абордажная партия — часть команды корабля, выделявшаяся по боевому расписанию для абордажного боя.

Абордажное оружие — холодное и огнестрельное оружие, употреблявшееся при абордаже (пики, алебарды, топоры, сабли, палаши, пистолеты, ружья и т. п.).

Азимут — горизонтальный угол между меридианом наблюдателя и направлением на наблюдаемый предмет; азимут измеряется по компасу.

Аксиометр — прибор в рулевом устройстве, показывающий положение руля относительно диаметральной плоскости корабля.

Амбаркация — посадка войск на суда.

Анкерок — деревянный бочонок вместимостью от 16 до 50 литров, употребляемый для хранения питьевой воды.

Антретное расстояние — приближенное, глазомерное расстояние.

Армяк — ткань, из которой изготовлялись картузы (мешки для пороха).

Ахтер-люк — помещение в трюме судна, служащее для хранения провизии, перевозимой в бочках, а также люк позади грот-мачты для погрузки грузов.

Б

Бак — носовая часть верхней палубы корабля, идущая от форштевня до фок-мачты.

Бакштаг — 1) курс парусного судна относительно ветра, при котором направление ветра составляет с диаметральной плоскостью судна угол более 90° и менее 180°; 2) снасть стоячего такелажа, поддерживающая, совместно с вантами, мачты в диаметральной плоскости корабля.

Бакштов — толстый канат, выпускаемый с кормы стоящего на якоре корабля для крепления за него находящихся на воде гребных судов.

Баллер — 1) вертикальный барабан шпиля, насаженный на ось шпиля; 2) ось для вращения руля, скрепленная с пером (действующей частью) руля.

Бандило дульное — кольцеобразное утолщение на дульной части орудия.

Банка — 1) отдельно лежащая мель или неглубокий участок дна; 2) сиденье для гребцов на шлюпке; 3) место между двумя смежными бортовыми орудиями на парусных кораблях.

Банкет — насыпь у внутренней стороны бруствера, предназначенная для размещения стрелков, ведущих огонь поверх бруствера.

Банник — цилиндрическая щетка на длинном древке, служащая для чистки (банения) каналов стволов орудий.

Барбет — насыпная площадка за бруствером укрепления для установки артиллерийского орудия; выступ на борту корабля для установки орудий.

Баркас — большая (14—22-весельная) шлюпка.

Бейдевинд — курс парусного судна относительно ветра, при котором его диаметральная плоскость составляет с направлением ветра угол менее 90°.

Бензель — перевязка двух тросов тонким тросом или линем.

Бизань — 1) задняя мачта на парусном судне, имеющем три мачты и более; 2) косой парус, ставящийся сзади этой мачты на гафеле.

Бизань-ванты — ванты, поддерживающие бизань-мачту.

Бизань-руслень — руслень, служащий для отвода бизань-вант.

Бизань-шкот — снасть, которой растягиваются нижние углы бизани.

Бимс, бимсы — поперечные связи набора корабля, которые поддерживают палубы и находящиеся на них грузы и придают кораблю поперечную прочность.

Битенг — одиночная или парная тумба, деревянная или металлическая, укрепленная на баке судна; служит для уменьшения скорости движения якорного каната при отдаче якоря, а также для штормового крепления якорного каната и носового буксирного троса.

Блокшив, блокшиф — старое, разоруженное судно, приспособленное для жилья или под складское помещение.

Боканцы, шлюп-боканцы — деревянные или металлические брусья, выдающиеся за борт для подвешивания гребных судов.

Бомбические (бомбовые) пушки — гладкоствольные, заряжавшиеся с дула орудия для настильной стрельбы по корабельным бортам разрывными снарядами (бомбами) большого веса, на небольшие расстояния; попадания бомб при этом вызывали весьма разрушительное действие.

Бом-брамсель — парус, подымаемый на бом-брам-стеньге над брамселем.

Бом-брамсельный ветер — ветер такой силы, когда кораблю предоставляется возможность без вреда для рангоута нести все свои паруса, включая и бом-брамсели.

Бом-брам-стаксель — парус, ставящийся над брам-стакселем.

Бом-брам-стаксель-фал — снасть, служащая для подъема и спуска бом-брам-стакселя.

Бом-брам-стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением вверх брам-стеньги.

Бом-кливер — самый передний косой парус; ходит по лееру, идущему от бом-брам-стеньги на нок бом-утлегаря.

Бом-кливер-фал — снасть, служащая для подъема и спуска бом-кливера.

Бом-утлегарь — наклонное рангоутное дерево, служащее продолжением вперед утлегаря.

Бон — плавучее заграждение, устраивавшееся из соединенных между собой цепями или тросами бревен или плотов для воспрепятствования свободному проходу в гавань.

Бора — сильный северо-восточный ветер, дующий с побережья и достигающий иногда силы урагана.

Борг — снасть, на которой висит нижний рей.

Боргстроп — род кольца, являющегося составной частью борга; охватывает топ мачты.

Бот — небольшое парусное одномачтовое судно.

Бочка — поплавок, поддерживающий цепь, идущую от якоря большого веса, лежащего на грунте. Служит в гаванях и на рейдах для обеспечения надежности стоянки судов.

Брам-гордень — снасть, с помощью которой поднимается и спускается брам-стеньга.

Брам-рей, брам-рея — третий снизу рей.

Брамсель — прямой парус, поднимаемый на брам-стеньге над марселем.

Брамсельный ветер — ветер такой силы, когда представляется возможным нести брамсели без вреда для рангоута (до 6 баллов включительно).

Брам-стаксель — треугольный косой парус, поднимаемый на брам-стеньге.

Брам-стаксель-фал — снасть, служащая для подъема и спуска брам-стакселя.

Брам-стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением стеньги и идущее вверх от нее.

Брандвахта — судно, поставленное на рейде в гавани для наблюдения за входящими и выходящими судами.

Брандер — судно, наполненное взрывчатыми или горючими веществами; применялись для поджога неприятельских судов.

Брандскугель — зажигательный снаряд, представлявший собой пустотелое ядро с отверстиями, начиненное зажигательным составом.

Брандспойт, брандсбойт — ручная переносная помпа.

Брасы — снасти бегучего такелажа, привязанные к нокам реев, с помощью которых реи поворачивают в горизонтальном направлении.

Брасопить рей — ворочать рей в горизонтальном направлении при помощи брасов.

Брашпиль — машина для подъема якорей, имеющая горизонтальный вал.

Бриг — быстроходное двухмачтовое военное судно с прямыми парусами, но имеющее гафель на гроте. Предназначалось для разведывательной и посыльной службы. Имело открытую батарею из 16–28 пушек.

Бридель — цепь, коренным концом присоединенная к мертвому якорю, а ходовым концом прикрепленная к бочке.

Брот-камера, брод-камера — помещение на корабле для хранения сухарей, муки и другой сухой провизии.

Брюк, брюки — толстый трос, который своей серединой проходит через винград орудия, а концами прикрепляется к борту; удерживает орудие при откате.

Бугель — кольцевая оковка мачт и рей для их укрепления или для связи их составных частей.

Буек — поплавок, служащий или для спасения тонущего, или же для указания какого-либо места на поверхности воды.

Буйреп — растительный или металлический трос, которым прикрепляется деревянный или металлический поплавок (буек), указывающий местонахождение якоря.

Булинь — снасть у нижних парусов (фока и грота) и у марселей.

Бушприт — горизонтальное или наклонное рангоутное дерево, выдающееся с носа судна; служит для вынесения вперед носовых парусов с целью улучшения маневренных качеств судна.

В

Ванты — снасти стоячего такелажа, которыми укрепляются мачты, стеньги и брам-стеньги с бортов.

Ватервейс — деревянный брус, окаймляющий деревянный настил верхней палубы и уложенный вдоль верхней кромки бортовой обшивки корпуса корабля на некотором расстоянии от нее.

Ватерлиния (грузовая) — линия, по которую судно углубляется в воде при полной его нагрузке.

Верп — вспомогательный якорь на корабле. Употребляется при снятии судна с мели, перетягивании его с места на место, закидывании кормы и т. д. Заво-зится обычно на шлюпке.

Веха — вертикально установленный шест на поплавке, к которому прикреплен трос или тонкая цепь с грузом. Служит для предупреждения мореплавателей об опасности. Ставится у мелей, рифов, подводных камней и т. п. и указывает, с какой стороны нужно обходить подводную опасность.

Винград — выступ на конце казенной части орудий, заряжаемых с дула. В отверстие винграда (винградное ухо) продевался брюк.

Виндзейль — длинный парусиновый рукав со вставленными внутрь обручами; служил для вентиляции внутренних помещений судна.

Винтрипель — см. Интрепель.

Вооружить корабль — подготовить корабль к плаванию, т. е. установить и укрепить рангоут, оснастить его, принять грузы и т. д.

Вспышник — фонарь особого устройства для производства ночных сигналов посредством вспышек.

Встропливать блоки — ввязывать блоки в стропы.

Выстрел — длинное рангоутное дерево, укрепленное концом снаружи борта против фок-мачты. Служит для постановки унтер-лиселей, а когда корабль на якоре, на выстрел ставят шлюпки.

Г

Гак — железный или стальной крюк.

Галерея — 1) балкон вокруг кормы судна; 2) бортовые коридоры, служащие для осмотра целости бортов.

Галс — 1) курс судна относительно ветра; 2) снасть, удерживающая на должном месте нижний наветренный угол паруса.

Ганшпуг, гандшпуг — деревянный или железный рычаг для поворачивания орудийного станка и для повышения и понижения орудия.

Гафель — рангоутное дерево, висящее на мачте под углом. К гафелю пришнуровывается верхняя кромка косого паруса.

Гвардион — таможенный охранник.

Гик — горизонтальное рангоутное дерево, упирающееся передним концом в мачту и вращающееся вокруг нее. По гику растягивается нижняя шкаторина триселя или бизани.

Гика-шхот, гика-шкот — снасть бегучего такелажа гика.

Гичка — легкая быстроходная шлюпка.

Гон-дек — нижняя палуба.

Горжа — тыльная часть укрепления или обращенный к тылу выход из укрепления.

Грот — прямой парус, самый нижний на грот-мачте.

Грот косой — косой четырехугольный парус, ставящийся на грот-мачте.

Грот-брам-стеньга — брам-стеньга на грот-мачте.

Грот-брасы, грота-брасы — брасы у грота-рея.

Грот-ванты — ванты, поддерживающие грот-мачту.

Грот-марса-брасы — брасы у грот-марса-рея.

Грот-марса-булинь — булинь у грот-марселя.

Грот-марса-рей — второй снизу рей на грот-мачте.

Грот-марсель — второй снизу парус на грот-мачте.

Грот-мачта — вторая мачта от носа судна.

Грота-рей — нижний рей на грот-мачте.

Грот-руслень — руслень против грот-мачты.

Грот-трисель — косой четырехугольный парус, ставящийся на грот-мачте.

Гюйс — флаг, поднимаемый на носу военных кораблей.

Д

Даглист — левый становой якорь.

Дебаркация — высадка войск с судов на берег.

Дейдвуд — 1) кормовая оконечность судна в подводной его части, в которой устраиваются выходы гребных валов наружу; 2) узкое пространство в носовой и кормовой оконечности судна, забранное досками.

Дек — палуба на парусных судах, чаще всего та из палуб, где устанавливалась артиллерия. Кроме того, деком называлось пространство между двумя палубами, где размещалось жилье личного состава.

Дип-лот — лот для измерения больших глубин.

Диферент — угол продольного наклонения судна, вызывающий разность в осадке носа и кормы.

Драйреп-блоки — одношкивные блоки, привязываемые к марса-рею. Через них проходит драйреп — снасть для подъема марса-рея.

Древгаглы — артиллерийский снаряд, состоящий из чугунных шариков, уложенных в мешок или железный цилиндр.

Дрейф — угол отклонения пути корабля от истинного курса под влиянием ветра; снос корабля в сторону при стоянке на якоре; лечь в дрейф — значит расположить паруса таким образом, чтобы от действия ветра на одни из них судно шло вперед, а от действия его на другие — назад, т. е. держалось почти на месте.

Дрек — небольшой якорь, употребляемый на шлюпках.

Дректов — трос, привязываемый к дреку.

Е

Единорог — корабельное орудие, род длинной гаубицы, имевшее калибр 19,6—15,2 см и длину канала ствола в 14,2 калибра; из единорогов стреляли бомбами и брандскугелями.

З

Задраивать, задраить — закрыть плотно, наглухо с помощью специальных приспособлений (задраек).

Замечательный, или замещающий, флаг — флаг, поднимаемый вместо уже использованного в данном сигнале флага.

И

Интрепель, винтрипель — абордажное оружие, род топора с обухом в виде четырехгранного заостренного зуба, несколько загнутого назад.

Интрюм — то же, что трюм.

К

Кабельтов — 1) морская единица длины, равная 185,2 м (0,1 морской мили); 2) трос толщиной от 6 до 13 дюймов.

Карронада — самая легкая и короткая чугунная пушка большого калибра (до 15, 1 см), стрелявшая небольшим зарядом на близкие дистанции.

Картуз — мешочек цилиндрической формы, сшитый из легкосгораемого материала, в котором помещается заряд пороха; применяется в орудиях (картузных), где заряд не имеет гильзы.

Кат-лопарный каток — деревянный или металлический каток, свободно вращающийся на оси, служащий для направления троса, в данном случае кат-лопаря — ходового конца талей, поднимающих якорь из воды.

Квадрант — 1) инструмент для измерения высот солнца; 2) артиллерийский прибор для измерения углов с градусной шкалой.

Квартер-дек — см. Шканцы.

Кетенс-помпа — самая мощная помпа на судне, приводившаяся в действие цепной передачей; устанавливалась позади грот-мачты.

Килектор — судно, приспособленное для подъема якорей, бочек, тяжелых предметов со дна и тому подобных работ.

Кильватер — струя, остающаяся за кормой идущего судна; идти в кильватер, кильватерной колонной — идти в струе впереди идущего судна.

Клетневать, клетневание — особый вид такелажных работ, заключающийся в том, что выровненный и насмоленный трос обкладывается кусками старой парусины (клетневиной), а сверху обматывается клетнем (шкимушгар, тонкий линь или проволока). Этим самым трос предохраняется от перетирания при трении.

Кливер — косой треугольный парус, который ставится впереди фок-мачты.

Кливер-шкот — снасть, которой вытягивают назад шкотовый угол кливера.

Клинья пушечные — клинья, с помощью которых поднимали и опускали орудия при наводке.

Клоц — часть банника — деревянная цилиндрическая или конусообразная колодка, на которую насаживается щетина.

Клюз — отверстие круглой или продолговатой формы в борту, служащее для пропуска канатов и якорных цепей.

Кнехты — короткие парные стойки со шкивами, оканчивающиеся сверху головками для крепления снастей, проведенных через шкивы; устанавливались в местах крепления снастей.

Книпель — артиллерийский снаряд, состоящий из двух цилиндров или ядер, насаженных на концах железного четырехгранного стержня; применялся для разрушения рангоута и снастей.

Кница — деревянная или металлическая пластина, служащая для соединения отдельных частей набора корабля.

Кноп — узел в виде утолщения на конце троса.

Кожух — наделка у борта колесного парохода над колесом, имеющая сбоку вид полукруга.

Кожуховые огни — отличительные огни на колесном пароходе, помещающиеся на кожухах.

Кокор — цилиндрический футляр, в котором заряды подаются из крюйт-камеры к орудиям.

Конвой — отряд торговых судов, следующий под охраной военных кораблей.

Конгревовы ракеты — боевые ракеты изобретения Вильяма Конгрева (1805 г.); имели калибр от 1 1/2 до 4 дюймов.

Конгревовы цели — прицелы морских орудий конструкции Конгрева.

Конец — снасть небольшой длины.

Констапельская — кормовая каюта в нижней палубе, называемая так потому, что в ней хранились артиллерийские принадлежности, находившиеся в ведении младшего артиллерийского офицера — констапеля.

Контра-бизань — парус, подобный бизани, но больше его размерами.

Корабль, линейный корабль, линкор — наиболее крупное военное судно парусного флота, трехмачтовое, двух— или трехпалубное; корабль имел от 64 до 135 пушек и до 800 человек команды. При столкновении с неприятелем действовал в боевой линии (строй кильватерной колонны), откуда и получил название «линейный».

Корвет — трехмачтовое военное парусное судно с открытой батарейной палубой с 20–30 пушками. Предназначалось для разведки и посыльной службы.

Коуш — металлическое кольцо, ввязанное в трос и имеющее плоские загнутые края.

Кофель-нагель — деревянный или металлический стержень, на который завертывают снасти.

Кочерма — одномачтовое турецкое судно длиной до 65 футов, употреблявшееся для прибрежиого плавания.

Крамбол — толстый, короткий брус, выходящий за борт и имеющий на внешнем конце шкив для катталей, которыми якорь при его подъеме подтягивается на высоту палубы.

Кранцы — 1) треугольные рамки или канатные кольца на палубах между пушками, в которые укладывались ядра, чтобы они не катались по палубе; 2) тросовые обрубки, деревянные вальки или парусиновые круглые мешки, набитые и оплетенные пеньковыми прядями; вывешиваются за борт и служат для смягчения ударов во время подхода к другому судну или пристани и для защиты борта от ударов и трения.

Краспица — поперечный брус, входящий в основу марса и салинга.

Крюйсель — второй снизу прямой парус на бизань-мачте.

Крюйс-пеленг, крюйс-пеленга — способ определения места при невозможности определить сразу расстояние до предмета; в этом случае берут два пеленга одного и того же предмета через некоторый промежуток времени и, учтя линейное перемещение корабля за время между пеленгами по лагу, графическим построением получают место корабля на карте.

Крюйт-камера — помещение на корабле для хранения взрывчатых веществ.

Крюйт-камерные фонари — фонари, зажигавшиеся в особых отделениях при крюйт-камерах и служившие для их освещения.

Л

Лаг — 1) мореходный инструмент, предназначенный для измерения скорости судна; 2) борт судна, артиллерия одного борта корабля.

Лагун — металлический резервуар (бак) с кранами, устанавливаемый в жилых и служебных помещениях на военном корабле для хранения питьевой воды.

Ласт — мера вместимости судна, равная 2 регистровым тоннам или 5,66 м3.

Ластовые экипажи — экипажи, в ведении которых находились мелкие портовые плавучие средства; офицеры ластовых экипажей имели чины не морские, а сухопутные.

Лац-борт, лац-порт — грузовой порт; герметически закрывающаяся дверь в борту, открываемая по мере надобности.

Леер — туго натянутая веревка, у которой оба конца закреплены; применяется для предохранения от падения людей за борт, постановки косых парусов, просушки белья и коек и для других целей.

Лекало — шаблон, по которому изготовляется та или иная часть судна.

Линек — короткая веревка, с палец толщиной, с узлом на конце; служил для наказания матросов.

Линь — всякий тонкий пеньковый трос.

Лисель — парус, ставящийся сбоку прямого паруса, в помощь ему при попутных ветрах.

Лисель-спирты — тонкие рангоутные деревья на реях, служащие для постановки лиселей.

Ложемент — небольшой орудийный или стрелковый окоп.

Лопарь — ходовой или внешний конец у всякой снасти.

Лот — прибор для измерения глубин и определения характера грунта.

Лоция — описание моря; руководство для плавания по нему.

Льяло — особое место или ящик, установленный в средней части судна, куда стекала по желобам вода, набиравшаяся в судно.

Люгер — небольшое трехмачтовое военное парусное судно, вооруженное 10–16 пушками малого калибра; использовался для посыльной службы.

Люнет — открытое полевое укрепление.

Лядунка — медная коробка, в которой у комендора хранился запас зажигательных трубок.

М

Магазин — склад в порту для хранения корабельного имущества.

Магерман — другое название фор-марса-булиня — снасти у фор-марселя.

Марс — площадка на верху мачты; служит для разных работ по управлению парусами и для наблюдения.

Марса-гитовы — одна из снастей бегучего такелажа, с помощью которой убирают марсели.

Марса-рей — рей, к которому привязывается марсель; второй снизу рей на мачте.

Марса-фал — снасть, ввязанная за середину марса-рея и служащая для его подъема.

Марсель — второй снизу парус на мачте, ставящийся между марса-реем и нижним реем.

Марсовые огни — отличительные огни на марсе.

Мартин-гик— дерево, подвешенное вертикально под внешним ноком бушприта.

Мартин-штаг — штаг, идущий от нока мартин-гика к ноку утлегаря.

Мат — ковер из пеньки.

Мателот — соседний в строю корабль.

Мерлон — толща бруствера между двумя соседними амбразурами.

Мертвый якорь — якорь или груз большого веса, положенный на грунт и имеющий поплавок или бочку, за которую привязываются (становятся на бочку) суда.

Мидель-дек — средняя палуба корабля, где размещалась главная артиллерия.

Мортира — очень короткое орудие большого калибра, предназначенное для навесной стрельбы.

Мортонов эллинг (слипинг-док) — сооружение для подъема судов на берег.

Н

Найтов — соединение с помощью троса двух или нескольких рангоутных деревьев, двух толстых тросов и др.; трос, которым крепятся различные предметы на корабле.

Нактоуз — деревянный шкафчик, на котором устанавливается компас на судне.

Нок — оконечность всякого горизонтального или наклонного рангоутного дерева.

Нок-бензель — бензель, которым привязывается парус к ноку.

О

Обрасопить — повернуть реи с помощью брасов.

Обрез — большой, эллипсовидной формы деревянный или металлический таз с прямыми бортами.

Обсервация — наблюдение за береговыми предметами или небесными светилами, на основе чего определяют графически на карте или путем вычислений местонахождение судна.

Обух, обушек — болт, у которого вместо головки сделано кольцо или специальная поковка с проушиной в верхней своей части.

Оверштаг — поворот судна, при котором оно пересекает линию ветра носом против ветра.

Опер-дек — верхняя батарейная палуба.

Ордер, ордер похода — походный или боевой порядок флота, эскадры, отряда.

Очко — небольшое кольцо, петля в конце снасти или стропа.

П

Пальник — железные щипцы с деревянным штоком; ими держали фитиль, которым воспламенялся порох, насыпанный в запал пушки, при производстве выстрела.

Пароходо-фрегат — фрегат, имеющий вместе с нормальным парусным вооружением паровой двигатель.

Пеленг — 1) направление на какой-либо предмет от наблюдателя; 2) угол, заключенный между северной частью магнитного меридиана и направлением на предмет.

Пель-компас — компас для измерения углов, для чего имел мишени, установленные в диаметралььой плоскости котелка; сам компас устанавливался на штативе.

Перлинь — трос толщиной от 4 до 6 дюймов.

Пиллерс — вертикальная стойка, подставка, поддерживающая бимс.

Платан — плетеный мат, употребляемый для обертывания частей рангоута, стоячего такелажа и для предохранения их от трения.

Плашкоут — см. Флашхоут.

Плехт — правый становой якорь больших размеров.

Погонное орудие — орудие, стрелявшее прямо по носу корабля.

Подушка — поперечный брус для связывания между собой станин деревянного пушечного станка.

Полукартаул — полупудовый (калибра 15,2 см) единорог.

Полупортики — ставни в борту корабля, служащие для закрывания пушечных портов, окон или амбразур.

Порты — отверстия в борту судна; в зависимости от назначения бывают пушечные, грузовые и осушительные.

Прибойник — древко с утолщением на конце, служит для досылки снаряда и заряда в орудие.

Протравник — железная заостренная шпилька, служащая для прочистки запального отверстия и прокалывания заряда, досланного до места.

Путинь-ванты, путенс-ванты — тросовые связи между боковыми кромками марса и мачтой; служат для того, чтобы марс не выгибался кверху.

Пушко-карронада — корабельное орудие с длиной ствола, средней между пушкой и карронадой.

Пыжевник, пыжовник — специальное приспособление (железная спираль с заостренными концами, закрепленная на древке), служившее для вынимания из орудия после выстрела остатков пыжей и картузов.

Пяртнерс — отверстие в палубе, через которое пропускается нижний конец мачты.

Р

Равендук — сорт парусины, из которой шьются некоторые паруса (брамсели, ундер-лисели и др.).

Рангоут — круглые деревянные части вооружения судов, предназначенные для постановки и растягивания парусов (мачты, стеньги, реи и т. д.).

Рей, рея — рангоутное дерево, подвешенное за середину к мачте или стеньге и служащее для прикрепления паруса, а также для поднятия сигналов.

Рейдерсы, ридерсы — железные полосы, накладываемые поверх внутренней обшивки или поверх шпангоутов деревянного судна под углом и служащие для скрепления остова судна.

Репетовать — повторить сигнал, приказание, команду.

Ретирадный порт — кормовой порт для ретирадного (кормового) орудия.

Риф — поперечный ряд продетых сквозь парус завязок, посредством которых можно уменьшить его площадь; этих завязок бывает на каждом парусе до четырех.

Рифленный, зарифленный парус — парус, площадь которого уменьшена с помощью рифов.

Риф-марсельный ветер — настолько крепкий ветер, что нельзя нести незарифленных марселей.

Риф-тали — тали, которыми притягиваются к марса-рею боковые шкаторины марселя, когда у него берется риф.

Ростры — помост над верхней палубой, образуемый собранными вместе запасными рангоутными деревьями, обвязанными и покрытыми матами; в середине ростр оставлялось место для баркаса и других шлюпок.

Роульс — чугунный или выточенный из твердого дерева каток, свободно вращающийся на оси.

Румб — всякое направление по компасу. За основное направление принимается северное, отсчет от него ведется в градусах от 0 до 360° по часовой стрелке. Весь горизонт делится на 32 румба, имеющие специальное название; главных — 8 (N, NО, О, SO, S, SW, W, NW).

Румпель — рычаг, насаженный на голову руля для поворачивания его.

Рундук — 1) деревянное прикрытие над головой руля; 2) закрытые нары, ящик или ларь для хранения личных вещей матросов.

Руслень — площадка по бортам снаружи судна на уровне верхней палубы, служащая для отвода вант и их крепления.

Рым — металлическое кольцо, продетое в обух; рымы вбиваются в различных местах судна для крепления за них снастей.

С

Салинг — площадка, устанавливаемая на топе стеньги.

Секстан, секстант — морской угломерный инструмент, служащий для измерения высот небесных светил и углов между видимыми с корабля земными предметами.

Скула — изгиб, выпуклость на корпусе судна, где борт, закругляясь, переходит в носовую заостренную часть.

Слабина — обвислость, провисание, излишек нетуго натянутой снасти.

Спасительный, спасательный буй — средство для спасения человека, оказавшегося за бортом. Состоит из двух поплавков, соединенных деревянной поперечиной; спасательный буй снабжен флажком, а в ночное время фальшфейером.

Спиркетенс — пояс внутренней обшивки судна между ватер-вейсом и нижними косяками портов.

Сплеснивать — срастить два троса, соединить их без узла, взаимно переплетая концы прядей.

Стаксель — косой парус треугольной формы.

Станины — главные части орудийного станка, служащие для поддержки орудия, которое лежит на них своими цапфами.

Стапель — прибрежное сооружение, на котором строятся суда.

Старнпост — передняя часть ахтерштевня, через которую проходит гребной вал.

Стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением мачты и идущее вверх от нее.

Степс — гнездо, в которое вставляется мачта.

Стренг, стренд, стрендь — веревки, тросы, из которых скручиваются тросы кабельной работы.

Строп — простейшее приспособление для погрузки различных грузов, представляющее собой тросовое кольцо.

Стропка — 1) небольшой тонкий конец, имеющий на одном из своих концов очко, а на другом деревянный брусок или завертку; применяется для подвешивания снастей; 2) небольшой тонкий конец, сплетенный в кольцо.

Т

Такелаж — все снасти на судне, служащие для укрепления рангоута (стоячий такелаж) и для управления им и парусами (бегучий такелаж).

Тали — грузоподъемное приспособление, состоящее из двух блоков (подвижного и неподвижного), соединенных между собой тросом, один конец которого укреплен неподвижно у одного из блоков, а за другой тянут при подъеме груза.

Тендер — небольшое одномачтовое парусное военное судно типа катера, вооруженное 10–12 пушками малого калибра, имеющее далеко выдающийся вперед горизонтальный бушприт. Применялся для посылочной и разведывательной службы.

Томбуй — металлический или деревянный поплавок, служащий для указания места положенного (отданного) якоря.

Топ — верхний конец всякого вертикального рангоутного дерева.

Траверз — направление, перпендикулярное к курсу судна или к его диаметральной плоскости.

Траверс, траверз — земляная насыпь и т. п., защищающая с флангов или с тыла от огня противника.

Трисель — косой четырехугольный парус, ставящийся на мачте.

Трисель-мачта — тонкое древко (мачта), установленное сзади нижней части мачты, по которой ходит при помощи скользящих колец (сегарсов) стоячая шкаторина триселя, при его подъеме или спуске.

Туры — цилиндрической формы корзины без дна, наполняемые землей; употреб-лялись при различных военно-инженерных работах.

У

Унтер-лисель — парус, ставящийся сбоку фока.

Утлегарь — рангоутное дерево, служащее продолжением бушприта.

Ф

Фал — снасть, служащая для подъема некоторых рангоутных деревьев, парусов, флагов и пр.

Фальконет — корабельная пушка самого малого калибра (одно— и трехфунтовая). Такие пушки устанавливались на верхней палубе или в надстройках для действий при абордажном бое; состояли также на вооружении гребных судов.

Фальш-киль, фалш-киль — доски или брусья, прибиваемые снизу к килю и служащие для предохранения киля от повреждений при ударах о грунт.

Фальшфейер, фалшфеер — тонкая бумажная гильза, наполненная пиротехническим составом, горящим ярким пламенем. Служит для подачи сигналов ночью.

Фас — прямолинейный участок крепостной ограды или полевого укрепления с определенным направлением огня.

Фашина — перевязанный пучок хвороста цилиндрической формы, применявшийся при саперных земляных работах, а также для устройства проходов через крепостные рвы при штурме.

Фелюга — небольшое парусное судно, предназначенное для прибрежного плавания.

Фертоинг — стоянка на двух якорях, положенных таким образом, что нос судна при всех переменах ветра остается между якорями.

Флагшток — 1) древко, установленное на оконечности кормы для поднятия кормового флага; 2) верхний конец бом-брам-стеньги.

Флашхоут, плашкоут — плоскодонное судно, служащее для выгрузки с больших судов балласта и грузов и их перевозки по мелководью.

Фок — самый нижний парус на передней мачте (фок-мачте) судна.

Фока-булинь — снасть, которой оттягивают вперед наветренную боковую шкаторину фока, чтобы удержать в ней ветер, когда судно идет в бейдевинд.

Фока-галс — галс у фока.

Фока-галс-боканцы — деревянные или железные брусья на скулах судна; служат для тяги фока-галсов через блоки, укрепленные на их концах.

Фока-рей — нижний рей на фок-мачте.

Фок-бом-брам-рей — четвертый снизу рей на фок-мачте.

Фок-мачта — передняя мачта на судне.

Фор-бом-брамсель — прямой парус, поднимаемый на бом-брам-стеньге фок-мачты.

Фор-брам-стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением фор-стеньги.

Фордевинд — ветер, по направлению совпадающий с курсом судна, или, иначе говоря, ветер, дующий прямо в корму.

Фор-марса-бык-гордень — снасть бегучего такелажа, привязанная за середину нижней шкаторины фор-марселя; служит для подтягивания середины паруса к рею.

Фор-марса-рей — второй снизу рей на фок-мачте.

Фор-марсель — парус, ставящийся между фока-реем и фор-марса-реем.

Фор-руслень — руслень против фок-мачты.

Форсированная помпа — помпа двойного действия: всасывающая и давящая.

Форсированные паруса, иметь форсированные паруса — иметь их больше, чем следует при данной силе ветра.

Фор-стеньга — стеньга на фок— мачте.

Форштат, форштадт — предместье города.

Форштевень — брус (или специальная конструкция), являющийся продолжением киля и составляющий переднюю оконечность судна.

Фрегат — трехмачтовое парусное военное судно, второе по величине после линейного корабля, но превосходящее последний по скорости; имело в двух батарейных палубах (открытой и закрытой) до 60 орудий. Фрегаты предназначались для крейсерской и разведывательной службы, конвоирования своих транспортов; принимали также участие в бою линейных сил.

Ц

Цейхвахтер — офицер морской артиллерии, несший ответственность за состояние орудий, орудийных станков, снарядов, оружия и всех вообще артиллерийских принадлежностей и материалов.

Ч

Чектырма, чикерма — турецкое легкое одно— или двухмачтовое судно, грузоподъемностью до 50 тонн; в военное время имело до четырех легких пушек и использовалось при эскадре как посыльное судно.

Чиксы — толстые доски, прибиваемые к мачте ниже топа для поддержания марса.

Ш

Шандал — большой подсвечник.

Шек — надводная часть передней грани форштевня.

Шкалы — доски или рейки, накладываемые на сломанные рангоутные деревья для скрепления их с помощью бугелей или найтовов.

Шканцы, шханцы (квартер-дек) — самый верхний помост или палуба в кормовой части, где обыкновенно находились вахтенные офицеры, устанавливались компасы и откуда производилось управление кораблем.

Шкаторина — край, кромка паруса, обшитая мягким тросом.

Шкафут — доски, идущие по бортам от бака до шканцев и соединяющие эти части корабля.

Шквал — внезапно налетающий ветер большей или меньшей силы, продолжающийся короткое время.

Шкентель — короткий конец троса, имеющий в одном из своих концов коуш или блок.

Шкентросы — тросы, на которых подвешивается матросская койка.

Шкимушгар — лини из пеньки низшего сорта, употребляемые для грубых работ.

Шкот — снасть, которой растягиваются нижние углы парусов.

Шкун-помпа, шхун-помпа — небольшая ручная помпа.

Шлюп — трехмачтовое парусное военное судно с открытой батарейной палубой, вооруженное 16–28 орудиями. Использовалось для дальних научных экспедиций и кругосветных плаваний.

Шлюпбалки — деревянные или металлические изогнутые в верхней части брусья по бортам судна, служащие для подъема и спуска гребных судов.

Шлюп-боканцы — см. Боканцы.

Шпангоут — поперечное ребро корпуса, остова судна, придающее последнему поперечную прочность.

Шпигат — сквозное отверстие в борту или в палубной настилке судна для снастей или для удаления воды с палубы.

Штаг — снасть стоячего такелажа, идущая от верхней части мачты или стеньги к носу корабля и удерживающая мачту от падения в сторону кормы.

Штевни — особо прочные части корпуса судна, которыми оно заканчивается в носу и корме (форштевень и ахтерштевень).

Штурвал — механическое устройство для поворота руля.

Штуртрос — трос, проходящий через ряд неподвижных блоков от штурвала к румпелю. Передает усилия от штурвала к румпелю и через него к рулю.

Штык-болт — тонкая снасть, которой подтягивают боковые шкаторины парусов, когда у них берут рифы.

Шханцы — см. Шканцы.

Шхуна, шкуна — парусное судно, имеющее две или три наклоненные назад мачты с косыми парусами.

Э

Эволюция — маневр, который произведен находящимися в строю кораблями для перестроения в различные строи, перемены направления движения и пр.

Эзельгофт — деревянный или железный брусок с двумя отверстиями — четырехугольным и круглым; служит для соединения рангоутных деревьев: четырехугольным отверстием надевается на нок или топ основного рангоутного дерева, а в круглое проходит добавочное рангоутное дерево.

Экзерциция — учение.

Ю

Ют — кормовая часть верхней палубы, позади бизань-мачты.

Я

Ял — небольшая короткая и широкая шлюпка, 2—8-весельная.

Примечания

1

Дата выдачи документа.

2

В родословной книге Нахимовых, помещенной в «Русской родословной книге» (т. II, изд. «Русской старины», СПб., 1876), мать П. С. Нахимова названа Феодосиею Васильевной.

3

Дата поступления прошения в Морской кадетский корпус.

4

У Павла Степановича Нахимова было четыре брата — Платон, Николай, Иван и Сергей, а также сестра Анна. Все братья учились в Морском кадетском корпусе и служили во флоте. Анна была замужем за помещиком Василием Гавриловичем Воеводским.

5

Так в документе.

6

Так в документе. Писарь, сочинявший прошение для братьев Нахимовых, употребил в конце прошения трафаретную формулировку, сохранив обращение в единственном числе.

7

Братья Нахимовы, находившиеся в учебном плавании на бриге «Симеон и Анна» в июне — июле 1815 г. в качестве волонтеров (добровольцев), не были еще зачислены в списки кадетов корпуса. На основании приведенного здесь рапорта и списка выпускников-гардемаринов в 1818 г. можно полагать, что они были определены в кадеты 24 июля 1815 г. Точная дата производства в гардемарины не установлена.

8

В 1815 г. Министерство военных морских сил было переименовано в Морское министерство.

9

В числе 12 гардемаринов, направленных на бриг «Феникс», был и П. С. Нахимов.

10

Список не публикуется.

11

Далее следует еще 14 подписей.

12

Всего в документе перечислено 109 выпускников корпуса.

13

Далее следует еще 15 подписей.

14

Выпущенный во флот мичманом П. С. Нахимов был назначен во 2-й флотский экипаж.

15

Документ не обнаружен.

16

Устаревшее название Северного моря.

17

Командир шлюпа «Ладога» А. П. Лазарев, брат М. П. Лазарева.

18

Дервент (Деруэнт) — порт, расположенный в устье реки Дервент, впадающей в залив Стром в юго-восточной части острова Тасмания.

19

Земля Вандимена (Ван Димена) — устаревшее название острова Тасмания.

20

Арон Арросмит (Эрроусмит) (1750–1823) — английский географ и картограф, издавший более 130 атласов и ряд больших карт.

21

Мэтью Флиндерс (1774–1814) — британский исследователь Австралии, первый человек, начавший систематически использовать в своих отчетах и произведениях название «Австралия».

22

Ныне Хобарт.

23

Одно из названий острова Таити.

24

П. С. Нахимов еще 22 марта 1823 г. был произведен в лейтенанты, но официальное извещение о производстве на «Крейсер» не было доставлено, поэтому в рапорте он указан в чине мичмана.

25

К. В. Панферов.

26

П. М. Баранов.

27

Лейтенант И. И. Кадьян, бесчеловечно относившийся к матросам.

28

А. Ф. Рейнеке, брат М. Ф. Рейнеке.

29

М. Д. Анненков.

30

И. А. Куприянов.

31

П. С. Нахимов находился в это время в отпуске в деревне.

32

М. П. Лазарева.

33

Семья лейтенанта И. Г. Трамбицкого, соседа П. С. Нахимова по имению, служившего в Кронштадте.

34

С. С. Нахимов, брат П. С. Нахимова, произведенный в лейтенанты 7 января 1826 г.

35

И. С. Нахимов, лейтенант.

36

Так в документе.

37

С. С. Нахимову.

38

К. В. Панферова.

39

Пропуск в документе.

40

Имеется в виду экспедиция, возглавлявшаяся М. Ф. Рейнеке и производившая опись и промер Белого моря.

41

Лейтенант кн. С. Н. Ухтомский.

42

«Смирный», входивший в состав отряда судов, совершавших под командованием М. П. Лазарева переход из Архангельска в Кронштадт.

43

Т. е. о командире «Азова» М. П. Лазареве.

44

Так в те времена было принято называть группу греческих островов в Эгейском море, включавшую в себя Эвбею, Хиос, Крит и др.

45

Трактат, заключенный в Адрианополе 2 (14) сентября 1829 года, за подписью генерал-адъютанта графа Алексея Орлова, тайного советника графа Федора Палена, действительного великого дефтердаря Блистательной Порты Мегмед-Садик-эфенди и кази-аскера анатолийского Абдул-Кадир-бея. (Прим. автора)

46

Т. е. на переходе из Кронштадта в Портсмут.

47

Морея — устаревшее название греческого острова Пелопоннес.

48

В. Б. Броневский, автор «Записок морского офицера, веденных в продолжение кампании на Средиземном море под начальством Д. Н. Сенявина от 1805–1810 г.», в 4 частях, СПб., 1818–1819.

49

Устаревшее название островов Эгейского моря.

50

За «Гангутом» следовали «Иезекииль» и «Александр Невский». (Прим. автора)

51

М. П. Лазареву.

52

А. И. Траверсе.

53

М. Ф. Рейнеке занимался в это время описью Белого моря.

54

Л. П. Гейден 9 ноября 1827 г. был произведен в вице-адмиралы.

55

14 декабря 1827 г. П. С. Нахимов был произведен в капитан-лейтенанты, а 16 декабря 1827 г. награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.

56

Рапорт написан рукой М. П. Лазарева, бывшего начальником штаба эскадры.

57

5 сентября 1828 г. представление Л. П. Гейдена о назначении П. С. Нахимова командиром корвета было утверждено Николаем I с подтверждением прежнего решения о переименовании корвета в «Наварин».

58

Граф Л. П. Гейден.

59

Корвет с июля находился в Мальте, где под руководством П. С. Нахимова проводилось оснащение, оборудование судна и комплектование его личным составом. Как отмечалось ранее, по распоряжению Николая I корвет был переименован в «Наварин» и причислен к Балтийскому флоту, а 5 сентября 1828 г. было утверждено назначение П. С. Нахимова его командиром.

60

В связи с проведением русскими судами блокады Дарданелл эскадра Средиземного моря под командованием Л. П. Гейдена перебазировалась с ноября 1828 г. из Мальты в порт Порос. Корвет «Наварин» был оставлен в Мальте и только 23 февраля 1829 г. прибыл в Порос.

61

Капитан 1-го ранга, впоследствии контр-адмирал И. Н. Бутаков.

62

Приказом от 17 сентября 1829 г. Л. П. Гейден разделил свою эскадру на две дивизии, одна из них (в которую входил и корвет «Наварин») под командованием контр-адмирала М. П. Лазарева должна была возвратиться в Россию.

63

А. Ф. Рейнеке.

64

Т. е. тем, кто служил с Нахимовым на «Азове».

65

Плававшие три кампании.

66

Брату Сергею Степановичу и его жене Александре Семеновне.

67

П. С. Нахимов 23 марта 1838 г. был уволен в отпуск за границу «впредь до излечения болезни».

68

Племянница П. С. Нахимова.

69

Семья капитана 1-го ранга А. Д. Ахлестышева.

70

М. П. Лазарева.

71

Стодольский.

72

Трескин.

73

Так в документе.

74

Документ не обнаружен.

75

Документ не обнаружен.

76

Т. е. П. С. Нахимова.

77

Документ не обнаружен.

78

Вместе с рапортом М. П. Лазарев представил П. С. Нахимова к награде — ордену Святого Владимира 3-й степени. Однако Николай I отказал в награждении, мотивируя свой отказ тем, что кампания 1840 г. еще не закончилась.

79

Так в документе.

80

Весной 1849 г. по распоряжению М. П. Лазарева всем флагманам и командирам судов Черноморского флота были разосланы экземпляры «Правил, принятых на образцовом английском корабле “Экселент” для обучения нижних чинов артиллерии» с просьбой проверить их на практике и представить свои отзывы и замечания о них.

81

Документ представляет собой выписку из сводной таблицы замечаний, представленных начальниками дивизий, командирами бригад и кораблей Черноморского флота на «Свод морских сигналов», изданный в 1849 г. Таблица подписана начальником штаба Черноморского флота В. А. Корниловым. Замечания эти были приложены к рапорту главного командира Черноморского флота М. П. Лазарева в Комитет для пересмотра морских уставов от 26 января 1851 г., при котором М. П. Лазарев направил в Комитет и свою записку о морской сигнальной книге 1849 г.

82

Я вовсе не хочу этим сказать, что Павел Степанович не любил умственных занятий. Напротив, он очень любил читать и читал много, что тотчас можно было заметить из его оживленного разговора, но он имел какое-то предубеждение против письма, что весьма странно, ибо он писал очень хорошо, когда пересиливал это чувство. Обдумывая расписание «Переменить марса-реи», в бытность Владимира Алексеевича в Петербурге, я не мог согласиться с мнением об этой работе одного из лучших офицеров нашего флота, составлявшего, по поручению Корнилова, командные слова для перемены марса-реев, и потому, объяснив в письме к Павлу Степановичу наши различные мнения, просил его решить: кто из нас прав и какую систему работы нужно принять за основание при составлении расписания? Собственноручное письмо, которым почтил меня Павел Степанович по этому предмету, убедило меня в вышесказанном. (Прим. автора)

83

Программа крейсерства определяла районы, в которых каждое судно должно было вести наблюдение за иностранными судами, и порядок передачи сообщений.

84

План сражения не обнаружен.

85

Так в документе.

86

Амбаркация — погрузка войск на корабли с целью доставки в определенное место.

87

Так в документе.

88

Далее следует текст приказов П. С. Нахимова по эскадре от 3 ноября 1853 г.

89

Это был военный турецко-египетский пароход «Перваз-Бахри».

90

10 ноября 1853 г. Нахимов доносил, что на Синопском рейде видны четыре больших судна.

91

Михаил Петрович Манганари (1804–1887) — адмирал (1876), главный командир Черноморского флота, известный гидрограф. При М. П. Лазареве руководил всеми гидрографическими работами Черноморского флота.

92

Корабли «Святослав» и «Храбрый».

93

Так в документе. Имеется в виду один из новых 120-пушечных кораблей.

94

Фрегаты: 64-пушечный «Низамие» под флагом Гусейн-паши, 60-пушечные «Навек-Бахри» и «Несеми-Зефер», 56-пушечный египетский «Дамиад», 54-пушечный «Каиди-Зефер», 44-пушечный «Фазли-Аллах» (бывший русский «Рафаил») и «Ауни-Аллах» под флагом Османа-паши; корветы: 24-пушечные «Неджми-Фешан» и «Фейзи-Меабуд», 22-пушечный «Гюли-Сефид» и пароходы: 20-пушечный батарейный в 450 сил «Таиф» и 4-пушечный в 140 сил «Эрекли». (Прим. автора)

95

Всего на судах, участвовавших в Синопском сражении, кроме пароходов, находилось строевых офицеров и нижних чинов 5576 человек и нестроевых 371 человек. Николаевский центр. архив, опись 66, дело № 2, связка 1. (Прим. автора)

96

Слова донесения П. С. Нахимова. (Прим. автора)

97

Перевод с французского. (Прим. автора)

98

Дневник А. Б. Асланбекова (рукоп., отд. Севастопольского музея). (Прим. автора)

99

«Таймс», 1854, 9 января н. ст. (Прим. автора)

100

Рапорт В. А. Корнилову начинается словами: «11 ноября 1853 г.», а затем уже следует: «по обозрении» и т. д.

101

В рапорте В. А. Корнилову вместо слова «ночью» написано «всю ночь».

102

В рапорте В. А. Корнилову далее написано: «передано через пароход “Громоносец”, прибывший накануне из Севастополя, письмо к австрийскому консулу в Синопе, при сем в копии прилагаемое», а далее тот же текст.

103

Джордж Уильям Фредерик Вильерс, 4-й граф Кларендон (1800–1870) — британский дипломат и государственный деятель, министр иностранных дел в 1853–1858 и 1865–1866 гг.

104

Объявлен приказом командира Севастопольского порта.

105

П. С. Нахимова.

106

Так в документе.

107

П. С. Нахимов, ранее назначенный командиром отряда судов, стоявших на Севастопольском рейде, был болен, и временно командование этим отрядом принял на себя В. А. Корнилов.

108

Имеется в виду эпизод Второй Пунической войны — осада карфагенскими войсками города Сагунт в Испании.

109

Во время Испанской войны за независимость в 1808–1809 гг. защитники Сарагосы девять месяцев героически выдерживали осаду превосходящих сил французов.

110

Названия географических объектов сохранены в авторской редакции.

111

Горжа (горже) — тыльная часть укреплений.

112

Гласис — пологая земляная насыпь перед наружным рвом крепости. (Прим. автора)

113

Северное укрепление было вооружено: 19 24-фунтовыми пушками, девятью полупудовыми единорогами, семью 6-фунтовыми пушками и 16 3-фунтовыми фальконетами. (Прим. автора)

114

Донесение государю князя Меншикова, от 29 июня 1854 года. В нем показано следующее число войск: пехоты — 26 батальонов, в числе 22 700 человек; кавалерии — 8 эскадронов, в числе 1128 человек; артиллерии— 36 орудий и от 500 до 600 казаков. (Прим. автора)

115

Весной 1854 г. в Петербурге распространились слухи, что якобы между Корниловым и Нахимовым возникла крупная ссора. Возмущенный клеветой Нахимов написал это письмо М. Ф. Рейнеке.

116

М. П. Лазарева.

117

Так в документе.

118

Е. В. Корнилову, жену В. А. Корнилова.

119

Мортирная батарея против 5-го бастиона. (Прим. автора)

120

Эта батарея была сооружена в 425 саженях от 5-го бастиона. (Прим. автора)

121

Демонтир-батарея в 680 саженях от 6-го бастиона. (Прим. автора)

122

Сведения, сообщенные бывшим комендантом 10-й батареи А. H. Андреевым. (Прим. автора)

123

Анфилирование — применение анфиладного огня, т. е. продольная стрельба по траншее, валу, мосту и т. п.

124

Пароходы «Владимир» и «Крым» и корабль «Гавриил». (Прим. автора)

125

Великие князья Николай Николаевич и Михаил Николаевич прибыли в главную квартиру князя Меншикова 22 октября 1854 года. (Прим. автора)

126

С 26 июня 1854 г. М. Ф. Рейнеке находился в Николаеве. Из его дневника публикуются лишь места, имеющие непосредственное отношение к деятельности П. С. Нахимова.

127

Эта фраза в документе зачеркнута.

128

Так в документе.

129

Рассказ записан А. М. Зайончковским. А. В. Новосильцев — брат жены В. А. Корнилова, был во время Крымской войны гардемарином и находился при Корнилове.

130

Здесь описка. Моллер был начальником 14-й пехотной дивизии.

131

Предписание П. С. Нахимова было успешно выполнено.

132

Т. е. неприятельских пароходах.

133

Так в документе.

134

В дате ошибка, должно быть 29-го числа.

135

Так в документе.

136

Брату В. И. Истомина.

137

В рапорте военному министру кн. В. А. Долгорукову № 404 от 8 марта 1855 г. Остен-Сакен доносил: «Вице-адмирал Нахимов приготовил для себя место в соборе Св. Владимира близ вице-адмирала Корнилова, но как Истомин перешел в вечность прежде его, то первый уступает ему место, испросив позволение похоронить там павшего за веру, царя, Отечество и правое дело контр-адмирала Истомина. Я не находил себя вправе отказать в этом».

138

Редант (редан) — открытое полевое укрепление из двух фасов (сторон укрепления), расположенных под углом 60—120о.

139

В самый разгар рукопашной схватки неустрашимый Иоанникий возглашал: «Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое, победы благоверному императору нашему на супротивные даруя»… Один из неприятелей бросился на безоружного монаха и ударом штыка разорвал на нем рукав рясы и епитрахиль, но в то же мгновение был убит юнкером Негребецким. (Прим. автора)

140

Вице-адмирал Ф. М. Новосильский был начальником 2-го отделения оборонительной линии.

141

Так в документе; в действительности Нахимов был ранен в 6 1/2 часов вечера.

142

Кремальеры — изломы в окопах или в брустверах укреплений в виде зубчатой пилы, которые устраиваются для лучшего обстреливания местности и для обеспечения от продольного огня взамен траверсов.

143

Письмо к генерал-адъютанту Безаку генерал-майора Крыжановского от 19 августа 1855 года. (Прим. автора)

144

Так в документе; правильно: «флота».

145

Так в документе; на самом деле П. С. Нахимов умер после 11 часов утра.

146

Джон Джервис, 1-й граф Сент-Винсент (1735–1823) — знаменитый британский флотоводец эпохи наполеоновских войн, адмирал, Первый лорд Адмиралтейства (1801–1803).

147

Кажется, «Оресту». (Прим. автора)

148

Здесь в документе неточность: П. С. Нахимов плавал с М. П. Лазаревым на фрегате «Крейсер» мичманом и лейтенантом.

149

Имеется в виду Российско-американская компания.

150

В тексте ошибка; М. П. Лазарев командовал фрегатом «Крейсер», на котором в те годы служил и П. С. Нахимов.

151

Письмо это напечатано с разрешения е. и. в-ва. (Прим. автора)

152

Здесь у Асланбегова ошибка; должно быть: 50 000.

153

В Ютландском сражении 31 мая — 1 июня 1916 г. германский флот — 22 линкора, 16 крейсеров, 61 эсминец, нанес поражение английскому — 28 линкоров, 43 крейсера, 79 эсминцев, 1 авиатранспорт.

154

Камилло Бенсо Кавур (1810–1861) — выдающийся итальянский государственный и политический деятель, премьер-министр Сардинского королевства (1852–1861), первый председатель Совета министров объединенной Италии (1861).

155

Т. е. выйти из тесного места на открытую местность.

156

Все даты даны по старому стилю.

Content

Нахимов Павел Степанович Адмирал Ее Величества России

Е. В. Тарле. Павел Степанович Нахимов

ПИСЬМА И ДОКУМЕНТЫ

Начало службы П. С. Нахимова в военно-морском флоте (1813–1828)

Боевое крещение П. С. Нахимова. Командование отдельными кораблями (1827–1845)

Командование соединениями Черноморского флота (1846–1853)

Первый этап Восточной войны 1853–1856 гг. Синопское сражение

Оборона Севастополя (1853–1855)

ПРИЛОЖЕНИЯ

Воспоминания современников о П. С. Нахимове

А. А. Керсновский. Восточная война

Важнейшие даты жизни и деятельности адмирала П. С. Нахимова

Краткий терминологический словарь

Примечания