Шайтан Иван 6.

Глава 1

Пятигорск. Кабинет атамана Кавказского казачьего войска, генерал-майора Колосова Н. Л.

Внезапный скрип — и дверь кабинета распахнулась. На пороге — растерянный адъютант:

— Ваше превосходительство, к вам сроч…

Слово повисло в воздухе. Мимо него, не удостоив взгляда, шагнул жандармский штаб-ротмистр. Синий мундир сидел безукоризненно, а лицо было лишено всякой мимики будто высечено из мрамора.

Атаман резко встал, кровь отхлынула от его лица, оставив мертвенную бледность.

Взгляд жандарма, тяжелый и оценивающий, медленно прошелся по комнате и намертво замер на мне.

— Полковник граф Иванов-Васильев?

— Так точно, — отчеканил я, ощущая, как немеют пальцы.

— ВЫ АРЕСТОВАНЫ!

Словно обухом по голове. Арестован? Сердце колотилось бешено, а разум отчаянно искал смысл в этом абсурде. За что арест? На каком основании? Панический холодок пополз по позвоночнику, но тут же сменился странной, почти болезненной ясностью. Ледяная волна окатила меня от макушки до пят. Весь мир обрел резкость. Подняв голову, я встретил взгляд жандарма. Глаза — дуло пистолета. Читал в них ледяное безразличие, снобистское презрение к происходящему… и вдруг — легчайшее движение зрачка. Удивление? Интерес? Миг — и стальная броня вернулась на место.

— Вам что-то непонятно, полковник?

Вопрос прозвучал с оттенком превосходства, столь бесспорного, как его право здесь командовать. Право арестовать полковника. Георгиевского кавалера. Графа.

— А вы, штаб-ротмистр, — холодно подчеркнул я, — совершенно уверены в том, что делаете?

— В чем именно, господин полковник? В том, что арестовываю вас? — язвительно усмехнулся жандарм, очевидно решив, что я, скованный испугом, окончательно растерялся и не понимаю происходящего.

— Для вас, — неожиданно рявкнул я, заставив всех непроизвольно вздрогнуть, а адъютанта — закашляться в кулак, — «ВАШЕ СИЯТЕЛЬСТВО»! И соблаговолите обращаться исключительно так, ни в коем случае иначе, доколе моя вина не будет документально доказана, а Государь император высочайшим указом не лишит меня титула. Вам вполне понятно, штаб-ротмистр? Немедленно предъявите приказ о моем аресте! Или у вас лишь устный приказ? — Я буравил жандарма тяжелым, испытующим взглядом. — В таком случае, назовите должность и фамилию отдавшего его.

Жандарм тоже вздрогнул, но, должен отдать ему должное, мгновенно овладел собой. Профессиональная выучка взяла верх, позволив ему быстро собраться.

— Извольте, ваше сиятельство, — отчеканил он, подчеркнуто выделив полное обращение, и, раскрыв папку, вытянув из нее бумагу, протянул мне приказ.

Стремительно пробежав глазами текст, я сосредоточился на подписи: действительный статский советник Велибин, глава военно-судебного установления. Серьёзный чин, генерал-майор. Решил не обострять ситуацию.

— Что ж основание для ареста законные. Выполняйте свои обязанности, штаб-ротмистр.

— Пройдемте, ваше сиятельство, — выделил жандарм, — карета внизу.

Я повернулся к атаману.

— Прошу прощения, Николай Леонидович. Честь имею.

Андрея в кабинете не было. Меня вели штаб-ротмистр и урядник. Некоторые офицеры и служащие, встреченные по пути, останавливались и провожали нас взглядами.

Когда мы вышли у входа стояла моя карета. Рядом озабоченный Андрей и Аслан. Увидев нас, Андрей подошел и как ни в чем не бывало спросил.

— Домой командир? — перегородил дорогу.

— Прочь с дороги, иначе пожалеете. Урядник вызовите своих людей.

Штаб-ротмистр хотел ещё что-то сказать, но внезапно за спиной у него и урядника появились Савва и Паша, приставили ножи к горлу.

— Бунт, да я вас уничтожу, нападение на жандармского офицера. — Сдавленно хрипел он, боясь, совершить лишнее движение. Урядник молча вращал глазами.

— Отставить самодеятельность. Тренировка по освобождению заложника прошла на отлично. Я сказал отставить. Построиться в шеренгу. Все мои архаровцы построились.

— Благодарю за службу. Есаул, сейчас же отбываете на базу и через неделю прибываете за мной… — я повернулся к штаб-ротмистру.

— Господин, ротмистр, вы куда должны доставить меня?

— В Тифлис. — прошипел он.

— Тогда через десять дней.

— Зачем? — растерялся Андрей.

— Есаул, я что, по вашему, до базы на перекладных добираться должен? Не тупи Андрей.— тихо сказал я.

— Виноват, господин полковник. Исполню всё в точности.

— Так выполняйте, есаул. Чего стоим? И да, бойцы, не надо корчить страшные рожи. Они у вас и так не ангельские. Всё, выполнять. Ротмистр, чего встали, ведите далее. Тренировка закончилась.

Ротмистр пылал от досады, а урядник стоял, словно громом пораженный, никак не мог прийти в себя.

— Туда… ваше сиятельство, — наконец выдохнул урядник, резко кивнув в сторону запыленной кареты. Она была старой, выцветшего темного цвета, с потертым лаком.

— Прошу вас, ваше сиятельство! — Поспешно бросился урядник к карете, распахнул скрипучую дверцу. Мы с ротмистром устроились на жестких, продавленных сиденьях. Обиженный жандармский офицер отвернулся к окну, всем видом демонстрируя ледяное равнодушие и полное отсутствие интереса ко мне.

— Надо было ехать на моей карете, — с тяжелым вздохом заметил я, ощущая каждую кочку под колесами. — В вашем тарантасе все кишки выплюнешь, пока до Тифлиса доберешься. Да и охрана… — я многозначительно оглядел нас двоих в салоне, — просто за гранью возможного. Вынужден буду доложить куда следует. Прошу без обид, штаб-ротмистр. Служба прежде всего. Кстати, вы так и не представились?

Совершенно выбитый из колеи жандарм молчал, минуту напряженно обдумывая сложившуюся унизительную обстановку. Казалось, слова давались ему с огромным усилием:

— Штаб-ротмистр… отдельного жандармского корпуса… Лохов… Илья Васильевич.

Я ощутил, как смех подкатывает к горлу комком. Едва сдержав приступ, я судорожно сжал губы, но лицо все равно исказила невольная гримаса — смесь дикого веселья и попытки сохранить серьезность. Из глаз брызнули слезы.

— Вы что, граф? Вам дурно⁈ — испуганно воскликнул Лохов, заметив мою реакцию. Его собственная обида мгновенно сменилась тревогой.

— Не… не обращайте внимания, Илья Васильевич, — с трудом выдавил я, отворачиваясь и делая вид, что вытираю со лба несуществующий пот. — Проклятые… последствия тяжелой контузии. Иногда так… схватывает. — Мне с огромным трудом удалось выправить черты лица, подавив остатки смеха, но легкая дрожь в уголках губ еще оставалась.

— Может быть, к доктору? — голос Лохова дрожал от неподдельной тревоги. Он явно опасался, что высокопоставленный арестант скончается прямо в его карете.

— Нет смысла, Илья Васильевич, — я с усилием покачал головой, изображая страдальческую гримасу. — Кого только не посещал, светила медицины только руками разводят. Лишь одна настойка хоть как-то облегчает эти проклятые спазмы… — Я тяжело вздохнул, нарочито морщась, будто боль снова накатывала.

— Так примите же ее сейчас! — почти выкрикнул Лохов, его пальцы судорожно сжали край сиденья.

— Она… осталась в гостинице, — развел я руками с видом глубочайшего сожаления. — Совсем из головы вылетело в этой суматохе.

Лохов замер на мгновение. На его лице боролись страх ответственности, досада и остатки служебного рвения. Наконец, он резко высунулся в окошко, крикнул кучеру: — Стой! К гостинице «Астория»! Быстро!

Пока карета, скрипя всеми своими расшатанными суставами, разворачивалась, Лохов повернулся ко мне. Его взгляд стал жестче, профессиональным: — Ваше сиятельство… вы даете слово чести, что не предпримете попытки к бегству или иных… противоправных действий? Просто возьмёте вещи и настойку?

— Слово чести дворянина и офицера, Илья Васильевич, — я приложил руку к сердцу с подчеркнутой торжественностью. — Только самое необходимое и целебное снадобье. Более ничего.

— Граф, — Лохов слегка смутился, но продолжил, понизив голос, — насчёт вашей кареты… Вы действительно можете ею воспользоваться?

— Несомненно, — кивнул я. — Она моя личная собственность, усиленные рессоры, мягкий ход… удобная вещь.

— Видите ли… — Лохов потёр переносицу. — Моя карета… она и до Пятигорска-то добралась чудом. На перевале ось треснула. Ехать обратно на ней — чистой воды безумие. Рисковать вашей драгоценной жизнью я не имею права. — В его голосе звучало искреннее беспокойство, смешанное со стыдом за состояние казенного имущества.

Подъехали к подъезду гостиницы. У парадного как раз суетился Андрей. Увидев меня, выходящим из жандармской развалюхи в сопровождении растерянного ротмистра, он остолбенел. Его лицо отразило целую гамму чувств: шок, недоумение, тревогу.

— Петр Алексеевич⁈ — Андрей шагнул навстречу. — Ты… как освободился? Или… — Его взгляд метнулся к Лохову, полный немого вопроса и настороженности.

— Пока не освободился, Андрей, — ответил я спокойно, но так, чтобы Лохов слышал. — Планы изменились. Я забираю карету. И беру с собой… — я обернулся к ротмистру: — Илья Васильевич, вы не возражаете, если меня будут сопровождать двое моих людей? Мало ли, что в дороге случиться.

— Э., двоих допускаю. — разрешил Лохов.

— Аслан, Паша, со мной. Собирайтесь.

В номере собрал всё необходимое и, самую важную вещь, положил в нагрудный карман, дав себе слово держать её всегда при себе.

Мы двигались в сторону Владикавказа неспешно, мерный стук копыт по дороге нагонял дрему. Моя комфортная карета была не чета жандармской развалюхе.

Вдруг Лохов нарушил тишину, его голос прозвучал неестественно громко после долгого молчания:

— Скажите откровенно, ваше сиятельство… Ваши люди… Они всерьез собирались вас отбить? — Он не выдержал монотонности дороги и гнетущей неопределенности.

Я повернулся к нему, встретив его беспокойный взгляд:

— Илья Васильевич, ну что вы. Обычная тренировка, отрабатывали взаимодействие. Вы же человек неглупый — прекрасно понимаете, что бегство в моем положении было бы чистейшим безумием и только усугубило бы ситуацию. — Я говорил спокойно, почти бесстрастно.

Лохов проглотил слюну, его пальцы нервно постукивали по колену:

— А насчет доклада… О нашей… скажем так, нерасторопности… Это была попытка напугать меня? Заставить быть сговорчивее?

— Нисколько, Илья Васильевич, — мой взгляд стал тверже. — Я действительно намерен сообщить о вопиющих недостатках в организации конвоя высокопоставленного лица. Это вопрос принципа и служебного долга. — Я не отводил глаз, наблюдая, как в его взгляде растет тревога.

— Могу я… поинтересоваться, ваше сиятельство, кому именно? — спросил он, стараясь казаться просто любопытным.

— Вашему непосредственному начальнику. Начальнику штаба Отдельного корпуса жандармов. Генерал-майору Леонтию Васильевичу Дубельту. — Я произнес имя четко, не спеша.

Лохов резко сглотнул, будто поперхнулся невидимыми крошками, лицо его побелело:

— Вы… вы шутите, ваше сиятельство? — вырвалось у него сдавленно.

— Нисколько, Илья Васильевич, — повторил я, отмечая, как его беспокойство перерастает в панику. — Мы знакомы. По долгу службы приходилось встречаться. Уверен, увидимся в самое ближайшее время. — Я выдержал паузу, дав словам проникнуть в сознание. — Кстати, раз уж мы откровенничаем… Какие конкретно обвинения выдвигаются в мой адрес? В чем меня обвиняют?

Лохов отчаянно замотал головой, его глаза метались:

— Поверьте, ваше сиятельство! Я лишь исполняю приказ о вашем задержании и сопровождении в Тифлис. Подробности обвинений мне неведомы! Честное слово офицера!

— Ну да… — протянул я задумчиво, глядя в окно на проплывающие холмы. — «Выполняю приказ»…

Как Лохов и опасался, его жалкая карета не дотянула даже до Владикавказа. Она сломалась окончательно и бесповоротно где-то в предгорьях, издав последний скрежещущий вздох. Мы оставили жандармский «тарантас» на попечение местного кузнеца и продолжили путь одни. Всю дорогу я кормил Лохова. Он уже не пытался сохранять жандармскую спесь и с благодарностью пользовался моей добротой.

Наконец, измученные долгой и нервной дорогой, мы прибыли в шумный, пыльный Тифлис. Я остановился в гостинице «Кавказ». Штаб-ротмистр Лохов, бледный и осунувшийся, лишь коротко кивнул на прощание:

— Я… я убываю доложить о выполнении приказа… о вашем… задержании, ваше сиятельство.

Он вышел из кареты, словно на плаху, и зашагал прочь, растворяясь в толпе. Его путь лежал небольшое здание, где временно разместилось Военно-судебное установление.

— Ваше превосходительство! Полковник граф Иванов-Васильев арестован и доставлен в Тифлис! — Лохов, стараясь держаться по стойке «смирно», доложил, но голос его дрожал от предчувствия бури.

— Замечательно! — Действительный статский советник Павел Яковлевич Велибин оторвался от бумаг, его круглое, склонное к полноте лицо расплылось в довольной улыбке. Пятидесятилетний чиновник в аккуратном вицмундире, с орденом Святой Анны на шее и Владимирским крестом 4-й степени на груди, потер руки. — Где разместили? Надеюсь, место надежное? Не сбежит этот лихой полковник?

— В… в гостинице «Кавказ», ваше превосходительство, — проговорил Лохов почти шепотом, глядя куда-то мимо плеча начальника, чувствуя, как под мундиром выступает холодный пот.

Последовала тягостная пауза. Улыбка на лице Велибина замерзла, затем сползла, уступив место багровой краске. Раздался громовой рык, от которого задребезжали стекла в шкафу:

— КАКАЯ Гостиница⁈ «Кавказ»⁈ Вы с ума сошли, ротмистр⁈ Немедленно! Слышите — НЕМЕДЛЕННО! — он ударил кулаком по столу, — определить его в камеру! В самую надежную! С двойной охраной! Чтоб и мышь не проскочила!

— Да, но ваше превосходительство… — Лохов попытался вставить слово, оправдаться…

— НИКАКИХ «НО», РОТМИСТР! — Велибин перешел на визгливый крик, тряся пухлым пальцем перед носом офицера. — ВЫПОЛНЯЙТЕ ПРИКАЗ СЕЙЧАС ЖЕ! ИЛИ ВАМ ТАМ ЖЕ МЕСТО НАЙДЕТСЯ!

Глава 2

Я только успел смыть с себя дорожную пыль и собирался отправить Пашу разузнать, где остановились Куликов с Лукьяновым, как в номер буквально ворвался запыхавшийся Лохов. Лицо его было серым, мундир растрепан.

— Прошу глубочайшего прощения, ваше сиятельство, — выпалил он, едва переводя дух. — Но… его превосходительство господин Велибин приказал… немедленно… определить вас в арестантскую камеру. — Он не смотрел мне в глаза, смущение и страх сквозили в каждом его жесте.

Я взглянул на него спокойно, без тени удивления или гнева.

— Ну, раз требует начальство — определяйте, Илья Васильевич, — лишь слегка вздохнул я. — Дайте минутку переодеться.

Одел полёвку, оружие отдал Аслану. Приказал Паше найти Куликова и Лукьянова и сообщить о произошедшем. Взял бурку и флягу со спиртом.

— Я готов, штаб-ротмистр, ведите в ваше гостеприимное заведение.

К моему удивлению, меня привезли не в жандармский каземат, а в городскую тюрьму — мрачное, почерневшее от времени здание.

— Почему не в жандармскую? — спросил я Лохова, пока мы шли по гулкому двору.

— Там… нет мест, ваше сиятельство, — пробормотал он, избегая моего взгляда. Неправда, конечно. Просто кто-то решил унизить меня и с чего этот Велибин, так взъелся на мою персону.

При мне, Лохов, отдал приказ ленивому фельдфебелю — начальнику дежурной смены, и добавил сдавленно:

— Определите… в камеру почище. На два-три дня, не больше. Понимаешь?

Фельдфебель тупо кивнул, лениво махнув рукой тощему охраннику.

Тот повел меня по длинным, пропитанным сыростью и отчаянием коридорам. Воздух становился все тяжелее. Наконец он остановился перед массивной дубовой дверью, обитой ржавыми железными полосами. С лязгом и скрежетом он повернул огромный ключ, с грохотом отодвинул тяжелые засовы и распахнул дверь.

На меня хлынул удушающий поток спертого воздуха. Он был густым, как вата, и бил в нос адской смесью: вонь немытых тел, прокисшего пота, плесени, испражнений из параши и еще десятка неописуемых, отвратительных запахов. Я непроизвольно отшатнулся, едва сдержав рвотный позыв.

— Проходите, ваше благородие! — равнодушно сказал охранник, подталкивая меня в спину. — Эй, вы там! Тихо! И чтоб без безобразий! — Он погрозил кулаком в полумрак камеры.

— Послушай, любезный, — кашлянул я, пытаясь продышаться, — неужели одиночки нет? Хоть какой?

— Нету, ваше благородие, — буркнул он, уже отходя. — Тут хоть посвободней будет. — Его голос растворился в коридоре вместе со скрипом сапог.

Я шагнул внутрь. За спиной с оглушительным грохотом захлопнулась дверь, лязгнули засовы, скрежетнул ключ в замке. Этот звук — словно падение каменной плиты на крышку гроба — окончательно отрезал меня от мира.

— Ну, что, доигрался дебил. Надо было…. эх, чего уж теперь.

Полумрак. Глаза медленно привыкали. Камера — сажени четыре на четыре, не больше. Голые, заплесневелые стены, покрытые копотью. По стенам — двухъярусные нары из грубых, почерневших досок. Под самым потолком — крошечное зарешеченное окошко, пропускавшее лишь жалкую полоску пыльного света. Из угла слышна вонь параши.

Трое. Они молча наблюдали за мной.

Справа на нижних нарах, развалившись как хозяин, сидел крепкий мужчина лет под пятьдесят, хотя тюрьма старит — могло быть и меньше. Лицо — в глубоких морщинах, но взгляд из-под нависших бровей — цепкий, оценивающий. Одет относительно опрятно: поношенная, но чистая рубаха, стеганая безрукавка, теплые штаны. Сапоги, аккуратно снятые, стояли рядом.

Прямо передо мной, облокотившись о стойку нар, стоял костистый, жилистый мужик. Не старый. Всклокоченная борода, растрепанные, сальные волосы. Лицо — в оспинах и старых шрамах. Глаза — колючие, насмешливые, злые. Он осклабился, обнажив кривые, пожелтевшие зубы.

— Ну, чо встал столбом, барин? — его голос был сиплым, как напильник по железу. — Проходи, присаживайся куда-нибудь. Звиняй, место для твоей барской жопы вычистить не кому. А ну-ка, поведай честному люду: ты кто таков? И за какие такие заслуги удостоился нашей хлебосольной кампании? А? — Он ехидно хихикну своим молчаливым товарищам, явно начиная игру.

Третий, самый молодой, съежился на верхних нарах в углу. Хмурый, с лицом, застывшим в немом страхе и апатии. Он лишь исподлобья, как затравленный зверек, следил за происходящим.

Стараясь не вдыхать глубоко: — Хотите поиграть, поиграем. — мелькнула мысль

— Не тебе с меня спрос держать, сявка не мытая. Сам обзовись для начала, а я подумаю, говорить с тобой или на счёт поставить за неуважение.

Тишина.

— Чо ты там сбрехал? — со злостью процедил сквозь остатки зубов немытый.

— Чо, Чо хер через плечо.

— Ах ты падаль, — кинулся на меня мужик, в его правой руке, тускло блеснул кусок отточенного железа. Кидаю в него бурку, он запнулся, прямой в челюсть, левой добавляю хуг. Мужик молча подает и роняет нож с коротким лезвием. Хватаю его и, не останавливаясь, метнулся к зависшему мужику на нарах. Он не успевает среагировать — нож у его горла.

— Только дёрнись, глотку перережу. Кто таков?

— Крох — сдавленно прохрипел мужик. В глазах не страх, а опаска. Осторожно пытается отодвинуться. — Понял я барин, будя. Убери нож.

— Ты старший? — спросил я вперев в него тяжёлый взгляд.

— Я, барин, нож убери. Жилу поранишь.

Убрал нож от горла, поднял бурку и положил на нижние нары с левой стороны. Присев внимательно наблюдаю за Крохом. Он сидя напротив меня потирал шею.

— Гляжу я на тебя и не пойму. Не наш ты точно, а говорок наш сечёшь. Костолома на раз завалил, могёшь, и лихо то как. Кто ты, барин?

Разводной тебя благородием звал.

— Я, граф Иванов–Васильев, полковник, командир батальона.

— Вона как, а как же ты попал сюды, ваше сиятельство?

— Для расширения кругозора, — усмехнулся я.

— Чего?

— Забудь, Крох, так к слову пришлось. Кормить тут будут?

— А как же, хлеба пайку и суп водяной. –криво усмехнулся Крох.

— Неужто ничего поделать нельзя?

— От чего же, ваше сиятельство, много чего можно, ежели деньга есть.

На полу зашевелился и замычал немытый.

— А это кто? — несильно пнул ногой лежащего.

— «Хряк» это. На бойне раньше работал. По пьяни жену зарезал, через то и сел. А тот Чиж, ворует по мелочи на рынках. Эй, Чиж слезай, помоги Хряку.

Чиж осторожно слез с нар и стал приводить Хряка в чувство.

— Тряпку водой смочи, да на лоб положи, — посоветовал я.

Наконец Хряк очнулся, сел и, мотая головой, пытался сообразить, что стряслось.

— Башкой не мотай, Хряк, а то отвалится, — предупредил я.

— Ах ты, гнида… — слабо выругался он, увидев меня.

— Сникни, Хряк. Аль мало получил? Не буди лиха. Так что насчет еды, ваше благородие, надумали? — спросил Крох.

— Делай, Крох, — тихо выдохнул я.

— Чиж, кликни Федота.

Чиж подошел к двери и принялся колотить в нее что есть мочи, выкрикивая хрипло:

— Федот!.. Эй, Федот!

Минут через пятнадцать щелкнуло маленькое оконце.

— Чего разорались? — пробурчал тощий надзиратель.

— Федот, его благородие тебя спрашивать изволит, — пояснил Чиж.

— Чего угодно, ваше благородие? — обратился ко мне Федот.

— Скажи-ка, любезный, что на ужин могу себе позволить?

— Ну… хлеб, мясо, курицу, кашу, какую в духане сыщется. Пива, разумеется.

— Вина? — добавил я.

— Вина не положено, ваше благородие, — ответил он твердо.

Меня рассмешила такая постановка: все прочее можно, а вино — нет.

— Да и дорого оно, — добавил Федот. — Так чего изволите?

— Вот что, Федот. Давай хлеба на четверых — и белого, и ржаного. Мяса, без разницы какого. Две курицы. Пива на всех. И мне — пару бутылок вина.

— Ого! А деньга-то есть, ваше благородие?

Я достал из кармана двадцать пять рублей ассигнациями. Сунул купюру Чижу. Тот протянул в окошко. Федот внимательно осмотрел бумажку.

— Добро, ваше благородие, исполню.

— Да еще, Федот. Поменяй парашу на чистую. Свечей принеси. Посуду. Воды хорошей. Окошко оставь открытым — проветрится, а то дышать нечем.

— Ладно, сделаю. Только не шибко выйдет.

Мы замерли в томительном ожидании ужина. Наконец — скрежет ключа, лязг засовов. Дверь со скрипом распахнулась. Мелкий, зачуханный мужичок внес кувшин воды, сменил парашу и поставил на пол две толстые горящие свечи. Камеру залил свет. Дверь захлопнулась, засовы задвинулись с тем же скрежетом.

— А вы что, на полу едите? — поинтересовался я.

— Нет, стол имеется, — Крох кивнул Хряку.

Тот принес две сколоченные доски и водрузил их между нижними нарами. Чиж поставил на импровизированный стол свечи. Мы смогли разглядеть друг друга при свете.

— А вас за что, ваше благородие, в тюрьму? — осторожно спросил Чиж.

— Оно тебе надо, Чиж? Лишние знания — лишние горести, — отмахнулся я.

— Верно сказано, — вздохнул Крох.

Я завернулся в бурку и лег на нары. Все молчали, лишь Хряк временами кряхтел и ворочался. От голода у кого-то изредка гулко урчало в животе. Наконец — знакомый шум отпираемой двери. Ожидание кончилось.

— Принимай, сидельцы! — пробурчал Федот.

Чиж с Хряком перенесли тяжелую чашку, две полные корзины, большой кувшин и бутыль.

— Эй, сидельцы! Посуду да корзины — чтоб целыми вернули! — напомнил Федот, прежде чем запереть дверь.

В камере повис густой, аппетитный запах жареного мяса и свежего хлеба. Все уставились на еду, но не прикасались, глядя на меня.

— Хряк, ты что, обиделся на меня, что ужинать не будешь? — спросил я с деловой серьезностью.

— Чего это? Я не в обиде! — забеспокоился Хряк.

— Шучу. Чиж, давай, руки помой и дели на пайки. Хряк, полей ему воды, да и сам умойся.

Совершив наскоро омовение, они стали выкладывать провизию на стол.

— Ваше благородие, ножик дадите? Порежу, сразу верну, — попросил Чиж.

Я протянул ему огрызок ножа, а себе достал маленький за сапожный.

— Эх, мать честная… Красота… — завороженно пробормотал Чиж, глядя на нож.

— Ты давай, режь, а не пяль зенки! — раздраженно рявкнул Крох.

Крох разлил пиво, а я налил себе вина.

— За знакомство, ваше благородие! — сказал тост Крох. Я улыбнулся в ответ и отпил глоток.

Хряк и Чиж ели торопливо, с жадностью, будто опасаясь, что у них отнимут их пайку. Крох, как и я, ел неторопливо.

— Чиж, ты чего так торопишься? Подавишься ненароком. — усмехнулся я. — Не торопись, никто не претендует на твою пайку. Кушай и получай удовольствие.

И вот в нашу камерную идиллию ворвался шум открываемой двери. На пороге стоял полковник Лукьянов и Федот державший масляный фонарь. Лукьянов, увидевший открывшуюся картину, воскликнуть удивлённо.

— Однако, Пётр Алексеевич, что празднуем? — и посмотрел на охранника.

— Так, это, господин полковник, его благородие попросили. — Смутился фельдфебель, — господин ротмистр сказали не ущемлять и присмотреть. Вот потому и получилось так.

— Ладно, фельдфебель, в этом случае прощаю нарушение. Ну, что на выход, ваше сиятельство. — пригласил Лукьянов прикрывая нос платком.

Я поднялся и, собрав вещи, пошёл на выход. Мои сокамерники дружно встали.

— Крох, подойди. — сказал я глядя на него. Он подошёл и встал рядом. Вложил ему в руку десятирублёвую ассигнацию.

— Извини, больше нет. Прикупите еды.

Он внимательно посмотрел мне в глаза.

— Благодарствую, ваше благородие. Ежели в городе возникнет замятня с честным народом, скажи, что Крох за тебя слово держать будет.

— Свои дела решаю сам. — жёстко ответил я.

— Оно понятно, но мало ли, как в жизни случается, ваше благородие.

— Что ж, благодарю. Прощай честной народ.

— И ты прощевай, ваше благородие. Звиняй, ежели что не так. — проскрипел Хряк.

Я вышел из камеры.

— Ну и смердит от вас, Пётр Алексеевич. — поморщился Лукьянов.

— Что поделать, такова жизнь, без прикрас и ретуши.

Глава 3

Княгиня Оболенская сидела в глубоком кресле гостиной, вся кипящая от обиды и раздражения. Весь день напрасного ожидания! Вся душа её была переполнена негодованием и жгучей обиженностью. Но, как назло, воспоминания о прошедшей ночи не давали покоя, навязчиво возвращая её к тем сладостным, опьяняющим минутам, что подарил ей граф. Никогда прежде — Никогда! — ни с одним мужчиной она не испытывала ничего подобного. Она даже представить не могла, что такое возможно. И вот этот… негодяй, подлец (а кто же ещё?), не просто мучает ее своим отсутствием — он даже не снизошел прийти, не бросился к ее ногам, умоляя о близости! Обида сдавила горло, подступила к глазам жгучими слезами. Констанция не замечала, как они, горячие и соленые, бежали по ее лицу, оставляя влажные дорожки на щеках.

— Ну и пусть! — прошипела она сквозь зубы. — Он еще пожалеет! Будет молить, будет ползать у моих ног… и…

Мстительные картины одна за другой вспыхивали в сознании. Но внезапно — словно ледяной водой окатило — Констанция с отрезвляющей, болезненной ясностью поняла: он не придет. Не станет ничего вымаливать. И ей не будет дано терзать его ни холодностью, ни пренебрежением. Этот мужчина не просит. Он берет то, что хочет, не спросясь. И она… она отдастся ему безропотно, без тени сопротивления, вся целиком.

— Да что же это со мной? — вырвалось у нее шепотом, полным отчаяния и стыда. — Неужели я, как последняя дурочка… влюбилась? — В который уже раз задавала она себе этот унизительный вопрос.

Весь вечер и почти всю ночь она билась над загадкой своих чувств: любовь ли это? Или нечто иное? Постепенно буря внутри улеглась. Маленькими шажками Констанция стала разбирать хаос в своей голове. Никогда она не испытывала ничего подобного. Все чувства прошлого блекли перед этим всепоглощающим, безумным вихрем страсти. Неодолимое желание вновь познать то наслаждение, что он ей подарил.

Вывод принес горькое облегчение: нет, это не любовь. Лишь огненная страсть. И если поддаться ей — она испепелит дотла, превратив в безвольную куклу в руках графа. Страх стать марионеткой — вот что окончательно отрезвило Констанцию, развеяв дурман той единственной ночи.

— Костя! — Имя брата прозвучало в сознании, как удар колокола. Оно мгновенно развеяло мрак метаний и тот морок, что опутал ее душу. Как она посмела забыть о брате — ради которого и приехала в эту богом забытую дыру! Срочно нужна встреча с графом Ивановым-Васильевым. Теперь мысль о нем была холодной и выверенной как клинок.

На губах Констанции заиграла победная улыбка. Она зазвенела колокольчиком, призывая служанку. Пора действовать.

Карета княгини подкатила к гостинице. И тут Констанция увидела князя Андрея — он стоял у входа, мрачно наблюдая, как казаки увязывают поклажу на коней. Их взгляды скрестились, и княгиня отчетливо уловила мелькнувшую в его глазах досаду. Князь попытался отделаться дежурным, едва заметным поклоном, но Констанция была непреклонна.

— Князь Андрей! Подойдите! — властным тоном скомандовала она, выходя из кареты.

Он, скрепя сердце, вынужден был подойти и подать ей руку.

— Здравствуйте, княгиня, — произнес он, и вся его осанка, каждый мускул лица кричали о полном отсутствии желания вести эту беседу.

— Князь, мне необходимо срочно переговорить с графом Ивановым-Васильевым. По делу первостепенной важности. Передайте ему, что я требую встречи, — Констанция намеренно сделала ударение на последнем слове.

— К глубочайшему сожалению, не могу исполнить вашу просьбу, — отрезал Андрей, избегая ее взгляда.

— То есть как — не можете? Граф опасается встречи со мной? — в ее голосе зазвучала язвительная ирония.

— Княгиня, что вам неясно в моих словах? — ответил он с едва сдерживаемым раздражением.

— Неясно всё, князь. Извольте выполнить мою просьбу, — ледяные нотки зазвенели в ее тоне.

— Княгиня, граф арестован! — выпалил Андрей, и его взгляд, наконец, впился в нее, выплескивая всё накопившееся за эти дни раздражение и тревогу. — Надеюсь, теперь понятно?

Он резко развернулся, собираясь уйти.

— Как арестован⁈ — Констанция остолбенела. — За что⁈

— Если бы я знал, княгиня… — тихо, но с такой горечью и безысходной тревогой в голосе проговорил он, что княгиня инстинктивно отступила на шаг.

Она поняла: любые дальнейшие вопросы вызовут лишь вспышку гнева и будут восприняты как пустой женский лепет. Констанция стиснула зубы, промолчав.

— Надеюсь, вскоре все прояснится, и графа отпустят с извинениями, — произнесла она скорее для приличия.

— Ну, дай-то Бог, — глухо вздохнул князь, уже отворачиваясь.

— Князь Андрей, вы возвращаетесь в свое расположение?

— Да.

— Не сочтите за труд. Я поеду с вами, — ее тон не оставлял места для возражений.

Князь обернулся, искренне пораженный:

— То есть как с нами? У нас, княгиня, нет достопримечательностей, коими можно любоваться.

— Я еду не для любования красотами, — холодно парировала Констанция. — Мне необходимо повидать брата. Графа Константина Муравина.

Удивление на лице князя Андрея сменилось внезапным пониманием. Его взгляд стал пристальным, оценивающим:

— Вы… Констанция Борисовна? Урожденная графиня Муравина? Ваш отец — князь Юсупов, Борис Николаевич?

— Вы совершенно правы, князь, — кивнула она. — Добавлю лишь, что мы с Костей — двойня. И мне крайне необходимо его видеть. Уверяю вас, сборы займут не более двух часов. Одна карета, служанка и кучер. Я не задержусь надолго и постараюсь не обременить вас своим присутствием.

Князь Андрей задумался на мгновение, затем коротко кивнул:

— Хорошо. Через два часа будьте здесь, у гостиницы. Я буду ждать. Постарайтесь не опаздывать. Ровно в три пополудни я трогаюсь. — Его тон был сух и деловит. Сказав это, он резко повернулся и зашагал прочь, не дав ей времени на ответ.

* * *

Мы с полковником Лукьяновым молча прошли по мрачным, пропахшим сыростью коридорам городской тюрьмы и вырвались за ворота. Яростный солнечный свет ударил в глаза — словно сигнал к долгожданным переменам. Я запрокинул голову и глубоко, всей грудью, вдохнул воздух свободы, горьковатый от уличной пыли, но бесконечно сладкий.

— Ах, это сладкое слово — СВОБОДА! — воскликнул я с неподдельным пафосом, раскинув руки.

Полковник Лукьянов, наконец убрав от носа пропитанный духами платок, тоже с удовольствием вздохнул полной грудью. К тротуару плавно подкатила моя карета.

— Здравия, командир! — Паша сиял во весь рот. Аслан лишь сдержанно склонил голову в почтительном поклоне.

— Пётр Алексеевич, смердит от вас, простите, на версту, — поморщился Лукьянов, не в силах сдержать отвращение.

— Прямо в гостиницу, — кивнул я. — Мыться, бриться… Признаться, самому тошно. Или, полковник, махнуть прямиком в ваши жандармские апартаменты? — поинтересовался я у Лукьянова.

— Нет, в гостиницу, — усмехнулся он. — Взял вас на поруки. А завтра — с утра пораньше — на допрос лично к его превосходительству, Велибину.

Целый час я отмокал в огромной медной ванне, отчаянно сражаясь с въедливым, словно копоть, запахом тюремной камеры. Смыв с себя тюремную скверну, переоделся в чистую повседневную форму и вышел в гостиную своего номера. Уютно устроившись в глубоких креслах, Лукьянов и Куликов неспешно беседовали за чаем.

— Вообразите, Жан Иванович, такую картину, — оживленно говорил Лукьянов, обращаясь к Куликову. — Открывают дверь камеры — и что же? Пётр Алексеевич восседает во главе импровизированного стола, окруженный своими новоявленными сокамерниками, и благородно изволит ужинать! И стол-то накрыт — неприлично богато, по тюремным меркам. Представьте: жареная курятина, белый хлеб, пиво… Они, понимаете ли, кушать изволят! А когда его выводили — так все встали, провожали с самым искренним видом и добрыми пожеланиями. А мы-то тут с вами ломали головы, как он там, среди отпетых… — Лукьянов многозначительно прищурился. — Оказалось, в той камере сидит некто «Крох»… Очень, говорят, уважаемая личность в определенных кругах. Мне фельдфебель доложил. Так он встал и лично проводил, Петра Алексеевича до двери и заверил его в своём почтении. И обращение к нему, ваше благородие, ваше сиятельство, никак иначе. Мне фельдфебель признался, что чрезвычайно удивлён выказанным почтением к его сиятельству. Отъявленные преступники, клейма негде ставить. Каково, Жан Иванович?

— Полковник усмехнулся глядя на удивлённого Куликова.

— Может, вам показалось, Лев Юрьевич? — усомнился Жан Иванович, прищурившись. — Вследствие плохого освещения да этого… специфического запаха. Глаза могут обмануть.

— Всё было именно так, — твердо парировал Лукьянов, отхлебнув чаю. — Горели две здоровенные свечи, свету — хоть иголки ищи. Единственное, что портило картину — невыносимая вонь. Пётр Алексеевич, — обратился он ко мне, — как вы там, чёрт возьми, не задохнулись?

— Сначала дышал через раз, — пожал я плечами, занимая место в кресле. — Потом… понемногу принюхался.

Жан Иванович Куликов, отставив чашку, посмотрел на меня с профессиональным интересом:

— А вот как вам удалось… договориться с тамошней публикой? Они же дворян, мягко говоря, не жалуют. На дух не переносят.

Я встретил его взгляд:

— А вы с какой целью интересуетесь, Жан Иванович?

Куликов вздохнул, грустно покачав головой:

— Знаете поговорку: от сумы да от тюрьмы… Не зарекайся. Вот и вас, Петр Алексеевич, не миновала сия участь.

— Не печальтесь о моей персоне, — отмахнулся я. — Лучше просветите: в чём конкретно меня обвиняют? Чтобы понимать, как держать ответ завтра перед его превосходительством. — Я старался говорить уверенно.

Куликов медленно поставил чашку на блюдце. Лицо его было озабоченным, даже мрачным.

— На вашем месте, Пётр Алексеевич, я бы избавился от этой уверенности. — Он помолчал, выбирая слова. — Вам вменяют… систематическую скупку и перепродажу огнестрельного оружия. Сведения собраны обстоятельные, подкреплены документами. Правда, — он сделал паузу, — показаний о фактической продаже оружия казаками — нет. Дознаватели… не смогли их убедить дать показания. Но это, — Куликов махнул рукой, — на доказательную базу не влияет. Ладно бы просто торговля оружием… Самое скверное — вам ставят в вину продажу оружия нашим врагам. А это, — голос его стал тише, но каждое слово било как молот, — уже государственная измена… по самой строгой статье.

Он замолчал, отводя взгляд. В комнате повисла гнетущая тишина. Полковник Лукьянов, нахмуренный и бледный, уставился в ковёр, словно ища там ответа. Становилось ясно: я угодил не просто в неприятность, а в смертельную ловушку. Куликов тяжело вздохнул:

— Мне… не дали это дело в производство. Да я бы и отказался. Считаю себя… лицом заинтересованным.

— Жан Иванович, — голос мой звучал ровно — просветите: кто конкретно участвовал в сборе улик против меня?

— Отчего же не просветить, — тяжело вздохнул Куликов. — Расследование ведет дознаватель, титулярный советник Совин, Эммануил Георгиевич. Основные документы предоставлены… — он перечислил словно по списку, — … начальником финансового отдела Кавказского корпуса, статским советником Анукиным Ф. П.; начальником финансов Кавказского казачьего войска, полковником Кудасовым; а также менее значимыми чинами: начальниками оружейных складов казачьего войска, армейских арсеналов и прочими. — Он сделал паузу, глядя мне в глаза. — Имеются и свидетели, Пётр Алексеевич. Те, кто готов подтвердить факт продажи оружия… мятежникам. Самому Хайбуле… и другим предводителям шаек.

Куликов развел руками, жестом бессилия:

— Как видите, составлено достаточно, чтобы выдвинуть обвинение в государственной измене. Пётр Алексеевич… — голос его дрогнул, — помочь вам хоть чем-то… ни я, ни Лев Юрьевич… не в состоянии. Что делать — ума не приложу. Вам грозит… каторга. В лучшем случае.

Последние слова он произнес почти шепотом, отводя взгляд. Гнетущая тишина снова наполнила комнату, давя тяжелее камня.

Я встал, стараясь не выдавать дрожи в коленях.

— Господа… прошу простить, но… мне необходимо остаться одному. Нужно всё… хорошенько обдумать. — Я сделал глубокий вдох. — Надеюсь, завтра на допросе… вы будете присутствовать? Так сказать… поддержать своим присутствием. Поверьте, оно мне… понадобится.

Гости поднялись мгновенно.

— Непременно, Пётр Алексеевич! — Лукьянов ответил излишне бодро, стараясь скрыть растерянность.

— И… да, господа, — я остановил их у двери, пытаясь вложить в слова хоть тень уверенности, — не принимайте… слишком близко к сердцу. Всё… всё будет хорошо. Я так думаю.

— Дай Бог… Дай Бог, — глухо, с бесконечной грустью проговорил Куликов. Он крепко, как на прощание, сжал мою руку. Его ладонь была холодной.

Глава 4

Холодное октябрьское утро. Я в повседневной форме при всех положенных для ношения наградах.

Мелкий чиновник провел меня к кабинету главы военно-судебного установления.

— Прошу вас, господин полковник, — он открыл дверь. В коридоре мальком заметил полковника Лукьянова. Видимо его не пустили в кабинет. Вошёл. Обстановка как в мини суде. Во главе судья, Велибин, за столом по центру. С боку секретарь наготове, с пером в руках, далее вдоль стены, двое в вицмундирах и Куликов. Напряжённый и сосредоточенный.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! — Четко щелкнул каблуками, поклон — точный, по уставу. Затем — легкий кивок остальным: «Господа». Встал по стойке «смирно», взгляд — спокойный, чуть рассеянный — уперся прямо в Велибина. Тот, состроив маску ледяной непреклонности, явно пытался сломить морально. Но, встретив мою — нарочито спокойную и даже с легкой беспечностью — усмешку в глазах, начал медленно наливаться багровой краской. Вдруг, неожиданно, губы его дрогнули в подобии улыбки. Он откинулся на спинку кресла, пальцы сцепил на животе.

— Полковник, граф Иванов-Васильев… — голос его звучал масляно-сладко. — Прославленный командир. Спаситель цесаревича. Я верно перечислил ваши… заслуги? Судя по щедрости орденов на вашем мундире, государь император всемилостивейше отблагодарил вас.

— Все совершенно верно, ваше превосходительство, — ответил я ровно. — Государь милостиво оценил верную службу престолу и отечеству. Надеюсь, это не единственное, что вы желали мне сообщить? — Легкая, едва уловимая усмешка тронула мои губы, а взгляд остался прикован к его глазам.

В кабинете словно вымерли. Даже перо секретаря замерло над бумагой. Велибин, с видимым усилием проглотив ком ярости, продолжил, сбросив сладковатые нотки:

— Нет, полковник. Хочу спросить: ты скупал огнестрельное оружие? Не отрицай — этим лишь усугубишь вину. Зачем?

Я выдержал паузу, давая возможность каждому слову быть услышанным.

— Во-первых, — начал я мерно, — Да. Я скупал оружие. Подтверждаю. — Пауза. — Во-вторых… — голос мой стал холодным, как лёд, — прошу вас не тыкать. Не припоминаю, чтобы мы с вами пили на брудершафт… или делили одну жрицу любви. — Пауза длиннее, тяжелее. — В-третьих… — я сделал шаг вперед, и мой взгляд впился в него, жесткий, не отводящийся, — обращайтесь ко мне, ваше сиятельство. И никак иначе. Лишь после того, как государь император именным высочайшим указом лишит меня титула и достоинства, — каждое слово отчеканивалось, — вам будет позволено обращаться на «ты». Я изложил достаточно доступно, ваше превосходительство?

Я стоял, не мигая, упираясь взглядом в Велибина. В том взгляде читалось все: спокойное равнодушие, презрение — крошечное, но острое, как игла. В кабинете воцарилась не просто тишина — мертвая тишина. Казалось, даже воздух перестал двигаться. Велибин замер, его лицо было пунцовым, а в глазах бушевала бешеная ярость, смешанная с шоком.

— Да… ты! Да… я! — Велибин буквально захлебывался от бешенства, слюна брызгала из уголков рта. — На каторгу пойдешь, сволочь продажная! Да я сгною тебя! Разотру в порошок! В пыль! — Он орал еще с минуту, выкрикивая отборные ругательства и невнятные проклятия, лицо перекошено, жилы на шее надулись. Вскочив из-за стола, что есть мочи грохнул кулаком по столешнице — чернильница подпрыгнула, забрызгав бумаги. Наконец, свалившись обратно в кресло, он тяжело задышал, как загнанный бык, вытирая платком пот со лба и трясущимися руками поправляя ворот вицмундира, ставшего неожиданно тесным.

Когда хриплый голос зазвучал снова, в нем уже не было прежней истерики, лишь холодная, смертельная усталость и ненависть:

— Следствие… располагает неопровержимыми доказательствами… — он делал паузы, чтобы перевести дух, — … что вы сбывали оружие… врагам Империи. Тому самому… Хайбуле. — Велибин поднял на графа мутный, полный ненависти взгляд. — На основании совокупности представленных доказательств… ваша вина… в государственной измене… и содействии врагам Империи… считается… доказанной.

Он выпрямился, пытаясь вернуть себе тень достоинства, голос набрал металлическую твердость:

— Вы… подлежите немедленному взятию под стражу… и препровождению в Петербург… для окончательного рассмотрения вашего дела… Главным Военным Судом. — Велибин с силой ударил по столу ладонью, уже не кулаком, словно ставя точку: — Взять его! Определить в камеру строгого содержания! Без права какого-либо сношения!

— Ваше превосходительство, вы не можете арестовать меня. — голос мой был твёрдым и подчёркнуто почтительным. — Мой арест, помешает исполнению дела государственной важности.

— Вы сомневаетесь в моих полномочиях, полковник? — Велибин на удивление спокойно отреагировал на мои слова.

— Я повторяю, ваше превосходительство, дело государственной важности, вы сознательно пытаетесь препятствовать в его исполнении. — Вложил в слова всю тяжесть последствий.

Мои доводы разбились о каменное спокойствие Велибина. Он даже бровью не повёл.

— Поручик, выполняйте приказ!

— Поручик погодите. — я подошёл вплотную к столу и, достав свой именной жетон, положил на стол.

Велибин с минуту смотрел на мой жетон, как на ядовитую змею. Хотел взять его в руки, но я не позволил. Продемонстрировал его перед самым носом, позволив рассмотреть все подробности.

— Надеюсь у вас нет больше вопросов ко мне? — вложил в слова всю силу своего статуса.

Я положил жетон в карман и щёлкнул каблуками.

— Честь имею. — развернулся и пошёл к выходу, в полной тишине, чувствуя, как в моей спине взгляд Велибина пытается прожечь дырку. Броня моего жетона надёжно охраняла меня. По крайней мере сейчас.

Выйдя из здания сразу наткнулся на Лукьянова, нервно курившего у входа.

— Пётр Алексеевич, как всё прошло? — кинулся он в тревожным ожиданием.

— Всё прошло в рабочем порядке, с минимальными потерями. — устало улыбнулся я, чувствуя как перенервничал.

— С вас сняли обвинение?

— Пока трудно судить, уверен продолжение последует, но это не важно. Главное довести начатое дело до конца.

После обеда в гостинице с Лукьяновым я уединился в номере. Мысли крутились вокруг одного: как уговорить Хайбулу подписать мирный договор хотя бы на три года с генерал-лейтенантом Мазуровым, начальником Кавказской линии. Мазуров был минимальным чином, имевшим право заключать подобные соглашения — пусть и с последующей ратификацией командиром Кавказского корпуса, генералом Геллером. Этот договор был краеугольным камнем всей моей миссии. С него и следовало начинать.

Вечером, в моем номере, за чашками чая, мы с Лукьяновым обсуждали отряд ротмистра Малышева и туманные перспективы ССО. В дверь вошел Куликов. Молча поздоровался, сам налил себе чаю и устроился в кресле, погрузившись в тягостное молчание.

— Жан Иванович, — не выдержал наконец Лукьянов, — может, просветите нас насчет дальнейшей судьбы Петра Алексеевича?

Куликов поднял на него взгляд, но промолчал, сделав глоток. Тишина повисла плотной завесой. Затем его глаза уперлись в меня.

— Пётр Алексеевич, а почему не предъявили свой жетон сразу?

— Какой жетон? — Полковник Лукьянов насторожился, его чашка замерла на полпути ко рту.

— Серебряный. Именной. В золотом окаймлении, — Куликов произнес это ровно, как констатацию факта, но каждый слог вибрировал невысказанным смыслом.

— Вы шутите, Жан Иванович? — Лукьянов не скрывал изумления.

— Нисколько, Лев Юрьевич. — Куликов не отводил взгляда от меня. — Пётр Алексеевич, покажите свой жетон.

Я молча достал тяжелый металлический прямоугольник из кармана и протянул Лукьянову. Тот взял его с невольным почтением, развернул, вгляделся. Его брови поползли вверх.

— Да уж… — хмыкнул он, возвращая жетон. — Даже не предполагал, что у вас такой… весомый аргумент имеется.

— Так почему? — Куликов повторил вопрос, словно добиваясь полной ясности.

Я глубоко вздохнул, вкладывая в этот жест всю горечь ситуации.

— Это был последний аргумент, Жан Иванович. Козырной туз, который пришлось открыть. Велибин намеренно отправил меня в городскую тюрьму — унизить, сломить. Во-вторых, — я посмотрел на обоих, — мне нужно было понять, кто копает под меня и в чем именно обвинят. Теперь я знаю. Велибин — всего лишь инструмент. Заточённый под руку топор. А рубит трио: полковник Кудасов, статский советник Анукин и… вершина их пирамиды — обер-интендант Смолин. Одно неясно: где я им дорожку перешёл?

— Вполне логично, Пётр Алексеевич, — кивнул Куликов. Его лицо было непроницаемо. — Дорогу вы им перешли своей несговорчивостью насчёт фонда. По документам, — он сделал ударение на слове, — вам выдали сорок тысяч золотом и серебром из сорока пяти, выделенных. Документы есть. Заверяю вас, — его голос стал ледяным, — оформлены безупречно. Все подписи на месте.

Меня будто окатило ледяной водой.

— Вот так масштаб… — прошептал я. Схема предстала во всей своей мерзкой ясности. — Продумано блестяще. Кто усомнится в документах? Вор — враг трона и отечества. Доказывать ничего не нужно. Своровал нагло — вот и бумаги! А они? — Я с горечью продолжил размышления. — Они же не знали, что я «враг»! Просто выполняли приказ, оформляли выдачу… Простота подставы ошеломляла. И осознание грозившей участи — неминуемой расправы без суда. Только этот жетон сегодня встал щитом. Мои «доброжелатели» такого хода явно не ожидали.

— Вы напрасно довели Велибина до белого каления, — предостерег Куликов. — Он злопамятен как никто. Сегодняшнего унижения не простит никогда. Документы по вашему «делу» уже летят в Петербург, в Главный военный суд. Вам придется явиться туда на разбирательство в высшей инстанции. Анукин и Кудасов будут стоять насмерть — признать, что документы поддельные, для них смерти подобно. А обер-интендант Смолин… — Куликов сделал многозначительную паузу, — он, разумеется, в стороне. Чист, как слеза младенца. Его причастность, — он горько усмехнулся, — еще нужно доказать. Приказ, Велибина, о вашем непременном прибытии в столицу ждите со дня на день.

— Ну это не срочно, — задумчиво потянул я.

— Как вы думаете, Жан Иванович, если я заставлю Кудасова дать признательные показания по поводу присвоения казённых средств, это даст возможность раскрутить всю схему?

Куликов задумался.

— Думаю эти признания послужат точкой опоры для начала следствия. Уверен можно будет придавить Анукина, а вот обер-интенданта Смолина наверное нет. Да именно так. — завершил Куликов.

— Ну, хоть что-то, это снимет с меня ложное обвинение в присвоении казённых средств. Лев Юрьевич, а почему вы не сказали, что у вас тоже имеется серебряный жетон.

— А что это так заметно? — усмехнулся он.

— А как бы вы вытащили меня из тюрьмы?

— Вы догадливы и умны, Пётр Алексеевич, всё так и было. Извольте, если вам интересно.

Лукьянов достал свой серебряный жетон и показал нам. Простой, без лишних украшений, но от этого не менее весомый аргумент.

Глава 5

Княгиня Оболенская в сопровождении князя Долгорукого прибыла на базу батальона. Всю дорогу она молчала переживая за брата. Князь случайно обронил, что он ранен. Видя реакцию княгини поспешил успокоить, ранение легкое и никакого заметного ущерба здоровью не нанесло. Тревога, которую он посеял в душе Констанции, не переставала мучить её. Наконец они добрались до базы. Семёновка, Романовка, Пластуновка и ещё какие-то селения промелькнули в дороге не оставив в её памяти ничего интересного. Они въехали во внутрь укрепления. Наличие вооружённой охраны, большого количества казаков внутри создавали впечатление надёжной защищённости. Князя встретил пожилой бородатый казак.

— Егор Лукич, размести княгиню в гостевом доме, где жил командир.

— Как так, а командир где проживать будет? — удивился он.

— Командир в Тифлисе, прибудет не ранее чем через две недели. Остальное потом.

— Сделаю, господин есаул.

Ее поселили в неказистом, но крепком глинобитном доме. Внутри — две комнаты. Главная поразила неожиданным уютом: пол застлан яркими коврами, у низкого стола — груда расшитых подушек для сидения. Маленькая смежная комната была аскетичная: лишь топчан, застеленный добротным мягким ковром. Констанция отдала тихие распоряжения служанке готовиться к трехдневному пребыванию.

И тут дверь бесшумно приоткрылась. В проеме стоял Костя.

— Здравствуй, Коста! — вырвалось у него, и прежде чем он успел что-нибудь сказать, она уже бросилась к нему, обвивая руками.

— Костя! О, Господи, наконец-то!

Она почувствовала, как он резко замер, а затем — едва уловимая гримаса боли мелькнула на его лице, когда ее рука легла на левый бок.

— Костя! — она отпрянула, испуганно вглядываясь в его лицо. — Тебе больно? Где? Не смей ничего скрывать! Покажи мне рану, сейчас же! — Голос звучал не как просьба, а как приказ старшей сестры, за которым стоял годами накопленный страх за младшего брата.

— Успокойся, Коста, — он попытался улыбнуться, но получилось натянуто. — Пустяк, царапина. Уже затянулась. Синяк остался — вот и все неприятности. Лучше расскажи, — он ловко опустился по-восточному на ковер, поджав ноги, — что ты, небесная птица, делаешь в наших кавказских горах? И как вырвалась из Петербурга?

Констанция, неловко устроившись на большой подушке (ее пышное дорожное платье явно не было рассчитано на сидение на полу), не отпускала его руку. Ее взгляд скользил по его лицу, задерживаясь на деталях, которых раньше не было.

— Приехала повидать тебя, глупый. Боже правый, во что ты одет? — ее пальцы коснулись грубого сукна полёвки. — И как ты похудел! Щеки впали, тени под глазами… — Голос дрогнул. — Тебе здесь плохо? Говори правду, Костя. Не скрывай ничего.

— Успокойся, Коста, — Костя мягко, но твердо накрыл ее дрожащую руку своей. Голос его звучал ровно, с новой, непривычной уверенностью. — Всё в порядке. Это наша полевая форма. Условия службы приличные. А похудел — так за три месяца здесь набегал и напрыгал больше, чем за всю прежнюю жизнь в Петербурге. — Легкая тень скользнула по его лицу. — Был в деле. Троих горцев уложил. Сотник сказал — представят к Знаку Отличия Военного Ордена. — В последних словах прозвучала неподдельная, солдатская гордость.

— Постой… — Констанция нахмурилась, вглядываясь в него. — Но ведь это… солдатский Георгий? Медаль?

— Знак Отличия, Коста, — поправил он, выпрямляясь. — Не медаль, а солдатский орден. И я, если ты забыла, — его взгляд стал прямым, твердым, — рядовой. Если наградят — буду гордиться не меньше офицерского креста. Потому что заслужил его. В настоящем бою. Кровью.

Княгиня молча изучала брата. Юношеская мягкость щек сменилась резкими скулами, в уголках губ залегли неуловимые прежде морщинки. Исчезла барская небрежность во взгляде — появилась уверенность и жесткая собранность. Но при упоминании боя что-то дрогнуло в его глазах, мелькнула боль, печаль. Констанция наклонилась вперед, голос упал до сокровенного шепота:

— Костя… Я говорила с начальником Кавказской линии, генералом Мазуровым. Он обещал мне — до Нового года перевести тебя в штаб. В Пятигорск. Безопасно. Под крылом. — Она крепко сжала его руку, вкладывая в прикосновение всю надежду.

Реакция была мгновенной и резкой. Костя дернулся назад, словно от удара, вырвав руку.

— Коста, нет! — Его голос прозвучал как хлопок бича. — Не смей! Я не хочу в штаб! Я остаюсь здесь! В батальоне! — В глазах вспыхнуло непоколебимое упрямство.

— Но почему⁈ — Голос Констанции сорвался, в нем зазвенела паника. — Здесь тебя могут убить! В глупой стычке! И что тогда⁈ Что будет со мной? С отцом⁈ Ты думал о нас⁈ — Она впилась в него взглядом, полным ужаса и немого обвинения. Тишина повисла гнетущей пеленой. — Что молчишь⁈ — вырвалось у нее, голос задрожал. — Ты забыл, забыл, через какой ад мы прошли⁈ Унижения, страх. Всё — чтобы спасти тебя от каторги! И ради чего⁈ Чтобы ты сгнил здесь, в этой глухомани⁈ Год, Костя! Всего год или два в штабе — и ты свободен! Отставка, Франция, имение… Ты сможешь жить! Зачем же сознательно лезть под пули здесь⁈ Ради чего⁈ Ради этой… — ее губы искривились в гримасе презрения, — железной безделушки на грудь⁈ Чтоб похвастаться перед казачьей голытьбой⁈ Очнись! Ты променял семью — отца, меня — на эту пропасть⁈ На этих… казаков⁈ Они тебе дороже крови своей⁈ Дороже нас⁈

Голос Констанции звучал резко, как удар хлыста, но без истеричной дрожи. Костя молчал. Его взгляд был опущен на низкий столик, тяжелый и неподвижный. Он слушал, не перебивая, поглощая каждое ее слово, каждую каплю яда отчаяния и упрека.

— Не молчи! — вырвалось у нее, нарушив гнетущую тишину. — Отвечай! Немедля!

Костя медленно поднял глаза. Взгляд его был спокоен, и тверд. Этот внезапный покой, эта незнакомая твердость заставили резкие слова, готовые сорваться с губ Констанции, замереть на полуоткрытых губах.

— Конечно нет, Коста, — его голос был тих. — Я люблю тебя. Как любил всегда. И дорожу тобой больше жизни. Но есть вещи… — он сделал едва заметную паузу, — вещи, которые ты, в силу своей природы и жизни, не можешь понять.

Он посмотрел куда-то мимо нее, в прошлое, которое стало казаться чужим.

— Ты живешь в роскоши, купаешься в неге, во внимании и обожании мужчин твоего круга. Твой мир… красив. Волей судьбы… или моей глупости, — голос его дрогнул, — я свалился в другую жизнь. Да, она груба. Неприглядна. Пахнет потом, кровью и порохом. Но, Коста, она — настоящая. Я проживу ее столько, сколько Господу угодно мне отмерить.

Взгляд его вернулся к сестре, наполненный новой силой.

— Здесь у меня есть шанс. Шанс стать офицером. Не по фамилии, а по праву. Вернуть честь, которую я промотал. Заслужить уважение. Не придворных льстецов, а настоящих людей. Моих боевых товарищей. — Голос окреп. — Один из них… в том бою. Без раздумий прикрыл меня собой. Принял на себя шашечный удар, что был предназначен мне. Кровь хлынула у него из головы… Он — не брат мне. Не родственник. Совершенно чужой человек по крови. Но он — мой брат по оружию. По этой вот, настоящей жизни. — Он замолчал, дав этим словам пронзить тишину. — А теперь скажи мне, Коста: кто и из наших? Кто из родственников, друзей, знакомых светских львов — решился помочь нам, когда я летел в пропасть? Кто⁈

— Неправда! — воскликнула Констанция, пытаясь ухватиться за соломинку. — Граф Васильев! Только благодаря его заступничеству ты избежал каторги!

Костя горько усмехнулся. Горечь была направлена не на нее, а на жестокую игру судьбы и сословий.

— Вот именно, Коста. Граф Васильев. Тесть моего нынешнего командира, графа Иванова-Васильева. — Он посмотрел ей прямо в глаза, — Ты, понимаешь, о чём я говорю, Коста? Один, из сотни тех, кто мог помочь! Один. — с горечью сказал Костя.

— Костя, — голос Констанции дрогнул от отчаяния, — но почему ты должен навсегда застрять здесь? В этой дикой глуши?

— Я не говорил, что проведу остаток дней на Кавказе, Коста, — Костя смягчил тон, устав от конфликта. — Выполню то, что задумал. А там… видно будет. Хватит об этом. — Он намеренно перевел разговор. — Расскажи лучше, как отец? Как тебе Пятигорск?

— Костя, ты издеваешься? — Констанция всплеснула руками. — Твой Пятигорск — большая пыльная деревня! А эти господа офицеры, да и всякая прочая мужская поросль… просто не дают проходу! — Она капризно надула губы, возвращаясь к привычной роли избалованной светской львицы.

— Кто бы сомневался, — Костя усмехнулся, но уже без прежней горечи. — Ты для здешних офицеров и провинциальных франтов — словно сошедшая с небес богиня. Несбыточная мечта.

В дверь деликатно постучали.

— Простите, ваше сиятельство, — в проеме стоял Егор Лукич, держа поднос. — Есаул распорядился ужин принести. У нас по-простому, без заморских див. Чем богаты, тем и рады. — Он ловко расставил на низком столике глиняную миску с дымящейся жареной картошкой и кусками душистого мяса, плоские лепешки, лаваши, мисочку с хрустящей квашеной капустой и огурчиками. Рядом поставил кувшин с темным фруктовым отваром. — Кушайте на здоровье.

— Благодарствуй, Егор Лукич! — Костя потер ладони с явным удовольствием. — Картошечку жареную — это я обожаю!

— Вещь знатная, — кивнул старый казак. — Ладно, не обессудьте. — Он с товарищем вышел, оставив их наедине с простой, но щедрой трапезой.

— А что это за блюдо? — Констанция наклонилась, втягивая аппетитный запах, и вдруг осознала, что смертельно голодна. Она осторожно взяла вилку, наколола кусочек золотистой картофелины и откусила. Глаза ее расширились от удивления. — О… Действительно… очень вкусно! — И, забыв о светских манерах, она с непривычным азартом принялась поглощать простое кушанье. — А это что такое? — спросила она, уже вгрызаясь в упругий кусок лепёшки.

— Лаваш или лепёшка, Коста. Местный хлеб. — Костя наблюдал за ней с теплой улыбкой. — Нравится?

— М-м-м! — промычала она в ответ, рот был занят. Затем, совершенно неожиданно для себя, Констанция схватила пальчиками хрустящую капусту и ловко отправила ее в рот. И вдруг… рассмеялась. Звонко, по-девичьи.

— Ты чего, Коста? — удивился Костя.

— Помнишь, Костя, — сквозь смех выговорила она, — как нас бонна Матильда отчитывала? «Дети! Вилка и нож! Это не фермерская харчевня! Руки прочь со стола!» — Она передразнила строгий голос гувернантки.

Костя громко рассмеялся в ответ. И вот они уже ужинали, смеялись, перебивая друг друга воспоминаниями о проказах в родовом имении. О том самом беззаботном детстве, где главной заводилой и выдумщицей всегда была Коста, а всю вину и наказания мужественно принимал на себя Костя. В этой скромном глинобитном доме, за простой едой, им вдруг стало так же тепло и хорошо, как тогда, много лет назад, под сенью лип в далекой России.

Глава 6

— Арестовали командира, Егор Лукич, — закончил свой короткий рассказ Андрей.Зампотыл несколько секунд молча смотрел на есаула, только глаза его хлопали от неожиданности.– Так… За што ж арестовали-то? — выдохнул он наконец.– Не ведаю, Егор Лукич, — вздохнул Андрей. — Думается мне, командир и сам не разобрал, за что.Егор Лукич на минуту затих, уставившись в стол. Пальцы его нервно теребили затылок, будто выуживая оттуда мысль.– А чё ж он… напоследок-то сказал? — Сказал, чтобы через десять дней за ним в Тифлис приезжали. — Андрей вопросительно смотрел на старшину.– Во-о! — Торжествующе взметнулся вверх заскорузлый указательный палец Егора Лукича. — Эт-то самое главное! — Что главное? — не понял есаул.– А то ты, князь, командира нашего не знаешь? — Егор Лукич чуть усмехнулся. — Ему сам чёрт не брат! Скажи ему, мол, на каторгу собирайся — соберется, улыбнется, да через неделю как ни в чём не бывало объявится. Такой уж он человек, наш командир. Не кручинься, всё образуется. Сказал в Тифлис через десять дней — значит, исполняй. Не печалься попусту, не мудри — приказ в точности исполни. Думать — это командирская забота. Ещё чего не приказывал? — Кажется, нет… — Андрей напряг память, вспоминая последнюю встречу. — Точно, ничего.– Есаул, а барыня-то с тобой… кто будет? — спросил Егор Лукич, понизив голос.– Сестра родная графа Муравина, Констанция Борисовна. Княгиня Оболеская.– О-о! — уважительно протянул зампотыл. — Сурьёзная, стало быть, персона…– Ты, Егор Лукич, насчёт ужина похлопочи да помыться с дороги.– Эт уж само собой, Андрей Владимирович. Всё устроим. Токмо без обиды, коли што не по нраву ей придётся…– Пустое, Егор Лукич, — махнул рукой Андрей. — Не до изысков нынче. Только смотри, Егор Лукич, про арест молчок.– Так я с пониманием, чего народ баламутить. Они ж бестолочи сначала делают, а потом думают.Костя с Констанцией допивали чай, когда в дверь постучали, и на пороге возникли Мурат с Анваром. Увидев Костю и незнакомую даму, Мурат растерянно замер. — А где полковник? — А, Мурат! Проходи, гостем будешь, — весело пригласил Костя. — Позволь представить: моя сестра, княгиня Оболенская, Констанция Борисовна.– Константин, зачем так церемонно, — мягко укорила она, улыбаясь Мурату.– Господин, приветствуйте княгиню, — тихо подсказал Анвар, стоя за спиной ошеломленного мальчика.– Здравия желаю, княгиня, — Мурат резко приложил ладонь к виску, будто отдавая честь. — Мурат Омаров! — выпалил он и окончательно смутился, покраснев до ушей.Констанция звонко рассмеялась. — Очень любезно, — пропела она, как птичка. — Костя, я так понимаю, этот очаровательный молодой человек твой товарищ? — Да, Констанция, мы оба служим рядовыми, — улыбнулся Костя.– Проходите же, молодой человек, составьте нам компанию, — голос княгини обволакивал, как теплый шелк. Получалось это непроизвольно — такова была её природа. Мурат, не сводя с неё широко раскрытых глаз, присел у стола.

— Вы… вы очень красивая, — вдруг вырвалось у него. Он густо залился краской. Констанция снова рассмеялась, её мелодичный смех звучал как колокольчики, рассыпаясь по комнате.

— А вы, Мурат, опасный сердцеед! С вами нужно держать ухо востро. Не ровен час — окажешься в ваших сетях.

— А хотите, я вас с сестрой и мамой познакомлю? — вдруг предложил Мурат, оживляясь. — Они хорошие. Живём рядом. Не бойтесь, пойдёмте, они вам обрадуются! Им тут скучновато. А мне весело — я на службе у полковника Иванова, он мой командир.

— Мурат, милый, как-то неловко без приглашения, — деликатно усомнилась Констанция.

— Как неловко? Я же вас приглашаю! — Мурат горделиво вскочил, инстинктивно опершись рукой на рукоять кинжала. — Я в доме мужчина!

— Всё, Констанция, ты официально приглашена, — развёл руками Костя. — Отказ ныне равносилен кровной обиде.

— Что ж, я с удовольствием принимаю ваше приглашение, — улыбнулась княгиня. — Но, полагаю, благоразумно будет предупредить вашу маму и сестру о моём визите, чтобы не застать их врасплох? Скажем, завтра, после полудня?

Мурат встал, выпрямился во весь рост и поклонился, прижав правую ладонь к сердцу.

— Буду ждать вас, княгиня, — произнёс он с неожиданным достоинством и вышел, стараясь не сбиться с шага.

Констанция с лёгкой улыбкой ответила лёгким наклоном головы.

— Ну вот, заполучила ещё одного пылкого поклонника, — усмехнулся Костя, когда дверь закрылась за Муратом.– А кто этот мальчик и его семья? Почему они живут на базе? — спросила Констанция, отложив чашку.– Особые гости командира, — коротко ответил Костя, избегая подробностей. — Больше ничего не ведаю.Констанция, верная просьбе князя, молчала об аресте графа как могила. Поздним вечером, после долгожданной бани, где пар смыл дорожную пыль и усталость, она лежала на жестком топчане. Служанка тихо копошилась в углу. Усталость тяжело навалилась на тело, но мысли, несмотря на утомление, были полны впечатлений дня. Вдруг её пронзило, как остриё: она лежит на его ложе. Тёплая, томная волна прокатилась от висков до кончиков пальцев, заставив сердце учащённо стукнуть. Но Констанция резко сжала веки, словно отгоняя назойливых гостей. Нет, — приказала она себе мысленно, — ни одной мысли о нём. Спокойствие, добытое с таким трудом, нужно сберечь любой ценой.На следующий день визит Констанции к семейству Хайбулы начался с лёгкой скованности и настороженного любопытства. Однако уже через полчаса атмосфера в скромной комнате стала тёплой и непринуждённой, словно они были старыми добрыми знакомыми. Княгине удалось искренне очаровать Мелису и Лейлу, которые быстро покорились её природному обаянию и умению расположить к себе. Мурат, забыв про всё на свете, не отрывал влюблённого взгляда от гостьи. В конце концов Лейла не выдержала: — Мурат, милый, так пристально глядеть на нашу гостью неприлично, — тихо, но с укором сказала она.Он словно очнулся, не сразу сообразив, что речь о нём, а затем залился густой краской и смутился до слёз, опустив глаза.– Лейла, не смущай брата, — мягко, но твёрдо вмешалась Констанция. — Именно в эти годы чувства мужчин так чисты и искренни. И поверь, внимание твоего брата мне ничуть не в тягость. — Она ласково коснулась руки Мурата. — Правда, Мурат? Мурат лишь смущённо кивнул, не рискуя поднять взгляд.– Полковник говорил, что зимой мы поедем в Москву и будем жить в его доме, — вдруг выпалил он, словно желая оправдать своё присутствие. — Я буду учиться в кадетском корпусе. А вы… вы в Москве живёте? — Нет, Мурат, в Петербурге. Но это совсем недалеко, и ты, при случае, обязательно должен навестить меня, — улыбнулась Констанция. — Буду очень рада.Счастливый Мурат весь просиял при мысли, что сможет вновь увидеть предмет своего мальчишеского обожания.– Княгиня, — осторожно начала Мелиса, — мне кажется, ваш прекрасный наряд не совсем удобен в наших скромных условиях. Если позволите, мы могли бы предложить вам одежду горянки. Вы с Лейлой сложены очень похоже. — Она ободряюще улыбнулась. — Правда, Констанция, попробуйте мой наряд, в нём дышится и движется куда вольготнее.– Мелиса, милая, — с лёгкой, но твёрдой укоризной произнесла Констанция, — мы же договорились обходиться без титулов? А то я чувствую себя словно старая матрона, а не гостья в вашем доме.– Простите, Констанция, — смущённо улыбнулась Мелиса. — Хорошо. Без титулов.– А знаете, это превосходная идея! — живо откликнулась княгиня. — Я и впрямь уже не знаю, как сидеть или стоять в этом наряде.– Лейла, принеси-ка свой праздничный костюм, — кивнула дочери Мелиса.Пока Лейла вышла в соседнюю комнату, Мелиса перевела взгляд на сына, который, затаив дыхание, наблюдал за происходящим.

— Мурат, а тебе не, кажется, что ты здесь… немного лишний? — мягко спросила она.– Почему лишний, мама? — искренне недоумевая, уставился на неё Мурат. — Я же просто сижу! Искренний тон его вопроса вызвал у всех добрый, громкий смех.

— Иди-ка, сынок, прогуляйся с Анваром, — сквозь смех сказала Мелиса, вытирая уголок глаза. — Не волнуйся, позовём, как только Констанция переоденется и мы с девчонками закончим наши женские секреты.

С помощью Мелисы и Лейлы Констанция переоделась в традиционный наряд горянки: расшитый серебряной нитью кафтан и струящиеся шаровары и шапочка с вуалью.

— Тебе идёт, Констанция, — с одобрением произнесла Мелиса, наблюдая, как гостья осторожно поворачивается, привыкая к непривычной свободе движений. — Сидит, как на тебя пошита.

В этот момент в комнату робко вошел Мурат. Его глаза широко раскрылись, внимательно скользя по фигуре княгини в новом обличье.

— Ну как, Мурат? — улыбнулась Констанция, ловя его взгляд. — Подходит ли мне ваш наряд?

— Ты… ты красивая в любом платье, — выпалил он, покраснев, но не опуская глаз.

— Мелиса, милая, — рассмеялась Констанция, — кого вы растите? В такие годы — и уже такой галантный кавалер! Прямо губитель московских, девичьих сердец едет. — Она осторожно присела у столика. — Но признаться, невероятно удобно! Дышится легко, двигаться — вольготно. Благодарю вас, дорогие! — Ее взгляд упал на Лейлу. — Стойте… Я лишила тебя праздничного наряда, Лейла. А вам предстоит Москва. Там тебе понадобится приличное платье для выхода в свет.

Она подозвала служанку и тихо распорядилась принести один из своих нарядов.

— Констанция, не стоит, — мягко запротестовала Мелиса, прижимая руки к груди. — Лейле здесь негде носить такое…

— Носить его здесь было бы смешно, — возразила Констанция с теплой твердостью. — Но в Москве — необходимо. Не отказывайте мне, дорогая. Пусть это будет моим подарком на память. Я его ни разу не надевала — в Пятигорске не до балов, а местные моды, признаться, отстают лет на пять. — В её голосе звучала легкая ирония.

Служанка вернулась с объемистым свёртком из плотного шелка. Мурата снова, под дружный смех женщин, вежливо выпроводили. Началась кропотливая церемония облачения Лейлы в столичный наряд: шуршащее платье со сложным кроем, кружева, ленты. Лицо девушки пылало от возбуждения. Наконец последняя крошечная пуговица была застегнута, последняя лента завязана. Констанция, отступив на шаг, критически оглядела Лейлу. Затем, не раздумывая, сняла изящную жемчужную брошь со своего снятого платья и приколола её к лифу наряда Лейлы.

— Мама?.. — Лейла замерла, беспомощно оглядываясь в поисках зеркала. — Как я?..

Мелиса стояла молча. В её глазах, смотревших на дочь в чужом, роскошном платье, светилась грусть — словно она видела не только красоту, но и незримую пропасть, которую это платье обозначало. Печальная улыбка тронула её губы.

— Не слушай никого, девочка, — тихо сказала Констанция, прежде чем Мелиса нашла слова. — Ты выглядишь восхитительно. Настоящая юная княжна.

Лейла засияла. Её глаза заблестели от счастливых слез, взгляд устремился вдаль, уносясь в сладкие грёзы о московских балах…

— Ух ты, сестра! — Голос Мурата, неожиданно появившегося в дверях, прозвучал как обух по голове. — Прямо красавица! Только вот отец… — он многозначительно постучал пальцем по лбу, — … никогда не разрешит тебе такое надеть.

Радостные мечты Лейлы рассыпались в прах. Она стояла, потупившись, а в комнате воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь шорохом дорогой ткани.

— Лейла, живя в Москве, тебе придётся носить платья по тамошней моде. Правда если ты выйдешь замуж за мусульманина, то наверно у тебя будут ограничения и запреты. Кстати, княгиня Маргарита Долгорукая блистала на бале у Долгоруких. Я тому свидетельница.

— Да, я знаю про Марэ. Но она перешла в православие, выйдя замуж за князя.

— Ну а кто знает, дорогая Мелис, за кого выйдет замуж Лейла, — загадочно улыбнулась Костанция.

Глава 7

Дождавшись письма от военно-судебного установления с предписанием явиться в Главный военный суд Петербурга не позднее пятого декабря для окончательного рассмотрения моего дела, я попрощался с Лукьяновым и Куликовым и покинул Тифлис. Решил пренебречь указанным в письме сроком. Слишком много неотложных дел требовало моего внимания, и главнейшим из них был мирный договор с Хайбулой. Этот договор станет моей надежной защитой от любых нападок и провокаций. Необходимо было также во что бы то ни стало разобраться с подлогом.документов и хищением денег из моего фонда. Похищенная сумма была столь велика, что наносила серьезный удар по моему авторитету, создавая отличный предлог прижать меня и окончательно испортить мне жизнь.

После отъезда графа Иванова полковник Лукьянов навестил Куликова в квартире, которую тот снимал.

— Жан Иванович, не расскажете, что же произошло в кабинете Велибина во время допроса Иванова? Он так кричал, что мне казалось — здание вот-вот рухнет!

Куликов, верный своей привычке обдумывать ответ, взял продолжительную паузу.

— Лев Юрьевич, у меня нет однозначного объяснения поведению Петра Алексеевича во время допроса. Его пояснения оставляют слишком много недосказанного. Одно несомненно: он знает куда больше нас и абсолютно уверен в своей правоте. Да и наличие именного жетона о многом говорит. Насколько мне известно, его жетон предоставляет ему куда больше прав, чем ваш?

— Действительно, Жан Иванович, его жетон весомее моего. Людей с такими жетонами в нашем ведомстве — по пальцам перечесть. Они выдаются лишь с ведома Императора. Это не просто ведомственная награда, это знак высочайшего доверия Его Величества.

— Вот я о том же. Почему же Петр Алексеевич не предъявил его сразу?

— Знаете, Жан Иванович, — Лукьянов задумчиво покачал головой, — при всей своей молодости, Пётр Алексеевич полон неожиданностей. Его кажущаяся простота и прямолинейность многих вводят в заблуждение. Я, признаться, был искренне поражён картиной в городской тюрьме. Его поместили в ту камеру намеренно. Арестанты там — люди с тяжёлым прошлым, и к дворянам они теплых чувств не питают. Особенно некий Крох. По сведениям следствия, на его совести жестокая расправа над несколькими помещичьими семьями. Правда, многое доказать не удалось, в вину вменить — тоже. Хитёр и осторожен. Но уважение, которое он выказал графу, — я видел своими глазами — было искренним.

— Да уж, — протянул Куликов, — толковый молодой человек. Далеко пойдёт.

— Почему «пойдёт», Жан Иванович? — возразил Лукьянов. — В его то годы подняться так высоко не каждому по силам. Далеко не каждому.

— Так что же такое сказал Иванов, что Велибина так взбесило? — не унимался Куликов.

— Вы знаете, Лев Юрьевич, — Куликов понизил голос, — слова сами по себе были в рамках приличий… но поданы в такой унизительной форме и с такой язвительной интонацией, что я и вправду испугался — как бы Велибина удар не хватил.

— Судя по тому, как к Петру Алексеевичу относится высшее начальство, — продолжал Лукьянов, — можно с уверенностью сказать: на него возлагают большие виды. Прошу учесть и особое расположение к нему цесаревича Александра. Я не сомневаюсь, что цесаревич, пользуясь своей милостью, добьётся включения графа в свой ближний круг.

— Вы имеете в виду его спасение графом Ивановым? — уточнил Куликов.

— Нет, Жан Иванович. Участие графа в предотвращении покушения стало лишь веским подтверждением правоты первоначального решения цесаревича приблизить графа к себе.

— Лев Юрьевич, — Куликов покачал головой, — у вас сложилось, пожалуй, несколько предвзятое мнение о его превосходительстве Велибине. Несмотря на все его… э… издержки характера, он искренне не переносит на дух казнокрадов и взяточников. Просто натура уж слишком пылкая и неукротимая. Его Императорское Величество, направляя его на Кавказ, был уверен: ни один изрядный мошенник не избежит возмездия. Поверьте, так оно и случится. Хотя, надо признать, нрав у него злопамятный. И уверяю вас, он не простит Петру Алексеевичу того унижения при свидетелях. И это — отнюдь не пустая угроза. С точки зрения такта, это был весьма опрометчивый шаг со стороны графа.

— Всякое может статься, Жан Иванович, — задумчиво произнёс Лукьянов. — Время покажет.

На базе третьей сотни мы неожиданно встретились с Андреем. Он, в сопровождении Саввы и Эркена, как раз двигался в Тифлис — встречать меня, как и договаривались.

— Пётр Алексеевич, слава Богу, ты на свободе! — воскликнул Андрей, едва завидев меня, выходящего из кареты. Не успел я спуститься на землю, как он крепко обнял меня.

— Андрей, ты чего? — искренне удивился я столь бурному проявлению чувств от обычно сдержанного Андрея.

— Да признаться, я уже стал опасаться за тебя! — горячо проговорил он, не отпуская. — Прошли слухи о твоём аресте и обвинении в государственной измене!

— И ты этому поверил, Андрей? — спросил я, слегка отстраняясь.

— Дело не в том, Пётр, поверил я или нет! — отчеканил он. — Столь серьёзное обвинение само по себе чревато тяжкими последствиями! И самое скверное, что я никак не могу ничем помочь тебе!

— Всё в порядке, Андрюха, — успокоил я его, похлопав по плечу. — Как видишь, я на свободе. Лишь одна неприятность: к пятому декабря мне непременно надо быть в Петербурге. Но сроки — дело второстепенное. Главное — то, что мне сейчас необходимо сделать здесь и сейчас.

— Значит, дело не кончилось? — в голосе Андрея вновь зазвучала тревога.

— Андрей, еще раз: сначала — дела, — твердо и чуть сухо ответил я. — Остальное — разберём потом. Уверен, всё решится в мою пользу.

— Так что дальше? — спросил он, немного успокоившись.

— Завтра едем к Хайбуле, — коротко бросил я.

К Хайбуле поехал один со своим сопровождением. Ехали в открытую, скрывать наши союзнические отношения не было смысла. Нас встретил патруль из трёх воинов Хайбулы. Судя по серьёзности несения службы Хайбула старался ввести армейскую дисциплину в своём создаваемом подразделении. На сегодня у него было не менее двух сотен конных воинов. Его усадьба выглядела хорошо защищённой, с крепкими воротами и невысокой сторожевой вышкой. Из дома вышли Хайбула, Гасан и Малик.

— Ассаламу алейкум, Пётр, рад тебя видеть.

Мы обнялись с Хайбулой.

— Вуалейкум ассалам, Хайбула.

Серьёзный Гасан и улыбающийся Малик обнялись со мной. Традиция так здороваться с друзьями. После краткого застолья мы остались с Хайбулой одни.

— С семьёй все хорошо.— Хайбула улыбнулся и слегка кивнул. — Кратко расскажи мне, что у тебя произошло после боя. — попросил я.

— Победа над Султаном значительно усилила моё влияние, уже десять селений признали меня ханом, Дасенруховцы подтвердили наш договор об их нейтралитете и невмешательстве в дела. Малик делает всё, чтобы мы еще договорились о взаимной помощи при необходимости. Население Картаха растёт. Хочу построить Базар как у тебя. Хунзахские беки молчат. Приезжал человек Хамида и сказал. В походе, от карахцев, участвовало тридцать два человека. Вернулось девять, остальные, во главе с Хамидом отказались от набега. Он заверил меня, что Карахцы не будут нападать на меня. Старейшины ждут, что я буду делать дальше. На днях была попытка нападения на меня, но всё обошлось, стрелявший из пистолета промахнулся. Так что опасность пока серьёзная. Знаешь, Пётр, я подумал и решил согласиться на переезд семьи к тебе, в Россию. Так будет надёжнее. Если ты не передумал конечно. — Он напряжённо смотрел на меня и ожидал ответа.

— Нет, я сдержу своё обещание. Я в конце октября поеду в Петербург — возьму их с собой.

До отъезда мы должны заключить мирный договор. Ты готов, Хайбула.

Я заметил, как он, почти незаметно, облегчённо выдохнул.

— Да, Пётр, я готов!

Теперь облегчённо вздохнул я.

— Почему важно заключить мирный договор сейчас, Хайбула? Я точно буду на приёме у царя и смогу через многие ступени донести договор сразу к нему. После его подписи уже никто из военной администрации и чиновников не сможет препятствовать его исполнению. Ты понимаешь значение подписи государя? После тебе перешлют договор подписанный царём и скреплённый печатью. Готовься мы поедем в Пятигорск, подготовим и подпишем договор. Сначала генерал-лейтенант Мазуров, его положения начнут действовать. Потом я всё сделаю как обещал.

— Благодарю тебя Пётр, я готов. — Хайбула встал, лицо его было решительным.

Следующим днём мы отправились в Пятигорск. Хайбула и Гасан в сопровождение трёх воинов. По прибытию в город разместил их в гостинице. Вызвал Армена и заказал всем новые костюмы. Чёрные черкески с белым бешметом со строгим украшением. Пока Хайбула обживался в номере я прямиком отправился к генералу Мазурову.

— Здравия желаю, ваше превосходительство!

— Батюшки! Пётр Алексеевич! — генерал искренне обрадовался. — Рад видеть вас на свободе. А то, знаете ли, ходили тут… не самые приятные слухи после вашего ареста.

— Сущие мелочи, Станислав Леонтьевич, по сравнению с тем, ради чего я к вам явился, — отмахнулся я.

— Вы меня заинтриговали, полковник. Не томите! — усмехнулся Мазуров, жестом приглашая садиться.

— Со мной в город прибыл Хайбула. Аварский хан. Для заключения мирного договора с Империей.

В кабинете повисла гулкая тишина. Сперва на лице генерала отразилось полное непонимание, затем — медленное осознание.

— Вы… что сказали? — он привстал. — Хайбула… Договор? — Озарение смешалось с изумлением. — Хайбула сам является для заключения мира⁈

Лихорадочное возбуждение охватило генерала. Он вскочил из-за стола и зашагал по кабинету, потирая руки.

— Мирный договор… Конец крупным стычкам в его землях… М-да… Весьма, весьма интересно! — Он резко обернулся. — Какую территорию он контролирует фактически?

— Десять селений уже признали его ханом.

— Десять… Так… Так… — генерал кивал, прикидывая масштабы. — И какие условия он предлагает?

— Это как раз предмет переговоров, ваше превосходительство. Замечу, — я сделал паузу для весомости, — я предоставляю вам честь быть первым подписантом под этим документом. Сами понимаете значение: первый мирный договор с аварцами — самым воинственным народом Дагестана!

Мазуров резко остановился, оторвавшись от своих расчетов. Его взгляд стал пристальным и холодным.

— Вы полагаете, полковник, я не осознаю исторической важности сего акта?

— Отнюдь, Станислав Леонтьевич, — спокойно парировал я. — Я лишь хотел бы, чтобы среди подписантов значились также атаман Колосов, а проект договора составил подполковник Шувалов. Естественно, право первой подписи — исключительно за вами.

Холодный, всепонимающий взгляд генерала впился в меня.

— А вы, Пётр Алексеевич, — медленно проговорил он, — не желаете оставить свой автограф на этом… историческом свитке?

— Нет, Станислав Леонтьевич, — ответил я ровно. — Не желаю. Объяснять причины не буду.

— Хм. Ладно, — Мазуров махнул рукой, принимая правила игры. — На подготовку проекта — двое суток. Предупредите Хайбулу: при представлении договора Государю Императору возможны редакторские правки перед высочайшей ратификацией.

— Непременно предупрежу, ваше превосходительство. Я остановился в «Астории», там же размещен Хайбула со свитой.

— Ваши издержки будут компенсированы из казны, — кивнул генерал, уже мысленно прикидывая следующий шаг. — Прошу вас немедленно переговорить с начальником моего штаба и Шуваловым. Выработайте проект. Итак, полковник, за дело! — В глазах Мазурова вспыхнул знакомый огонек азарта и честолюбия.

Глава 8

Констанция вышла к Константину, облачённая в наряд горянки. Увидев её, брат замер, словно поражённый, и долго, пристально разглядывал.

— Коста… — наконец выдохнул он, и в голосе прозвучало неподдельное изумление. — Наряд… он тебе к лицу. Непривычно, да. Глазу непривычно… Ты в нём — совершенно другая. — Он сделал шаг ближе. — Ты ведь не голодна?

— Нет, меня щедро накормили. Очень вкусное блюдо… из какого-то сарацинского зерна, — смущённо призналась Констанция. — Название забыла.

— Плов, — подсказал Константин, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки. — Да, вкусно. Как и картошка с мясом. Всё это — затеи нашего командира.

— Костя… — Констанция робко коснулась его руки. — Только не сердись… Может, ты всё же… передумаешь?

— Коста, — голос Константина стал мягче, но не менял сути, — давай оставим этот разговор. Пожалуйста. Он бесполезен.

— Хорошо, — тихо вздохнула она, опуская глаза.

— Что мне передать отцу? — спросила она после паузы.

Константин задумался.

— Скажи ему, Коста, — начал он медленно, с трудом подбирая слова, — скажи… что я всегда буду помнить. Помнить всё, что вы для меня сделали. Я в неоплатном долгу перед вами. Но… пока не исполню того, что задумал, моё место здесь. В батальоне. А там… — он горько усмехнулся, — как Бог решит.

— Я… я завтра уезжаю, — проговорила Констанция, голос её дрогнул. — Возвращаюсь в Петербург. Прости… я не могу оставаться дольше.

— Что ты, Коста! — Константин резко обернулся к ней, и в его глазах вспыхнули искренние чувства. — Я… я благодарен тебе до слёз. Отправиться в такую даль… навестить своего непутевого брата… на это способна только любящая сестра. Тебя проводят до Пятигорска. Прости, я не могу поехать с тобой — сотник ещё слаб после ранения. И передам тебе письма от князя Долгорукого. Он сейчас в отъезде.

* * *

Вызванные генерал Зубарев и подполковник Шувалов минут пять молча переваривали предстоящий ад. Но как заправские штабные работники, быстро вникли и, буквально утащив меня в кабинет, принялись выжимать мельчайшие подробности и детали. Допрос длился три часа. К концу я чувствовал себя как выжатый лимон — измотанный до последней возможности, — и только тогда господа штабисты милостиво отпустили меня.

В номере я кое-как освежился ледяной водой и сразу направился к Хайбуле. С ним мы просидели допоздна, буквально продираясь сквозь пункты договора. Кое-как вымучили черновой набросок. Дальше сил не было — сдался. С тяжелой, словно чугунной, головой рухнул в постель.

Но передышки не случилось. С раннего утра явились Зубарев и Шувалов — и всё завертелось по новой, теперь уже с участием Хайбулы. Бесконечные споры. Дотошные обсуждения. Поиск компромиссов. Круг за кругом. Спорили за каждое слово, за каждую запятую! Про обед напрочь забыли. Выручил Аслан — настоял и буквально заставил прерваться. Подкрепились — и снова в бой, в том же бешеном темпе.

И лишь к позднему вечеру, когда свечи уже наполовину оплыли, наконец родился черновой вариант, более или менее устраивающий обе стороны. Генерал Зубарев, вытирая вспотевший лоб, предупредил Хайбулу сквозь усталость:

— Имейте в виду, хан: даже после нашей подписи, договор могут отредактировать или изменить перед самой ратификацией Его Императорским Величеством.

Хайбула, еле державшийся на ногах, лишь кивнул:

— Понимаю. Согласен на возможные поправки, но я должен знать о них после изменения.

— Непременно хан, до вас доведут обо всех изменениях и только после повторного подтверждения вашей подписью, договор вступит в действие в изменённом виде. Первый вариант утратит своё действие и значение.

Договорились, что штабники подготовят чистовик договора и сообщат о времени подписания. На завтра нам объявили выходной. Хайбула решил осмотреть город — Савва и Эркен отправились с ним, как сопровождающие и дополнительная охрана. Я же направился к атаману Колосову.

— Здравия желаю, ваше превосходительство.

— Здравствуйте, полковник, — ответил Колосов, но его вид сразу насторожил: лицо было озабоченным, в глазах — тревога.

— Что-то случилось, Николай Леонидович? — осторожно спросил я.

— Вчера арестовали полковника Кудасова, — мрачно сообщил атаман.

Холодок пробежал по спине. — К вам претензий нет?

— Пока нет, Пётр Алексеевич, — он отчетливо выделил слово «пока».

— Будем надеяться, что вас минует сия участь, — искренне пожелал я. — Вам известно, что в город прибыл Хайбула для заключения мирного договора? Вы включены в число подписантов. Думаю, это придаст вашему положению… дополнительный вес.

Колосов заметно оживился, даже расправил плечи. — Действительно! Лишним точно не будет. Простите мою рассеянность, Пётр Алексеевич. А у вас как дела? Признаться, мы были шокированы, узнав об обвинении в государственной измене.

— Я на свободе, — ответил я сухо, — тоже пока. Дело отправлено в Главный военный суд в Петербург. Но это второстепенно. Главное сейчас — мирный договор. Николай Леонидович, вы прекрасно понимаете его значение. Все внимание — на него. После подписания мне придется отбыть в Петербург. Сроки неизвестны. Ставлю вас в известность заранее.

— Будем надеяться на лучшее и обязательно встретимся снова, — сказал Колосов, и в его голосе впервые прозвучала твердость. — Этот мирный договор… серьезная поддержка. Для нас обоих. Мы расстались обнадёжив друг друга.

В холле гостиницы я буквально столкнулся с полковником Лукьяновым и Куликовым.

— Господа! — искренне обрадовался я. — Каким ветром вас занесло в Пятигорск?

— Я, к вам — чтобы проэкзаменовать ротмистра Малышева да собраться в обратный путь, в Петербург, — ответил Лукьянов. — А Жан Иванович, — он подмигнул, — по делам службы. Планирует поработать с местными казнокрадами и мошенниками.

— Ну, а ваша причина пребывания, полковник? — поинтересовался Куликов, внимательно глядя на меня.

— Готовим к подписанию мирный договор с аварским ханом Хайбулой Омаровым.

Эффект был мгновенным. Куликов буквально вскинулся:

— Какой договор⁈ Мирный⁈ — Его глаза загорелись. — Я должен быть немедленно включен в рабочую группу! От нашего ведомства! Лев Юрьевич, — он резко повернулся к Лукьянову, — решаем вопрос сейчас же. Ваших полномочий для этого достаточно!

— Я лично не против, Жан Иванович, — спокойно ответил я, — но первая скрипка здесь — начальник Линии, генерал-лейтенанта Мазуров.

— Все формальности в сторону! — отрезал Куликов, уже начиная движение к выходу. — Идем к генералу. Немедленно.

Лукьянов лишь развел руками, глядя на решимость Куликова:

— Что ж, Жан Иванович, коль надо — значит, идем к генералу.

Они быстрым шагом направились в штаб Кавказской Линии. Я же, узнав об аресте Кудасова, решил не терять времени. Нужно попытаться выбить из него показания. Если он подтвердит подлог документов и хищение из фонда, да еще и укажет заказчиков — это могло бы стать дополнительным фактором к моему оправданию. Решительно направился в жандармское управление.

— Здравия желаю, Максим Сергеевич.

— О-о-о… Ваше сиятельство! — лицо Булавина озарилось неподдельной радостью. — Искренне рад, что слухи о вашем аресте и… государственной измене оказались преувеличенными!

— Почему же преувеличенными? — спокойно поправил я. — Арест был. Обвинение в измене — тоже. Плюс хищение сорока тысяч рублей золотом и серебром.

Булавин остолбенел:

— И вы… говорите об этом так… буднично?

— А как, по-вашему, должен говорить невиновный? — холодно поинтересовался я.

— Просто… — он замялся, — обвинения столь тяжкие… чреваты даже крайней мерой. Страшно подумать.

— Оставим страхи. Полковник Кудасов содержится у вас?

— Да… — дружелюбие в глазах Булавина мгновенно сменилось настороженностью.

— Максим Сергеевич, — я сделал шаг ближе, — по старой дружбе… дайте мне с ним поговорить.

Взгляд подполковника стал колючим.

— При всем уважении, Петр Алексеевич… не могу. Не имею права. — Голос звучал сухо и официально.

Стало ясно: службист победил друга. Булавин отстранился, став вдруг чужим и казенным.

— Что-то еще, ваше сиятельство? — спросил он сухо, подчеркивая титулом дистанцию.

— Эта беседа жизненно необходима, Максим Сергеевич, — попробовал я в последний раз.

— Повторяю: невозможно. — Его глаза теперь смотрели на меня жестким, незнакомым взглядом жандармского чина. Знакомого Булавина больше не было. Передо мной стоял служака в синем мундире с орденом Станислава третьей степени — тем самым, что когда-то я помог ему получить.

Мы стояли, измеряя друг друга взглядами. Секунды тянулись, пауза затягивалась.

— Вы не оставляете выбора, Максим Сергеевич, — тихо произнес я. Медленно достал именной жетон и протянул ему.

Булавин уставился на него, будто увидел призрак. Губы его шевелились без звука.

— Именной?.. — наконец выдохнул он. — В золотой окантовке?..

— Именно так. Именной. В золотой окантовке, — подтвердил я, не отводя взгляда.

— Вы… полны сюрпризов, Петр Алексеевич, — в его голосе зазвучала обида. — Зачем тянули? Могли сразу предъявить. Доступ к Кудасову — ваш.

— Без обид, Максим Сергеевич, — мягко, но твердо сказал я. — Жетон — не безделушка, чтобы размахивать им на каждом углу. А ваша принципиальность… — я чуть кивнул, — она вызывает уважение. Настоящее.

— Эх, Петр Алексеевич, — он усмехнулся, — всегда завидовал вашему умению… проникать в самую душу.

— Зависть — дурной советчик, Максим Сергеевич. Гоните ее прочь, — посоветовал я.

Булавин резко дернул шнурок звонка. Вошедшему дежурному он бросил коротко и жестко:

— Арестованного Кудасова — в допросную. К господину полковнику. Немедленно.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — Дежурный щелкнул каблуками и повернулся ко мне: — Прошу вас, господин полковник.

В допросную завели Кудасова. Он сел на табурет мельком взглянув на меня. Нахмуренный и потерянный, но не испуганный и не сломленный. Во взгляде была уверенность, что он сможет выкрутиться или ожидал помощи и поддержки своих подельников. Он многое знал и эти знания придавали уверенности, что его не оставят без поддержки.

— Здравствуйте, Викентий Валентинович, я не буду ходить вокруг да около. Спрошу прямо: Кто совершил хищение сорока тысяч из моего фонда? Кто провёл подлог и фальсификацию документов? Кто собирал сведения о моей скупке огнестрельного оружия. По чьему приказу эти сведения предоставили в Военно судебное установление?

Кудасов посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло затаённое торжество.

— Тебе не удастся отвертеться, ваше сиятельство. Ты будешь осуждён и наказан в полной мере, каторга это в лучшем случае. — жесткая усмешка. — А меня осудят в мелких хищениях и нарушениях, да и то не сам лично, а «не досмотрел», «не проконтролировал». В худшем случае обвинение в халатности, лишение должности, звания и ещё чего-нибудь. Тебя же граф лишат всего, может и самой жизни. Всё сделано на совесть, тебе не отвертеться. Нам больше не о чём говорить.

Я слушал Кудасова и глядя на него пришёл к выводу, что его позиции действительно сильны. Он много знает, до самого верха пирамиды и если он заговорит…. пострадают многие. Думаю они рискнуть его убрать если он даст показания. Можно раскрутить его сейчас, но это опасно для его здоровья. Пока он молчит, он живёт.

По всей видимости придётся вести допрос вместе с Куликовым, чтобы он зафиксировал признательные показания Кудасова, присутствии Жана Ивановича обязательно. Свидетель не вызывающий сомнений в случае, если Кудасов случайно погибнет.

Я закончил допрос и вернулся в кабинет Булавина.

— Максим Сергеевич, у меня к вам настоятельная просьба. Пожалуйста, усильте контроль за охраной Кудасова. Он очень важная фигура в деле. Возможны попытки его устранения. Следующий допрос я проведу вместе с Куликовым.

— Вы думаете это возможно.— засомневался Булавин.

— В данном деле всё возможно, Максим Сергеевич. Лишняя бдительность не помешает. Как говориться «Лучше перебдеть, чем недобдеть». В любом случае отвечать вам, господин подполковник.

— Да, уж. — озадачился Булавин. — Хорошо, Пётр Алексеевич, я приму дополнительные меры по охране Кудасова.

Глава 9

Работа над мирным договором кипела. Включение Куликова в рабочую группу не вызвало особых возражений со стороны генерала Мазурова. Куликов буквально ворвался в группу и, ознакомившись с черновым вариантом, сразу внес несколько существенных дополнений и отметил неправильность в некоторых формулировках. Ещё день потребовался на работу над договором. Участники группы совместно с Хайбулой к вечеру составили окончательный вариант. Я, по просьбе Хайбулы, ознакомился с договором и не нашёл каких-то несоответствий с требованиями стороны хана. Наконец всё согласованно, генерал Мазуров согласился с предложенным вариантом, на утро завтрашнего дня запланировали подписание мирного договора.

Вечером я попросил Куликова зайти ко мне для приватной беседы.

— Жан Иванович, я заметил с вашей стороны некоторую настороженность по отношению ко мне, после того как вы узнали, что у меня есть именной жетон. Уверяю вас, моё отношение к вам ни сколько не изменилось, надеюсь и вы не поменяли своё мнение обо мне.

Куликов пристально глядя на меня, кивнул своим мыслям.

— Очень надеюсь на это. Так о чём вы хотели поговорить, Пётр Алексеевич?

— О полковнике Кудасове.

— Ах вот вы о чём. Да я прибыл в Пятигорск и по его делу. — он задумался. — Понимаю вашу заинтересованность в признательных показаниях Кудасова. Я приложу все усилия, чтобы получить их. — заверил меня Куликов.

— К сожалению, Жан Иванович, это будет не просто сделать. — вздохнул я. — Очень не просто.

— Почему вы так уверенны, Пётр Алексеевич?

— Это очевидно, Жан Иванович. Я приблизительно представляю всю схему провокации по отношению ко мне и признание Кудасова сразу обнажит всю коррупционную цепочку со всеми участниками. Поэтому Кудасов уверен в своей неуязвимости, это его гарантированная защита, с другой сторону стоит ему признаться, как его жизнь обесценится и вероятность его устранения возрастёт. Я хочу, чтобы вы, получили признательные показания в моём присутствии и были свидетелем в случае, если Кудасов скоропостижно скончается.

Куликов надолго задумался.

— Что же, согласен. В ваших действиях есть резон. Учитывая наличие у вас жетона, мы можем провести совместный допрос. Хорошо, сразу после подписания договора, мы осуществим вашу затею.

На следующий день Хайбула и Гасан, облаченные в новые, скромно украшенные черкески, прибыли в штаб Линии. Взволнованные торжественностью момента, они были встречены генералами Мазуровым, Колосовым, Зубаревым и другими высшими офицерами, также блиставшими в парадных мундирах. Церемония дышала значимостью.

После краткой, но весомой речи генерала Мазурова стороны скрепили мирный договор своими подписями. Всего было подготовлено четыре экземпляра документа. Один из них я забрал себе — он был необходим для моей предстоящей поездки в Петербург. Генерал Мазуров лишь кивнул в знак согласия, возражений не последовало.

Хайбула, исполненный чувством свершившегося, решил немедленно возвращаться домой. А весть о подписании мира, словно эхо, разнеслась мгновенно по равнинам, предгорьям и горам Кавказа. Это был исторический, существенный шаг на пути примирения кавказских народов.

Весть эта достигла и Абдулах-Амина. Разгром отряда Султана уже сильно поколебал его авторитет, но подписание Хайбулой мирного договора с русскими потрясло создаваемый им имамат до самого основания. Весть ударила, как гром среди ясного неба. Многие влиятельные тухумы и знатные фамилии начали задумываться о своем будущем. Особенно значимым было подчеркнутое в договоре положение: он заключался с независимым Аварским ханом, а не с вассалом. По крайней мере, пока.

Хайбула уехал, Мазуров и другие, активно готовились к ожидаемым ими звёздному дождю. Я же умом поняв, что столь значимое событие, которое в начале казалось невозможным в исполнении, свершилось, сидел опустошенный в номере и не мог думать ни о чём. Пустота навалилась тяжким грузом. Осторожный стук в дверь.

— Вы позволите? –в номер зашёл Куликов, — вы так быстро удалились с церемонии, что я потерял вас. — Он присел в кресло напротив изучающе глядя на меня.

— Пётр Алексеевич, вы простите меня, может я вторгаюсь в личное, но что-то подсказывает мне: истинный творец сегодняшнего события — вы! Вас нет среди подписантов, о вас наверняка не укажут в рапортах и докладных, в лучшем случае вскользь. Почему? Вы настолько равнодушны к милостям и наградам?

— Жан Иванович, чему вам лишние знания?

— Вы правы, Пётр Алексеевич, наличие у вас именного жетона говорит обо всём. Как-то я не сообразил сразу. Просто, Пётр Алексеевич, вы на столько не предсказуемы, что я теряюсь и порой не знаю, как реагировать. Тогда возникает вопрос, зачем вам признание Кудасова? Понятно же, что доверие к вам определённых лиц не подвергается сомнению. Им и в голову не придёт обвинить вас в краже денег из казны? — он с интересом смотрел на меня.

— Да, вы правы, мне нет необходимости доказывать свою невиновность (хотя, быть уверенным на сто процентов с этой публикой — самонадеянно). Я хочу, чтобы вскрылась вся преступная цепочка и все они понесли заслуженное наказание, максимальное, которое можно будет добиться для них.

— Месть? — хмыкнул Куликов.

— Почему нет? Если можно совместить приятное с полезным. — усмехнулся я.

— Что ж, желание похвальное. Будем надеяться, что сможем осуществить задуманное и довести дело до конца.

Встреча с Кудасовым в допросной жандармерии началась предсказуемо. Полковник равнодушно скользнул взглядом, его не удивило даже присутствие Куликова. Жан Иванович начал со стандартной процедуры: вопросы о личности — монотонные, равнодушные ответы. Я молча наблюдал за Кудасовым. Его уверенность в собственной неуязвимости была по-прежнему непоколебима; его позиция действительно казалась неуязвимой со всех сторон. Куликов, испробовав все подходы к главному финансисту Казачьего войска, лишь безнадежно взглянул на меня. Возможности исчерпаны.

— Викентий Валентинович, — обратился я к Кудасову спокойным, равнодушным голосом. — Вы знаете, что это за вещь. — Я положил на стол между нами свой жетон.

Эффект был мгновенным. Кудасов побледнел как полотно. Испуг, мелькнувший в его глазах, за секунды разлился по всему лицу, сминая прежнюю маску самоуверенности. На лбу выступила густая испарина; он судорожно вытер ее грязным платком.

— Да, — продолжил я холодно, — вы не ошиблись. Именной. С золотой каймой. И что самое важное — он принадлежит мне.

Кудасов словно сдулся на глазах. От уверенного чиновника не осталось и следа — перед нами сидел жалкий, перепуганный обыватель. Было почти неприятно на него смотреть.

— Ваша затея обвинить меня в измене и повесить на меня хищение казенных денег… провалилась с треском. Логика проста: раз я невиновен — значит, деньги украли вы, Викентий Валентинович.

— Нет! — вырвалось у него хрипло. — Это неправда! Мне перепала лишь малая часть! Две тысячи! Остальное… — Он умолк, глотая воздух. — Что… что будет, если я дам показания?

— Вы облегчите душу, — парировал я. — И, возможно, суд учтет чистосердечное признание при вынесении приговора. Я не ошибаюсь, Жан Иванович? — Я повернулся к Куликову.

— Совершенно верно, Пётр Алексеевич, — тот подтвердил сухо. — Возможно, суд учтет данное обстоятельство.

— Я… я хочу просить о смягчении! — залепетал Кудасов. — В обмен на признание! Там замешаны… высокие чины! Ваше сиятельство, дайте слово, что поможете мне⁈

— Викентий Валентинович, — ответил я с ледяной вежливостью, — я не стану вас обманывать. Мои функции — наблюдательные. Влиять на расследование или что-то обещать я не вправе. Единственный, кто может что-то решить в вашей ситуации — господин Куликов. Не так ли, Жан Иванович? — Я выразительно посмотрел на него. Куликов мгновенно включился в игру.

— Господин Кудасов! — его голос приобрел официальную твердость. — Вы должны понимать: помимо письменных показаний, вам придется лично озвучить их в суде. Учитывая… относительно небольшую вашу долю в украденном и тот факт, что вы исполняли приказ — думаю, суд может проявить снисхождение. Скорее всего, вас обяжут возместить ущерб, лишат должности и звания. Вы действительно выполняли приказ?

— Да! Да, именно так! Только приказ! — закивал Кудасов, ухватившись за соломинку.

— Что ж, — Куликов придвинул к себе стопку бумаг и открыл чернильницу, — начнем пожалуй, я вас слушаю.

Я не стал дожидаться конца допроса. Мне было достаточно услышать имя главного кукловода: статский советник Анукин, Фёдор Прохорович, главный финансист Кавказского корпуса. Разумеется, всеми денежными потоками заправлял обер-интендант Смолин И. С. — он же и был главным бенефициаром, в чьи бездонные карманы стекались ручейки ворованных средств со всех ведомств, комиссариатов и тыловых служб. Все звенья цепи получали свою мзду.

Анукин, почуяв во мне угрозу после моего столкновения с Кудасовым, и отдал приказ о подставе. Надо отдать должное — операция была разработана и проведена блестяще. Спас меня лишь именной жетон.

Поздним вечером, в моем номере, Куликов подтвердил мои догадки.

— Признаюсь, Пётр Алексеевич, — начал он, отхлебывая чай, — дело против вас, затеянное Смолиным через Анукина, продумано и исполнено виртуозно. Гарантированный арест. Поражен масштабом замысла и чистотой исполнения. — Он поставил чашку, его взгляд стал острым. — Но вот что смущает: Анукин — лишь исполнитель. Как и Кудасов. Смолин? — Куликов скептически мотнул головой. — Не стратег. Остается вопрос: КТО стоит за ними?

— Полностью согласен, — кивнул я. — Всё указывает на тщательно продуманные схемы хищений. Я не ошибаюсь?

— Отнюдь не все схемы столь совершенны, Пётр Алексеевич, — поправил он меня. — Хватает и мелких воришек — жадных и бестолковых. А вот крупные подряды для армии… — Куликов откинулся в кресле, его пальцы бесшумно отбивали такт по столешнице. — Там всё выверено до мелочей. Завышения — не бросающиеся в глаза, но в сумме дающие баснословный доход. — Говорил он задумчиво, словно не столько информировал, сколько советовался, выкладывая пазл перед союзником.

— Пётр Алексеевич, — Куликов позволил себе легкую улыбку, — документы, полностью вас оправдывающие, у нас на руках. Каковы ваши дальнейшие планы? Интересуюсь неспроста — очень хотелось бы вернуться в Петербург вместе с вами. Точнее, — он чуть лукаво прищурился, — на вашем транспортном средстве.

— Пока не могу сказать точно, Жан Иванович, — ответил я. — Нужно завершить дела в батальоне. Ориентируюсь на конец ноября или начало декабря.

— Меня это вполне устраивает. Надеюсь, вы не откажете в месте?

— Хорошо, — согласился я. — Извещу вас перед отъездом. Кстати, Жан Иванович, — перевел я разговор, — как обстоят дела у атамана Колосова? Есть что-то?

Куликов на мгновение задумался.

— Точных выводов пока нет. Но по итогам проверки его отделов… Грубых нарушений, кроме финансовых, разумеется, не выявлено. Что касается финансов… — он выразительно поднял палец, — прямую причастность атамана к хищениям проследить не удалось. Однако… — Куликов развел руками, — недочётов в работе его служб хватает. Изрядное количество.

— Понял. Благодарю, Жан Иванович, — выдохнул я с чувством, в котором смешались облегчение и усталость.

— Господь с вами, Пётр Алексеевич, — Куликов встал, слегка склонив голову. — Не стоит благодарности. Я лишь исполнял служебный долг.

Глава 10

Накануне отъезда Хайбулы в Картах мы остались ненадолго одни. Тишину нарушил его голос, непривычно прямой и лишенный обычного сдержанного тона:

— Пётр, я согласен. Перевези мою семью в Россию. К тебе.

Эта внезапность и обнаженная просьба застали меня врасплох. Сердце сжалось от дурного предчувствия.

— Хайбула, мы же договаривались, ты не возражал. Что случилось? Говори.

Он отвел взгляд, потом снова посмотрел на меня, и в его темных глазах я увидел тень настоящего страха.

— Убийца… Перед смертью. Я спросил — за что? Он просил прощения… — Голос Хайбулы сорвался. — Сказал: если бы отказался меня убить, они убили бы его жену и сына. — Он резко выдохнул. — Я не могу рисковать, Пётр. Мелис, дети… Им нужно уехать. Подальше. Пока я не разберусь. Ты уезжаешь в Петербург — возьми их с собой. Обещание, помнишь?

— Помню, — кивнул я, чувствуя тяжесть его слов. — Сделаю. — Я сделал паузу, собираясь с мыслями. — Хайбула, а спрошу тебя прямо: что скажешь, если мой офицер посватается к Лейле?

Он замер. Веки приподнялись, и его пронзительный взгляд впился в меня, будто пытаясь прочесть скрытый смысл.

— Он… был в том бою? — спросил Хайбула тихо, но отчетливо.

— Был. Тот сотник, что шашкой по голове получил.

— Прикрыл товарища? — в голосе Хайбулы прозвучало уважение. Он запомнил этот поступок. — Он… казак?

— Нет. Род его дворянский, честный. Состояние есть, не нищий. Поэт, известный по всей России, — подчеркнул я. — И поверь, имя его не канет в Лету. Люди запомнят.

Хайбула молчал, его высокие скулы напряглись. Брови медленно поползли вверх, выражая и удивление, и раздумье.

— Ладно, — наконец произнес он сдержанно. — Но… Ты уверен, Пётр, что это благо? Для Лейлы?

— Ох, Хайбула! — Я не сдержал горьковатой усмешки. — Сам Аллах не ведает, что на уме у влюбленных и какая дорога им уготована! А ты у меня спрашиваешь?

Он потупился, пальцы непроизвольно сжали рукоять кинжала. Видно было, как он взвешивает мое слово, обычай, будущее дочери.

— А Мелис? — спросил он вдруг, подняв голову. Вопрос прозвучал как последний бастион. — Знает ли? Что она сказала?

— Знает, — ответил я спокойно. — Сказала: такие вопросы — решать тебе, Хайбула. Ты глава семьи.

Опять задумчивое молчание повисло между нами. Хайбула смотрел куда-то вдаль, будто взвешивая последнее слово жены. Наконец, он обернулся ко мне, и в его глазах читалось глубокое, почти торжественное решение.

— Передай Мелис, — произнес он медленно и четко, — что я полностью полагаюсь на её материнскую мудрость и чуткое сердце. Какое бы решение она ни приняла относительно Лейлы и твоего офицера… я поддержу. Как отец и муж.

Я молча, с глубоким уважением, кивнул. В его словах было больше, чем просто согласие — это было доверие, дарованное жене в самом важном вопросе их дочери.

— А кто у тебя в охране теперь, Хайбула? — спросил я, желая убедиться в его собственной безопасности.

— Назначил Мелика, — ответил он уверенно. — Воин опытный, хладнокровный. Это он успел ранить убийцу, когда тот выхватил кинжал.

— Хороший выбор, — искренне одобрил я, зная репутацию Мелика.

Хайбула поднялся. В его движении чувствовалась тяжесть предстоящей разлуки, но и решимость. Он шагнул ко мне и крепко, по-горски, обнял — не на мгновение, а задержавшись, как бы вкладывая в это объятие всю невысказанную благодарность.

— Благодарю тебя, Пётр, — его голос слегка дрогнул, — за всё, что ты сделал для меня и продолжаешь делать. Сейчас… сейчас я не могу отблагодарить по-настоящему, не на словах. Но клянусь, надеюсь всем сердцем, что Всевышний позволит мне выразить мою благодарность иначе — делом, когда придёт время.

— Береги себя, Хайбула, — сказал я, сжимая его плечи. — Мы еще встретимся.

Он отступил на шаг, выпрямился во весь свой рост. Взгляд его стал твердым и ясным. Затем, по обычаю предков, Хайбула плавно склонил голову и поклонился, приложив правую ладонь к сердцу — жест глубокого уважения и нерушимой клятвы. Потом резко развернулся и пошел прочь, не оглядываясь.

Погода окончательно испортилась. Часто шёл мокрый снег с дождём — холодный, мерзкий, пробирающий до костей. Но откладывать поездку в Петербург уже не стоило. По приезде на базу я сразу поставил своих в известность об отъезде. Вместе со мной в отпуск отправлялись Андрей и Михаил; их отпуска заранее оговорены с атаманом. Главным на время моего отсутствия остаётся Трофим. Также предупредил Малышева: его отряду надлежит готовиться к убытию в Петербург — как только приедет полковник Лукьянов для их экзаменации.

Навестил Мелис. Первым, кто меня встретил на пороге, был, как всегда, энергичный Мурат.

— Здравия желаю, господин полковник! — чётко, по-строевому, приветствовал он.

— Здравствуй, Мурат.

— Полковник, а когда мы поедем в Москву? — неожиданно выпалил он, ошарашив меня прямотой вопроса.

— Скоро, — ответил я, приглядываясь к нему. — А с чего такая спешка?

— Пока тебя не было, в гости приезжала княгиня… Констанция, — смущённо начал он, и по лицу его разлился румянец. — Я ей понравился… И она мне очень понравилась. Она называла меня гал… галанным… — Мурат растерянно замолк, вопросительно глядя на меня.

— Может, «галантным»? — уточнил я, с трудом сдерживая улыбку.

— Да! Га-лант-ным! — тщательно выговорил он по слогам, явно гордясь новым словом. — Это… хорошее слово, полковник?

— Для мужчины — очень хорошее, — подтвердил я. — Ну и что же было дальше?

— Она живёт в Петербурге! Это же рядом с Москвой? — воодушевлённо продолжил он. — И сказала, что будет ждать меня в гости. Обещала ждать!

— Даже так? Ну, это, конечно, меняет дело, — кивнул я, понимая его нетерпение. — Но, Мурат, когда мы приедем в Москву, твоя первая задача — определиться с учёбой в кадетском корпусе. Замечаю, читаешь ты пока с трудом, пишешь с ошибками. С такими знаниями тебя туда просто не примут. И перед княгиней будешь выглядеть… не лучшим образом. Во-вторых, — добавил я строже, — пригласила она тебя, и никого более. А отправиться в Петербург одному, без сопровождения, ты не можешь — мама не разрешит. Так что вопрос этот пока открыт. Сначала — кадетский корпус, учёба. А уж потом — всё остальное. Всё ясно, боец?

— Так точно, господин полковник, — ответил Мурат, и его голос прозвучал заметно грустнее.

— Боец, нос не вешать! — ободряюще сказал я. — Я сам скоро буду в Петербурге по делам. Обязательно навещу княгиню Констанцию и передам ей, что Мурат, сын аварского хана Хайбулы, непременно навестит её, но чуть позже. Уверен, она поймёт и будет ждать. Если ты ей действительно понравился, — подчеркнул я, — она дождётся.

Мелис, слушая наш разговор, тепло улыбалась. Лейла же еле сдерживала смех. Я строго посмотрел на неё и покачал головой — насмешки над искренними чувствами брата были неуместны.

Мелис, мгновенно уловив мой взгляд, поняла: разговор будет серьёзным. Легким движением руки она выпроводила детей, и мы остались одни. Я подробно передал ей суть последнего разговора с Хайбулой. Она слушала, не перебивая, лишь изредка кивая, но глаза её не отрывались от моих, впитывая каждое слово.

— Как он? — выдохнула она наконец, и в её тихом голосе зазвучала сдерживаемая тревога.

— Он заключил мирный договор с военной администрацией, — ответил я, стараясь говорить уверенно. — Надеюсь, у него хватит сил и терпения довести начатое до конца.

— Терпения и сил у Хайбулы всегда хватает, — произнесла Мелис с горьковатой усмешкой, и её лицо вдруг стало строгим, непривычно твёрдым. Тень легла на её лоб. — Вот только позволят ли ему это сделать… Абдулах-амин не простит ему такого шага. Никогда. — В её голосе прозвучала не просто констатация факта, а глубокая, выстраданная уверенность в мести врага. Она знала цену подобным поступкам.

Я видел, как страх за мужа сжимал ей сердце, но внешне она держалась.

— Всё будет хорошо, Мелис, — сказал я, вкладывая в слова больше уверенности, чем чувствовал сам. — Готовься к отъезду. Мы выступаем через три дня. Ты и дети должны быть готовы.

На следующий день прибыл полковник Лукьянов. Продрогший и замёрзший он ворчал греясь горячим чаем.

— Наша с Куликовым деятельность вызвала столько нездорового шума, а столь решительное и жёсткое судейство Велибина взбудоражило местную камарилью не на шутку. Обер– интендант Смолин отстранён от должности и ему предписано прибыть в Главный военный суд, как и статскому советнику Анукину и нескольким начальникам комиссариатов и отделов. Велибин свирепствует аки буря.

— Главное, чтобы от всего этого шума был толк. — Философски изрёк я. — А то получится замах на рубль, а удар на копейку. Все отделаются легким испугом и расстройством живота.

— Возможен и такой исход, — вздохнул Лукьянов и неожиданно переключился на другое.

— Как отряд ротмистра Малышева? Как вы оцениваете их участие в бою, Пётр Алексеевич?

— За неполных три месяца достигнуто немало. Отряд, можно сказать, сформировался. В бою показали себя достойно. Я отметил это в своём докладе. Там же — ходатайство: ротмистра представить к ордену Святого Станислава 3-й степени с мечами, а для нижних чинов — пять Георгиевских медалей за храбрость; распределение — на его усмотрение. Думаю, удовлетворят. Впрочем, смотрите на их подготовку реально, Лев Юрьевич. Учитывая специфику предстоящих задач, всё пока в зачаточном состоянии. Они только начинают понимать своё назначение. Нужна ежедневная тренировка, оттачивание мастерства. Стреляют хорошо, бегают неплохо, рукопашный бой начали осваивать. Тактически — пока лишь теория. Не обессудьте. Их подготовка требует особого внимания и отдельной работы. Кроме того, я записал соображения по специальному снаряжению бойцов и наброски тактики для действий группы в городе.

— Замечательно, Пётр Алексеевич! Можно с ними ознакомиться?

— Пожалуйста. — Я положил перед ним тетрадь со своими записями.

Утро началось по расписанию: пробежка вокруг базы, бодрящая зарядка. После завтрака отряд Малышева отработал стрельбы на полигоне, а на плацу продемонстрировал действия штурмовой пятерки — захват строения с применением дымовых шашек. Затем весь отряд синхронно исполнил комплекс рукопашного боя. Бойцы выложились на все сто. Полковник остался доволен.

После обеда Лукьянов с офицерами Малышева наблюдали за моей тренировкой по фехтованию с Саввой, Асланом и Пашей. Малышев и несколько его офицеров вызвались на поединок — и все потерпели поражение. Тогда ротмистр попросил Пашу продемонстрировать работу ножом. Это выглядело смертельно эффективно.

— Скажите, Пётр Алексеевич, для чего это нужно? — Лукьянов улыбнулся, но в глазах читалось любопытство. — Уж больно смахивает на артистическое представление.

— Обязательным умением не назову, но крайне желательным, — пояснил я. — Развивает ловкость, координацию, а в умелых руках решает исход схватки. Паша, покажи основы.

Паша плавно провёл зрителей через основные элементы владения ножом, а затем наглядно, в серии молниеносных спаррингов, показал их применение. Его противники проигрывали один за другим.

— Каждый ваш пластун так владеет клинком? — заинтересовался Лукьянов, впечатлённый.

— Не каждый, но многие.

— А вы, Пётр Алексеевич?

Я молча достал нож. Лезвие заплясало в пальцах, перебирая все возможные хваты, сменилось несколькими отточенными связками — быстрыми, чёткими, не оставляющими шанса.

— Ну, Пётр Алексеевич… — Лукьянов покачал головой, явно поражённый. — Просто нет слов. — В его взгляде читалось нечто новое — словно он увидел меня с неожиданной, куда более опасной стороны.

Подготовка к выступлению заняла весь следующий день. Анисим наотрез отказался выдавать драгунам наше зимнее обмундирование.

— Да куда ж такое годится, командир? — начал бухтеть мой интендант. — Ладно, полёвки — туда-сюда, но зимняя одежа — дорогой товар! Самим в обрез, новым сотням ещё не всё выдано, а ты — одеть драгун!

— Ладно, не ворчи, Анисим, — смирился я. — Бурки и башлыки наскребёшь?

— Этого добра — завались! Найдём.

— Вот и ладно. А то помёрзнут драгуны-то в дороге.

— Так ты ж в городе, командир, на армейских складах! — хитро прищурился начальник вещевого довольствия. — Пущай им кавалерийские шинели выдадут. Самое то будет, под бурку.

— Дельно, Анисим! Так и поступим.

Караван собрался солидный: две кареты, два усиленных фургона (под управлением Тихона и Ильи), простой фургон с припасами и фуражом для лошадей, двадцать пять верховых. С такой оравой — куда спокойней.

Глава 11

Петербург. Кабинет Шефа жандармского корпуса генерала Бенкендорфа.

Генерал Бенкендорф перебирал вчерашнюю почту, доставленную с Кавказа нарочным. Вестей было так много, что он не знал, как распределить их по степени важности перед завтрашним еженедельным докладом государю. Известия не радовали.

Из рапортов Куликова и полковника Лукьянова следовало, что тыловые службы Кавказского корпуса буквально опутаны паутиной коррупции и казнокрадства. Масштабы поражали, схемы воровства были отлажены до мелочей.

Особую тревогу вызывало дело полковника, графа Иванова-Васильева. Арестованный по обвинению в торговле оружием, присвоении сорока тысяч казённых рублей и даже государственной измене, полковник Лукьянов настойчиво просил не спешить с выводами. Сам Куликов в рапорте с тревогой отмечал: есть подозрения, что обвинение подстроено умышленно, а документы — сфальсифицированные. Действия действительного статского советника Велибина, прибывшего во главе военно-судебного установления, в основе своей справедливы, но слишком поспешные и непоследовательные. В докладе полковника, графа Иванова — Васильева изложено подробное описание боя случившегося в сентябре между отрядом Султана и Хайбулы, которого поддержали пластунский батальон и отдельные сотни казачьих полков и две сотни тверских драгун. Приведены подтверждённые данные о потерях противника и наших потерях. Бенкендорф прочитал копии рапорта начальника линии генерал-лейтенанта Мазурова и атамана Кавказского казачьего войска Колосова. Потери противника преувеличенны в два раза.

— Если бы наши противники несли такие потери, то не кому было бы воевать с нами.— усмехнулся генерал своим мыслям.

Впрочем, хоть какая-то отрада. Предпринятые полковником Ивановым-Васильевым шаги по заключению мирного договора с Хайбулой вселяли определённый оптимизм в этом направлении.

В кабинет вошёл Дубельт.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

— Здравствуйте, Леонтий Васильевич! Каковы ваши соображения насчёт докладов полковника Лукьянова и Куликова?

— Ничего нового, Александр Христофорович. Стоит лишь свести воедино доклады полковника Баровича за последние два года — всё сходится. Казнокрадство велось системно и с размахом. Все нити, судя по всему, ведут к статскому советнику Анукину, ближайшему сотруднику обер-интенданта Смолина. Что до самого генерала Смолина — прямых доказательств его причастности нет, лишь косвенные улики. Все арестованные держат круговую поруку. Анукин же наотрез отказывается признать своё участие в хищениях.

— И о каких суммах идёт речь? — перебил Бенкендорф.

— Не менее четырехсот тысяч рублей, — отчеканил Дубельт с ледяной точностью.

— Однако! — не сдержал изумления Бенкендорф. — А справки на Анукина наводили?

— Так точно, ваше высокопревосходительство. Происхождения мелкопоместного дворянина Владимирской губернии. Владения: поместье скромное, за ним сто пятьдесят душ. Отец — покойный отставной майор, Прохан Иванович Анукин. В семье: старший брат — Василий, сестра — Варвара (ныне в замужестве Стрельникова). Интересующий нас субъект — младший. Окончил юридический факультет Императорского Московского университета. Начал службу в интендантстве Московского округа. Дослужился до титулярного советника. Пять лет назад переведён в Кавказский корпус на вакансию начальника финансового отдела. Три года спустя удостоен чина статского советника. По формуляру — везде аттестован отменно. Отмечен: орденом Святого Станислава 3-й степени и малой золотой медалью «За заслуги перед отечеством».

— По документам выходит беспорочный службист, отмеченный наградами, — задумчиво протянул Бенкендорф. — Каково его нынешнее состояние?

— Два года назад приобрёл небольшое именье в Крыму, на двухстах десятинах. Перевёл туда двадцать пять крестьянских семейств, разбил виноградники. В своё время оформил отказную от доли в отцовском поместье в пользу брата Василия. Взамен сей уступки брат обязался нести все расходы по его обучению и содержанию в Университете.

— Виноделием задумал заняться после отставки? — язвительно усмехнулся Бенкендорф. — Благопристойное занятие… А что до обер-интенданта Смолина?

— Тут дело куда как проще и вместе с тем сложнее, — уклончиво ответил Дубельт.

— Извольте пояснить, Леонтий Васильевич, — взглянул на него требовательно Бенкендорф.

— Я вам докладывал ранее, обер-интендант Смолин приходится родным братом супруге господина Начальника интендантской службы военного министерства, генерал-интенданта Лукомского, Григория Михайловича.

— Да, припоминаю… — Бенкендорф откинулся в кресле. — Весьма интересно… Весьма. И что вы полагаете, Леонтий Васильевич, касательно сих новых обстоятельств?

— Полагать — ваша прерогатива, Александр Христофорович, моя же — исполнять приказания, — отчеканил Дубельт.

Бенкендорф тихонько рассмеялся. — Полноте, Леонтий Васильевич, лукавить да корчить из себя тупого служаку. Отвечайте мне как начальник штаба.

— Даже помыслить страшусь, какую бурю негодования поднимем мы в военном министерстве! — горько усмехнулся Дубельт. — Нас осыпят градом обвинений, будто покушаемся оклеветать честного служаку, положившего здоровье на алтарь служения трону и отечеству. Государь император милостиво пожурит — и оскорблённый Смолин подаст в отставку, дабы покоиться в своём имении на ворованные капиталы. Или отбыть за границу — поправлять пошатнувшееся здоровье на европейских водах.

— Прогноз весьма предсказуем, Леонтий Васильевич, — отчеканил Бенкендорф, — но исход зависит исключительно от того, как мы обернём дело обер-интенданта Смолина. Вы собрали сведения по генералу Лукомскому?

— Так точно, Александр Христофорович, как вы указывали, тайно и деликатно. Материала хватает. — Пояснил Дубельт.

— Государь ныне пребывает в решительном настроении. Особую нетерпимость к казнокрадству питает цесаревич Александр. Поскольку государь поручил ему курирование дел Кавказского округа, надлежит ознакомить его высочество с ходом нынешних расследований. Леонтий Васильевич, безотлагательно подготовьте особый доклад для его высочества с вашими соображениями. Открывать же все карты — пока не время.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие. — Дубельт вышел.

На следующее утро, ровно в десять, Бенкендорф вошёл в кабинет Императора.

— Здравия желаю, Ваше Императорское Величество!

— Здравствуйте, Александр Христофорович. Чего изволите докладывать? — спросил государь.

Цесаревич Александр, как обычно, сидел слева, чуть позади государя, внимая еженедельным докладам Бенкендорфа. Он редко вступал в беседу, задавая вопросы лишь о неясных деталях. Однако, когда генерал перешёл к результатам расследования казнокрадства и хищений, цесаревич насторожился. А при упоминании об аресте полковника, графа Иванова-Васильева, лицо Александра выдало тревогу.

— Возможно ли сие, Александр Христофорович? — не выдержал цесаревич. — Обвинения на полковника возведены тяжкие: не только хищение казённых сумм, но и… измена государю!

— Воистину, Александр Христофорович, — нахмурился император, — велибинское следствие что-то уж больно круто закрутило…

— Ваше Величество, представлены лишь следственные материалы. Окончательный суд — прерогатива Главного военного суда. Подробности изложены в рапорте. Ваше Величество, согласно высочайшему повелению, контроль за делами Кавказского округа возложен на его императорское высочество. Благоволите ли разрешить представить ему особый доклад?

Николай кивнул. — Ознакомься, Александр, и доложи мне своё мнение.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — отвечал цесаревич, принимая доклад.

— Что ещё, Александр Христофорович? — спросил государь.

— Поступил особый рапорт от полковника Иванова-Васильева, Ваше Величество. Касается боя между горскими отрядами Султана и Хайбулы. Хайбулу поддержали пластунский батальон и приданные ему атаманом усиленные казачьи сотни. В результате отряд Султана был наголову разбит, понеся тяжёлый урон; наши же потери незначительны. В рапорте подробно изложен ход сражения и приведены достоверные данные о потерях неприятеля и наших войск. Для полноты картины приложены копии рапортов Начальника линии генерал-лейтенанта Мазурова, атамана Кавказского казачьего войска, генерал-майора Колосова, а равно и рапорт начальника штаба Кавказского корпуса. Также представлены ходатайства полковника Иванова о поощрении отличившихся чинов.

— Ну, хоть какая отрада, — тень удовлетворения скользнула по лицу Императора.

— Вот изволите видеть, Александр Христофорович, — с укоризной произнёс цесаревич, — каков полковник Иванов в деле, а его обвиняют в измене трону и присяге!

— Осмелюсь поправить, Ваше Императорское Высочество, — вежливо, но твёрдо ответил Бенкендорф, выпрямившись. — Я не изрекал подобных суждений и не обвинял полковника графа Иванова-Васильева огульно. Озвученные Вами обвинения выдвинуты следствием. Однако вина его отнюдь не доказана, и рассмотрение сего дела — прерогатива Главного военного суда.

— Довольно пререканий, — властно произнёс император, — я внимательно ознакомлюсь с докладами, рапортами и вынесу своё решение. Благодарю вас Александр Христофорович. Вы свободны.

Бенкендорф поклонился по военному и вышел из кабинета.

Как только дверь закрылась, Николай повернулся к сыну, его взгляд стал холодным.

— Александр, держать себя надлежит с большей сдержанностью, — проговорил он, и голос его стал тише, но твёрже. — Особенно в присутствии третьих лиц.

— Совершенно правы, Ваше Величество, — низко склонил голову цесаревич. — Постараюсь впредь не допускать подобных промахов.

— Ты оказываешь графу необдуманное расположение, — продолжал государь, не смягчаясь. — Сие ставит тебя под удар, сын мой.

— Но неужели полковник не доказал преданности трону? — горячо возразил Александр. — Разве не заслужил он доверия? Он же спас мне жизнь при покушении! Вы же доверяет Бенкендорфу!

— Бенкендорф, — холодно отрезал Николай, поднимаясь, — верой и правдой служит мне два десятка лет. Испытан огнём и временем. Я не призываю тебя не верить вовсе. Я требую: будь осторожен в доверии к тем, кто тебя окружает! Помни всегда: ошибка твоя дорого обойдётся не тебе одному, но державе, коей ты призван править. Уразумей же разницу и меру твоей ответственности! — Голос императора зазвучал как сталь. — Александр… ты — будущий Самодержец. Бремя власти сокрушит тебя, коль не сумеешь нести его достойно. Народ и государство, вручённые тебе Богом и судьбой — не игрушка. Помни о сём непрестанно. Помни, как тяжек венец Российской Империи.

— Да, ваше величество, буду стараться следовать вашим советам.

— Александр… — голос Николая внезапно смягчился, и он положил руку на плечо сына. — Слова мои — не обида тебе и не укор. Всё от любви отеческой и попечения о благе твоём. Желаю я видеть тебя государем сильным, мудрым… истинным Самодержцем. Да не дерзнёт никто усомниться в праве Дома Романовых на престол Российской Империи!

Глава 12

Несмотря на дорожную усталость, едва прибыв в Петербург, Констанция первым делом навестила отца, князя Юсупова. Она подробно рассказала ему о встрече с братом Константином.

— Папа, он выглядит прекрасно, — заметила она, — бодр и доволен. Совершенно здоров! И службой своей нынешней очень доволен. Говорит, ни за что не хочет переводиться — твердо решил выслужить офицерский чин именно в казачьем войске и лишь потом думать о другом.

Князь одобрительно кивнул, но дочь продолжила, голос ее слегка дрогнул:

— Он… он участвовал в бою, папа. Легко ранен, слава Богу. Но главное… его представили к знаку отличия Военного ордена! К Святому Георгию! Он этим невероятно гордится.

Тут Констанция не удержалась и позволила себе неосторожную шутку насчет награды брата. Князь резко поднял голову, и его взгляд стал холодным и укоризненным.

— Коста! — строго произнес он. — Шутки твои здесь совершенно неуместны. Знак отличия Военного ордена Святого Георгия — высшая солдатская награда за доблесть. Это не повод для насмешек.

— Папа, прости! — смущенно воскликнула Констанция. — Я виновата, я сразу же попросила у него прощения! Честно, я просто не разбираюсь толком в этих военных наградах… Мне же простительно?

Констанция с таким виноватым видом смотрела на отца, что он не смог далее сердиться.

— Ну, лисичка, как на тебя сердиться? — улыбнулся отец.

— Да, пап, при мне произошёл неприятный случай с зятем графа Васильева. Его арестовали жандармы и увезли в Тифлис.

— Как арестовали? За что? — встревожился князь.

— Папа я ничего не знаю в подробностях. Следующий день как я передала ему письма, хотела просить его сопроводить к нему в батальон, к месту службы Константина. Князь Долгорукий сообщил мне, что полковник арестован и увезён Тифлис. Это всё, что я знаю.

Встревоженный князь Юсупов на следующий день попытался навести справки, но ничего определенного выяснить не смог. Не теряя времени, он решил лично навестить графа.

— Здравствуйте, граф!

— А, князь! — Граф, казалось, был рад визиту, хотя в голосе звучала легкая усталость. — Надеюсь, на сей раз вы пожаловали просто проведать старика? Милости прошу в кабинет.

— Благодарю, граф, — Юсупов последовал за хозяином, тяжело дыша. — К глубокому моему сожалению, визит мой не сулит приятных вестей. Я вынужден сообщить вам неприятное известие: ваш зять, Дмитрий Борисович, арестован.

— Как⁈ — Лицо графа побелело, словно мел. Он пошатнулся и ухватился за спинку кресла, прежде чем опуститься в него. Прошло несколько томительных секунд, пока он обрел самообладание. — Арестован?.. Вы уверены, ваше сиятельство? В чем обвинение?

— Вчера ко мне приезжала дочь, только что вернувшаяся с Кавказа. Она была свидетельницей… то есть, ей сам князь Долгорукий сообщил об аресте в его присутствии. Сегодня я пытался узнать подробности у осведомленных лиц, — князь Юсупов развел руками, — но дело, видимо, строжайше засекречено. Удалось установить лишь одно достоверное обстоятельство: в августе по высочайшему повелению туда было направлено военно-судебное установление. Простите, граф, при всем моем усердии узнать больше не удалось. Дело покрыто мраком.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, — голос графа звучал глухо и отстранённо, будто доносился издалека. — Прошу извинить… мне необходимо остаться одному. Обдумать…

— Разумеется, граф, я все понимаю, — князь Юсупов мгновенно поднялся с места, всем видом показывая готовность удалиться. Он сделал глубокий, почтительный поклон. — Дмитрий Борисович, будьте уверены, вы всегда можете рассчитывать на мою посильную помощь и поддержку в этом тягостном деле.

С этими словами князь тихо вышел, стараясь не потревожить гнетущую тишину кабинета.

Граф остался один. Он попытался собрать в кулак рассыпающиеся мысли, но тщетно. Разум отказывался служить. Как? — билось в висках одно неотступное слово. Как могло случиться такое? Петр… арестован! Немыслимо! Спаситель цесаревича! Георгиевский кавалер! Человек, чьи заслуги перед Престолом неоспоримы! Что он мог совершить, чтобы военно-судебное установление арестовало его по высочайшей воле? Логика отступала перед хаосом тревоги и непонимания. Мысли путались, цепляясь за пустяки, уворачиваясь от страшной сути. Конструктивному размышлению мешал нарастающий ком беспокойства.

Сознавая бесплодность попыток успокоиться, граф с усилием встал. Одно решение проявилось сквозь сумбур: завтра с первым рассветом — к Бенкендорфу. Только к шефу жандармов. Там, возможно, удастся хоть краешком глаза заглянуть в эту непроницаемую тьму и понять, что же стряслось.

Решив скрыть от Катерины тревожные вести до выяснения истины, граф провёл бессонную ночь. Едва дождавшись рассвета, он уже стоял в приёмной Бенкендорфа.

Генерал, увидев измождённое лицо гостя, немедленно провёл его в кабинет.

— Дмитрий Борисович? — Бенкендорф с искренним беспокойством взглянул на графа. — Что случилось? Вы нездоровы?

— Ваше высокопревосходительство, лишь вы можете развеять мою муку, — голос графа был глухим. — Скажите ради Бога: правда ли, что полковник граф Иванов-Васильев арестован?

— Ах, вот о чём… — Бенкендорф слегка откинулся в кресле, его выражение смягчилось. — Успокойтесь, Дмитрий Борисович! Положение вовсе не столь грозно, как вам представилось. Подробностей сообщать не могу, но уверяю вас: полковник следует в Петербург не под стражей, а как свободный офицер. Убеждён, что арест был досадным недоразумением и ныне он давно на свободе.

Словно гора с плеч свалилась. Граф ощутил внезапную слабость, крупные капли пота выступили на лбу. Он с трудом вынул платок.

— Виноват, ваше высокопревосходительство… годы. Такие вести — не для старого сердца. Значит… значит, я могу успокоиться? Ссылаться на это досадное недоразумение? — в его глазах читалась мольба о подтверждении.

— Совершенно верно, — твёрдо кивнул Бенкендорф. — Потому прошу: не тревожьте напрасно Екатерину Николаевну. Но скажите, — его взгляд внезапно стал проницательным и строгим, — от кого именно вы узнали об аресте?

— Княгиня Оболенская… только что вернулась с Кавказа. Князь Долгорукий сообщил ей об этом при передаче писем, — граф поспешно добавил, видя нахмуренные брови генерала: — Она навестила брата, ничего более. Так же сообщила, что он был легко ранен в бою.

Граф встал, совершая глубокий, благодарный поклон:

— Благодарю вас, граф Александр Христофорович, за то, что приняли старика и вернули ему душевный покой. Признаюсь… я искренне привязан к Петру Алексеевичу. Вижу в нём истинного патриота и верного слугу Престола. И никогда не поверю в иное.

Уже возвращаясь домой в карете, граф неожиданно для себя осознал всю глубину своей привязанности к Петру. Яснее ясного он почувствовал: молодой человек стал близок и дорог не только Кате — он занял место в самом сердце его, старого графа. Петр сумел заполнить ту бездонную пустоту, что зияла в душе после гибели сына. Да, именно сына, — с внезапной и безусловной ясностью признал он про себя. — Сына и никак иначе.

И странно: с этим горько-сладким осознанием на душе словно просветлело. Тягостная тревога, еще недавно сжимающая сердце ледяным кольцом, отступила, растаяла, как утренний туман под первыми лучами солнца.

— Дедушка, что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь? — встревожилась Катерина увидев разбитого усталостью деда.

— Всё уже хорошо, — не переживай Катенька.

— Неприятности на службе?

— Можно и так сказать, — усмехнулся граф.

* * *

Дорога выдалась на удивление сносной. Декабрьский мороз сковал землю, не дав разыграться привычной для иного времени хляби и непролазной грязи. Это изрядно облегчило путь нашему немалому каравану. Хотя, несмотря на все ухищрения, внутри кареты пробирало холодом. Что уж говорить об отряде Малышева и моих «гавриках», ехавших верхом — они буквально коченели на ветру.

Лишь Мурат и Лейла, казалось, не замечали стужи. Их неугасимый интерес приковывал к окнам: каждый городок, каждое большое селение по пути вызывало живой отклик. А на всех остановках и ночевках неразлучную пару составляли Миша и Лейла. Они либо без умолку говорили обо всем на свете, либо просто молча смотрели друг на друга, обмениваясь улыбками, полными тайного смысла, понятного лишь им двоим.

Дело шло к свадьбе: Михаил, собравшись с духом, официально попросил руки Лейлы у Мелис. Получив горячее согласие самой невесты, они были признаны женихом и невестой. Когда Миша спросил о выкупе, все слегка опешили. Но Мелис первой пришла в себя. С невозмутимым видом она объявила:

— Ввиду нынешних… непредвиденных обстоятельств, выкуп не требуется. Ибо и приданого за невестой, по совести, пока не числится. Если это встаёт преградой для вас, мы можем расстроить помолвку?

— Госпожа Мелис, — горячо возразил Михаил, — приданое для меня не играет никакой роли! Я искренне люблю Лейлу и уверяю вас, в состоянии содержать семью достойным образом.

Лейла вся вспыхнула, услышав столь искренние слова жениха.

— Я верю вам, Михаил, — мягко, но с тревогой в голосе произнесла Мелис. — Но не станет ли отсутствие приданого непреодолимой преградой для ваших родных? Не откажут ли они в благословении браку с… бесприданницей?

— Нет, нет! Моя бабушка непременно благословит нас! — поспешно заверил Миша, но затем смущенно покраснел. — Вот только… Лейле, возможно, придется принять православие. Уверен, это будет единственным ее условием.

Мелис вопросительно посмотрела на дочь.

— Миша, я приму православие, — тихо, но внятно сказала Лейла, опустив глаза.

— Хорошо, — кивнула Мелис, но ее взгляд, устремившийся на Михаила, стал жестким. — Но помни, Михаил: если ты хоть раз упрекнешь мою дочь ее положением или назовешь бесприданницей — она покинет тебя в тот же день и час. Запомни это, Лейла! — В голосе Мелис прозвучала стальная нота, и я невольно вздрогнул от этой недвусмысленной угрозы. — Поверь, ее отец, Хайбула, хан аварский, при первой возможности обеспечит Лейлу приданым, достойным ее крови. — Никто не усомнился бы в правдивости ее слов.

— Вот и отлично! — с облегчением выдохнул я. — Такой повод нельзя оставить без внимания. Надо отметить помолвку!

Двадцать третьего декабря, под перезвон московских колоколов и хвойный дух, витавший над заснеженными улицами, мы въехали в столицу. Тихона и Илью я завёз к сестре; едва успел обменяться рукопожатием с Михаилом — как они уже растворились в его мастерской. Сестра лишь вздыхала, обратив всё внимание ко мне.

— Мама с Саней теперь в Юрьевском, — сказала она. — А наш дом здесь сдали купцу староверу. В лавке, знаешь, теперь только коврами торгуют. — Она вопросительно посмотрела на меня. — Ты надолго, Петенька?

— Нет, Аня. Заеду в Юрьевское, наскоро повидаюсь с маменькой — и в Петербург. Дела горят. Жену с сыном увидеть хочу, очень.

Мелис с детьми, Анвар с Елмой — все они с любопытством смотрели по сторонам, удивлённые новизной впечатлений от города. Незнакомые звуки, толчея, высота зданий — всё это удивляло, но не более того. После жизни в Стамбуле их трудно было поразить размерами.

— Город не плохой, — только прошептал Анвар, не переставая крутить головой.

Сдав ковры на склад, мы двинулись в Юрьевское.

Лукьянов и Куликов отбыли по своим делам; до Питера добираться им предстояло самостоятельно.

Не удерживал я и Андрея — он просто пылал от нетерпения обнять своих. Уехал он со своим ординарцем, Алексеем Пыжиновым, Лёхой. После ранения в ногу парень не годился для тяжёлых переходов, вот Андрей и взял его к себе, ординарцем.

Настоятельно требовалось утеплить семейство Хайбулы перед дальней дорогой. Анвар и Елма получили добротные овчинные тулупы. Для Мелис подобрали теплую и статную шубу из черного бархата, подбитую беличьим мехом. Особой же неожиданностью стала шуба для Лейлы: Михаил сам выбрал и купил ей великолепную шубу из меха черно-бурой лисицы. Завершили обновления меховыми шапками. Покупки совершили в Малом Городце — цены здесь были значительно ниже московских. Михаил, не без волнения, уговорил Мелис отпустить Лейлу с ним в Тарханы, имение его бабушки в Пензенской губернии. Он намеревался представить девушку семье и торжественно обязался через десять дней прибыть в Петербург (где под городом имелось имение брата Елизаветы Алексеевны). Забрав карету, он с Лейлой, в сопровождении Эркена и Саввы, благополучно отбыли. Почему–то я настоял на сопровождении бойцами, наверное видя беспокойство матери.

После их отъезда мы с Мелис обсудили планы: краткая остановка в Юрьевском — и далее без задержек в Петербург, чтобы устроить Мурата в кадетский корпус.

Глава 13

Мамы всегда остаются мамами, даже в старости. Сколько радости и счастья светилось в её глазах, когда я вошёл в парадную! Она расплакалась, крепко обнимая меня.

— Петя, ну ты, как всегда — как снег на голову! Да ещё и не один, — сквозь слёзы улыбнулась она.

— Познакомься, мама, — сказал я. — Это Мелис Омарова, жена моего друга. Они с сыном следуют со мной в Петербург. А это Мурат.

Мурат шагнул вперёд и чинно отдал честь.

— Мурат Омаров, ваше сиятельство!

Мама рассмеялась. — Милый мой, да я не сиятельство!

Мурат растерялся: — А разве так бывает? Сын — сиятельство, а мама — нет?

— Бывает, бывает, — успокоила его мама, улыбаясь. — Потом расскажу.

После шумной встречи мы уединились в кабинете: управляющий Степан, его сын Никита, Саня и я. Внимательно выслушал доклад Степана о состоянии дел в поместье и дополнения Никиты по картофельной части.

— Всё обстоит хорошо, Пётр Алексеевич, — начал Степан, явно довольный. — Люди довольны. Признаться, поначалу я сомневался насчёт ваших нововведений… Но Бог миловал. Урожай собрали отменный, все налоги сдали исправно, а излишки я закупил по честной цене. Все наши долги погашены. Итог — прибыль двадцать четыре тысячи рублей.

— Ну, а как твои успехи, Никита? — обратился я к нашему картофелеводу.

— Ничего, Пётр Алексеевич, не жалуемся! — лицо Никиты озарилось улыбкой. — Хотя пока и не с чем сравнить. Собрали двести три мешка по три пуда. Пятьдесят из них, как вы велели, отложил на семена. Показывал народу, как картофель готовить: варил, жарил, толок с молоком да маслом. Всем очень пришёлся по вкусу! Я бы и сам каждый день ел. Желающих сажать её в следующем году — хоть отбавляй! — Довольный Никита потирал руки. — Ещё хотел доложить, Пётр Алексеевич: огромную помощь в выращивании картофеля мне оказал мой преподаватель из сельскохозяйственного училища — Агапов Андрон Парамонович.

— Вот как? — заинтересовался я. — Ну-ка, Никита, расскажи подробнее. Кто он таков и чем дышит?

— Он в училище агрономию преподаёт… Да чего я, он сам может рассказать! — Никита оживился. — Как раз к нам вчера приехал. Смотреть, как семена к посеву перебирают. Ещё плуги ваши металлические хвалил. Просил разрешения опыты по зерновым проводить, да вот отец без вашего дозволения не позволил. — С укором он глянул на отца.

— Отставить глазёнками сверкать! — строго остановил я Никиту. — На будущее нрав свой попридержи, тебе с людьми работать. Отец поступил правильно, и его указаниям не перечь. Давай сюда своего экспериментатора, посмотрю на него. — Никита, смущённо потупившись, вышел из кабинета.

— А ты чего молчишь, Саня? — обратился я к молчаливому названному брату.

— Пока хвалиться нечем, оттого и молчу, — скромно потупил он взор.

— Братишка у вас, Пётр Алексеевич, хоть и молод, а палец в рот ему не клади — по плечо откусит! — усмехнулся Степан. — Вы бы видели, как он с купцами торговался! Только за его умение торговаться они на нашу цену и соглашались. По чести сказать, благодаря ему мы с такой прибылью и оказались. Толковый, хваткий, да и думать наперёд умеет. Никита хозяйственник хороший, только просчитать наперёд, как Александр, не может. Не каждому такое дадено, — выдал Степан характеристику.

— Ну, а ты как думал, Степан? Он же наш, Ивановской породы! — Я с гордостью посмотрел на Саню. — Молодец, братишка, горжусь тобой. Как и говорил, готовьтесь к работе на новых местах. Скоро поедете поднимать графские земли. Получу полные сведения о них — тогда и решим, что и как делать.

В дверь постучали.

— Позвольте, Пётр Алексеевич, представить вам Агапова Андрона Парамоновича. Учёного агронома, — торжественно произнёс Никита.

Передо мной стоял худощавый молодой человек лет двадцати пяти, не старше. Сутуловатый, в сильно поношенном мундире. В петлицах — знаки какого-то мелкого чина. Но всё было чистым и аккуратным. По всему видно, жил учёный, как и многие его собратья, в бедности.

— Учёный — это громко сказано, ваше сиятельство, — смущённо поклонился он. — Преподаю агрономию в сельскохозяйственном училище. Помогал Никите с выращиванием картофеля — культуры, пока не слишком популярной у нас в России. Крестьяне, в силу косности и природной настороженности ко всему новому, неохотно внедряют её в хозяйство. Меня поразил ваш столь… деликатный подход к решению этой проблемы. Весьма разумно, скажу я вам. Хотел испросить у вас разрешение на проведение селекционной работы по зерновым культурам и…

— Об этом поговорим позже, Андрон Парамонович, обязательно поговорим, — мягко, но твёрдо прервал я его. — Прошу прощения за бестактность, но сколько вы получаете жалованья?

— Триста рублей в год, — ответил агроном, смущение его явно усилилось.

— И как же вы живёте на эти деньги? — не удержался я.

— То есть как?.. Как все, ваше сиятельство, — он растерянно пожал плечами. — Снимаю комнату в доходном доме, преподаю. У меня на попечении сестра, шестнадцати лет, Ангелина… — Андрон окончательно смутился. — Ваше сиятельство, я не прошу никаких поощрений! Просто дайте мне возможность проводить мои опыты по селекции, а я помогу Никите с картофелеводством. Мне самому это крайне интересно.

Я внимательно смотрел на Андрона.

— Умный. Целеустремлённый. Порядочный. Настоящий энтузиаст своего дела, но, как водится, беден как церковная мышь.

Продолжаю смотреть на Андрона просчитывая все за и против. Против не было ничего. Никита и Андрон насторожились ожидая моего решения.

— Саня, что думаешь по данному вопросу? — спросил я у братишки.

— А чего думать, дело, что задумал господин агроном, нужное и полезное. Разрешить, пускай по науке делает.

— В целом мыслишь правильно, но недостаточно масштабно. Вы из каких будете, Андрон Парамонович?

— Из мещан звенигородских. Когда матушка наша почила, Ангелине четырнадцать исполнилось, я проживал в Москва, преподавал. Пришлось забрать сестру к себе. Домишко наш продали. Так и живём. — вздохнул Андрон.

— Значит, так. Предлагаю один раз: переходите на службу ко мне, агрономом. Жалование вам определяю сорок пять рублей в месяц, Степан выделит вам жильё, стол за мой счёт. Также непременное моё условие ваша сестра должна работать учительницей. Обучать крестьянских детей грамоте и счёту. Два класса, младший и старший. Пусть программу подготовит сама. Жалование ей определяю двадцать рублей в месяц. Вот моё предложение, ответ немедленно, сейчас.

— Как-то… всё неожиданно, ваше сиятельство, — растерянно пробормотал Андрон под моим напором.

— Ваш ответ, сударь? — повторил я жёстко, не отводя взгляда.

— Я… согласен, ваше сиятельство, — решился наконец Андрон, с лёгким поклоном.

— Замечательно! — Степан, — распорядился я, — выдели господину агроному двадцать пять рублей подъёмных. Обеспечь необходимыми площадями для работы. И не чини препятствий его научным изысканиям. — Затем повернулся к Андрону: — Вам же, господин агроном, задача ясна? Андрон Парамонович, ваша цель — поднять урожайность всего, что растёт на нашей земле. Внедряйте передовые методы ведения хозяйства. Ну, и ваши селекционные работы, разумеется. Только учтите: без излишних фантазий, ботанический сад устраивать не намерен. Всё понятно?

— Так точно, ваше сиятельство, всё понятно, — ответил воодушевленный агроном. — Думаю, дня через два управлюсь с переездом.

— Отлично. Свободны. Никита, проследишь за устройством господина агронома. Отец поможет. — Я перевёл взгляд на Саню. — Ты же, Саня, управлять будешь. Понадобятся умные да расторопные помощники. Ищи, пристраивай к делу. Толковых мужиков примечай, давай им больше простора. Помнишь наш разговор?

— Да, Пётр, помню, — кивнул Саня.

— Думай, братишка. Думай и ещё раз думай, прежде чем делать. Думать — дело весьма полезное. — Я окинул взглядом всех троих. — Если у агронома дело пойдёт, в будущем переведём его на новые земли. Доволен вашей работой. Награждаю: Степан — тридцать рублей, Сане и Никите — по двадцать пять. Свободны.

— Благодарим, Пётр Алексеевич, — хором ответили они и вышли из кабинета.

Поздно вечером, когда я после ужина работал в кабинете, вошёл Паша.

— Командир, тут посыльной от Лукьянова.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие. Полковник Лукьянов просит вас немедленно прибыть в Москву. Случилось происшествие чрезвычайного характера. — доложил один из младших чинов отряда Малышева. Быстро собрался и выехал в Москву. Уже в карете попросил его доложить о происшествии.

— Господин полковник, подробности мне не известны. Знаю лишь что полицейские пытались задержать банду грабителей, те заперлись в усадьбе и дали отпор, два полицейских чина убиты, трое раненых. Грабители грозятся поджечь усадьбу. Полиция опасается пожара. Выпускать грабителей не хотят, уж больно много они успели делов наделать. Многих успели убить. Более не знаю.

— Ну а я тут причём? — с досадой хмыкнул я.

— Не могу знать, господин полковник.

— Ладно не напрягайся. Паша, ты чего улыбишься? — заметил я довольного Павла.

— А чего грустить, командир, веселье намечается. — ещё шире улыбнулся мой телохранитель.

— Рано радуешься, тебя то веселье стороной обойдёт.

— Командир! Как скажешь. — загрустил Паша.

Вскоре подъехали к месту. Окраина Москвы. Добротная деревянная усадьба за высоким забором. Толпа зевак, которую полицейское оцепление с трудом сдерживало. Кругом — тесная застройка, сплошь деревянные дома. Пожар здесь — гибель целого квартала. Не сносить тогда головы городскому начальству. Рядом с Лукьяновым и Куликовым толпились чины — дело пахло серьёзной карой. Подходя к нервно переминавшейся группе, я услышал заключительные слова разгневанной тирады:

— … Если воображаете, господа, что вас сие не коснется, — вы в глубочайшем заблуждении! Поверьте, ответите наравне с этими головотяпами! — Чинуша ядовито ткнул пальцем в сторону полицмейстера и жандармского офицера, стоявших с понурыми головами. Лукьянов, Куликов и Малышев держались чуть в стороне, лица напряжены. Поздняя ночь. Мрачная картина, выхватываемая неровным светом факелов, давила тяжким, гнетущим напряжением.

— Наконец-то, Пётр Алексеевич! Заждались! — воскликнул Лукьянов, заметив меня, и в его голосе явно слышалось облегчение.

— Что стряслось, Лев Юрьевич?

— Не у нас, слава Богу, а у них. Позвольте представить: полицмейстер Земляного города, полковник Квашнин; заместитель начальника жандармского управления, подполковник Журавин. Полковник, — кивнул Лукьянов на Квашнина, — доложите графу обстановку. — И с видом человека, исполнившего неприятную обязанность, отошёл.

— Ваше сиятельство,… начал было полицмейстер, но подошёл величественный и злой чиновник.

— Это и есть то чудо, коего вы с таким нетерпением ожидали? — процедил он сквозь стиснутые зубы, окидывая меня уничижительным взглядом.

— Кто таков? — резко, опережая всех, бросил я, холодно глядя на него. — Представьтесь.

— ЧТО-О⁈.. — Чиновник аж подпрыгнул от искреннего, неподдельного возмущения, лицо побагровело.

— Повторяю: кто вы и что здесь делаете? — мои слова прозвучали ледяной глыбой, с убийственным равнодушием.

— Да я… Да вы… — чинуша захлебнулся от бешенства, потеряв дар речи.

— Да, да, взаимные претензии оставим на потом, — отрезал я, поворачиваясь к Квашнину. — Сейчас вы мешаете работе ответственных лиц. Полковник, потрудитесь удалить посторонних.

— Но… ваше сиятельство… он же… — растерянно заморгал полицмейстер.

— Он возглавит штурм? Обеспечит стрелковое прикрытие?

— Н-нет, но…

— В таком случае — убрать. Чтобы не мешал. Дальше разберёмся по обстановке.

— Н-ну, знаете ли!.. Сие — неслыханное! Я не потерплю!.. — только и смог выдохнуть чиновник, пыхтя и задыхаясь от ярости, и, шаркая ногами, поплёлся прочь, к своей карете, под перешёптывание толпы.

— Я слушаю полковник? — спокойно продолжил я.

— Банда грабителей, которых мы….

— Короче полковник, предыстория в данный момент неуместна. — коротко отрезал я.

Глава 14

Толпа зрителей прибывала. Народ гомонил обсуждая увиденное.

— В усадьбе засело от семи до десяти человек, Хорошо вооружены, при попытке задержать стали отчаянно сопротивляться. Убили двоих и ранили троих. Грозятся поджечь дом и соседние постройки. — Полицмейстер смотрел на меня с затаённой надеждой.

— Так господин полицмейстер, — потянул я раздумывая. — Грабителей взять живыми будет затруднительно.

— Господь с вами, хоть всех положите, только прекратите этот шабаш. Их главарь просто насмехается над нами, требует свободного прохода.

— Ещё миллион рублей и комфортные сани, всё, как обычно, –пошутил я.

— Нет, ваше сиятельство, денег не требовали. — не понял полицмейстер.

— Полковник срочно пожарные команды сюда, толпе прикажите пусть будут готовы тушить пожар, нечего бестолку глазеть. Выполнять.

— Слушаюсь! — полицмейстер побежал выполнять мой приказ.

— Ротмистр, где люди и снаряжение?

— Здесь, рядом, господин полковник.— Появился Малышев.

— Приготовить три группы, с щитами, штурм здания.

— Слушаюсь! — Малышев побежал к своим.

Жандармский подполковник вставший рядом с Лукьяновым тихо спросил у него.

— Граф знает кому он нахамил?

— Разве, подполковник, ни чего подобного. Ни какого хамства, только служебная необходимость. — улыбнулся Лукьянов.

— Вице губернатор, злопамятен и мстителен, если граф опростоволосится ему не сдобровать.

— М. да, вы правы, сообщу графу чтобы он оставил всё в ваши руки.

— Что вы, полковник, я не это имел в виду. Вы не так меня поняли. — забеспокоился подполковник, хватая Лукьянова за рукав шинели.

Три группы построились предо мной.

— Все помнят действия при штурме дома?

— Так точно, — хором ответили бойцы.

— Стрелки взять под контроль окна и чердак. В группе четыре человека, приготовить дымовые гранаты. Ротмистр определите направление движения и атаки группам. Одного щитоносца со мной, на переговоры пойду.

— Не стоит рисковать, граф. — сказал Куликов скромно стоящий в стороне.

— Полковник пожарные где?

— Едут ваше сиятельство, с минуты на минуту будут.

На переговоры со мной пошёл поручик в качестве щитоносца. Обычный большой щит наподобие римского скутума, выполненный из тонкого стального листа укреплённый войлоком изнутри, щель для обзора. Прошли через сломанные ворота. Поручик впереди, я за ним, Паша сзади махающий палкой с белой тряпкой. Крепкий дом, два окна на фасадной стене, одно на боковой. Задняя стенка глухая, крыльцо.

— Эй бандиты, переговоры! — кричу, прячась за щитом.

— Чего надо? Сказано уже всё, али мало досталось, так мы добавим. — Раздался смех из разбитого окна.

— Предлагаю сдаться, в противном случае будет штурм. Поручик, запомнил подходы к дому? — тихо говорю щитоносцу.

— Так, точно.

— Попробуй, ещё раз умоем кровью. Захлебнётесь, пока нас возьмёте. — со злостью и истерикой ответил голос. — Это тебе обещает Матюха, кувалда.

— Да мне насрать кого убивать, ветошь позорная. Положено предупредить тебя гавнюка безродного. — ответил я своему оппоненту. В ответ полились потоки отборной брани. Два выстрела. Пули с глухим стуком ударили в щит.

— Отходим. Как рука, поручик?

— Нормально, щит держит пулю.

Мы медленно попятились к воротам. Подошли к Малышеву с бойцами.

— Ротмистр, командуйте. — решительно заявил я. — будем штурмовать!

Малышев глубоко вздохнул.

— Поручик, быстро нарисуйте подходы к дому, подробно.

Пошла работа по подготовке к штурму. Я наблюдал за работой ротмистра не вмешиваясь. Подготовка прошла быстро и чётко. Лишь в самом конце добавил.

— Бойцы, ещё раз повторяю, тщательная зачистка и контроль. Никаких сантиментов, жалость — ваша смерть. Командуйте ротмистр — штурм!

Малышев повернулся к отряду.

— Стрелкам занять позиции, валить всех кого заметите. Группы пошли. — Малышев встал за щитом первой группы.

— Ротмистр, ко мне! — прозвучал мой приказ, как удар хлыста.

Малышев подбежал вопросительно глядя на меня.

— Куда? Ваше место в последней группе, четвертой. Спокойней ротмистр. Исполнять! — тихо сказал я ему

— Слушаюсь. — Малышев сразу понял свою ошибку.

Группы, прикрываясь щитами, поочерёдно просочились во двор. Три резких выстрела грянули из дома! В ответ — чёткие залпы стрелков: треск-треск-треск! Они прижали огнём бандитов, не давая высунуться ни в окна, ни в дверной проём. Из-за высокого забора — ничего не видать. Оставалось лишь ждать. Я стоял неподвижно, лицо — каменная маска, но внутри всё сжалось в тугой узел.

Раздались три приглушённых взрыва — гранаты малой силы бух-бух-бух!, словно удары по пустой бочке. Потом — гулкая возня, приглушённые крики, сплетённые в жуткий клубок звуков. Два сухих щелчка пистолетов — пах! пах! Следом — ещё один, отрывистый. И… тишина,… давящая, разбавленная лишь отдалённым гулом толпы.

— Паша, глянь, только осторожно.

Он кивнул и бесшумно скользнул за ворота. Минуты тянулись мучительно долго. Наконец, из дыма у ворот вынырнул запыхавшийся Малышев, лицо чем-то измазано, но глаза горят:

— Штурм завершён, командир! Потерь нет! Зачищаем, контролируем. Обезврежено девять: пятеро мертвы, четверо ранены. И… две бабы в подвале, прятались.

— Молодцом, ротмистр, — я чуть кивнул, чувствуя, как камень спадает с души, и потихоньку выдохнул. — С почином. Пошли смотреть, что вы там наработали.

Прошли во двор с нами полковник Лукьянов и жандармский подполковник. Дом выглядел после штурма относительно целым. Дверь и окна выбило взрывной волной. Бойцы не стали применять дымовые гранаты, обошлись малыми гранатами слабой мощности. В два раза меньше обычных. Внутри дома всё перевёрнуто и посечено осколками. В разных позах лежали окровавленные трупы бандитов. Двое тяжелораненых лежали без сознания у стены, двое относительно легко ранены. У одного ранение осколками правого плеча и руки, второй зажимал рану на левой ноге. Смотрят на нас со злобой и страхом.

— Ротмистр, а эти почему живы? Добить. — приказываю я.

— То есть как добить? Они же раненые? — растерялся Малышев.

— Как, ротмистр, ножом по горлу. — равнодушно поясняю я.

— Да, но… я…я, не могу. — смутился Малышев.

Оба раненых бандита побледнели слушая наш разговор.

— Паша кончай этих уродов.

Паша достал свой клинок и спокойно подошёл в сидящим на полу бандитам.

— Так не можно, господин офицер, залепетал раненый в ногу, пытаясь отодвинуться от Паши.

— А когда ты грабил и убивал значит тебе можно было, а нам нельзя. Режь ему глотку Паша. — холодно произнёс я.

— Нее….т, — визгливо заорал бандит, когда Паша схватил его за волосы.

— Быстро говори, на кого работали? Кто сбывал товар? — подскочил я к ним и спросил глядя ему в глаза. — Говори пока не поздно, Паша.

Вижу как у бандита от ужаса увеличиваются зрачки.

— Акин……ку.купец Акиншин, товар скупал, ему всё сбывали. На Солянке, склад у него.

— Подполковник быстро к купцу Акиншину, ротмистр группу захвата. Быстро я сказал, исполнять.

Подполковник и ротмистр вылетели из дома.

Паша держал нож у горла воющего бандита.

— Ладно, Паша, пусть живёт, отпусти его.

Паша отпустил волосы и брезгливо вытер руку. Бандит продолжал скулить и плакать.

Полковник Лукьянов продолжал стоять бледный и растерянный. Достал платок и промокнул вспотевший лоб.

— Аслан, перевяжи раненых, поручик всех из дому. Никого не впускать без моего приказа.

— Слушаюсь, господин полковник.

— Пойдёмте на воздух Лев Юрьевич. — я подал молчаливый знак Паше, он кивнул.

— Эх, Эркена нет… Жаль. Ладно, Паша справится, — мелькнуло у меня в голове, когда я вышел из зловонного дома на свежий предрассветный воздух.

— Однако, Пётр Алексеевич, — Лукьянов тяжело вздохнул, снимая папаху, — операция проведена блестяще.

— Кто бы сомневался, — Куликов присоединился, его голос звучал с горьковатой ноткой. — Жестко. Быстро. Эффективно. Глядя на вашу работу, граф, начинаешь понимать всю неповоротливость и… бестолковость нашей полиции. Да и жандармерия, — он бросил взгляд в сторону суетящихся жандармов, — нынче не блещет.

Из дома вышли Паша и Аслан. Павел что-то говорил ему, а сам уверенно направился к моей карете, его походка была лёгкой, словно и не было только что кровавой работы.

— Поручик! — окликнул я ближайшего офицера из отряда Малышева. — Помогите полиции разобраться с этим бардаком.

— Слушаюсь, господин полковник!

Полицейские во главе с усатым квартальным надзирателем уже взялись за дело: хрипя, вытаскивали стонущих бандитов и грубо пихали их в темные арестантские кареты. Мертвецов складывали в жуткий ряд во дворе, накрывая какими-то тряпками. Нарисовался важный пристав, командовавший полицейскими. Но он не приближался к нам, опасаясь приезжих непонятных чинов.

— Господа, — я повернулся к Лукьянову и Куликову, — дальнейшее присутствие моё излишне. Я отбываю в поместье. Завтра — в Петербург.

— А ежели генерал-губернатор пожелает вас видеть? — озабоченно спросил Куликов.

— Скажете, что граф отбыл в столицу по неотложным делам, касающимся службы Его Императорскому Величеству, — отчеканил я. — Поезжайте, Пётр Алексеевич, — поддержал Лукьянов, понизив голос. — Лишние встречи с вице-губернатором вам ни к чему. И… благодарю вас. Искренне.

Я лишь коротко кивнул и направился к карете. Аслан, ловко спрыгнул, распахнул дверцу. Я тяжело опустился на кожаную обивку. Карета дрогнула, и мы медленно поползли по узким, грязным улочкам Земляного города, оставляя позади хаос и копошение.

— Вот, командир, — Паша, сидевший напротив, протянул приличных размеров, туго набитый холщовый мешок. Звякнуло что-то металлическое. — Серебро, золотишко… Ювелирки немного. В мешочках — не ведаю что. И ассигнаций пачка… Из потайного угла в подвале.

Я молча кивнул, взял мешок, не глядя сунул его под сиденье. Закрыл глаза, откинув голову на мягкую спинку. Невероятная усталость навалилась тяжким грузом. Хотелось спать. За окном ночь уже отступала. Небо на востоке посветлело, стало серо-жемчужным, обещая ясный, солнечный день. Первые лучи коснулись верхушек крыш.

Полковник Лукьянов и Куликов стояли плечом к плечу, провожая взглядом карету графа, медленно ползущую по грязи Земляного города, скрываясь в предрассветных сумерках.

— Не изменяет себе наш граф, — тихо произнес Лукьянов, следя, как последний блик фонаря скользнул по лакированному кузову.

— Таких бы, как он, Лев Юрьевич… хотя бы с десяток по губерниям рассадить. Освежить кровь, встряхнуть этот затхлый корпус чиновничий… — Он глубоко вздохнул, словно выдыхая всю гнетущую тяжесть ночи. — А как он вице-губернатора осадил? Ни тени страха. Любо-дорого было видеть и слышать! — На его усталом лице мелькнула горьковатая усмешка. — И главное — не боится ничего! Хотя он знает, что никто не дерзнет тронуть, — Куликов вспомнил именной жетон.

— Вы правы, Жан Иванович, — кивнул Лукьянов, его взгляд тоже был прикован к удаляющемуся экипажу. — Личность… неординарная. Из другого теста, что ли, слеплена. И сила в нем — особая. Такая, что и страшно порой, и… завидовать невольно начинаешь этой вольности. — Он поправил папаху, поворачиваясь к дому, где уже хозяйничала полиция. — Пойдемте, разгребать последствия нашего «веселья». Пока вице-губернатор не нагрянул с новыми претензиями….

— Не стоит вмешиваться, Лев Юрьевич, не наша епархия, вот пускай сами и разбираются. — посоветовал Куликов.

— Что там у Малышева? Поручик, ротмистр не прибыл? — спросил Лукьянов у поручика стоявшего около дома.

— Никак нет, господин полковник. Убыл с группой и подполковником. До сих пор не вернулся.

Глава 15

Петербург. Аничков дворец, резиденция цесаревича Александра.

Александр медленно шел по пустынным коридорам верхнего этажа, наслаждаясь редкой возможностью побыть наедине с мыслями. Он любил эти уединенные прогулки, когда никто не дергал, не докучал. Останавливаясь у высоких окон, он подолгу смотрел на застывший в сумерках город, но сегодня вид не радовал. В голове навязчиво звучал разговор с отцом — тот вновь предостерегал о крайней осторожности в выборе окружения. Особенно выделен отцом графа Иванова-Васильева.

Да, граф… Он и впрямь выбивался из любых рамок. Его поступки были вызывающе резки, речь — беспощадно прямолинейна. Многих это раздражало до исступления. Манера его общения, эта дерзкая откровенность со всеми без разбора, заставляла нервничать даже императора. Нет, формально граф не переступал черту дозволенного, но слова его… они всегда находили уязвимое место, были не просто неприятны, а словно иголки, впиваются в самое живое. И изложено все было так безупречно, что придраться — значило бы выглядеть мелочным или трусом. Оставалось лишь проглотить обиду… или вызвать на дуэль. А граф, как всем ведомо, никогда не отказывал в «удовлетворении», будучи виртуозом в любом виде оружия.

Самое же мучительное было в том, что Александр, вопреки всем советам и отцовским предостережениям, не мог — да и не хотел — побороть свою глубокую симпатию к этому человеку. Чувство благодарности, смешанное с каким-то странным восхищением перед его бесстрашной прямотой, связывало его крепче любых доводов рассудка.

— Правду не любят, потому как она редко бывает приятной. — вздохнул цесаревич.

Александр заметил присутствие адъютанта, стоявшего чуть поодаль с почтительной скромностью. Третий за недолгое время… Предшественник, отслужив честно восемь месяцев, попросил отставки: тяготила его придворная служба, рвался он в полковую семью. Нынешний, поручик Илья Николаевич Якушин, напротив, служил образцово.

Потомок древнего, но разорившегося рода, лишившегося княжеского достоинства и родовых владений. Лишь жалкие остатки былого — крохотное курское поместье да две сотни крепостных — напоминали о прошлом. Однако Якушин сумел пробиться сам: окончил с отличием Главное инженерное училище, отлично показал себя в гвардейских саперах. Рекомендация генерала Дубельта оказалась безупречной. Образованный, владеющий языками, невероятно исполнительный и точен в мелочах. Он прекрасно понимал, что должность адъютанта цесаревича — единственный шанс поднять фамилию из небытия, и служил с самоотверженным рвением. За полгода Александр не нашел ни одного повода к неудовольствию.

— Ваше императорское высочество, осмелюсь напомнить: время ужина. Их императорское высочество соблаговолили ожидать вас, — почтительно доложил Якушин

Александр вздрогнул, возвращаясь из глубины раздумий.

— Да, Илья… Иду, — ответил он, все еще мыслями находясь далеко.

— Ваше высочество, вы чем-то встревожены? — тихо спросила Мария по-немецки.

— Мария, я не раз просил вас говорить по-русски, — сухо, с легким недовольством в голосе, произнес Александр. — Вы — будущая императрица Российской империи и обязаны в совершенстве владеть языком своих подданных.

— Простите, ваше высочество, я понимаю свою ошибку, — с запинкой, стараясь четче выговаривать слова, ответила Мария. За два года она вполне освоила язык, но говорила с сильным акцентом. Видя недовольство супруга, она смутилась и опустила глаза, нервно перебирая платок.

— Вы недовольны вашими фрейлинами, Мария? — вдруг смягчив тон, словно извиняясь за резкость, спросил Александр.

— Да, они слишком много говорят и очень громко, — недовольно поморщилась Мария.

— Полагаю, они проявляют такое «усердие» специально, чтобы вы постоянно слышали русскую речь, — успокаивающе сказал Александр уже по-французски, с легкой улыбкой глядя на жену. — Не стоит на них сердиться. Простите, Мария, мою рассеянность и невнимание, — с искренним раскаянием в голосе начал Александр, проводя рукой по усталому лицу. — Дела государственные… Его величество требует безотлагательных решений, и я вынужден был целиком погрузиться в бумаги. Может, вам что-нибудь требуется? — спросил он, стараясь переключиться.

— Нет, все у меня есть в достатке. Не хватает лишь вас, Александр… — тихо проговорила Мария. Густой румянец залил ее щеки, и она потупила взгляд, смущенно теребя кружевной манжет.

* * *

Весь Петербург был охвачен рождественской лихорадкой балов, случившихся по нескольку за вечер. Констанция собиралась на один из них. Надевая новое бальное платье — шедевр парижского кутюра, — она с наслаждением предвкушала впечатление, которое произведет на женщин высшего света. Это предвкушение успеха опьяняло ее сильнее шампанского. Вдруг мир поплыл перед глазами. Головокружение накатило с такой силой, что Констанция, едва не падая, вынуждена была опереться на перепуганную служанку и опуститься на ближайшую кушетку.

— Госпожа! Что с вами? Вам дурно? Позвать доктора? — залепетала служанка, поддерживая хозяйку.

— Нет, уже… лучше… — сдавленно выдохнула Констанция, чувствуя, как адская карусель в голове остановилась так же внезапно, как и началась. Но обрушившаяся вслед за тем сильная слабость напугала ее куда больше.

— Помоги… проводи меня… в спальню… — едва слышно приказала она, не в силах поднять головы.

Перепуганная служанка, бережно уложив госпожу, сорвалась с места доложить экономке. Та, испуганная тревожной вестью, мигом явилась в спальню.

— Ваше сиятельство! Господи помилуй! Что случилось? — воскликнула она, переступая порог.

Бледная как полотно, с мелкими капельками пота на лбу, Констанция испуганно ответила:

— Не знаю… Вдруг… все завертелось… темно стало… и силы покинули…

Не теряя ни секунды, экономка отдала распоряжение немедля послать за доктором, что пользовал саму фамилию князя Юсупова.

Час спустя прибыл доктор Жуков, Василий Андреевич, профессор Петербургской медико-хирургической академии. Пройдя в будуар Констанции, он долго и тщательно опрашивал и осматривал больную, затем прильнул к ее груди стетоскопом. Вскоре в комнату стремительно ворвался встревоженный князь Юсупов. Увидев спокойное лицо Жукова, он слегка поутих.

— Что с ней, Василий Андреич? — тревожно спросил князь.

— Успокойтесь, Борис Николаевич. Думаю, ничего грозного. Хотя утверждать со всей уверенностью пока рано… но все признаки указывают на то, что княгиня по всей видимости, в положении.

— Как? Беременна? — выдохнул князь, пошатнувшись.

— Самым естественным и благовидным образом, Борис Николаевич, — тихо улыбнулся доктор. — С молодыми дамами сие, знаете ли, случается.

Не менее ошеломленная Констанция лежала, широко раскрыв глаза.

— Беременна?.. Как?.. — кружилось в ее помутившейся голове. — Вы… уверены, доктор? — с трудом выдавила она после долгого молчания, чувствуя, как комок подступает к горлу.

— Скорее уж вам самой доподлинно ведомо сие, княгиня, нежели мне, — мягко ответил Жуков, аккуратно укладывая инструменты в саквояж.

Констанция замерла. Взгляд ее остановился, устремившись в пустоту за балдахином кровати.

— Неужели… всего одна ночь?.. И этого хватило?.. — Мысли путались. Другого объяснения не было: в тот роковой период с ней был лишь один мужчина… Граф Иванов-Васильев. — Боже… Боже милостивый…

Когда доктор удалился, князь опустился на низкую банкетку у кровати.

— Ты ничего не скажешь мне, Коста? — спросил он тихо.

Дочь молчала, не отрывая застывшего взгляда от одной точки.

— Что ты хочешь услышать, отец? — голос ее звучал глухо и бесконечно устало.

— Чье дитя?

В комнате повисло тягостное молчание.

— Тебе стыдно назвать имя, дочь? — в голосе князя зазвучала тревога.

— Граф… Иванов-Васильев… — едва различимо прошептали ее губы.

— Он как раз прибыл в Петербург на днях, — задумчиво заметил князь.

— Нет! — вдруг с надрывом воскликнула Констанция, слезы хлынули ручьем. — Не хочу, чтобы он знал! Чтобы никто не знал! Слышишь, отец? Никто!

— Тише, тише, дитя мое, — князь пододвинулся и обнял ее. — Хорошо. Никому не скажу. И ты и я, достаточно обеспеченные. Вполне можем вырастить внука или внучку сами. — В его глазах мелькнула неожиданная искорка. — А знаешь, это же чудесно! У меня будет внук! Ну, или внучка… Главное — успокойся, волноваться тебе вредно. Представляю, какой переполох поднимется, когда весть о твоем положении разнесется! А главная загадка — кто отец? — будет сводить с ума весь свет. Мы ведь сохраним тайну? Вот потеха-то будет! — Он тихонько рассмеялся. — У графа уже есть правнук, ему хватит. А мне разве не положена такая же отрада?

Слабая улыбка тронула губы Констанции, пока она слушала рассуждения отца, который, казалось, уже вовсю наслаждался предстоящей «потехой». Постепенно леденящий ужас отступал, сменяясь странным облегчением: ее положение уже не казалось ей безвыходной катастрофой. Тихо, почти невольно, она сосредоточилась, пытаясь прислушаться к таинственным процессам внутри себя… Но там царила лишь привычная тишина, не выдававшая пока никаких новых ощущений.

На следующее утро Констанция проснулась, ощущая себя бодрой и совершенно здоровой. Здоровый аппетит, с которым она отнеслась к завтраку, окончательно успокоил ее тревоги. Весь день ее не отпускали мысли о перемене, перевернувшей всю ее жизнь — по крайней мере, на год, а то и дольше.

Сама мысль о будущем материнстве уже не пугала. Единственное, чего она страстно не желала — это чтобы граф Иванов-Васильев узнал о своем отцовстве. Почему? Она и сама толком не могла объяснить. Просто не хотела — и все, уповая на слово отца, данное ей так торжественно.

Постепенно мысли о ребенке завладели ею целиком. Констанция уже ясно представляла себе дочь — именно дочку она и хотела. Так и просидела она до самого вечера в уютном, глубоком кресле в своей спальне, улыбаясь сладким, новым мечтам.

Глава 16

Петербург встретил меня ледяной метелью, колючим снегом, бившим в лицо. Но даже этот пронизывающий холод не мог омрачить радости долгожданной встречи с семьей. Несмотря на поздний час, в доме поднялся переполох. Андрей, прибывший раньше, предупредил о моем скором приезде, но родные, видимо, не ждали так скоро — мое появление все равно оказалось неожиданностью. Новогодние торжества уже отшумели. Как я ни старался успеть к празднику — не вышло.

Первым делом — сын. Я подхватил его, и он долго разглядывал меня большими любопытными глазками, потом внезапно обмочился мне на черкеску, а затем, заметив Георгиевский крест, вцепился в него мертвой хваткой. Когда Ада с трудом разжала его крохотные пальчики и взяла на руки, он залился громким плачем, тянул ручонки к награде.

— Ну, батюшка мой, — улыбнулся граф Васильев, наблюдая эту сцену, — точно будущий воин! Видно, выслужит себе такой же Георгиевский крест! — Затем он крепко обнял меня. — Здравствуй, Петр. Мы уже начали беспокоиться, все тебя ожидая.

— Здравствуйте, Дмитрий Борисович. Непредвиденные обстоятельства задержали, не смог выехать раньше. Несказанно рад видеть вас в добром здравии.

Катя не отходила от меня ни на шаг, крепко сжимая мою руку. И вдруг, среди этой радости, меня пронзило острое, жгучее чувство вины за тот необдуманный поступок. Настроение на мгновение померкло. Я поспешил списать внезапную тень на усталость с дороги.

С наслаждением погрузился в горячую ванну. По давней нашей традиции, Ада пришла помочь господину смыть дорожную пыль. Мыла старательно, с каким-то особым усердием…

Семейный ужин выдался шумным и радостным. Маленький Дмитрий, восседая у меня на коленях, усердно стучал ложкой по столу, требуя свою порцию. Я заметил, как граф несколько раз порывался что-то сказать мне наедине, но в последний момент отводил взгляд, видимо, не желая омрачать Кате встречу с мужем.

Эту ночь я был особенно нежен с Катей. Она, счастливая и умиротворенная, позабыв обо всем на свете, растворялась в моих ласках. Утихомирились мы лишь под самое утро.

— Скажи, Петя, — шепнула она, прильнув ко мне, — а ты со всеми женщинами… такой?

— С какими женщинами? — искренне растерялся я.

— Ну, с теми… с кем ты был… близок? — ее щеки зарделись румянцем.

— Нет, конечно же нет! Только с тобой! — с напускной уверенностью воскликнул я.

— Почему? — последовал наивный, но смертельно опасный вопрос.

В голове мгновенно всплыло железное правило старого ловеласа: Даже если тебя поймали с чужой женой в самом компрометирующем виде — никогда не признавайся, что это был именно ты. Тогда остается призрачный шанс выкрутиться (шутка, конечно… или нет?).

— Потому что ты — особенная, — страстно прошептал я, притягивая ее к себе. — Самая необыкновенная. Моя единственная, любимая жена.

— Ты… — начала было Катя, но мои губы накрыли ее рот, прерывая ненужные вопросы. И мы, не заметив того, снова погрузились в бесконечный, пьянящий танец любви…

На следующий вечер граф Васильев пригласил меня в свой кабинет. Тяжелые дубовые панели, яркий свет свечей, в двух больших подсвечниках, и запах старой кожи книг создавали атмосферу доверительной серьезности.

— Петр, — начал он, отложив в сторону толстую тетрадь в кожаном переплёте, — будь добр, объясни толком: что за история приключилась, из-за чего тебя арестовали? Какие обвинения тебе вменяют, и, главное, — что тебя теперь ожидает?

— Откуда вам известно об этом инциденте? — насторожился я, невольно сдвинув брови.

— Княгиня Оболенская, по приезде из Пятигорска, поведала обо всем своему отцу, — спокойно ответил граф.

— Понял. В таком случае, скрывать от вас не стану.

Я рассказал все до мельчайших подробностей: события, предшествовавшие аресту, сам арест и его последствия. Не утаил и московского происшествия, упомянул семью Хайбулы, прибывшую со мной. Достал и показал графу мой именной жетон. Он взял его, долго и пристально разглядывал при свете лампы, словно изучая каждую засечку, потом молча вернул. Лицо его, прежде напряженное, разгладилось, взгляд обрел прежнюю уверенность и твердость.

Разговор затянулся. Куранты в углу уже дважды пробили час, когда обеспокоенная Екатерина вторично заглянула в кабинет. Граф мягко улыбнулся, попросил принести чаю и добавил, что у нас важное дело, которое не терпит помех. Он продолжал задавать вопросы, уточняя детали, временами погружаясь в долгие, сосредоточенные раздумья, постукивая пальцами по ручке кресла.

— Что ж, Петр, — подвел он наконец черту, откинувшись на спинку кресла, — в твоем положении есть немало выгодного, однако назревают и опасные тенденции. Ты стал слишком заметной и сильной фигурой на политической шахматной доске.

То, что тебе удалось не только отколоть Хайбулу от Абдулах-амина, но и скрепить с ним мирный договор — это, на сегодня, твоё крупнейшее достижение. И сейчас, Петр, не время для ложной скромности или отступления в тень. Надо укреплять свои позиции. Насколько мне помнится, цесаревич звал тебя в свою свиту? Следует дать ему ясно понять, что ты согласен стать его человеком, но позже — когда отец начнет передавать ему бразды правления. Ныне у тебя иные цели. Первоочередная — Кавказский кризис. Ты должен изо всех сил продавливать там наше влияние. Полагаю, Государь сам заговорит с тобой об этом. Кавказ высасывает неоправданно много ресурсов, а главное — мы ждем активизации Турции, вплоть до открытых военных действий. Весьма тревожные вести идут из Стамбула. Когда твоя встреча с Императором назначена?

— Неведомо. Завтра в десять назначена встреча с Бенкендорфом. — ответил я, чувствуя нарастающую усталость.

Утром, когда я собирался, Катя сидела в кресле и наблюдала за мной. Облаченный в парадную черную черкеску с серебряными эполетами полковника, при всех регалиях, я, должно быть, выглядел неотразимо — жена улыбнулась одобрительно.

— Хоть картину пиши, — сказала она.

— Ладно, льстец ты мой, — я поцеловал Катю и отправился на встречу.

Переступив порог кабинета, я коротко поклонился:

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич, — Бенкендорф поднялся из-за стола и направился ко мне. Встал и присутствовавший при встрече Дубельт. Сам факт, что генерал встретил меня так, говорил о многом. Он протянул руку для рукопожатия.

— Честно признаться, не чаял, что у вас всё получится. Надеялся от силы на половину задуманного. Но вы совершили невозможное. Будьте уверены, его величество по достоинству оценит ваши заслуги.

— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство, — я отвесил вежливый поклон. — Осмелюсь вручить вам это. — Я протянул тубус со своим экземпляром мирного договора. — Это первичный текст. Три других экземпляра следуют обычным путем. Полагаю, пока они будут проходить все инстанции, их могут дополнить или даже изменить до неузнаваемости.

— Хорошо, Пётр Алексеевич, — Бенкендорф принял тубус, — я незамедлительно представлю сей документ его императорскому величеству. А теперь, — он указал на кресло, — прошу вас, присаживайтесь и поведайте нам с Леонтием Васильевичем подробно о вашем аресте. Абсолютно всё.

Я сел и детально изложил все обстоятельства, ничего не утаивая и не упуская. Вплоть до стычки с уголовниками и краткого сидения в камере.

— Вы не стали сразу предъявлять жетон, чтобы выявить тех, кто стоял за провокацией? — уточнил Дубельт.

— Так точно, ваше превосходительство.

— Разумный ход, — кивнул Дубельт. — Куликов тщательно изучает документы, представленные в качестве доказательств вашей вины, а также личность их собирателя. Мы примерно догадываемся, кто за этим стоит, но прямых улик пока нет. Работа продолжается.

— Пётр Алексеевич, — вернулся к разговору Бенкендорф, — в ближайшие дни вас известят о высочайшей аудиенции. Будьте готовы.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Осмелюсь просить… разрешения взять с собой на аудиенцию сына Хайбулы? Мальчику одиннадцать лет.

Бенкендорф на мгновение задумался.

— А почему бы и нет? — произнес он наконец. — Живое доказательство лояльности Аварского хана. Разрешаю, граф. Впоследствии мы непременно встретимся после прибытия полковника Лукьянова и Куликова. Вы свободны, граф. Более не задерживаю.

Мелис поселили в двух комнатах левого крыла. Держалась она с подкупающей скромностью и достоинством. Особенно тепло складывались её вечерние беседы с графом Васильевым в гостиной; старик с удовольствием вспоминал вместе с ней Стамбул и свою безвозвратно ушедшую молодость. К удивлению окружающих, Мелис решительно отвергла наряды, которые полагалось носить дамам её лет и статуса. После бурных обсуждений дамы отправились в мастерскую, специализирующуюся на кавказских платьях. Хозяином её был пожилой армянин. Посовещавшись, что подобает носить госпоже, заказали два парадных костюма. Мастер искусно соединил элементы разных стилей, создав нечто совершенно особенное — эффектное и неожиданное. Это вдохновило Катерину: она пожелала сшить похожий костюм, но в более европейской манере, сохранив, однако, узнаваемые черты кавказского женского убора. А между тем, Ада с ловкостью настоящей мастерицы создала для Мелис домашние наряды, ни в чем не уступающие ательерным.

Дома мой сын был моим полновластным повелителем. Он неотступно требовал, чтобы я брал его на руки, приводя этим в умиление всех женщин. Однако я раскусил его истинную страсть с первого взгляда: Георгиевский крест и орден Святого Владимира, поблескивающие у меня на груди. Стоило ему оказаться у меня в объятиях, как его ручонки тут же впивались в «Георгия» и крепко сжимали награду.

— Героический правнук растёт, — усмехался старый граф, наблюдая за нами.

Мы нанесли визит семейству Андрея. Радушный приём оказал нам счастливый семьянин. Я представил друг другу брата Мары, Мишу, и Мурата. Миша, окрылённый поступлением в кадетский корпус, смотрел на Мурата свысока, что быстро привело к перепалке. Хотя суть спора осталась для нас загадкой, Мурат не замедлил проявить норов. Неожиданно подсек оппонента и, воспользовавшись его замешательством, нанес несколько стремительных ударов. Мелис тут же отчитала Анвара. Тот слушал её упрёки с подобающим смирением, но по его глазам так и прыгали искорки довольства успехами подопечного. Мы с Андреем увели юных горцев в кабинет. Там я строго поговорил с каждым и заставил их примириться: обменяться рукопожатием и поклясться мне, что отныне они — названые братья, связанные взаимной дружбой. Когда Мурат поступит учиться в корпус Миша должен поддержать Мурата.

— Кто кого поддерживать будет — ещё вопрос, — буркнул Миша, невольно касаясь левой скулы.

Мелис неустанно наставляла Мурата, закаляя его дух перед неизбежной разлукой.

— Мурат, — звучал её твёрдый голос, — кровь отца — аварского хана Хайбулы — течёт в твоих жилах. Неси себя с достоинством: спина прямая, язык без хвастовства. Обещал — исполни. Не можешь — скажи прямо. Никому не давай себя в обиду, но и сам слабого не тронь. Помни: ты — мужчина. Ты — сын хана.

Так, день за днём, Мелис ковала характер сына. Мудрые, непреложные истины. Глядя на неё, я твёрдо решил: когда мой сын войдёт в разум, я передам ему эти же заветы чести.

Глава 17

Зимний дворец. Кабинет императора.

— Император вёл пространную беседу с цесаревичем, Бенкендорфом и Дубельтом, обсуждая Кавказский вопрос. Николай выслушал подробный доклад Дубельта обо всех делах, прошедших через Военно-судебное установление под начальством Велибина. Особо доложили о деле полковника графа Иванова-Васильева: обвинение в торговле оружием, продаже его врагам империи и хищении казённых денег из фонда. В совокупности — государственная измена. Дело направлено в Главный военный суд для окончательного рассмотрения и вынесения приговора. Графу вручено предписание об обязательной явке в суд к пятому декабря.

— Но ныне уже двенадцатое января. Суд уже состоялся, Александр Христофорович? — удивился государь.

— Никак нет, ваше величество. Я приостановил производство по сему делу впредь до вашего особого распоряжения.

— Что ж, согласен. Так что по поводу его государственной измены?

— Оружие действительно было закуплено графом Ивановым-Васильевым: сто семьдесят восемь ружейных стволов и восемьдесят шесть пистолетов, переданных для вооружения сторонников Хайбулы. Также ему было отпущено две тысячи рублей серебром. Три тысячи израсходованы на покупку ружей и пистолетов для вооружения и снаряжения трёх вновь сформированных пластунских сотен батальона. Остальные сорок тысяч похищены по подложным документам. О сем подлоге имеются признательные показания полковника Кудасова, начальника финансового отделения Казачьего войска. Деньги похищены по распоряжению начальника финансового отдела Кавказского корпуса, статского советника Анукина Ф. П., который также арестован и подлежит этапированию в Петербург. Обер-интендант Смолин И. С. ныне находится в Петербурге.

Дверь кабинета отворилась, и на пороге возник, адъютант императора полковник Лоренц.

— Ваше императорское величество, — отчеканил он, — граф Нессельроде, министр иностранных дел, и Его Превосходительство сэр Генри Баркли, посол Великобритании, умоляют о немедленном приеме по делу величайшей важности.

Государь откинулся на спинку кресла.

— Пригласи, — прозвучал усталый вздох.

В кабинет ступили двое. Нессельроде, тщедушный и невзрачный, казалось, готов был провалиться сквозь паркет от смущения. Английский посол, граф Баркли, напротив, входил с поднятой головой, его осанистая фигура излучала холодное негодование, а лицо было омрачено глубокой досадой.

— Ваше величество, — заговорил первым Нессельроде, едва слышно, — Его превосходительство сэр Генри Баркли просит вручить вашему величеству ноту чрезвычайного содержания.

Полковник Лоренц принял из рук посла кожаную папку с королевским гербом и положил её перед императором. Николай I развернул документ. Нессельроде и Баркли замерли по стойке «смирно» в стороне от стола. Остальные молча стояли по бокам стола По мере чтения царственные брови государя медленно поползли к границе волос, а на обычно непроницаемом лице явственно отразилось изумление.

— Граф Баркли, — голос императора был спокоен, но в нём слышалась сталь, — неужели вы полагаете, что сие происшествие достойно высочайшего внимания императора Всероссийского?

— Без малейшего сомнения, ваше императорское величество! — парировал посол, и его голос зазвенел от не сдерживаемого гнева. — Двух джентльменов, подданных Её Величества, оскорбили самым подлым образом! Их избили, словно последних негодяев, на глазах у сброда! И совершил это — кто? Ваш казак! Ваш казак, государь! Публично, посреди грязной черни! Я обязан потребовать немедленных публичных извинений, беспощадного наказания виновного главаря и полного возмещения ущерба за разграбленное имущество!

Посол выпалил это на родном языке, багровея от ярости, его пальцы судорожно сжимали перчатки. Секретарь посольства, бледный как полотно, переводил тихим, дрожащим голосом, украдкой следя за лицом государя, на котором гнев сменял удивление, а тонкие губы сжались в тугую ниточку.

Вдруг император откинулся на спинку кресла и громко рассмеялся. Все присутствующие с недоумением уставились на него. Государь, вдоволь насмеявшись, наконец смог выговорить:

— Ну, каналья! Ну сукин сын этот Иванов! Помнится, Александр Христофорович, в прошлом докладе вы изволили упомянуть, что во время боя с отрядом Султана пластуны полковника захватили в плен двух англичан. Передали их подполковнику Шувалову, по чьему приказу их доставили в Петербург. Не припоминаю, что с ними стало дальше. Уж не эти ли джентльмены выражают протест?

— Так точно, ваше императорское величество, инцидент имел место, — уточнил Бенкендорф. — После допроса их препроводили в английское посольство.

— Так что же натворил этот… господин казак? — усмехнулся Николай.

— Он приказал выпороть их, спустив штаны, при всём скоплении этой… шайки, — доложил Бенкендорф с трудом сдерживаясь.

Император вновь рассмеялся.

Возмущенный посол не выдержал:

— Что смешного находит ваше величество в этом беззаконии, творящемся вашими подданными?

Император, с трудом уняв смех, лишь махнул рукой:

— Многое отдал бы, дабы узреть сиё действо лично!

Бенкендорф, Дубельт и Александр стояли, потупив взоры, стараясь скрыть улыбки. Они явно расслабились, видя, как испортившееся было настроение государя сменилось весельем.

— Ваше императорское величество, — тихо вставил Нессельроде, — но подобное обращение с иностранными подданными действительно недопустимо. Что скажет Европа? Что подумают в Англии?

Лицо Николая внезапно потемнело.

— Спросите лучше у господина посла, чем занимались в стане наших врагов подданные Её Величества! Да ещё и сопротивление оказали при задержании! И к вашему сведению, господин посол, этот, как вы изволили выразиться, «грязный главарь шайки» — полковник граф Иванов-Васильев, командир казачьего батальона, охраняющего границы Российской империи! И да, будьте уверены, он будет наказан — за то, что столь мягко обошёлся с лицами, участвовавшими в набеге на мирные селения с целью грабежа и захвата пленных для продажи в Турцию! Я ясно выразился, граф?

Император сделал паузу, затем смягчил тон:

— Хотя… Я могу предоставить оскорбленным джентльменам возможность излить негодование в честном поединке холодным оружием. Повод для их гнева ныне пребывает в Петербурге. Я запрещаю дуэли в империи, но, поскольку задета честь иностранных подданных, из особой милости, разрешаю сей поединок.

На посла было жалко смотреть: он то краснел, то бледнел, обильно покрываясь потом.

— Я… я не уверен… Это не входит в мои полномочия… Подобного… в моей практике не было…

— Ну что вы, сэр Генри! — вступил в разговор Александр после едва заметного кивка отца. — А как же рыцарские традиции? Турниры за честь дамы, короны, наконец? Или ваши дворяне разучились держать шпагу?

Вопрос наследника был поставлен так, что отказ означал бы трусость.

— Нет! Наши дворяне всегда готовы постоять за честь Англии! — выпрямился Баркли. — Но я не уполномочен принимать вызов за них. Я немедленно передам ваше… предложение.

— Поспешите, граф, — тонко поддел Александр, — а то мы решим, что вы струсили, и что аристократия Великой Британии… измельчала.

Пыхтящий от злости сэр Генри Баркли выскочил из кабинета.

Император обратился к Нессельроде, и его голос стал ледяным:

— Вам же, Карл Васильевич, я выражаю своё высочайшее неудовольствие. С каких это пор вы, министр иностранных дел Российской империи, по первому капризу какого-то посла, не разобравшись в сути, бросаете дела и мчитесь исполнять его прихоти? Вы служите России, а не мелким иноземным князькам! Надеюсь, впредь вы будете об этом помнить. Свободны.

Нессельроде, низко кланяясь, поспешно ретировался.

* * *

Английское посольство на Дворцовой набережной.

Сразу по приезде посол сэр Баркли распорядился немедленно вызвать к себе Генворда и Донвера. Ожидая их, он мысленно прокручивал только что закончившуюся беседу с императором. Вывод был неутешителен: он проиграл по всем статьям. Извинения не принесены и, судя по всему, не последуют. О компенсациях и вовсе не приходилось говорить.

Вошли пострадавшие.

— Добрый день, господин посол, — с ходу заявил Донвер, без приглашения усаживаясь в кресло. — Надеюсь, инцидент улажен и нам будет выплачена компенсация?

Представитель богатого аристократического рода, он явно чувствовал свое превосходство в этих обстоятельствах. И без того не в лучшем расположении духа, Баркли ощутил, как в нем нарастает раздражение. Непроизвольно вспомнились слова, которыми порой характеризовали англичан: нация торгашей и ростовщиков, наглая и жадная. Ему стало неприятно, но живое подтверждение этой нелестной оценки, вальяжно развалившись, сидело теперь перед ним. Донверы не последние в списке богатейших семейств Англии. Молодой повеса беспокоится о компенсации в пятьсот фунтов стерлингов — сумму, по мнению посла, явно завышенную. Майор Генворд молча стоял в стороне, терпеливо ожидая пояснений. Но Баркли, как опытный дипломат, мгновенно подавил в себе все негативные мысли.

— Дело в том, Арчибальд, — начал он сдержанно, обращаясь к Донверу, — что все пошло не так, как я планировал. Его величество не намерен приносить извинений и компенсировать ваши имущественные потери. Более того, он возмущен фактом вашего участия в грабительском набеге его врагов. Император даже собирается наказать своего казака… за то, что тот слишком мягко обошелся с вами.

Посол сделал паузу, давая словам достичь цели.

— Однако, — продолжил он, глядя на потрясенного Донвера, — учитывая ваше благородное происхождение и нанесенное вам оскорбление, он предоставляет вам… возможность вызвать на дуэль. Дуэль холодным оружием. Того самого главаря разбойников, что вас оскорбил. Несмотря на строжайший запрет дуэлей в империи, его императорское величество, в знак особой милости, дает вам на то свое высочайшее позволение.

Арчибальд растерялся от столь неожиданного поворота. Он сидел, уставившись в пространство, мысленно взвешивая услышанное.

— Кстати, Арчибальд, — добавил посол, словно мимоходом, но с отчётливой ноткой предупреждения, — главарь той «шайки» — не какой-нибудь разбойник. Это полковник. Граф. Командир батальона пограничных казаков. Если вам это о чём-то говорит.

— Я думаю, нам следует принять вызов, — неожиданно твёрдо высказался Дэвид Генворд. — Отказ будет расценен здесь как трусость. Но — он сделал ударение на слове, — требовать по пятьсот фунтов на каждого! И поединок — исключительно на шпагах. Сомневаюсь, что этот полковник — лучший клинок империи. — Дэвид повернулся к Донверу, в его взгляде мелькнула насмешка. — Арчибальд, вы же учились в Оксфорде. Всем известно, что выпускники Оксфорда отменно владеют клинком.

— Дэвид, — отозвался Арчибальд, морща лоб, — фехтование — не основной университетский предмет. Не стану отрицать, что уровень преподавания высок, и… да, я входил в пятёрку лучших на курсе. — Он перевёл взгляд на посла, в глазах читалось сомнение. — Господин посол, вам не, кажется, что в этом всём… какой-то подвох?

— Не думаю, что русские изобрели особую уловку, — задумчиво ответил Баркли. — Скорее, у меня сложилось впечатление, что император абсолютно уверен в умении своего казака. — Посол сделал многозначительную паузу. — А что, если его величество потребует поставить тысячу фунтов с нашей стороны? Я не могу использовать средства посольства в подобных… авантюрах.

Арчибальд снова погрузился в молчание, пальцы нервно барабанили по ручке кресла. Наконец, он поднял голову, в глазах загорелся вызов.

— Хорошо, — произнёс он отчётливо. — Граф, моя личная расписка на тысячу фунтов будет для вас достаточной гарантией?

— Вполне, — кивнул Баркли, скрывая облегчение.

— Тогда примите вызов, — заявил Арчибальд, вставая. В его голосе зазвучала надменная решимость. — Преподнесем урок этим наглым варварам, возомнившими себя цивилизованными людьми.

Глава 18

Последовало приглашение на аудиенцию к Его Императорскому Величеству. Узнав, что я беру с собой Мурата, Мелис заволновалась и принялась наставлять сына: как держать осанку, как обращаться к Государю, чего ни в коем случае нельзя делать в стенах дворца. Мы облачились в парадные черкески и отправились в Зимний дворец.

Ровно в назначенный час адъютант Его Величества распахнул перед нами высокие двери кабинета.

— Здравия желаем, Ваше Императорское Величество! — отчеканил я, склоняя голову.

В просторном кабинете, помимо императора, находились цесаревич Александр Николаевич и граф Бенкендорф. Николай Павлович с легкой улыбкой окинул нас взглядом, внимание его сразу привлек Мурат. Мальчик стоял навытяжку, грудь колесом, подбородок гордо поднят — точь-в-точь как учила мать.

— Здравствуй, граф, — приветствовал император, — а спутника своего не представишь?

Прежде чем я успел открыть рот, Мурат решительно шагнул вперед:

— Я — Мурат Омаров! — громко и четко, с достоинством, выговорил он каждое слово. — Сын аварского хана Хайбулы, сына Омара! — Он на мгновение заколебался, детское любопытство пересилило наставления, и он, уставившись прямо на императора, спросил с неподдельной искренностью: — А ты… правда русский царь?

В кабинете на секунду повисла тишина. Бенкендорф сдержанно кашлянул. Цесаревич прикрыл рот рукой.

— Правда, — совершенно серьезно ответил Николай, чуть склонив голову. — А что, не похож?

— Почему? Я верю! — торопливо сказал Мурат, вдруг осознав, что его вопрос мог показаться дерзким. — Просто… я раньше никогда царей не видел. — Щеки его залил яркий румянец.

Не выдержав детской непосредственности, сначала тихо фыркнул цесаревич, затем не смог сдержать улыбки Бенкендорф, наконец, рассмеялся и сам император. Мурат стоял, потупившись, всем видом выражая смущение.

— Прости, Мурат, сын Хайбулы, — успокоившись, проговорил Николай, и в его голосе зазвучала неподдельная теплота. — Просто я не думал, что ты такой юный, но уже столь гордый. Чем же ты занимаешься, Мурат?

— Служу в Пластунском батальоне полковника! — снова выпрямившись, гордо отрапортовал Мурат.

— Даже так? — искренне удивился император. — И кем же, если не секрет?

— Пока вольным пластуном. А полковник обещал, — с важностью пояснил мальчик, — как отучусь в кадетском корпусе, возьмет меня на службу офицером!

— А почему, Мурат, ты хочешь служить именно в батальоне, а не, предположим, в гвардии? — мягко поинтересовался Николай. — Это же весьма почётно.

— Нет, не хочу, –уверенно покачал головой Мурат. — Там далеко. От дома. От отца с матерью. Я у них один сын. Сестра выйдет замуж — они и вовсе одни останутся.

— А что, — император наклонился чуть вперед, в его голосе звучало искреннее удивление и мягкая снисходительность, — некому позаботиться о твоих родителях, пока ты будешь служить?

Мурат широко раскрыл глаза, его лицо выражало полнейшее недоумение.

— Почему о моих родителях должен заботиться чужой, — с неподдельной, детской искренностью произнес он, — если у них есть я?

Николай Павлович замер на мгновение, глядя на мальчика. Потом тихий, теплый смешок вырвался у него, и он медленно покачал головой, словно признавая поражение в этом невольном споре о сыновнем долге.

— Ты убедил меня, Мурат, сын Хайбулы, — проговорил император с неожиданной теплотой и уважением в голосе. — Твоя верность семье делает честь тебе и твоему роду. — Он повернулся к начальнику III Отделения, и его тон вновь стал властным, деловым: — Александр Христофорович, устройте этого молодого человека. Определите его в кадетский корпус немедля. А по окончании — в военное училище по его выбору и способностям. Все расходы — обеспечение, обмундирование, содержание — принять на мой личный счет.

Граф Бенкендорф, сохраняя бесстрастное выражение лица, лишь чуть склонил голову в почтительном поклоне:

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество. Будет исполнено в точности.

— Сегодня ты — мой гость, Мурат, — объявил император, и в его голосе зазвучала отеческая доброжелательность. — Тебе покажут дворец, а затем я жду тебя за обедом.

Мурат, вспомнив наставления матери, сделал глубокий, почтительный поклон, по-горски прижав правую ладонь к груди:

— Благодарю тебя, царь! — искренне произнес он. — Только… — мальчик чуть замялся, но решился, — я не могу обедать один. Без полковника.

Николай Павлович усмехнулся, оценивая эту верность командиру.

— Несомненно, Мурат. Полковник граф Иванов-Васильев также приглашен. — Он кивнул стоявшему у дверей адъютанту. — А теперь, юный воин, ступай. Нас ждут дела империи.

Мурат, сияя от счастья и гордости, еще раз поклонился и вышел, бережно сопровождаемый адъютантом, который мягко взял мальчика под локоть, направляя его в бесконечные анфилады дворца.

Когда дверь за ними закрылась, император обвел взглядом цесаревича и Бенкендорфа. На его лице еще светилась улыбка, вызванная Муратом.

— В такие годы… — задумчиво произнес Николай, — а столько благородных качеств в этом дите уже явлены. Искренность, верность, сыновняя любовь… — Император повернулся ко мне. — Скажите, Пётр Алексеевич, все ли горские дети таковы?

— В подавляющем большинстве своем — да, Ваше Императорское Величество, –ответил я. — Уважение и почитание родителей, верность семье и роду — основа их воспитания с колыбели. Хотя, как и в любом народе, исключения, увы, встречаются. Не всякая семья свободна от… недостойных отпрысков.

Император кивнул, выражение его лица постепенно становилось все более сосредоточенным, деловым.

— Что ж, теперь, граф, — проговорил Николай, его голос вновь обрел привычную властную твердость, — обратимся к вашим делам. Поведайте нам о них.

Мне пришлось кратко изложить все значимые события, случившиеся со мной за это время. Даже в сжатом виде повествование заняло больше часа. Цесаревич и Бенкендорф слушали с неподдельным вниманием, лишь император время от времени останавливал меня резким жестом, требуя уточнить ту или иную деталь.

— Вопросы с Главным военным судом, — отчеканил Николай, когда я закончил, — оставьте Александру Христофоровичу. Он уладит все неприятности. — Он кивнул в сторону Бенкендорфа, который ответил почтительным наклоном головы. — Да, у графа накопилось к вам много вопросов, связанных с его службой. Прошу отнестись к ним с полнейшей серьёзностью. — Император сделал паузу, его взгляд стал пристальным, испытующим. — А теперь, граф, проясните нам один весьма неприятный инцидент. Что за… безобразие вы учинили с двумя пленными англичанами из отряда Султана? Английский посол являлся ко мне с требованием официальных извинений и компенсации за причиненный им материальный ущерб и… моральный вред.

— Какие безобразия, Ваше Величество? — искренне изумился я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Последнему идиоту должно быть ясно, чем они занимались в лагере Султана! Один — вне всякого сомнения, военный советник. Другой — шпион, куда более опасный. Я вежливо предложил им дать письменные показания. В ответ они… — я сдержанно выдохнул, — позволили себе крайне дерзкий и нецензурный отказ. Прямо в лицо. Оскорбление, ничем не спровоцированное.

В кабинете повисла тягостная тишина. Цесаревич смущенно отвёл взгляд, давясь смешком. Бенкендорф сохранял каменное выражение лица, но в уголках его губ читалось что-то вроде понимания.

— Вот я, в воспитательных целях и для поддержания уважения к званию русского офицера, — продолжал я, стараясь говорить ровно, — и приказал преподать им урок. Порку. И какая же это порка, Ваше Величество? — я с горькой усмешкой махнул рукой. — Смех да и только! По десятку шлепков плетью, не в полную силу. Один сдался уже на девятом, визжал как поросёнок. Второй… — я пожал плечами, — на пятом ударе грохнулся без чувств. Думал — симулянт. Ан нет, действительно сознание потерял. И что вы думаете? — я посмотрел прямо на императора. — Очнувшись, оба сели и написали признания, как милые дети. После чего были мною незамедлительно переданы подполковнику Шувалову, как и положено. Вот и весь инцидент.

— К большому сожалению, граф, — проговорил император, и в его голосе звучала неподдельная досада, — инцидент далек от разрешения. Английский посол осмелился явиться ко мне с нотой протеста. Помимо прочего, он требует официальных извинений и компенсации в размере пятисот фунтов стерлингов — за каждого. — Николай Павлович отчеканил сумму с ледяным презрением. — Естественно, ни извинений, ни гроша они не получат. Однако… — император сделал паузу, выбирая слова, — учитывая, что оскорбление их дворянской чести действительно имело место, и то, что они — подданные иностранной державы… я принял решение. Они получат возможность смыть позор с оружием в руках. Несмотря на запрет дуэлей, в виде исключительной милости. Они вызывают вас. До смерти. Исключительно на шпагах. — Император замер, его взгляд, тяжелый и неотрывный, впился в меня. — Также ставлю вас в известность, граф: вы имеете полное право отказаться.

В голове молнией пронеслось: «Хитрожопый! Задумал чисто. Откажусь — клеймо труса навек, крест на карьере. Дуэль с двумя поочередно… финал туманен». Я смотрел на государя, не отводя глаз, лицо оставалось непроницаемым.

— А… что они выставляют за себя? — спросил я ровным тоном.

— Как… что? — император искренне не понял.

— Граф имеет в виду, Ваше Величество, — тихо вступил Бенкендорф, — что он получит в случае победы. Англичане обретут моральное удовлетворение и по пятьсот фунтов. Каков же выигрыш графа?

Николай Павлович на мгновение задумался, потом на его губах появилась легкая, почти что хитрая улыбка.

— Тысячу фунтов… и пять тысяч рублей от меня, граф. — Он вздохнул, и в этом вздохе была тень усталости. — Признаюсь, мне стоило немалого труда пересилить себя, разрешая сие… мероприятие. Но престиж государства… не позволил отказать.

«Ну, конечно, пересилил», — мрачно отозвалось внутри.

— Ну, коль скоро престиж государства требует… — я слегка склонил голову, голос звучал почтительно, но в нем явственно слышалась издёвка, самую малость. — Осмелюсь задать лишь один вопрос, Ваше Величество: как некий зарвавшийся посол дерзнул требовать извинений лично от Императора Всероссийского? Запросто? Будто вы… — я сделал едва заметную паузу, — какой-нибудь заштатный германский князек? Этого я допустить не могу, Государь. — Я выпрямился во весь рост, взгляд стал ясным и твердым, полным патриотического пыла и верноподданнической решимости. — Вызов принимаю. Однозначно.

Император смотрел на меня. Несколько секунд. В его обычно непроницаемых глазах мелькнуло нечто — досада, осознание, что он загнал себя в угол собственной дипломатией. Мы оба понимали: получилось… некрасиво. Почти постыдно. Легкая тень смущения скользнула по лицу Николая Павловича.

Уже после обеда с царской семьей мы с цесаревичем Александром неторопливо шли по паркетным галереям к выходу из Зимнего. Мурат, завороженный роскошью дворца, следовал чуть поодаль в сопровождении гвардейского офицера.

— Петр Алексеевич, — тихо начал Александр, искренне пытаясь сгладить неловкость, — прошу, не держи обиды на отца. Всё вышло… стихийно. Эта дурацкая нота, спесивый посол, его неслыханная наглость… Государь вспылил. Уверяю тебя, он сожалеет о случившемся.

— Всё прекрасно понимаю, Ваше Императорское Высочество, — ответил я сухо, глядя прямо перед собой.

— Всё-таки обиделся, Петр Алексеевич, — с искренней досадой вздохнул наследник.

Я остановился, повернулся к нему. В голосе моем звучала ледяная вежливость, за которой скрывалась горечь:

— На Монархов, Ваше Высочество, подданные не обижаются. Они… давят свою душу. И порой прикладываются к бутылке, дабы было не столь досадно. Честь имею.

Я отчеканил последние слова, сделал безупречно вежливый, но отстраненный поклон и резко развернулся, направляясь к выходу, где меня уже ждал Мурат.

Александр замер, провожая взглядом удаляющуюся фигуру графа и снующего рядом мальчишку горца. В душе клокотал неприятный, липкий осадок. Разговор не удался.

«И как метко он поддел отца… — думал цесаревич, раздраженно сжимая пальцы. — Так деликатно и так унизительно. И ведь по делу. Государю и самому, знать, не по себе от содеянного. Вместо благодарности и наград за все труды — Петр ввязан в смертельную дуэль по воле дипломатической неловкости. И ради чего?» Мысль о том, чтобы проучить зарвавшихся англичан силой графа, теперь казалась Александру не остроумной затеей, а грязноватой авантюрой.

12202/200000

Глава 19

Граф Дмитрий Борисович мгновенно уловил моё мрачное настроение, едва мы переступили порог его особняка. Контраст был разительным: Мурат, сияющий от счастья, взахлёб рассказывал всем домашним о дворце, о доброте царя и обеде с царём. Граф мягко прервал его восторги:

— Мурат, друг мой, ступай, поделись впечатлениями с мамой и Катериной. А ты, Пётр, — кивнул он в сторону кабинета, — пройдём.

В тишине кабинета, пропахшего кожей книг и табаком, он указал на глубокое кресло. Я рухнул в него, чувствуя, как накопившееся напряжение ищет выход.

— Пётр, — спросил Дмитрий Борисович, наливая два коньяка, — что случилось? Ты выглядишь, будто с похорон пришёл, а не с высочайшей аудиенции.

Я взял бокал, сделал долгий глоток, и слова полились сами — горечью, досадой, подавленным гневом на нелепость ситуации, на императорское решение, на наглость англичан. Я выплеснул всё, не сдерживаясь. Граф слушал молча, не перебивая, лишь пальцы его нервно вцепились в подлокотники.

Когда я замолчал, тяжелая тишина повисла в комнате. Дмитрий Борисович долго смотрел в темнеющий коньяк в своем бокале, потом поднял на меня усталые, мудрые глаза.

— Что я могу тебе сказать, Пётр? — голос его звучал с непривычной горечью. — Увы, такова цена. Цена твоей близости к трону, твоей нужности, твоей… незаменимости. Решать тебе, как поступить. Но отказ от дуэли — он резко отрезал, — немыслим. Это конец всему. Твоему имени, твоему делу. — Он помолчал. — Есть путь… отдалиться. Максимально. Ты с Катериной — люди состоятельные. Можете зажить тихо, для себя, в своём имении. Возможно, это выход… — Он усмехнулся без веселья. — Но поверь старому другу, в России не так много людей подобного склада. Тебя не оставят в покое. Покой — роскошь, не для таких, как ты. — Граф встал, подошел к окну. — Впрочем, можно попытаться… стать как все. Тихо тянуть лямку, изображая бурную деятельность. Плыть по течению. Но, Пётр, — он обернулся, и взгляд его был острым, — зная твою натуру, твой ум, твою ярость к делу… тебя быстро раскусят. И начнут погонять. Жестко. Без пощады и снисхождения. Остается… — он тяжело вздохнул, — только одно. Идти дальше избранным путем. Делать дело так, как велит тебе совесть и разум. И платить цену, за каждый свой шаг. — Дмитрий Борисович отставил бокал, его взгляд стал проницательным, почти отеческим:

— Николай Павлович — далеко не худший из правителей, Петр. Он прекрасно осознал, что совершил оплошность по отношению к тебе. Не сомневайся. Именно поэтому Александр и пытался смягчить удар… — Граф обвел кабинет медленным взглядом, словно ища нужные слова. — Дай остыть гневу. Отбрось всё лишнее. Сосредоточься на главном. — Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Когда дуэль?

Я отвел взгляд к темнеющему окну. В горле стоял ком.

— Послезавтра, — выдохнул я, и это слово повисло в тишине тяжёлым камнем.

Странно: после того, как я выплеснул всю ярость, всю горечь — осталась лишь пустота. И в этой пустоте, как прояснившееся небо после грозы, пришло холодное, четкое понимание. Злость и досада, ещё минуту назад клокотавшие в груди, тихо растаяли, уступив место ледяной решимости и почти… облегчению. Путь был выбран. Обратной дороги не было.

Внезапно я резко поднял голову, глаза загорелись холодным огнем. Мысль, как искра, пронзила сознание.

— Дмитрий Борисович, — произнес я медленно, вылавливая стремительную идею, — а что если завтра… министр иностранных дел граф Нессельроде… публично, с привлечением прессы и дипломатического корпуса… объявит английскому послу, что Его Величество и я… в духе христианского милосердия и дабы избежать ненужного кровопролития… даем им последнюю возможность? Отозвать вызов без малейшего урона своей репутации и благополучно отбыть на родину.

Граф Васильев замер, его острый ум мгновенно начал просчитывать ходы. Он поднял палец:

— Развивай, Пётр. Развивай мысль. Каков будет их отклик?

— Что подумают эти спесивые островитяне? — я усмехнулся. — Первое: испугался! Трусит русский медведь! Второе: это придаст им крылья наглости и укрепит в желании драться. Они воспримут жест милосердия как слабость.

Дмитрий Борисович вскочил с кресла, его взгляд, горящий пониманием, устремился куда-то вдаль, будто он видел разворачивающуюся партию на невидимой шахматной доске.

— И тогда… — продолжил он с нарастающим восхищением, — они окончательно становятся зачинщиками! Стороной, которая сама требовала крови, настаивала на поединке, отвергнув великодушное предложение! А мы… — его голос стал театрально-скорбным, — лишь с глубочайшей неохотой, уступая натиску их бесчестного упорства и дабы не уподобиться им в жестокости… соглашаемся на дуэль! Мы — благородные жертвы обстоятельств, спровоцированных англичанами во главе с их наглым послом! — Он резко обернулся ко мне, ткнув пальцем в воздух: — И обязательно при народно! С иностранными корреспондентами! Пусть весь свет знает их подлинное лицо!

Граф Васильев расхохотался, но в смехе звучало искреннее изумление.

— Боже мой, Пётр! Да ты… стратег от Бога! Такую шахматную комбинацию выдумать! — Он схватил меня за плечи, глаза сверкали. — Завтра же — на аудиенцию к Государю! Нет, чёрт возьми, я сам поеду с тобой! Этому плану — быть!

С трудом пережив ночь, едва забрезжил рассвет, мы с Дмитрием Борисовичем уже мчались в Зимний дворец. Нетерпение гнало колеса кареты. В приемной императорского кабинета адъютант, завидев нас, хотел было напомнить о протоколе, но, встретив наши решительные взгляды, императорский перстень на моём пальце, лишь коротко кивнул и скрылся за тяжелой дверью. Он вернулся почти мгновенно.

— Прошу вас, господа. Его Величество ожидает.

Удача: вторник — день доклада Бенкендорфа. Граф и цесаревич Александр Николаевич уже стояли на привычных местах у карты империи.

— Здравствуйте, господа, — Николай Павлович отложил перо, его взгляд выражал неподдельную тревогу. — Что случилось? Вы здесь с первыми лучами…

— Доброго утра, Ваше Величество, — с поклоном начал Дмитрий Борисович. — Вчера Петра Алексеевича осенила поистине блестящая мысль. Он удостоил меня её изложением, и я, не кривя душой, нахожу её гениальной по простоте и исключительно своевременной.

Граф Васильев взял слово. Кратко, ясно, с присущей ему дипломатической отточенностью, он изложил весь ход комбинации. Император слушал, не проронив ни звука. Сперва его брови удивленно поползли вверх, потом в уголках губ заплясали искорки, и наконец, по лицу Николая Павловича разлилось редкое, почти мальчишеское ликование. Когда Дмитрий Борисович замолчал, император перевел острый, сверлящий взгляд с него на меня:

— Скажите откровенно, граф Васильев: эта мысль… она целиком принадлежит Петру Алексеевичу?

— От первой искры до последнего штриха, Государь, — твердо ответил Дмитрий Борисович. — Моя роль — лишь скромное дипломатическое обрамление сияющего алмаза его замысла.

— Что ж… — Николай встал, его глаза горели. — Убедительно. Тонко. Безжалостно. Решено! — Он резко дернул шнурок звонка. — Немедленно вызвать ко мне графа Нессельроде!

Пока адъютант бросился исполнять приказ, поднялась лихорадочная суета. Император шагнул ко мне, отведя немного в сторону. Его рука легла мне на плечо — жест небывалой фамильярности в стенах кабинета.

— Благодарю, Петр Алексеевич, — проговорил он тихо, но с такой силой, что слова врезались в память. — За понимание… За верность долгу… За ум, который служит России. Благодарю.

Едва он отошел, как в кабинет, запыхавшись, вошел министр иностранных дел Карл Васильевич Нессельроде.

— Карл Васильевич! — властно обратился к нему император, принимая свой обычный вид самодержца. — Выслушайте внимательно и исполнить в точности. Прикажите немедленно доставить сюда английского посла. Вам надлежит сделать ему следующее заявление — публично, в присутствии всего дипломатического корпуса и всех журналистов, каких сыщете в столице к полудню!

Николай выпрямился во весь рост, голос его зазвучал, как надраенная медь:

— «Мы, Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, движимые духом христианского милосердия и желая предотвратить ненужное кровопролитие, даруем вам, милостивые государи англичане, последний шанс. Отозвать ваш безрассудный вызов, брошенный Нашему верноподданному, полковнику графу Иванову-Васильеву, — вызов до смерти. Отозвать без малейшего урона вашей чести и благополучно отбыть на родину в течение сорока восьми часов. Сие есть Наша высочайшая воля».

На лице Нессельроде отразилось невероятное облегчение. Весть о возможной дуэли с англичанами, да еще царского фаворита, видимо, не давала ему спать. Он увидел шанс избежать грандиозного международного скандала.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество! Будет исполнено незамедлительно! — с почтительным поклоном воскликнул министр и, схватив за рукав графа Васильева, поспешно повлек его за собой, уже бормоча первые распоряжения секретарю на ходу.

Уже в анфиладах Министерства Иностранных Дел, отдавая четкие указания, Нессельроде обернулся к Дмитрию Борисовичу, его глаза сияли благодарностью:

— Дмитрий Борисович, это ведь ваша мудрость подсказала Государю столь изящный выход из сей щекотливой ситуации? — Он даже не усомнился в своей догадке. — Благодарю вас, граф, от всей души! Ваше вмешательство более чем своевременно! Представьте, как бы отреагировали Лондон и европейские столицы на такой дипломатический эксцесс! Резонанс был бы ужасающий!

Граф Васильев холодно взглянул на министра:

— Даже если бы эти «цивилизованные господа» убили моего зятя, Карл Васильевич? — спросил он с ледяной вежливостью.

Нессельроде махнул изящной, холеной рукой:

— Помилуйте, что вы! Англичане — люди высоко цивилизованные, они непременно отзовут вызов, будьте уверены! — Он расхаживал по конференц-залу Коллегии, потирая руки от удовольствия. — Слава Богу, всё обошлось! Мудрейшее решение Государя! Истинно мудрейшее!

Конференция прошла успешно. Нессельроде зачитал обращение императора. Немногочисленные присутствующие немного поговорив стали расходиться, некоторые весьма разочарованные таким исходом так интересно начавшегося конфликта. Нессельроде и посол англии довольные исходом дела расстались мило улыбаясь друг другу. Граф Баркли прибывая в хорошем настроении встретился с господами Генвордом и Донвером, которые дожидались его.

— Господа, фортуна улыбнулась вам. Император дал вам шанс отозвать вызов и без урона чести отбыть домой. Думаю это лучшее, что могло случиться в данной ситуации.

— Что я вам говорил Дэвид! — победно улыбнулся Арчибальд. — Этот грязный варвар наверняка испугался встретиться в честном поединке один на один. Без своей шайки он трусливый мерзавец, по которому плачет виселица.

— Признаю, Арчибальд, вы оказались правы. Бог с ним, жалко только пятьсот фунтов которые мы не получим. — вздохнул Дэвид.

— Почему не получим, Дэвид. Всё мы получим, каждый по пятьсот фунтов. Граф, я прошу вас на завтра собрать подобную конференцию, и дать мне возможность выступить. Я сделаю так, что этот мерзавец не сможет отвертеться от поединка и я с большим удовольствием распорю его брюхо. Или он признается в своей трусости и компенсирует нам наши потери.

— Разумно ли, такое решение, Арчибальд? — растерялся граф Беркли.

— Я настаиваю, граф. Потрудитесь выполнить мою просьбу.

— В таком случае, Арчибальд, вы напишите мне расписку на тысячу фунтов и подробное письмо о том, что вы, осознавая все последствия вашего поступка и мои уговоры отступиться от него, берёте всю ответственность на себя за все возможные последствия.

— Конечно, граф! — Арчибальд сел писать требуемые бумаги.

Глава 20

Всё свершилось в точности по нашему расчёту. Английский посол, не теряя времени, созвал зеркальную «конференцию». На ней господин Арчибальд Донвер, выпятив подбородок и смотря поверх голов присутствующих, заявил с напускным достоинством:

— С признательностью принимаю жест доброй воли Его Императорского Величества… — Он сделал театральную паузу. — Однако в моём оскорблённом лице, господа, — голос его зазвенел фальшивой дрожью, — которое было так грязно и мерзко поругано, вопиет оскорблённая честь всего английского дворянства! И при всем моём личном желании… — он развёл руками в показном бессилии, — я не властен ничего изменить. Мы настаиваем на проведении дуэли на условиях, выдвинутых ранее! Послезавтра, в полдень! Место — Манеж Преображенского полка!

Что и требовалось доказать. Весть о дерзком отказе англичан и вызове моментально, словно порох по фитилю, пронеслась по всему Петербургу. Город взорвался бурей пересудов, сплетен, возмущенных криков в клубах и азартных пари в трактирах. К вечеру ко мне ворвался, не стучась, взъерошенный Андрей. Лицо его пылало.

— Командир! Что за чертовщина творится⁈ — выпалил он, едва переведя дух. — Ты, что, и дня не можешь прожить без того, чтобы не угодить в самое пекло⁈ Весь город только и трещит о какой-то проклятой дуэли! С англичанами! До смерти! Это правда⁈

— Андрей, дыши глубже, — спокойно остановил я его, указывая на кресло. — И с чего ты так встревожился? Садись.

Я изложил ему суть происшедшего, опустив лишь тонкости дворцовой игры.

— Сам понимаешь, друг, — заключил я, вставая, — меня приперли к стене. Выбора нет. А теперь — хватит слов. Поедем к тебе. Освежим кое-какие дуэльные наработки.

Помня горький урок с поляком и ту роковую скованность, я посвятил долгие часы шпажному искусству. Родились три новые атаки — стремительные, как удар змеи, и три контратакующие связки — жесткие, неотвратимые. Главное: все они безупречно вписывались в каноны честного поединка. Никто не посмеет обвинить меня в подлом или запрещенном приеме. Завтра они станут неприятным сюрпризом для спесивых островитян.

— Признаться, командир, новые атаки — это нечто! — Андрей отставил шпагу, вытирая пот со лба, но глаза его горели азартом. — Но вот эта последняя контратака… — Он присвистнул, ткнув пальцем в воздух, — чистое чудо! Нежданная, как снег в июле. И главное — кто ожидает такого броска из, казалось бы, мертвой позиции? Мощно! — Он вдруг стал серьезен, положив руку на эфес моей шпаги: — Но будь осторожен, командир. Английская школа… она не фонтан изящества, но крепка. Прямолинейна, как таран. И если противник силён в плечах — бьет страшно. — Уголки его губ дрогнули в полуулыбке. — Разговор у нас будет, когда победишь. Обещаю.

— А если меня убьют? — спросил я спокойно, проверяя баланс клинка.

Андрей резко обернулся, лицо его исказила гримаса ярости и обиды:

— Тогда даже не смей являться ко мне потом! — просвистел он сквозь зубы. — Ни в этом свете, ни в каком другом! Проиграть этим… — Он сжал кулаки, вспоминая. — Помнишь, как этот вылощенный щенок после пятого шлепка соплями захлебнулся и в обморок грохнулся? Гнида наглая! — В глазах Андрея вспыхнул боевой огонь. — Командир, дай мне сойтись со вторым! Я ему такую баню устрою…

Я резко поднял руку, пресекая порыв:

— Никаких «может», есáул. — Голос прозвучал, как удар хлыста. — Кто батальоном командовать будет, если мы оба угодим на перевязку… или того хуже? Молчи.

— Молчу, Пётр, — тяжело вздохнул Андрей.

Я ждал тяжелого разговора с Катериной той ночью, готовился к слезам, к упрекам… Но моя жена преподнесла сюрприз. Она не сказала ни слова лишнего. Лишь нежно обняла, и ее теплые пальцы, медленно гладя мои виски, говорили больше любых слов. Это был тихий ритуал успокоения, забота, чтобы я выспался перед страшным днем. И под этот ласковый шепот тишины я погрузился в сон.

Утро встретило меня неожиданным грохотом в прихожей. Едва я успел натянуть одежду, как в кабинет ворвались, сбиваясь в дверях, Михаил, Савва и Эркен. На их лицах — смесь тревоги и решимости.

— Командир! Что случилось? Помощь нужна? — выпалил Михаил, едва переводя дух.

— Вы откуда? — искренне изумился я.

— Через десять дней обещал, командир, вот и приехал, через двенадцать! Как приехали в усадьбу, а тут такие слухи про тебя, командир! — пояснил Савва снимая ушанку.

— Бабушка и Лейла в безопасности у дяди в поместье. А мы — к тебе, Пётр Алексеевич! Весь Петербург о дуэли гудит! — дополнил Миша.

Эркен молча кивнул, его калмыцкие глаза сузились, изучая моё лицо.

— Командир, — Савва шагнул вперед, голос стал конспиративно тихим, но глаза горели, — может, ночью сходим к этим наглам? Тихонечко, без шума… Оприходуем. И делу конец. — Он сделал выразительный жест рукой, будто перерезая горло.

— А чего, командир? — подхватил Павел, только что вошедший в кабинет, его лицо расплылось в хитрой ухмылке. — Дельная мысль у Саввы!

Я покачал головой, не в силах сдержать улыбку, несмотря на всю серьезность:

— Ещё чего! Опозорить меня на всю Россию матушку из-за паршивых наглов? Нет уж, братцы, лучше я сам, с Божьей помощью. — Я перевел взгляд на Михаила: — Миша, как бабушка-то твоя весть о женитьбе приняла? Небось гром грянул?

Михаил рассмеялся, смущенно потер затылок:

— По началу… честно? — признался он, — в обморок грохнулась! Ну, или сделала вид артистически… Потом отошла. Теперь, — он вздохнул преувеличенно скорбно, — мне к Лейле ближе чем на сажень не подпускает! Бабка бдит! А после того, как Лейла ей в ноги поклонилась и согласие на православие дала… — Глаза Миши засветились теплом и смешинкой, — так мне кажется, Лейла у неё теперь внучка родная, а я — так, приблудный казачок! Свадьбу у дяди в имении справлять будем. Бабушка сама всё обустраивает о другом слышать не хочет. Просит госпожу Мелис навестить её. И тебя, Пётр Алексеевич, если время будет. Хочет посмотреть на того, кто из меня, мятежного юноши, добропорядочного мужчину сотворил.

— Обязательно Михаил, обязательно навестим, как сторона невесты.

Я старался выглядеть спокойным, обычным. Надеюсь у меня получалось. Мы выехали к месту дуэли, в полном составе. Андрей, Михаил и мои ухорезы. Свита получилась слишком уж представительной. Организаторы старались максимально ограничить зрителей, но куда там. Каждый пытался всеми правдами и неправдами проникнуть на манеж. Скандалов и мелких стычек было столько, что этот шум вокруг поединка в какой-то момент стал звучать едва ли не громче самого события — дуэли.

Внутреннее напряжение не отпускало ни на миг. Помещение было набито битком страждущими зрелища, дозволенного самим императором. Не почувствовал никакого дежавю от прошлого поединка.

Сам государь отсутствовал, ссылаясь на то, что ему неприятно видеть, как цивилизованные люди, христиане, решают споры столь мерзким способом. Эту позицию, инициативу графа Васильева, озвучивали повсюду при каждом удобном случае.

Мы прошли в отведенный нам угол, и я начал слегка разминаться, стараясь унять дрожь в руках.

Минут через десять пожаловала английская команда. Как ни странно, публика приветствовала их куда более бурно и радостно. Довольные англичане сыпали поклонами, купаясь во внимании. Немало гвардейских офицеров сдержанно, но вполне явственно демонстрировали симпатию к моим противникам. Полковник Лукьянов, орлиным взглядом, отслеживал все вокруг. Наверняка не он один. Он едва заметно кивнул мне, как и Куликов, скромно затерянный в толпе. Англичане, явно упоенные всеобщим вниманием, давали короткие интервью иностранным газетчикам. Наконец вперед шагнул гвардейский полковник и громогласно возгласил:

— Господа! Прошу подойти представителей участников!

К нему направились Андрей от меня и военный атташе в английском пехотном мундире, кажется, подполковник.

— Господа, — четко, отчеканивая слова, произнес полковник, и толпа замерла, — Его Императорское Величество вновь умоляет вас отступиться от сего пагубного намерения. Разойтись миром, явив человеколюбие.

Андрей громко ответил по уговору:

— Мы согласны, если противная сторона не против.

— Приносим извинения Его Величеству, — пафосно отчеканил атташе, — но нет. Поединок.

Полковник дождался перевода, кивнул с видом человека, исполнившего долг.

— Условности соблюдены. Противники — на площадку!

Первым противостоять мне вышел Донвер. Он встал напротив, игнорируя слова полковника. Лицо чуть бледнее обычного, но взгляд — уверенный, ледяной, с каплей презрения.

— Ты мне за всё ответишь, грязная свинья, — прошипел он по-английски сквозь зубы.

— Конечно, английский ублюдок, — так же тихо, но ядовито ответил я на своем, надеюсь, понятном английском. — За всё. И я добавлю от щедрот душевных. — Это уже на русском.

В глазах Арчи мелькнуло удивление, мгновенно сокрытое маской надменности.

Как говаривал мой старый учитель: «Удивил — уже испортил настроение».

Я подошел к Андрею, державшему мою шпагу. Меня слегка потряхивало — адреналин, хлестнувший в кровь, будоражил нервы. Полковник объявил о готовности. Едва пальцы сомкнулись на холодном эфесе, как прежнее волнение смыло ледяной волной. Пространство вокруг стало четким, почти выпуклым. Шум толпы отступил, превратившись в глухой фон. Я не услышал, а почувствовал сигнал к началу.

Мы сошлись. Клинки скрестились со звонким лязгом. Его шпага была ощутимо легче. Арчи мгновенно это отметил и ринулся в атаку, отбросив разведку. Он атаковал стремительно, умело, меняя уровни. Хорош. Очень хорош. Чувствовалась вышколенная классическая английская школа. Его атаки чередовались с краткими отскоками в оборону, будто давая мне шанс раскрыться. Я же рубил сумбурно и хаотично, как самоучка, нахватавшийся вершков. Ну чего ждать от простолюдина, быдла, затесавшегося в высший свет? Наверняка они рылись в моем прошлом. Но моя дикая тактика сработала. Арчи заколебался. Его изящный план начал трещать по швам. Прошло три минуты жаркой схватки, а он так и не мог понять, как парировать этот беспорядочный натиск. Я оборонялся без изящества, но его клинок встречался моей сталью надежно.

Заметив сбой в тактике Арчи, Дэвид рявкнул: «В бой, Арчи! Честь Англии!»

Крик подействовал как плеть. Арчи рванул вперед, провел стремительную атаку на верхнем уровне и, ловко сменив направление, полоснул по моему левому бедру. Я отпрыгнул, но острие все же зацепило верхнюю треть, оставив длинную, неглубокую царапину. Пустяк. Но со стороны — эффект кровавый: алая полоса вспухла вдоль разреза на штанине. Публика ахнула единым стоном. Раздались редкие, но громкие аплодисменты.

Вот он шанс, — молнией пронеслось в голове. Мельком отметил побледневшие лица Андрея, Миши и Саввы. Все внимание — ухмыляющемуся Арчи. Притворно прихрамывая, едва заметно, я шагнул ему навстречу. Он клюнул. Ринулся в финальную атаку, решив покончить со мной. Отбил влево. Еще раз влево. И вот он — длинный, смертоносный выпад прямо в сердце.

Рука сработала сама: поворот кисти — накрываю клинок, скольжу по нему вниз, к основанию — и резкий, короткий удар по его стали. Клинок Арчи дернулся, уходя вниз. Я проскочил крестовину гарды и… Вместо точного укола в горло — лезвие скользнуло вдоль правой стороны его шеи. Легко. Слишком легко. Как по натянутой ткани. Вскрыло яремную вену и, кажется, артерию.

Все произошло за долю секунды. Я отскочил. Арчи выронил шпагу. Руки вцепились в шею, из-под пальцев хлестал алый фонтан. Он стал заваливаться. Гробовая тишина накрыла манеж. Лишь булькающий, страшный хрип разрывал ее. Кровь быстро растекалась по помосту.

— Чего уставились⁈ Помогите ему! — прохрипел я, чужим голосом.

Англичане бросились к Арчи, который уже залил кровью пространство вокруг головы. Андрей и Савва подхватили меня под руки, усадили на скамью, стали судорожно промокать рану спиртовым бинтом.

— Да пропустите же, чёрт возьми! — раздался знакомый голос. Доктор Генгольц, Иван Петрович, безуспешно пытался пробиться сквозь Пашу.

— Паша, пропусти! — скомандовал я.

— Черт знает что творится, Петр Алексеевич! — Генгольц ворвался в круг. — Ну-ка, прочь! Дайте осмотреть.

Он склонился над бедром, щупал, раздвигал края разреза.

— Но… позвольте… — произнес он с неподдельным изумлением. — Мне с трибун казалось — рассекли до кости! А тут… царапина. Пустяк. Швы даже не нужны.

Я наклонился к нему:

— Тише, Иван Петрович. Теплые штаны да нательное белье… Вот вам и легкое ранение. Только не кричите об этом на весь манеж.

— Давайте сюда! — раздраженно вырвал он бинт у Аслана и наложил тугую, плотную повязку.

Подошел Эркен, лицо каменное.

— Кончился нагл. Кровью истек. — Бросил коротко, без эмоций.

На помост вышел гвардейский полковник. Тишина сгустилась еще больше. Его голос, громкий и бесстрастный, разрезал тягостную тишину:

— Господа! Майор Дэвид Генворд, в связи с получением ранения полковником графом Ивановым-Васильевым и движимый христианским милосердием, согласен считать инцидент исчерпанным. Удовлетворится принесенными устно, в сей момент, извинениями своего противника. Ваш ответ, ваше сиятельство!

— Чего ушами хлопаешь, есаул? Держи ответ! Нет, поединок! — бросил я, глядя в упор на него.

Андрей подошел к гвардейскому офицеру, наклонился, шепнул что-то на ухо.

— Полковник отказывается приносить извинения. Поединок. Полчаса на подготовку! — громко объявил тот.

Адъютант Александра метнулся между нашими группами, перекинулся парой слов с доктором Генгольцем и вернулся на трибуну, где цесаревич сидел рядом с великим князем Павлом. Шепнул Александру на ухо. Лицо Александра просветлело, будто гора с плеч свалилась.

Я переодел принесенные Асланом штаны. Выпил глоток ледяного кофия, куда плеснул для храбрости несколько капель коньяку. Закрыл глаза, отрешился от гула толпы, пытаясь собрать остатки сил в кулак. Мысли ушли в тишину.

— Господа, время! — как удар, прозвучал голос полковника.

Я встряхнулся, будто от толчка, и вышел на помост, едва заметно припадая на левую ногу. Дэвид, в отличие от самоуверенного Арчи, стоял настороже, как загнанный зверь. В его глазах читалось напряжение, пальцы нервно перебирали эфес тяжелой шпаги. Полковник взмахнул рукой.

Я начал — две простые, разведывательные атаки. Дэвид отбил их легко, почти небрежно, и тут же перешел в яростное наступление. Его массивная боевая шпага обрушивалась на мой клинок с такой силой, что звон стали отдавался болью в запястье и предплечье. Он решил сломать мою защиту грубой мощью, закончить все одним ударом. С мощным выпадом он подбил мой клинок вверх, открывая грудь, и ринулся вперед, нанося смертоносный укол прямо в сердце.

Но я уже двигался. Не назад, а плавно скользнул вправо, уходя с линии атаки. И в тот же миг, без замаха, почти без усилия, словно плетью, полоснул клинком пониже гарды — поперек его правой кисти, сжимавшей эфес.

Раздался короткий, влажный хруст. Отсеченная кисть вместе с шпагой шлепнулась на окровавленный помост. Дэвид замер на мгновение, лицо его стало мертвенно-бледным. Лишь через секунду до него дошло. Сдавленный стон вырвался из горла, и он судорожно вцепился левой рукой в окровавленное предплечье, из культи хлестала алая струя.

— Савва! Жгут! Скорее! — устало бросил я, уже поворачиваясь к скамье. Ноги стали ватными, каждое движение давалось с трудом. Чудовищная усталость, копившаяся с начала первого поединка, навалилась свинцовой тяжестью, сковывая мышцы. В ушах стоял непрерывный, высокий звон, заглушавший гул толпы. Мир поплыл.

Глава 21

Английский посол, граф Генри Баркли, был в бешенстве. После вчерашней череды унизительных фиаско он осушил три бокала выдержанного бренди, прежде чем дрожь в руках унялась и наступило подобие спокойствия. Доклад для Форин Офиса, который ему предстояло составить, читался как приговор карьере. Он почти ожидал этого — после столь оглушительного провала неудачников не прикрывают. Он даже знал, что вскоре прибудет некий Габриэль Мильтон. Личность ему неизвестная… да какое теперь, к черту, имеет значение? Донвер убит. Генворд искалечен и лежит в лазарете Преображенского полка. Пришлось выложить тысячу фунтов отступных этому проклятому «казаку». Хотя… надо было отдать должное: дуэли он провел блистательно. Кто-кто, а Баркли, некогда первый клинок Гвардейского Йоркского кавалерийского полка, лейтенант Генри Баркли, знал толк в фехтовальном искусстве. Сумел одурачить этих высокомерных снобов и разделаться с ними с леденящей душу эффективностью.

Мысль о Донвере снова кольнула, как холодная игла: теперь ему предстояло оправдываться перед командором Ричардом Донвером, отцом погибшего. Настроение окончательно скатилось в бездонную пропасть.

— А я ведь предупреждал этих ослов! — вырвалось у него хрипло, в пустоту кабинета. — Нельзя недооценивать противника!

Горькая, простая истина в очередной раз торжествовала свою победу над глупостью и спесью.

Дверь кабинета распахнулась без стука.

— Добрый день, граф! — веско произнес вошедший подполковник Эндрю Мак Габен, военный атташе. Скотт из тех кланов, что веками верой и правдой служат короне, с холодным умом и острым языком.

Баркли даже не поднял головы от бумаг, которые бесцельно перебирал.

— И что же вы находите доброго в этом дне, Эндрю? — голос посла звучал плоским, выжатым до дна.

Мак Габен уселся напротив, откинувшись в кресле.

— Ну, Генри, не вешай нос. Весь свет знает — ты сделал всё, что мог, чтобы замять эту историю миром. Не твоя вина, что глупцы проигнорировали совет. — Он ткнул пальцем в воздух. — Очередной раз недооценили русских. Они вовсе не те неотесанные медведи, за которых их держат. Понял, как изящно они нас подставили? Выставили кровожадными сквалыгами, готовыми за пятьсот жалких фунтов перерезать глотки мирным подданным царя, который, к слову, умолял нас проявить христианское милосердие! Теперь мы — жадные негодяи в глазах всей Европы.

Мак Габен усмехнулся, в его глазах мелькнуло что-то вроде мрачного удовлетворения.

— Подумаешь, получили по задницам пару раз. По-моему, справедливо. Но вляпаться так топорно, с поличным… — Он покачал головой с явной досадой. — Судьба дала шанс отделаться легким испугом. Нет же! Надо было полезть дразнить русского медведя в его же берлоге. Глупость, чистой воды глупость.

— Что с того, что мы с тобой понимает, как все происходит в России. Эти Лондонские снобы и нас считают не очень умными, раз согласились служить в Российской империи — с горькой усмешкой проговорил Граф.

— Послушай Генри, ты выплатил русским тысячу фунтов? — Эндрю снизил голос до шепота.

— Да, под поручительство расписки Арчибальда Донвера. — Генри тоже понизил голос.

— Она оформлена правильно?

— Да, а зачем тебе Эндрю это?

— Послушай Генри, Арчи хвастал передо мной, что у него на счёте лежит двадцать восемь тысяч фунтов. У меня есть знакомый, который за определённую сумму может исправить расписку Арчи на десять тысяч. Стоимость услуги тысяча фунтов, остальное делим пополам. — в глазах Эндрю горел огонь алчности.

— А если родные Арчи поинтересуются куда делись деньги? — Испытывающее смотрел Генри на Эндрю.

— Генри, мы то откуда можем знать куда он их дел. Карты, женщины, мало ли причин потратиться.

— Разве долговая расписка может являться банковским подтверждением?

— Вполне, Генри, в определённых ситуациях, которые сложились у Арчи. Он же прибыл без гроша в кармане и без документов.

Глядя в глаза Генри, Эндрю понял, он уже в деле.

— Но при условии, что мы вернём тысячу фунтов в кассу посольства.

— Согласен, Генри! — усмехнулся Эндрю.

* * *

Кабинет генерала Бенкендорфа.

— Ну, Леонтий Васильевич, как все прошло? — спросил Александр Христофорович, отложив перо. — Столица гудит, как улей. Невероятных слухов — хоть отбавляй.

— Прошло… терпимо, Александр Христофорович, — ответил Леонтий Васильевич, устроившись поудобнее в кресле напротив. — Западные газетчики отработали исправно. Описали происшествие с леденящей душу правдивостью. Особо подчеркнули, что Его Императорское Величество всеми силами противился дуэли, но был вынужден уступить настойчивости англичан. Граф Васильев сыграл свою роль безупречно: после их отказа изобразил искреннее сожаление так натурально, что тронул бы и камень. И все это — на глазах у полусотни дипломатических миссий. Что же до графа Иванова-Васильева… — Леонтий Васильевич позволил себе едва уловимую усмешку, — … то он попросту разделал тех господ под орех. Правда, зрелище вышло излишне кровавым. Ну, да Бог ему судья.

— А сам полковник? Говорят, ранен? — поинтересовался Бенкендорф, пристально глядя на собеседника.

— Пустяк, Александр Христофорович. Царапина на левом бедре, не более. После представления он отбыл со своими людьми к князю Андрею. Там, слышал, до глубокой ночи праздновали победу.

— Без излишеств? — в голосе генерала прозвучала привычная настороженность.

— Вполне благочинно. Сам граф, говорят, отличился на кухне — приготовил плов и еще какое-то мясное блюдо. В остальном — чинно, благородно. Разве что песни были… хоровые. — Леонтий Васильевич сделал паузу, давая понять, что пели, видимо, не совсем салонные романсы.

— Леонтий Васильевич, — удивился Бенкендорф, — вы что, присутствовали на сём торжестве?

— Увы, не удостоился чести, — отозвался тот с легкой иронией. — Но полковник Лукьянов и Куликов поделились впечатлениями. Оба, замечу, смотрят на графа Иванова-Васильева с нескрываемой симпатией. Со слов Лукьянова на праздновании присутствовал великий князь Павел, цесаревич желал тоже присутствовать, но постеснялся заявиться без приглашения. — Дубельт хмыкнул.

— Это действительно было? — удивился Бенкендорф.

— Да, Александр Христофорович, сам великий князь рассказал об этом. К слову, Александр Христофорович, — Леонтий Васильевич положил на стол аккуратную папку, — полковник Лукьянов представил исчерпывающий доклад о подготовке отряда ССО под началом ротмистра Мылышева. Там же содержатся его выводы о целесообразности дополнительного оснащения отряда… особым снаряжением, разработанным по чертежам самого графа Иванова. Некоторые образцы уже имеются. Лукьянов настаивает на вашем личном присутствии для оценки. Также в папке — рапорт о завершенной операции в Москве. Параллельно поступили доклады от московского полицмейстера, начальника жандармского управления и из канцелярии господина губернатора. Всё — по московскому делу. Обращаю ваше внимание, Александр Христофорович, об очень негативном и неприятном отзыве Московского вице-губернатора о графе Иванове с требованием наказать сего наглеца и мерзавца, и красочное описание гадости, мерзости сотворенного им по отношению к высокому должностному лицу находившемуся при исполнении. Очень занимательное чтиво.

Удивляюсь умению графа оттоптать ноги столь значимым людям. — усмехнулся Дубельт.

— Хорошо, Леоний Васильевич, я ознакомлюсь со всеми бумагами. Назначьте время для смотрин отряда ротмистра Малышева. Как я понимаю вы не знакомились с ним.

— Виноват, ваше высокопревосходительство. Не успел, не хватило времени. — Дубель встал смирно.

— Позаботьтесь, чтобы присутствовал граф Иванов– Васильев.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

* * *

После дуэли, уже по пути к дому Андрея, я окончательно пришёл в себя.

— Мы куда едем? — выдохнул я, чувствуя, как адреналин начинает отпускать.

— Ко мне, командир! Такую удачу надо отметить и расслабиться, как следует, — Андрей сиял, улыбка не сходила с его лица. — Ох, как же ты их отделал, этих наглецов! До сих пор от восторга прийти в себя не могу.

— Ладно, — согласился я, — давай сначала ко мне заедем, домашних успокоим, а потом к тебе.

— Верно, — Андрей смущенно крякнул, — что-то я о Кате не подумал.

Катерина, увидев меня с повязкой на ноге, ахнула, схватившись за сердце.

— Катюша, всё хорошо, пустяк, царапина, — успокоил я её, махнув рукой.

Она подскочила, крепко обняла и прошептала в плечо, и в её голосе дрожали и тревога, и упрёк:

— Ну что же ты такой неугомонный? Вечно в какие-то сомнительные истории влезаешь! В следующий раз прикажу Савве или Эркену выпороть тебя для острастки, вот увидишь!

— Честное благородное слово, больше не буду, — тихо пообещал я в ответ.

— Екатерина Николаевна, прошу вас ко мне в гости! — официально, но тепло пригласил Андрей. — Кстати, повод нашим сорванцам подраться будет.

Всей нашей семьёй, в сопровождении моих людей, мы отправились к Андрею. Он настоял на праздновании моей победы в узком кругу, попросив меня взяться за плов, а Аслана — за шашлык. Приятные хлопоты потихоньку развеяли тревогу и напряжение после дуэли. Миша с Саввой умчались в имение дяди за Лейлой — он горел желанием познакомить её с Катей и Марой, чтобы она повидалась с матерью. Неожиданно пожаловали в гости полковники Лукьянов и Куликов. И, как всегда, словно снег на голову, явился великий князь Павел, шумный и явно в отличном расположении духа.

— Пётр Алексеевич, поздравляю с блестящей победой! — воскликнул он, подходя ко мне. — Порадовал ты меня, до сих пор хожу окрыленный! Александр тоже рвался приехать, да потом смутился и отступился. Видишь ли, Пётр Алексеевич, не удосужился ты его пригласить — вот он и не смог через рамки приличий переступить! — Павел рассмеялся звонко.

Полковники Лукьянов и Куликов в присутствии высочайшей особы заметно стушевались и, извинившись, вскоре откланялись.

— Ваше высо… — начал было я.

— Пётр Алексеевич, да ты что, обидеть меня хочешь? — махнул рукой Павел, с удовольствием отправляя в рот кусок шашлыка. — Я среди друзей, а ты всё «высочество» да «высочество»!'

— Да, но…

— Никаких «но»! — перебил он весело. — Павел Николаевич! А лучше просто — Павел, когда ещё выпьем.

— Павел Николаевич, — твёрдо сказал я, уловив его настроение, — предлагаю пригласить цесаревича в нашу компанию. Он ведь атаман всех казачьих войск? Пусть облачится в скромную казачью форму и приедет сюда! Без всякой помпы и парадного выезда. Мои ухорезы сопроводят. Андрей, ты не против?

— Превосходная мысль, Павел! — горячо поддержал Андрей. — Будущему государю нелишне быть ближе к подданным. Давай, собирайся и скачи к его императорскому высочеству!

— А почему бы и нет? Я мигом! — Павел вскочил, глаза его блестели. — Петр, твоей каретой воспользуюсь?

— Без вопросов, Павел Николаевич.

Цесаревич Александр был искренне поражён столь поздним и внезапным визитом брата.

— Павел? — он смотрел на брата, тревога мелькнула в глазах. — Что случилось?

— Ничего, Алекс, всё в порядке. Я — за тобой.

— За… мной? — Александр непонимающе нахмурился.

— Вы удостоены приглашения, ваше императорское высочество! — Павел расшаркался с преувеличенной галантностью, но глаза весело смеялись. — Сам виновник торжества, граф Иванов-Васильев, зовёт вас на дружеское застолье. А как верховный атаман всех казачьих войск, вы имеете полное право там присутствовать. Алекс, — голос Павла стал заговорщическим и тёплым, — там будут все свои. Перестань вредничать, поехали! Только переоденься в казачью форму, попроще, безо всякой помпы. За охрану не волнуйся — люди графа с нами.

— Ладно, — неожиданно для самого себя согласился Александр, чувствуя, как скованность понемногу отпускает.

Уже мчась в карете графа, Александр обернулся к брату:

— Скажи, Павел… Почему люди графа зовут его «командир»?

— Всё просто, Алекс! — Павел оживился. — В бою выкрикивать полный титул по уставу — и долго, и неуместно. «Командир» — коротко, ясно, под пулями слышно. Хотя у полковника… — Павел задумался, подбирая слова, — для них это значит куда больше. Это человек, которому они доверяют безраздельно. Вот Андрей, к примеру, для них долго был «ваше благородие». Лишь со временем, доказав себя, он заслужил право на «командира». Да и то — только в отсутствие самого графа. Если Пётр Алексеевич рядом, командир — только он. Запутал я тебя? — Павел взглянул на брата, его охватил внезапный порыв откровенности. — Знаешь, Алекс… Только среди этих людей я чувствую себя по-настоящему свободным. Без масок. Я думал, дело в Кавказе — новые места, непривычная обстановка. Нет! — Он с силой стукнул кулаком по колену. — В Петербурге, в их кругу, мне так же легко дышится, как и в крепости, в Армянской области! — Павел тяжело вздохнул, и взгляд его помрачнел. — Но вот уедут они к себе… И останется эта великосветская трясина — лицемерие, сплетни, мертвечина. Скука и обыденность. Теперь я понимаю Андрея, почему он рвётся назад. Там для него — жизнь. Да и Лермонтов взгляни — какой вырос! А ведь состоял под надзором Бенкендорфа, как неблагонадежный…

— Да, Павел, — Александр тихо вздохнул, его взгляд на мгновение ушел в темноту за окном кареты. — К великому моему сожалению, ты прав. Если у тебя ещё есть возможность хоть изредка вырваться из этого… болота, как ты метко назвал, то у меня такой возможности нет в принципе. — Голос цесаревича звучал с непривычной горечью. Он помолчал, затем добавил, словно спохватившись: — Хотя, замечу, на Кавказе не так уж и ладно, если верить донесениям оттуда.

— Хм… — Павел задумчиво хмыкнул. Его взгляд скользнул к молчаливому адъютанту, сидевшему в углу кареты. — Алекс…

Павел лишь едва заметно кивнул в сторону офицера, вопросительно глядя на брата.

— Павел, — Александр повернулся к адъютанту, его взгляд стал прямым и оценивающим, — Илье можно доверять. Я не вижу причин сомневаться в его преданности. Прав я, Илья?

Адъютант выпрямился. Его ответ прозвучал тихо, но с железной чёткостью:

— Совершенно верно, ваши императорские высочества. Как изволили говаривать: Постараюсь делом доказать.

Карета мягко остановилась у подъезда дома князя Андрея. Из тени мгновенно возникли двое из молчаливых людей графа. Без лишних слов, с привычной эффективностью, они проводили братьев через освещённый вход прямо в холл.

Глава 22

Несмотря на все мои сомнения, Александр приехал.

— Здравствуйте, господа, — произнес цесаревич, входя с привычной величавостью. — Надеюсь, мой визит не покажется вам навязчивым или несвоевременным?

— Александр, ну что ты, право слово! — Павел повернулся к нему, разводя руками. — Ты будто на официальном приёме! Мы все искренне рады тебе, по-свойски. Правда, господа? — Он окинул нас взглядом, ища поддержки.

— Действительно, Александр Николаевич, — подал голос я, — ваше присутствие — честь для нас, и мы рады видеть вас именно по-товарищески. Пожалуйста, чувствуйте себя как среди друзей. — Я чуть помедлил. — Надеюсь, я не переступил границы дозволенного, обращаясь по имени и отчеству?

Тень официальности сползла с лица Александра, сменившись теплой улыбкой.

— Нет, Пётр Алексеевич, в этом кругу вам позволена такая вольность. Только среди своих, — добавил он с легким нажимом.

В комнате почти физически ощущалось всеобщее облегчение, люди расслабились, задвигались свободнее.

— А чем потчуете, господа? — Александр неожиданно опустился на ковёр рядом со столом, по-юношески устроившись поудобнее. — Признаться, ужинать не успел.

— Сегодня всё по-простому, по-походному, — отозвался Андрей, как хозяин. — Командир пловом потрудился, шашлык — забота Аслана. А для вас, ваше высочество, — он с лукавым блеском в глазах подал миску, — наш походный кулеш из дроблёной крупы, да с сальцом для души. Вино — для жажды. А вот это, — Андрей взял в руки походную медную мерку, — командирский бренди. Напиток лечебно-профилактический. Положено начинать с него, по пятьдесят грамм. Не для пьянства, ради здоровья истинно! — Он отмерил сначала Александру, затем остальным.

— Предлагаю, господа! — Андрей поднял свою мерку. — Выпьем за нашего командира! За того, кто честь офицеров армии и пластунов нашего батальона отстоял! Кто тем наглецам не только задницы, но и спесь основательно надрал! За тебя, командир!

Мы чокнулись мерками и дружно осушили крепкую влагу. Александр, не ожидавший такой ядрёной мощи, схватился за горло, закашлялся, глаза его слезились.

— Да что ж это за адское зелье⁈ — едва отдышавшись, выдохнул он. — Предупреждать следовало!

— Закусывайте, Александр Николаевич, закусывайте скорее, — засуетился я, подавая ему хлеб и ломоть запеченного мяса.

Цесаревич, оправившись, с видимым удовольствием принялся пробовать блюда одно за другим. Напряжение, витающее в воздухе при его появлении, постепенно растаяло. Атмосфера стала по-настоящему дружеской, непринужденной. Павел и Андрей снова увлеклись оживленным обсуждением перипетий дуэли. Александр слушал внимательно, изредка вставляя вопросы.

— Надо признать, англичане сражались умело, — заметил он, отложив ложку. — Особенно Донвер. Чувствуется отменная школа. Не зря он был столь уверен в победе. — Он поморщился, глядя на меня. — Однако, Пётр Алексеевич… Нельзя ли было обойтись без столь… кровавой развязки? Умертвить его чуть менее эффектно?

— Честное слово, вышло случайно, — вздохнул я, разводя руками. — Целился в горло, а он резко наклонил голову вправо… Вот и получилось так… неловко.

— Да брось ты, Пётр Алексеевич! — горячо перебил Павел, его глаза горели. — Всё вышло как нельзя лучше! Красиво, зрелищно и — главное — запоминающе! Пусть запомнят наглецы надолго. Сами же до смерти настаивали!

В комнату, нарушая уютное застолье, неожиданно ввалился Миша.

— Как же, без меня празднуете⁈ — начал он шумно, но резко оборвал себя, увидев лица императорской фамилии. Он вытянулся по стойке «смирно»: — Виноват, ваши императорские высочества! Прошу прощения за вторжение!

— Ладно, Михаил, прощён, — великодушно махнул рукой Павел. — Проходи. Кстати, Александр, — повернулся он к брату, — а где твой адъютант? Небось тоже проголодался? Не возражаешь, если он подкрепится с нами?

— Не возражаю, пусть подкрепится, — кивнул цесаревич.

— Михаил, будь добр, пригласи Илью, — распорядился Павел.

Миша вскоре вернулся со смущённым адъютантом, который явно не ожидал такого поворота.

— Проходите, господа офицеры! — гостеприимно пригласил Андрей. — Присаживайтесь и угощайтесь, чем Бог послал. Аслан и Паша ловко прибрали пустую посуду и поставили новое блюдо — дымящийся шашлык только что с углей. Запах жареного мяса мгновенно пробудил аппетит. Молодые поручики, отбросив стеснение, с энтузиазмом принялись за еду. Миша, заметно оживившись, с удовольствием наложил себе любимого плова.

— Командир, — с набитым ртом начал он, — у себя в имении два раза пробовал приготовить плов по-твоему. Выходит… жалкое подобие. Съедобно, конечно, но всё одно — не то! Ты всегда твердишь — секрета нет. Сколько раз наблюдал, исполнял вроде всё в точности — вкус не тот! Пожалуй, только Захар у нас готовит что-то похожее…

— Это, Миша, опыт, сын ошибок трудных, — добродушно усмехнулся я. — Да и рука должна привыкнуть. Специи, правильный жар под котлом… Тут каждая мелочь имеет значение.

Илья, стараясь сохранять офицерскую выправку, тем не менее ел аккуратно, но с видимым аппетитом, пробуя и шашлык, и кулеш.

— Признаться, очень вкусно, господа, — осторожно произнёс он, глядя на свою тарелку с кулешом. — Хотя на вид… весьма невзрачно. Это… обычное ваше повседневное кушанье? — Адъютант с трудом преодолевал смущение от того, что сидит за одним столом с цесаревичем. Его поражала и непривычная лёгкость, с которой граф и князь общались с августейшими особами, но он старался не показывать своего удивления.

— То-то же! — Павел оживился, его глаза зажмурились в сладком воспоминании. — Помните, в той крепости, в Армянской области? Весь лагерь норовил подкормиться из пластунского котла. А уж если с мясом давали, да до самого отвала… — Он смачно чмокнул губами. — Это ж было тихое счастье! Иной раз за царским столом сидишь — от всех этих изысков прямо воротит. Так и тянет на простой пластунский кулешик, да с лучком, да с чесночком… У-ух! — Павел сладострастно закатил глаза. — Его величество, как услышал мои сии сентенции, так посмотрел… А матушка и вовсе сморщилась, будто чесночный дух почудился. — Он громко рассмеялся, а потом озорно подмигнул. — А нынче я явлюсь ко двору, этак благоухая шашлыком и луком! Эй, Аслан! — Павел нетерпеливо потянулся к блюду. — Подкинь-ка шашлыку, я своё уже прикончил!

Искренний, громовой хохот прокатился по комнате. Даже сдержанный Илья не удержался — поперхнулся от неожиданности и смеха.

Когда все наконец наелись, наговорились и выпили — в меру, конечно, хорошую и ощутимую, — потянуло к чему-то по-настоящему, душевному. Мои ухорезы, уловив этот миг настроения, тихо просочились в восточную комнату.

— Давай, командир, споём! — предложил Миша, уже изрядно захмелевший, но с горящими глазами.

Бойцы дружно загудели в поддержку. Начали с бодрой казачьей — спели залихватски, с огоньком. Потом понеслась про коня — широкая, за душу берущая. А уж под конец, когда градус душевности достиг предела, полились «Дороги» — те самые, долгие и тоскливые, радостные одновременно. Все были под добрым хмельком, но песня звучала чисто. Я затянул первую строку. Андрей с Саввой тут же, как влитые, подхватили. К ним присоединились Миша и Эркен. И тут Мишин тенор — чистый, высокий — выплеснулся так гармонично, так проникновенно, что песня зазвучала по-новому, глубоко и щемяще. Казалось, сама душа запела в этих стенах.

Александр и Павел сидели, затихшие. Цесаревич смотрел куда-то вдаль, пальцы его слегка сжимали край стола. Павел, подпер голову рукой, и в его обычно веселых глазах стояла глубокая, непривычная задумчивость. Они молчали еще минуту после того, как отзвучали последние слова, будто возвращаясь из далекого путешествия по тем самым дорогам.

— Это… что-то невероятное, господа, — тихо, почти с благоговением выдохнул Илья, вытирая невольную слезу. — А кто… кто автор песни? Уж больно она правдивая.

— Командир, — с неподдельной гордостью отозвался Андрей, кивая в мою сторону. — И слова, и музыка — его. А вы говорите сермяга армейская, — выдавил он с затаенной злостью.

— Что вы князь, я никогда подобного не говорил, даже в мыслях не держал. — обиженно проговорил Илья.

— Ладно, господа, пора и честь знать.— Сказал Александр. — Благодарю вас, Пётр Алексеевич, князь, — кивнул он Андрею. — На прощанье обрадую вас: Его величество подписал ваше ходатайства о награждении отличившихся в деле с отрядом Султана.

— Ух, ты, — выдохнул Миша с надеждой глядя на меня.

— Успокойся, Миша, ты там первый — обрадовал я Лермонтова.

— А, что там, Пётр Алексеевич? Не томи, командир!

— Станислава третьей степени, с мечами. Как-никак головой прикрыл товарища в бою. — усмехнулся я.

Миша залился краской ожидая расспросов.

Павел и Александр стали собираться.

— Так бойцы, сопроводить до дома, быть на стороже. Паша поедешь с ними.

Паша кивнул. Мы проводили гостей до кареты и тепло попрощались с их высочествами.

Александр после длительного молчания сказал. — Благодарю тебя Павел, что вытащил меня в гости. Давно мне не было так хорошо. Вернее никогда не было прежде, как сегодня.

— Не стоит, Алекс. Я тоже всегда мечтал иметь таких друзей честных, бескорыстных и верных. Знаешь, там, на дороге, когда на нас хлынула лавина башибузуков, мне стало страшно, очень страшно. Я оглянулся, а они стоят, спокойно командуют. У меня, наверное, был такой испуганный и подавленный вид. Пётр Алексеевич встряхнул меня и напомнил, кто я и чья кровь течёт во мне. Страх опозорить нашу фамилию победил мой прежний страх. — Павел замолчал, поглаживая эфес своей наградной, Георгиевской сабли.

— А, я, наверное, никогда не испытаю, что значит участвовать в бою. — грустно вздохнул Александр.

— Не печалься Александр, это не твоё. Тебе предстоит управлять Российской империей, а это дело куда сложней и ответственней чем рубиться в конной атаке. У каждого свой крест. В углу всхрапнул Илья, уснувший под мерный стук копыт.

— Вот тебе и страж, — усмехнулся Павел.

Последний гость ушел. Аслан, решил сменить повязку, заметив кровь. Я пристальнее взглянул на рану — она потемнела, края распухли. — Яд…– Мысль возникла внезапно, но с леденящей ясностью. Всё встало на свои места: внезапный упадок сил, потеря сознания — не от перенапряжения. Волна паники подкатила к горлу, но я подавил ее, заставив разум работать. — Анализируй.

Прислушался к организму: сердцебиение учащенное, но не сбивчивое, голова тяжелая от спиртного — ничего сверхъестественного. Никаких признаков отравления. Боль в ране была, но не выходила за рамки ожидаемого. В памяти всплыл тот жгучий глоток спирта… и как я дважды обрабатывал рану этим же раствором после схваток.

— Следовательно, Донвер отравил клинок, — размышлял я, — но яд не подействовал в полной мере. Почему? Может я нагоняю страха. Не было никакого яда?

Оставалось лишь лежать в темноте, размышляя о неопределенности завтрашнего дня. Накопившаяся усталость и нервное истощение взяли верх, и я провалился в тревожный, сон.

Глава 23

Помощник главного военного прокурора Главного военного суда, действительный статский советник Барышев Ульян Самсонович пребывал в отличнейшем настроение. Все текущие дела были в производстве, никаких сложностей не предвиделось. В кабинет вошёл секретарь.–Ваше превосходительство, к вам полковник жандармского корпуса Лукьянов, по срочному делу.

— Проси, — недовольно буркнул Барышев. Визиты жандармов всегда приносили только неприятности.

В кабинет, чуть ли не строевым шагом, прошёл подтянутый полковник в сопровождении молодого корнета.

— Ваше превосходительство, полковник отдельного жандармского корпуса, Лукьянов. — Коротко поклонился.

— Чем обязан? — с раздражением в голосе ответил Барышев.

— Ваше превосходительство, дело полковника графа Иваново–Васильева, находится в производстве под вашим надзором?

— Да, полковник, а в чём собственно дело? Почему этот факт заинтересовал вас? — насторожился Барышев.

— Ваше превосходительство, в материалах дела должно значиться, что полковник граф Иванов-Васильев предъявил во время разбирательства именной серебряный жетон в золотом окаймлении?

— Верно, — со злой усмешкой отчеканил Барышев. — Именно этот жетон позволил ему выйти на свободу с условием явиться пятого декабря. А сегодня, ежели память мне не изменяет, третье февраля. Учитывая тяжесть совершенного преступления, дело было передано на рассмотрение главному военному прокурору, то есть мне, как его первому помощнику. Смею вас уверить, что дело будет рассмотрено со всей тщательностью, и все карающие меры закона будут применены, невзирая ни на чье заступничество или благоволение. Закон суров, но таков закон! — пафосно провозгласил Барышев, откинувшись в кресле и устремив суровый взгляд на Лукьянова.

На губах Лукьянова пробежала еле заметная усмешка.

— Прошу вас ознакомиться.

Он взял из рук корнета лист с императорской печатью и протянул Барышеву.

Помощник главного прокурора впился в текст именного указа. Пробежал глазами в первый раз, затем перечитал внимательно, улавливая каждое слово.

— Но помилуйте! — воскликнул ошарашенный Барышев. — Преступление столь тяжкое, против самого государства, трона! Я никак не могу понять, как сие возможно? Я обязан немедленно доложить главному прокурору, его сиятельству князю Меньшову!

— Несомненно, ваше превосходительство, — холодно ответил Лукьянов, — но лишь после исполнения указа. Прошу отдать распоряжение о выдаче мне всех документов по сему расследованию, до единой бумажки, безотлагательно. — Лицо полковника было каменным, выражая непоколебимую решимость.

Совершенно растерянный, Барышев вызвал секретаря и приказал выдать все материалы по делу графа Иванова-Васильева. Мрачно наблюдая, как полковник с секретарем удаляются, он осознавал: весь его хитроумный план рухнул в одно мгновение.

Мысленно он вновь перенесся к событиям двухнедельной давности. Тогда к нему, взывая о помощи, явился генерал-интендант Лукомский. Речь шла о беде, постигшей обер-интенданта Кавказского корпуса Смолина. Тот, доверчивый до простоты, угодил в хитроумную ловушку, расставленную недоброжелателями, дабы опорочить честного службиста. Злоумышленники, пользуясь его именем и положением, творили темные делишки. Когда же начальник финансового отдела канцелярии Смолина, уличенный в тяжких злоупотреблениях и отстраненный от должности, наложил на себя руки — удавился в петле, — это сочли красноречивым признанием вины и косвенным оправданием для самого обер-интенданта. Мол, подчиненный согрешил, а начальник — лишь недоглядел.

Тронутый стенаниями Лукомского и щедро подкрепленный «знаком признательности» от самого Смолина, Барышев дал твердое слово вытащить его из трясины. План созрел дерзкий и циничный: раздуть громкое дело графа Иванова-Васильева, обвиняемого в государственной измене и хищении казенных средств в пользу врага. Подвести под высшую меру, поднять невиданную шумиху в обществе, вовлечь под купленную прессу. Учитывая, что граф — супруг внебрачной дочери самого Государя, скандал вышел бы оглушительный, способный затмить любую иную новость. На этом фоне Барышев намеревался тихо и быстро замять дело Смолина — отделаться всего лишь отставкой, лишением чинов, наград и пенсиона, с унизительной, но не смертельной записью в формуляре: «за халатность, недостаточный контроль и административную несостоятельность». Смолин, видя в этом спасение, с готовностью ухватился за соломинку.

И вот теперь — полный крах. Сидя в кабинете, Барышев с леденящей душу ясностью осознал: перед ним — не попытка Государя защитить опального зятя. Здесь кроется нечто куда более грозное и непредсказуемое. В памяти с жуткой отчетливостью всплыли строки высочайшего повеления, перечеркивавшего все его расчеты: «Все сведения по настоящему делу изъять. Ежели какие-либо сведения станут известны посторонним лицам, виновные понесут строжайшее наказание.» Фраза «строжайшее наказание» обретает зловещую конкретность.

Барышев сидел, словно парализованный, подавленный и растерянный до крайности. Деньги Смолина — те самые, что должны были стать платой за спасение, — были уже не просто взяты, а безвозвратно потрачены. Что-то нужно было предпринять немедленно, отчаянно. Но что? Мысль, скованная ужасом, беспомощно билась в замкнутом кругу. Пути назад не было.

* * *

Полковник Лукьянов, скрупулезно проверяя полученные документы, потребовал для ознакомления материалы по делу обер-интенданта Смолина. Предъявленный им верительный знак мгновенно снял все вопросы у секретаря. Бегло просматривая папку, в самом конце он наткнулся на рапорт. В нем значилось: подследственный Анукин Фёдор Проханович обнаружен в съёмной квартире повешенным. При нем нашли покаянную записку: он полностью признавал вину в содеянном и умолял никого не винить в его смерти. Лукьянов приказал немедленно снять заверенную печатью канцелярии Главного военного прокурора копию с этого рапорта.

Собрав все бумаги, он отправился в Управление Отдельного корпуса жандармов и доложиться генералу Дубельту.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! — Лукьянов зашёл в кабинет коротко кивнув.

— Здравствуйте, Лев Юрьевич. Я вас слушаю. — Дубельт, не отрываясь от бумаг, жестом пригласил сесть.

— Леонтий Васильевич, во исполнение высочайшего повеления об изъятии сведений по делу графа Иванова-Васильева, я попутно ознакомился и с делом обер-интенданта Смолина. Обнаружились новые обстоятельства, способные в корне изменить его суть.

— И что же это за обстоятельства? — Генерал наконец поднял взгляд.

Лукьянов молча положил на стол заверенную копию рапорта. Дубельт, достав пенсне, внимательно прочел. Лицо его оставалось непроницаемым. Закончив, он отложил бумагу и устремил на Лукьянова испытующий взгляд.

— Если память мне не изменяет, в докладе Куликова этот самый Анукин проходил, как начальник финансового отделения канцелярии Смолина. Он признал вину и умер. Обвинять же самого обер-интенданта напрямую, как я понимаю, прокурор не может — прямых доказательств его вины нет? Я верно улавливаю суть, Лев Юрьевич?

— Так точно, ваше превосходительство. Надзор над производством обоих дел ведет действительный статский советник Барышев, первый помощник Главного военного прокурора. Судя по его… настроенности, он намеревался выставить дело графа Иванова-Васильева, как особо значимое, показательное. Естественно, с максимально возможной строгостью наказания.

Дубельт задумался, постукивая перстнем по столу. Лукьянов терпеливо ждал ответа.

— Дело графа Иванова-Васильева, — наконец отчеканил генерал, — сдать в Особый архив под грифом «Секретно». И подключите Куликова к пересмотру материалов по Смолину в свете этих… новых обстоятельств. Чую, тут нечисто с этим обер-интендантом. Дурно пахнет.

— Слушаюсь, ваше превосходительство! — Лукьянов встал, готовясь к выходу.

— Да, Лев Юрьевич, по поводу смотра отряда Малышева. Все подготовлено?

— На четверг, как и планировалось, ваше превосходительство. В усадьбе, где они расквартированы. Назвали база «Отряд ССО».

— Предупреждаю заранее, — Дубельт слегка наклонился вперед, — помимо оговоренного состава, изъявили желание присутствовать цесаревич Александр Николаевич с великим князем Павлом Николаевичем.

— А это еще зачем?.. — невольно вырвалось у Лукьянова, и он тут же сжался внутренне.

Дубельт медленно поднял глаза. Взгляд его был холоден и чуть насмешлив.

— Лев Юрьевич, — произнес он с легкой укоризной, — у вас будет прекрасная возможность спросить об этом у их императорских высочеств… лично.

— Виноват, ваше превосходительство! — Лукьянов покраснел, осознав всю глубину своего промаха. Он резко вытянулся по стойке «смирно».

Лукьянов нашел Куликова в тесном кабинете на первом этаже. Поздоровавшись, он сразу перешел к сути, подробно изложив последние новости и вручив заверенную копию рокового рапорта.

— Так, так… — Куликов нахмурился, пробегая глазами строки о смерти Анукина. Лицо его стало жестким. — Смолин был в Петербурге… — Он отложил бумагу и посмотрел в окно, словно ища ответ в сером небе. — Выходит, опасения Кудасова за свою жизнь были не напрасны. — Голос Куликова звучал сухо, без тени сомнения. — Значит, в Тифлисе остался тот, кто «помог» Анукину одуматься и… написать покаянную записку. — Он с силой ткнул пальцем в рапорт. — Предположение Петра Алексеевича оправдывается: за всеми этими тонкими махинациями стоит тень. Кто-то совершенно неизвестный, кого знал, вероятно, только сам Анукин. И, судя по всему, этот некто действует решительно и безжалостно. — Куликов тяжело вздохнул, обхватив ладонью подбородок. — Как теперь выйти на него… Вот вопрос, на который у меня пока нет ответа.

— Может поговорить с Петром Алексеевичем, у него всегда свой взгляд на события.

— Вы правы, Лев Юрьевич, едемте.

После обеда я играл с сыном в гостиной, Катерина, Ада, Мелис и Лейла сидели в комнате Мелис и что-то бурно обсуждали. Скорее всего о предстоящей свадьбе. Нам предстояло навестить бабушку Михаила и представиться ей. Загородное имение её брата было полностью предоставлено ей. Брат с семьёй редко проживал в нём. Оно было давним владением семейства Столыпиных. Дима, как обычно, не выпускал крест из рук и что-то говорил мне на своём языке активно хватая меня за ухо или нос.

— Командир, Лукьянов и Куликов просят принять, — сообщил Паша.

— Кликни Аду.

— Здравствуйте господа!

Мы устроились в малой гостинной.

— Пётр Алексеевич, — начал Лукьянов без предисловий, его лицо было серьезно. — Ваше дело прекращено. Полностью и окончательно. Но… — он сделал едва заметную паузу, — поступили новые сведения. Неприятные. И пока непонятные. Если излагать кратко: Анукин повесился. Оставил покаянное письмо, в котором признает исключительно свою вину во всех хищениях. Выходит, что прямых доказательств вины самого обер-интенданта Смолина… нет. — Лукьянов посмотрел на меня, словно ожидая реакции. — Возникает вопрос: Кудасов, похоже, не зря опасался за свою жизнь. Может, стоит его перевести под нашу охрану? В тюрьму, для его же безопасности?

Я задумался, откинувшись в кресле. Не то чтобы это было полной неожиданностью. Слишком чисто, слишком… удобно. Самоубийство с покаянием, снимающее ответственность с начальника. Теперь картина прояснилась: за всей этой паутиной стоял кто-то другой. Умный, расчетливый, беспощадный. И этот кто-то — явно не Смолин. Холодок пробежал по спине.

— Хотелось бы услышать ваше мнение на этот счет, Пётр Алексеевич? — тихо спросил Куликов, внимательно наблюдавший за мной. Его проницательный взгляд не упускал ни одной моей эмоции. Он ждал не просто ответа, а анализа.

— По поводу Кудасова мера вполне разумная. Хотя я не думаю, что он знает о неизвестном. Судя по его действиям человек он очень осторожный. Однозначно работающий в системе и обладающий возможностью знать о многом, что происходить в тыловом ведомстве всего корпуса. А из этого следует, что он служит, и не в маленьком чине.

— Вполне логично, но нужно вникать и разбираться на месте. — проговорил задумчиво Куликов.

— Можно попробовать ещё раз допросить Кудасова, в свете вновь открывшихся обстоятельств. — предложил я. — Помещаем его к вам, Лев Юрьевич, и беседуем, поясняя, что всё делается ради его безопасности. И, пожалуйста, создайте ему условия помягче. Он должен верить нам.

— Решено, действуем. Всё равно других вариантов нет.

Полковник и Куликов попрощались со мной и обещали известить меня. Полковник так же предупредил меня, что в четверг намечается смотрины отряда ротмистра Малышева, в присутствии Бенкендорфа, Дубельта, цесаревича и великого князя Павла.

— А с чего такая представительная делегация? — спросил я.

— У вас, Пётр Алексеевич, будет возможность задать этот вопрос их высочествам, лично. — Ответил Лукьянов ехидно улыбаясь.

Глава 24

Вместе с Жаном Ивановичем мы прибыли в Петропавловскую крепость. Пока нас вели по мрачным коридорам, я заметил подавленность Куликова.

— Место не из приятных, — передёрнул он плечами.

В допросной нас ждал Кудасов. Изрядно похудевший, постаревший, он встретил нас с робкой надеждой во взгляде.

— Здравствуйте, господин Кудасов, — обратился я к нему, стараясь звучать доброжелательно. — Надеюсь, перевод в крепость не слишком вас устрашил? Условия содержания приемлемы?

— Вполне, ваше сиятельство. Весьма неожиданно для меня, — горько усмехнулся Кудасов.

— Перевод связан с опасением за вашу жизнь. Дело в том, что Анукин наложил на себя руки, — сообщил я, внимательно следя за реакцией Кудасова, как и Куликов. — Он оставил покаянное письмо, в котором признаётся во всех преступлениях.

Кудасов побледнел, в глазах мелькнул животный страх.

— Я знал… это страшный человек, — еле выдохнул он.

— Кто он, Кудасов? Скажите нам, мы постараемся вас защитить, — попытался я зацепиться за его испуг.

Он замер, тупо уставившись в стол.

— Кудасов⁈ Очнитесь! — резко окликнул я, пытаясь вернуть его к реальности.

— Я… я. не знаю, кто он, клянусь богом, не знаю, — жалобно прошептал он.

— Хотя… — он вдруг встрепенулся. — Постойте! Однажды, лишь однажды, в Тифлисе, по служебным делам… Мы с Анукиным ужинали в ресторане. Он был изрядно под хмельком и вдруг сказал: «Светлая голова, недаром генштабист! Выпьем за его здоровье!» Больше я ничего подобного от него не слышал.

Мы с Куликовым переглянулись.

— Ваше сиятельство… — голос Кудасова дрожал. — Скажите прямо, без утайки, что мне грозит? Умоляю вас… Нет сил томиться в неизвестности. — Он смотрел на меня глазами затравленного зверя.

— Окончательное решение мне неведомо. Жан Иванович, ваше мнение?

Куликов задумался на мгновение.

— Я полагаю, что ваше сотрудничество со следствием непременно зачтется в вашу пользу. Скорее всего, вас ожидает лишение дворянского звания, конфискация имущества и ссылка на поселение в отдаленные губернии, — произнес он размеренно. — Согласитесь, это предпочтительнее каторги или… худшего исхода. Во всяком случае, мы приложим усилия, чтобы ходатайствовать именно о таком смягчении.

— Да, да, конечно! Благодарю вас! — Кудасов закивал, но тут же сжал кулаки. — А семья?.. Что будет с детьми?

— Нечто для проживания, вероятно, оставят. Но лишение дворянства и перевод в мещанское сословие — неизбежны. Остальное… — Я развел руками. — Решит суд.

— Да, понимаю… — Кудасов опустил голову, голос его был безжизненным. — Благодарю вас, господа, за содействие.

Конвойный тронул его за локоть и увел. Мы молча смотрели, как его тень растворилась в полумраке коридора.

— Хоть что-то… — тяжело вздохнул я, ощущая горечь полуправды и неопределенности.

— Не скажите, Пётр Алексеевич! — Куликов оживился, его глаза загорелись азартом следопыта. — Это уже позволяет очертить круг подозреваемых! Выпускник Академии Генерального штаба! Это — раз. Вероятнее всего, в чине не ниже капитана! И служит в Кавказском корпусе. — Он чеканил каждый пункт. — Но вот загвоздка: работать придется в армейской среде. А вы же знаете их отношение к нам, жандармам, — Куликов поморщился, как от кислого лимона. — Как к назойливым мухам, сующим нос не в свое дело.

— Согласен с вами, Жан Иванович, — кивнул я, мысленно уже перебирая возможных посредников. — Без поддержки армейских служб не обойтись. Идти придется на самый верх. Говорить либо с Дубельтом, либо напрямую к графу Бенкендорфу. Лишь их весомое слово способно сломить эту стену непонимания. — Я сделал паузу, собираясь с мыслями. — Мне нужны полные сведения о потерянных обозах за последние пять лет. Всех без исключения. Они у вас есть, Жан Иванович?

— Безусловно, Пётр Алексеевич, — живо откликнулся Куликов. — Максимально подробные сводки по снабжению Кавказского корпуса, включая все инциденты. Можем проехать ко мне сейчас. Учитывая ваш статус, я предоставлю их незамедлительно.

В кабинете Куликова я провел три часа, погрузившись в изучение материалов. Внушительная стопка папок постепенно убывала. Я быстро, но внимательно просматривал донесения, сверял даты, маршруты, перечни утраченного груза. По мере чтения мои первоначальные догадки обретали твердую почву. Закрыв последнюю папку, я уверенно взял перо и бумагу.

— Жан Иванович, — сказал я, отрываясь от набросков, — я свел воедино все данные по потерянным обозам. Прошу вас: проверьте и дополните то, что я мог упустить. Завтра с утра — к Дубельту. Я доложу ему обо всем, что выяснилось. Дело, — я подчеркнул слово, — закручивается серьёзное. — Будучи полностью погружен в свои выводы, я не сразу заметил, как Куликов буквально сгорал от нетерпения и любопытства.

— Пётр Алексеевич… — осторожно начал он, когда я наконец поднял голову. — Не сочтите за дерзость, но… не могли бы вы хоть чуть-чуть приоткрыть завесу? Что вы узрели во всем этом хаосе цифр и донесений? Знаете ли, работать над конкретной задачей куда сподручнее, чем барахтаться в неизвестности. Если, конечно, это возможно?

— Ах, да, простите, задумался, — отозвался я, откладывая перо. — Жан Иванович, даже беглого взгляда достаточно, чтобы увидеть тревожную тенденцию: количество разграбленных и уничтоженных обозов резко возросло за последние четыре года. Обратите внимание — каких обозов? С оружием, боеприпасами, продовольствием. Добавьте сюда три ограбления почты — деньги и служебные документы! Нападения были стремительными, точными, словно наносились по расписанию. Горцы знали где, что и когда с невероятной точностью. О чем это говорит, Жан Иванович?

Куликов замер, глядя на меня. По его лицу медленно расползалось понимание, сменяя первоначальное недоумение.

— Им кто-то передавал сведения! — выдохнул он, словно осененный откровением. — Я… я рассматривал эти потери лишь как удобную ширму для списания хищений, как возможность припрятать казенное добро под шумок войны… Но с такой стороны… Как вы до этого додумались, Пётр Алексеевич?

— Генштабист, Жан Иванович! — ответил я, и в голосе моем звучало не восхищение, а холодное осознание дерзости замысла. — Тот самый. Он мастерски убивал двух зайцев: снабжал горцев разведывательными сведениями для нападений и давал тыловикам идеальную возможность для сокрытия собственных хищений. Гениально просто в своей циничной изощренности. Дубельт принял нас незамедлительно.

Оказалось что у него в кабинете присутствует Бенкендорф.

— Здравия желаем ваше высокопревосходительство. Решили поделиться с его превосходительством о выводах возникших в ходе разбирательства дела Кудасова, — бодро доложил я.

— Проходите, Пётр Алексеевич и вы, Жан Иванович, мы с Леонтием Васильевичем слушаем вас.

Грех было не воспользоваться таким удобным случаем. Я подробно изложил свои мысли, которые возникли у меня. Бенкендорф и Дубельт внимательно выслушали меня и задумались.

— Осмелюсь доложить ваше высокопревосходительство. Как правильно заметил, Пётр Алексеевич, необходимо учитывать нашу ведомственную разобщенность и возможные неприятные моменты могущие возникнуть во время дальнейшего расследование. Этим неизвестным может быть выпускник Академии Генерального штаба. Их армейская корпоративность может серьезно помешать нам. К тому же вскрытие нами такого фигуранта в их среде, ляжет позорным пятном на их репутации. — Куликов скромно замолчал отступив на шаг.

— Полностью согласен с Жаном Ивановичем. Наш визит, к его превосходительству, в большей мере связан с этим обстоятельством. Мы хотели просить содействия в налаживании совместной, продуктивной работе с понимающими и компетентными людьми из военного ведомства.— Закончил я свой доклад.

— Согласен, — задумчиво потянул Бенкендорф, — ваши опасения не беспочвенны. Леонтий Васильевич, помниться вы положительно отзывались о генерал-майоре Леднёве. Помогите Петру Алексеевичу наладить контакт с ним. Учитывая характер его службы, он должен согласиться на сотрудничество.

— Слушаюсь ваше высокопревосходительство. Пётр Алексеевич, я назначу встречу в два часа после полудня. Попробуем наладить сотрудничество. — улыбнулся Дубельт.

Пришлось отодвинуть все дела. Следующим днём в назначенное время я был у Дубельта. В кабинете уже сидел генерал Леднёв Алексей Дмитриевич.

— Здравия желаю ваши превосходительства!

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич. Алексей Дмитриевич, полковник граф Иванов — Васильев, о котором мы говорили.

Леднёв внимательно осмотрел меня и после недолгого молчания поздоровался. Откуда мне было знать, что он с подачи Шувалова давно отслеживает меня.

— Наслышан о вас, полковник, рад знакомству воочию.

— Присаживайтесь, Пётр Алексеевич, разговор предстоит долгий и нелёгкий, — предложил Дубельт.

— Что же столь важное вы хотели сообщить, полковник? — спросил Леднёв, удобнее устроившись в кресле.

Я начал излагать. Подробно, основательно, подкрепляя каждое положение выписками и наглядными графиками. Генерал слушал, не проронив ни слова, внимая до самого конца. Затем, с моего разрешения, молча принялся изучать сводки и схемы.

— Сбор сведений и анализ проведены безупречно, — наконец произнёс Леднёв. — Всё логично, всё обоснованно. Выводы верны. Если я вас правильно понял, вы утверждаете, что за всем этим стоит армейский чин. Достаточно высокого уровня, имеющий доступ к тыловым сводкам. Связан с предводителями горцев, а значит, способен планировать их нападения. И одновременно помогает тыловикам скрывать хищения, списывая их на форс-мажор. Хитро. Все ваши доводы… — он сделал паузу, — … опираются на его принадлежность к выпускникам Академии Генерального штаба. Замечу, со слов человека, не внушающего доверия и ничем не подтверждённые.

Я выдержал тяжёлый, испытующий взгляд генерала.

— Алексей Дмитриевич, — начал я, чувствуя, как накипевшее прорывается наружу, — я доведу это дело до конца. Моя цель — не досадить Академии и не опозорить армию! На протяжении нескольких лет Кавказскому корпусу наносится непоправимый урон — и материальный, и моральный! Речь не о десяти, не о ста рублях. Украденные суммы исчисляются сотнями тысяч! Но и это не всё! Приплюсуйте сюда людские потери в неудачных операциях — операциях, проваленных из-за предательства! — Голос мой крепчал. — А вы? Вы сидите, надувшись, блюдя честь мундира! Очнитесь, ваше превосходительство! Пресекать подобное в армии — ваша прямая обязанность! По сути — контрразведка! Из-за межведомственной грызни — армия, жандармерия, погранстража, полиция — разведки чужих держав чувствуют себя в России, как на курорте! И что мы в итоге имеем? Сидим, разгребаем последствия собственного разгильдяйства и глупости, вместо того чтобы всем вместе выявлять шпионов по их первым шагам! В идеале — сделать их работу на территории Российской империи невозможной! Простите за резкость… — Я перевёл дух, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Это всплеск… досады на наше слепое непонимание и нежелание смотреть правде в глаза.

Лицо генерала Леднёва побелело.

— Не кажется ли вам, полковник, что вы… слишком вольны в выражениях? — отрезал он, голос стал холоден и резок.

— Конечно, кажется, ваше превосходительство, — ответил я спокойно глядя ему в глаза. — А кому сейчас легко⁈

Дубельт легко хмыкнул и прикрыл рот рукой, сдерживая усмешку. Леднёв замер, растерянно глядя на меня, явно не находя слов.

— Ну, знаете ли, полковник… — начал он, но внезапно громко рассмеялся. — Чёрт возьми! Первый раз подобное испытываю. Сперва хочется выпороть, чтобы неповадно было… и вдруг понимаешь — а ведь прав, наглец! — Генерал утирал глаза, постепенно успокаиваясь. — Хорошо, полковник. Положим: я с вами согласен. Не во всём, но в главном — да. Остальное несущественно сейчас. Как вы предлагаете организовать наше… взаимодействие? — Леднёв снова стал генералом — собранным и деловым.

— Ваше превосходительство, уверен, в вашем распоряжении есть данные на всех офицеров Кавказского округа. Предлагаю: очертим круг подозреваемых — исключительно выпускников Академии Генштаба — и дотошно отработаем каждого. Уверен, их не столь много. Знаком я с подполковником Шуваловым Александром Константиновичем — голова! Не сомневаюсь, ваши офицеры справятся. В случае успеха — все лавры останутся за вами, разумеется, с упоминанием о содействии жандармского корпуса. Если жандармы раскроют и обезвредят врага самостоятельно…. Последствия будут плачевны для армии. Позор. Что лишь углубит пропасть между вами и жандармским корпусом. Итог? Полный проигрыш. А враг наш — в выигрыше. Вот и весь расклад, ваше превосходительство. Но держать столь опасную змею у себя за пазухой… равносильно самострелу.

— Хорошо, полковник. Отдам распоряжение о секретной депеше по сему делу. Когда вы возвращаетесь на Кавказ? Ваше присутствие там было бы… полезно.

Я перевёл взгляд на Дубельта.

— Точных сроков, к сожалению, назвать не могу, — вступил он в разговор. — У полковника остались в Петербурге… незавершенные дела, требующие его личного присутствия.

— Это касается того обвинения в государственной измене? — спросил Леднёв, понизив голос.

— И этого тоже, — уклончиво кивнул Дубельт.

Глава 25

Наступил четверг — день обещанного смотра отряда ССО под началом ротмистра Малышева. Базу развернули в небольшом заброшенном имении. Дома и хозяйственные постройки восстановили, переоборудовали под учебные классы, тренировочные залы и даже выстроили небольшой, но аккуратный тир.

Малышев действительно отличился: спланировал и осуществил обустройство образцово. Комиссия подъехала представительная. Мы с Андреем, немного задержались, пока петляли по проселочным дорогам в поисках нужного поворота. На месте застали Бенкендорфа, Дубельта и цесаревича с братом, уже внимательно осматривавших территорию под неторопливые пояснения ротмистра.

Затем отряд выстроили на плацу. Вышел вперёд Бенкендорф и торжественно объявил благодарность личному составу за блестяще проведённую операцию по ликвидации особо опасной банды в Москве, а также о денежном премировании всех участников. О моём участии — ни полслова. Что ж, я не в обиде: поощрений не жаждал, да и наша «доля» с бандитского схрона нас изрядно пополнила. Историю с купеческим складом я благоразумно обходил стороной и даже не интересовался ею. Это уже дела и ответственность Малышева.

Ознакомившись с бытом и условиями службы, комиссия перешла к главному — демонстрации мастерства. Тут-то Малышев и показал всё, на что способны его люди. Учитывая жёсткий отбор личного состава, за пять месяцев обучения бойцы достигли поистине впечатляющих результатов. Отличная физическая подготовка, выдающаяся стрельба, отточенный рукопашный бой и владение прочими прикладными дисциплинами. Отработанные тактические приёмы: штурм разнотипных объектов в различных сценариях. После плотного обеда приступили к осмотру вооружения и снаряжения отряда. И вот здесь комиссию ждали настоящие сюрпризы.

Особый ажиотаж вызвали новинки. Александр и Павел буквально засыпали вопросами, разглядывая многозарядные пистолеты и бронежилеты, сработанные по моим чертежам в количестве двадцати штук. Справедливости ради: жандармы действительно не скупились, щедро финансируя оснащение отряда. Я не упустил шанс: часть этих средств позволила воплотить в жизнь несколько моих давних задумок.

Бронежилет: пять слоёв плотного шёлка грубой выделки, тонкая войлочная прокладка и ещё два слоя шёлка. Всё упаковано в чехлы из ткани парусины. Прикрывают грудь, спину и верхнюю треть бедра. Плечевые крепления защищают и крепят переднюю и заднюю части. Тихон и Илья провели сотни экспериментов и остановились на таком сочетании. Бронежилет спокойно держит пистолетную пулю с десяти шагов, ружейную — с тридцати, гладко ствол; ближе — держит, но ударная сила может нанести тяжёлые травмы. Против холодного оружия почти все виды ударов удерживает; единственно, удар штыка при правильном нанесении может пробить, но рана получится неглубокая.

Многозарядные пистолеты и короткоствольные многозарядные ружья очень заинтересовали комиссию. Братья настояли на личном испытании пистолетов и ружей. Бенкендорф и Дубельт стали расспрашивать по поводу бронежилетов.

— Скажите, ротмистр, вы пробовали, насколько бронежилет защищает… на себе? — спросил Бенкендорф.

— Да, ваше превосходительство, лично пробовал, но с дополнительной защитой в виде ещё одного слоя войлока. Пробития нет, правда, сила удара ружейной пули чувствуется сильно.

Цесаревич с Павлом увлеклись стрельбой, громко споря о чём-то — от грохота выстрелов они порядком оглохли.

— Пётр Алексеевич, а бронежилеты в вашем батальоне применяете? — поинтересовался Дубельт.

— Нет, ваше превосходительство, — ответил я. — Бронежилеты созданы специально для штурмовиков отряда. Для пластуна слишком громоздки; даже облегчённый вариант неудобен. А штурмовику — в самый раз, особенно тому, кто первым идёт в колонне. Пистолеты — на пять зарядов. Первый вариант был тяжелее и мощнее нынешнего. Но и у второго убойная сила достаточная: на тридцать шагов валит гарантированно, если попасть.

Не удержавшись, Бенкендорф и Дубельт присоединились к оживлённой беседе цесаревича и Павла.

— Наш шеф и Дубельт под сильным впечатлением, — тихо сказал подошедший ко мне Лукьянов. — Так что опыт удался. Благодарю вас, Пётр Алексеевич, за помощь. Без вас у нас такого отряда не было бы. В Москве все были поражены его действиями и эффективностью.

Тем временем Андрей с интересом знакомился с бытом подразделения. Все новинки мы с ним уже обсудили на базе, прикидывая, как их можно применить нашими пластунами. Увы, снаряжение вышло слишком узкоспециальным.

Сопровождение Бенкендорфа и Александра, несмотря на их стремление к минимализму, было приличным — набралось больше десятка человек. Мои ухорезы и пятеро бойцов Малышева тихо растворились из виду гостей, готовясь к «театральному представлению». Ещё на базе, в Пластуновке, Малышев расспрашивал меня о правилах и способах охраны важных персон. Я, никогда не служивший в подобной службе, описал ему всё по своим представлениям и смутным воспоминаниям. Мы перепробовали несколько вариантов и схем ближней охраны первого лица. Лукьянов и Малышев буквально упросили меня разыграть сцену нападения на цесаревича и его защиты. Атаковать должны были мои ухорезы и трое бойцов Малышева. Четверо других незаметно, ненавязчиво вели охрану Александра, мелькая среди адъютантов, помощников и казаков охранной сотни. Нападение было назначено на конец смотра.

Толпа комиссии направилась к каретам. Когда процессия поравнялась со строениями, неожиданно раздался дикий вопль: «Ложись!» — и несколько выстрелов хлестнули в воздух. Из-за угла вылетели нападающие. Естественно, все растерялись. Кто-то в ужасе упал на землю. Группа охраны и сам Малышев мигом сомкнулись вокруг Александра, буквально пригнув его к земле. Два казака, выхватив шашки, бросились навстречу атакующим, но мои бойцы быстро и четко «нейтрализовали» их. Бойцы охраны открыли частый — и, разумеется, меткий — огонь. Через мгновение все нападающие были «убиты», застыв в неестественных позах. Бенкендорф и Дубельт, до этого стоявшие как вкопанные и лишь хлопавшие глазами от неожиданности, засуетились.

— Спокойно, господа, спокойно! — поспешил я успокоить их. — Это всего лишь демонстрация возможного нападения на первое лицо!

Ещё не до конца осознав произошедшее, все разом заголосили. Кто-то громко возмущался бестолковостью и опасностью устроенного спектакля. Александр и Павел, смертельно бледные, стояли в плотном кольце охраны и Малышева. Мой взгляд скользнул по лицу Бенкендорфа — и ледяное понимание вонзилось в сердце: мы с Лукьяновым вляпались в историю по самую макушку. Я никогда не видел шефа жандармов в такой ярости. Хладнокровный и сдержанный человек, он теперь орал, не кричал — именно орал, теряя самообладание:

— Вы что, с ума посходили⁈ — его голос сорвался на визгливую ноту. — О чём вы думали, устраивая подобное безобразие⁈ Я вас спрашиваю⁈ Неужели вы не могли представить, чем могла закончиться эта безумная авантюра⁈

— Ваше высокопревосходительство, мы хотели лишь… — начал было оправдываться Лукьянов.

— МОЛЧАТЬ!!! — лицо Бенкендорфа покрылось багровыми пятнами. — Не сомневаюсь, что это ваша затея! Ни один вменяемый человек не додумался бы до такого сумасбродства! Подвергнуть риску цесаревича! — Его взгляд, полный ярости, уперся в меня. — Отчего молчите, граф⁈ Или вам нечего сказать⁈

Я вытянулся в струнку. — Вы приказали молчать, ваше высокопревосходительство, — ответил я с подчеркнутой почтительностью, глядя ему прямо в глаза.

— Ваше высокопревосходительство! Клянусь честью, это целиком моя затея! От начала и до конца! — решительно вступился за меня Лукьянов.

— Значит, это дурное влияние графа на вас, полковник! — мгновенно парировал Бенкендорф, изящно переложив всю вину на мои плечи.

— Это надо же! Додуматься до подобного — уму непостижимо! — яростно отряхивая пыль с мундира, возмущался какой-то свитский офицер, его лицо побагровело.

— Форменное безобразие! — поддержал его капитан, которого всё ещё трясло мелкой дрожью. Весь в пышных аксельбантах с толстыми золотыми шнурами, он выглядел помятым и обмякшим, словно из него выпустили воздух. — Надеюсь, виновные понесут самое строгое наказание, ваше высокопревосходительство? — едва сдерживая дрожь в голосе, добавил он, обращаясь к Бенкендорфу.

— Не беспокойтесь, понесут! — сдавленно прошипел Бенкендорф, его челюсти были стиснуты.

— А мне, напротив, понравилось, — неожиданно, с лёгкой улыбкой, раздался голос великого князя Павла. — Вышло всё весьма реалистично. Я, признаться, даже по-настоящему испугался от неожиданности, — искренне признался он, и в его глазах мелькнул одобрительный блеск.

— С какой целью всё это затеяно? — спросил Александр, его голос был спокоен, но в глазах ещё читалась тень недавнего испуга.

— Цель — проверка и наглядный урок, ваше императорское высочество, — чётко ответил я. — Для всех служб, причастных к вашей охране.

— И что вы думаете, граф? — его взгляд стал пристальным.

— Думать тут нечего, ваше императорское высочество, — отрезал я. — Прошло достаточно времени с последнего покушения на вас, а выводы? Нулевые. Охрана по-прежнему дырявая, её нет, как таковой. Это очевидно не только мне, но и любому здравомыслящему человеку. Углубляться в детали не стану. Приношу извинения за причинённые неудобства, — я слегка склонил голову. — Но предупреди мы вас — и не увидели бы истинного лица охраны. Не поняли бы, кто чего стоит. — Я намеренно перевёл взгляд на капитана, требовавшего наказания. — Единственный, кто инстинктивно бросился вас прикрыть телом, был ваш адъютант, поручик Якушин. Остальные? Охрана, казаки… Да и те действовали не по уму. — Я тяжело вздохнул, глядя прямо на Александра.

— Проверка была затеяна вовсе не для вашего увеселения. Признаюсь, что не стоило скрывать о предстоящем от его высокопревосходительства. Искренне прощу у вас прощения, Александр Христофорович. Готов понести наказание в полной мере. И, да, вы правы, это моё дурное влияние на полковника Лукьянова. Уверен, до знакомства со мной, он никогда бы не позволил себе подобного.

— Так мы и поверили в твоё раскаяние, Пётр Алексеевич. — Рассмеялся Павел. — Напугал императорских отпрысков и около них толкающихся, порадовал свою душеньку и хочешь отделаться лёгким испугом. Ну уж нет, с тебя хороший стол и будешь весь вечер петь и танцевать. Попробуй только увильнуть, вот тогда наказание будет страшным.

— Довольно господа, нам пора. Вам, граф, Павел сообщит позже какое наказание вас ждёт. Александр Христофорович, прошу вас проявить милость и снисхождение к вашим подчинённым.

— Слушаюсь, ваше императорское высочество — поклонился Бенкендорф.

Цесаревич с братом и свитой уехали. Бенкендорф уже остывший и успокоившийся сказал севшим голосом.— От вас подобного не ожидал, господа! И не думайте, что просьба цесаревича что-то изменит. Каждый получит по заслугам. В целом, я доволен подготовкой отряда, ротмистр Малышев, объявляю вам и всему личному составу благодарность. — Он и Дубельт сели в карету. Их сопровождали два конных жандарма.

— Александр Христофорович, по поводу отряда Малышева, надо признаться не ожидал столь высокого уровня и столь разносторонней подготовки. Со слов полковника Лукьянова это полностью заслуга графа Иванова. Он лично обучал отряд. Вы заметили с каким уважением относится Малышев, остальные офицеры и нижние чины к Иванову. Операция проведённая отрядом в Москве показала его высокую эффективность. Так же Лукьянов отмечает, что проведение операции стало возможным только благодаря графу. Хотя его участие не отраженно ни в одном докладе или рапорте.

Бенкендорф молчал и рассеянно смотрел в пространство перед собой.

— Из доклада и рапорта вице-губернатора Москвы следует, что подготовка и проведение успешной операции полностью его заслуга, а вмешательство полковника графа Иванова–Васильева чуть не погубило все его труды. Он требует сурово наказать оного возмутителя порядка по всей строгости и ещё добавить, чтобы другим неповадно было. И кому верить? — Усмехнулся Бенкендорф.

— Да уж, нечего возразить. Не испытывает граф пиетета ни перед кем из чиновничьей братии. — Дубельт поморщился.

— А насчёт отряда ССО согласен, отменный инструмент появился у нас. Цесаревич наверняка расскажет его императорскому величеству.

Глава 26

Андрейка подъезжал к родной станице Романовке. Четыре с половиной года… Теперь он был уже не просто Андрейкой, а Андреем Григорьевичем Сомовым, выпускником кадетского корпуса, класса для казачьих детей, с отличием сдавшим экзамен на первый офицерский чин — прапорщика. Домой он возвращался на грузо-пассажирской фуре из станичной МТС. Возчик, знакомый казак Евсей, поначалу не узнал молодого офицера.

— А чего к нам, господин прапорщик? По делам или как? — спросил он, прищурившись.

— По делам и как! — усмехнулся Андрей. — Не признал меня, дядька Евсей?

Возчик резко обернулся, пристально вгляделся.

— Ёщкина Матрёна! Андрейка! Григория сын!

— Он самый, — широко улыбнулся Андрей.

— Значит, выучку окончил? Прапорщика получил? Родителям радость! На побывку, значится?

— Так точно. Отгуляю отпуск — и на службу.

— А куды тебя определи-то?

— В пластунский батальон!

— О-о-ох, — протяжно свистнул Евсей. — Не просто туды попасть! Наш Леха ужо урядник, Егорий и медаль за храбрость. В последней стычке знатно горцам вдарили, хабар взяли, — с гордостью поведал возчик.

Ловя на лету станичные новости лишь краем уха, Андрей невольно погрузился в воспоминания о кадетских годах. Первый раз — так далеко от дома, первый шаг во взрослую жизнь. Тяжесть тех первых дней и сейчас отдавалась в сердце смутной тоской. Особенно сложно складывались отношения с Русланом, сыном войскового старшины кизлярского полка. Тот, сильный и нагловатый, сразу вознамерился верховодить. Но наткнулся на молчаливую, упорную стойкость Андрея. Несколько стычек — и Руслан отступил, оставив его в покое.

С первых дней Андрей, помня данное отцу и хорунжему слово учиться хорошо, схватился за гранит науки, грызя его изо всех сил. Не забросил и физическую подготовку: каждый вечер — отжимания, пресс, самодельный турник. Постепенно к нему потянулись другие кадеты. А когда разнеслась весть, что он лично знаком с самим Шайтан Иваном, авторитет Андрея стал непререкаем. Став лучшим в классе и его неформальным лидером, он ввел малый казачий круг, избравшись старшиной. После нескольких удачных отпоров старшеклассникам, пытавшимся задирать младших, их оставили в покое. Позже, на втором году учебы, казачата всех классов объединились в единый войсковой круг. Здесь сообща решали любые проблемы — от учебных споров до денежной помощи самым нуждающимся. Администрация и преподаватели наблюдали за этим с интересом, но не вмешивались: придуманное сообщество только шло на пользу дисциплине, успеваемости и братскому духу. Единственный изъян — круг был закрытым, только для казаков.

За годы учебы отец трижды присылал по двадцать пять рублей — вспоможение от пластунской сотни на обучение. Все знали: место хорунжего для Андрея зарезервировал сам Шайтан Иван, отсюда и помощь. Зависть к нему была лютой. После блестящей сдачи экзаменов Андрею предложили поступить Николаевское кавалерийское училище. К удивлению начальства корпуса, он отказался — решил вернуться домой и служить в пластунском батальоне.

Под мерное покачивание телеги, под стук колес и бормотание Евсея, воспоминания медленно уплывали. Усталость долгой дороги и нахлынувшие мысли сомкнули веки Андрея — он задремал.

Встреча с родными была бурной и радостной. Андрей не стал упреждать о своём приезде. За годы отсутствия ни чего не поменялось в доме. Зашёл в калитку и увидел мать хлопотавшую во дворе, младшего брата и отца в доме не было.

— Здравы будьте, мама. — не громко поздоровался Андрей. Мать обернулась и увидев Андрея охнула, — Андрюша! — кинулась она навстречу. Андрей обнял мать и вдруг почувствовал какая она маленькая и лёгкая.

— Боже, Андрюша! — Говорила она обнимая и рассматривая сына. — А здоровущий какой стал. Ты ахфицер сынок⁈ А надолго домой? — Она говорила невпопад, плача и смеясь одновременно. — Чего во дворе, проходи до дому. Батя на службе, а Колька болтается не знамо где. — Мать не знала куда усадить любимого сыночка. Села рядом и не могла наглядеться. Ещё бы уезжал подросток и приехал юноша, крепкий, статный.

— А куда тебя сынок определили службу править? — с беспокойством спросила она.

— В пластунский батальон, почти дома служить буду.

— Вот, славно то как, — облегчённо выдохнула мать. Вот и оженим тебя, Андрей. Жених ты у нас видный, ахфицер.

— ЭЭ…. нет, с этим делом погодим, мне ж семнадцать только — рассмеялся Андрей. В дом влетел Колька. — Братуха — кинулся обниматься он. — Уже вся станица знает, что ты вернулся. Счас батя придёт.

Как в подтверждение его слов в комнату вошел Григорий Степанович Сомов.

— Ну-ка, сын, дай на тебя погляжу. — Сказал он разглядывая Андрея.

— Хорош, не чего сказать, — удовлетворённо сказал он обнимая Андрея. — С прибытием сынок, — его голос дрогнул, он стыдливо смахнул набежавшую слезу.

— Давай мать, накрывай стол, сына встречать будем.

Началась радостная суета. Мать с Колей стали собирать на стол, а отец с сыном сели поговорить по-мужски.

— Куда, определился?

— В пластунский батальон, еле пробил у атамана. Сказал ему, что Пётр Алексеевич обещал хорунжим в батальон взять.

— То, хорошо, почитай дома служить будешь. День, два отдохнёшь с дороги и пойдём на базу.

— Да я сам, батя, чего со мной ходить. — Смутился Андрей.

— Тож верно, эт я по старой памяти всё тебя в малых числю. Так вернее будет, ты ж теперича цельный прапорщик. После застолья начались бесконечные расспросы, ответы про учёбу в корпусе. Родители поведали о всех новостях в станице. Кто женился, кто помер и у кого кто народился. Мать ненавязчиво перечисляла невест на выданье.

— Будет тебе мать с женитьбой своей. Пусть сын погуляет, поживёт свободной казачьей жизнью.

— Ничего с ним не станется, пущай народит внучат и живёт, как хочется. И чем это плоха жизнь с женой. — заявила мать уверенная в своей женской правоте.

— Я вот жениться вообще не буду, — заявил Коля и тут же схлопотал подзатыльник от отца.

— А ну цыц, жених, женилка у тебя ещё не выросла, чтобы про такое говорить. Не будет он…. — передразнил отец покрасневшего Колю.

— Да, ладно батя, шуткует он, ещё наперёд меня жениться, попомните моё слово. — рассмеялся Андрей.

На следующий день Андрей не утерпел. Едва занялось утро, он оседлал коня и направил его к базе пластунского батальона. Хорошая дорога, знакомые с детства места — все это настраивало на лирический лад.

У ворот, его встретил часовой.

— Куды путь держишь, господин прапорщик? — окликнул его пластун.

— К начальству. Есть кто на базе?

— Сотник Сухин в штабе, — ответил караульный. — Эй, Шуша! Проводи господина прапорщика до штаба! — Он повернулся к молодому пластуну, но вдруг прищурился, вглядываясь в лицо Андрея. — А ну-ка постой… Андрюха, ты что ли? Точно, Андрюха Сомов! Григория сын! Да это я, Юрась, не признал што ли? Матюхин!

— О, Юрась! — Андрей живо соскочил с коня, протягивая руку, но Юрась обнял его по-казачьи, хлопая по спине. — Прости, земляк, не признал сразу. Ростом вымахал!

А ты, значит, учебу закончил? Молодца! В прапорщики выбился — не шутка! — радостно говорил Матюхин. — Ну ладно, проходи, не задерживаю. Сухин в штабе. Он нынче на базе голова. Егор Лукич комендант, а сотник пластунами командует. Шуша, веди!

Пройдя за ворота, Андрей окинул взглядом знакомую территорию базы. Все то же: коновязи, арсенал, казармы плац. В штабном доме, пропущенный Шушей, он увидел двоих: Сухина и Фомина. Они о чем-то оживленно спорили.

Андрей вытянулся в дверях, щелкнув каблуками:

— Здравия желаю, господа командиры! Прапорщик Сомов. Разрешите?

— И тебе не хворать, коль не шутишь, — обернулся Сухин, оценивающе оглядывая молодого офицера. Взгляд его скользнул по новеньким погонам.

— Андрейка⁈ Твою за ногу! — вдруг вскочил из-за стола Егор Лукич Фомин, первым узнавший гостя. — Да неужели⁈

— Так точно, Егор Лукич, — Андрей снял папаху, улыбнувшись.

— Ну да, пропади пропадом, Андрей Сомов! Вылитый Григорий Степанович! — Комендант шагнул вперед и крепко обнял Андрея. Сотник Сухин тоже поднялся, протягивая руку, его лицо потеплело.

— Стало быть, учебу завершил? — спросил Трофим Сухин, разглядывая Андрея с довольной прищуркой.

— Так точно, дядька Трофим, — ответил Андрей, выпрямляясь. — Окончил корпус с отличием. Получил чин прапорщика. И вот — домой, на службу.

— К нам, значит, собрался? — Сухин кивнул, но в голосе появилась деловая нотка. — Порядки наши знаешь, Андрей: в пластуны — только с личного соизволения командира батальона. А его, Петра Алексеевича, сейчас нет. Когда вернется — неизвестно.

— Понимаю, дядька Трофим, — Андрей достал сложенный лист. — Но я не проситься пришел. Вот предписание войскового атамана о направлении меня на службу в пластунский батальон. А ежели вы не в курсе, то сам Пётр Алексеевич, когда я на учебу уезжал, лично обещал мне место хорунжего придержать.

Сухин взял бумагу, пробежал глазами текст, переглянулся с Фоминым.

— Ну, это другое дело, — сказал он решительно, складывая предписание. — Раз командир слово дал — значит, так и будет. А пока что, Андрей Григорьевич, — Сухин подчеркнул отчество, признавая новый статус, — давай-ка свое предписание сюда. Зачислим тебя временно во вторую сотню. Там пройдешь положенный курс молодого бойца, осмотришься. А по прибытии, командир уже решит, как тебе дальше служить придется. Получишь обмундирование, снаряжение, оружие. Пока будешь служить вольноопределяющимся прапорщиком.

— Слушаюсь, господин сотник! — Андрей четко отдал честь, повернулся по-уставному и вышел из штаба.

Солнце било в глаза, слышались команды и окрики командиров. Андрей глубоко вдохнул знакомый воздух. Началась его служба в батальоне. Та самая служба, о которой он мечтал все эти долгие годы.

Вторая сотня только вчера вернулась из учебного рейда. В такое время года, далеко не ходили. По дуге обходили, за десять верст от селения хаджи Али. Совершая манёвры, тактические перестроения и другие варианты боя. Дядька Анисим не поскупился и выдал всю обмундировку. В казарме второй сотни встретил вахмистра и рядового со знаком ордена Георгия. Они оба уставились на Андрея.

— Прапорщик Сомов, определён во вторую сотню вольноопределяющимся, на время прохождения курса молодого бойца. Далее определюсь по прибытию командира батальона.

— Ага, понятно. Вахмистр Пузанов, старшина сотни.

— Вольнопёр Муравин Константин, ио хорунжего сотни.

— Так, начальство отпуска гулять изволят. Ладно, старшина определяй мне место.

— Так, чего определять, вона, рядом с графом место свободное.

— Это кто тут граф?

— Это я, прапорщик, — вздохнул Муравин. — Бывший прапорщик гвардейского полка, граф Муравин. Звания лишён, из полка изгнан. Определён в пластунский батальон на неопределённое время. Что ещё вас интересует, прапорщик?

— Да мне вообще не интересно кто ты был. В батальоне не имеет прежнее твоё положение. Ты или пластун или так, не пришей к п….де, рукав. Судя по Георгию, ты пластун. То-то гляжу, не из наших ты.

— То есть как не из наших? — не понял Константин.

— Не из казачьего сословия. Да ты не напрягайся Костя. Сказано же, раз служишь до сих пор, значит наш.

— А вы значит сразу наш, раз из казачьего сословия. — спросил Костя.

— Не совсем так, я когда на учёбу в кадетский корпус определялся, то упёрся и отказывался ехать. На моё счастье, тогда в станицу командир только прибыл, полусотню формировать и у нас остановился. Вот он и наставил меня на путь истинный, объяснил для чего учиться надо. Дал слово, когда я приеду после окончания учёбы и получу офицерский чин, он меня хорунжим примет в сотню, ну теперь в батальон. Так всё и было. Окончил с отличием, приехал и теперь буду служить в батальоне. Вопросы ещё есть?

— Значится ты командира с первых дней его на Кавказе знаешь? — спросил Пузанов.

— Точно, так, вахмистр. Давай-ка я с местом определюсь, а ты чайку сообразишь. Сядем мы все вместе рядком и ладком, всё… обсудим.

— Дело говоришь, прапорщик. — обрадовался Пузанов. Разместившись на своём месте Андрей, Костя и Семён сели в командирской выгородке. Пузанов притащил чайник, сухари и мёд. Полилась неторопливая беседа. Андрей правдиво и подробно рассказал о первой встрече с командиром, о его первом бое и о том, как становилась полусотня. Потихоньку к ним подтянулись другие пластуны, слушая рассказ.

— А говорят, что он десяток абреков положил, в первый раз. — сказал кто-то из слушателей.

— Нет, двоих зарубил, троих застрелил. Я сам всё видел, под забором лежал и в дыру подглядывал.

— Всё одно как-то не верится. В первом бою и не с пастухами схлестнуться и такое? — Спросил ещё один сомневающийся.

— То-то и оно, казаки сами своим глазам не верили. А они лежат холодненькие, все пять штук. После такого, Пётр Алексеевич, стал уважаемым человеком. Потом, кое-кому, мозги в башке вправил, все всё поняли.

— Да уж, командир, такой. Умеет нужное слово найти. — улыбнулся Пузанов. — Всё бойцы, отбой, завтра с утра по расписанию. Все быстро разобрались по местам, десятники провели поверку и доложились старшине. Через пол часа казарма погрузилась в сон, кроме дежурного по сотне сидящего у входа в казарму и следящего за огнём в печи.

Глава 27

Я получил приглашение на аудиенцию к императору. Как я понял, все предоставленные к награждению получили награды, остался я один.

— Здравия желаю ваше императорское величество.

В кабинете помимо императора находились Александр, Бенкендорф, Дубельт и какой–то чиновник в вицмундире, в чине действительного статского советника. Он удостоил меня равнодушным взглядом.

— Здравствуйте, граф. Догадываетесь с какой целью вас пригласили?

Чиновник не оборачиваясь ко мне усмехнулся.

— Думать, гадать и строить предположения не моя прерогатива, ваше императорское величество. Моё дело выполнять ваши приказы и указания, а также уставы и положения определённые положением о казачьей службы.

Я стоял по стойке смирно выпучивая глаза смотря поверх императора. Александр хмыкнул пряча ухмылку. Чиновник с раздражением посмотрел на меня, не зная как воспринимать мой пассаж.

— Граф, все участники, того дела, получили заслуженные награды. Остались только вы. — император сделал паузу и позвонил в колокольчик. Вошёл адъютант полковник Лоренц с дипломом в руках и после кивка Императора развернул его.

Во имя его императорского величества!

Милостию Божиею, Мы, Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, и прочая, и прочая, и прочая.

Возжелав ознаменовать особое Наше Монаршее благоволение и признательность за доблестное и ревностное служение Нам и Отечеству, вручаем сей знак высочайшей воинской чести —

Золотое оружие, украшенное вензелем Нашим и вящщею надписью: «За храбрость» —

Полковнику граф Иванову–Васильеву, командиру отдельного пластунского батальона, Кавказского казачьего войска.

В ознаменование истинно рыцарской доблести и неустрашимого мужества, явленных им в жарком деле супротив воинствующих орд под предводительством Султана совершивших набег на рубежи наши.

Предводительствуя вверенными ему чинами, он низвергал дерзкого супостата с непоколебимою твердостью духа, самолично вдохновляя подчиненных своим примером беззаветной отваги, чем способствовал одержанию победы и умножил славу Российского воинства.

Сим Златым Оружием, сопричтенным к знакам отличия Святого Великомученика и Победоносца Георгия, Мы Всемилостивейше поощряем и отличаем верного слугу Престола и Отечества. Да послужит сей видимый знак Нашей державной воли и признания заслуг его новым залогом ревностного продолжения стезей чести, долга и воинской славы.

Пребываем Императорскою Милостью Нашей к помянутому полковнику графу Иванову–Васильеву, благосклонны.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою написано:

«НИКОЛАЙ».

Лоренс вручил мне диплом и коробочку, в которой лежал круглый золотой знак Георгиевского креста белой эмали.

— Служу престолу и отечеству!

Чиновник наблюдал за всем действием с кислым лицом, откровенно не скрывая своего неудовольствия.

— Теперь предстоит дело щекотливое, прошу, ваше превосходительство, — император кивнул чиновнику.

— Всемилостивейший государь! — начал чиновник, развернув бумагу. — В канцелярию Вашего Императорского Величества поступил доклад от вице-губернатора Москвы, князя Сумского. Из оного усматривается, что полковник граф Иванов-Васильев дерзнул в неприличной и дерзостной форме вмешаться в действия, вверенные лично господину вице-губернатору, а именно — в мероприятия по захвату особо опасной шайки разбойников, едва не сорвав оные. При сем он нанес личное тяжкое оскорбление высокопоставленному лицу на службе, что есть оскорбление самой власти и установленному порядку. Вследствие чего князь Сумской покорнейше испрашивает высочайшего повеления наказать полковника Иванова-Васильева в пример и назидание прочим, дабы отбить охоту к подобным дерзновениям впредь.

— Что скажете, полковник? — Император пристально смотрел на меня, во взгляде его читался неподдельный интерес.

Видимо, уловив что-то на моем лице, Бенкендорф поспешил вступить:

— Позвольте мне, ваше императорское величество?

— Извольте, Александр Христофорович, — милостиво кивнул государь.

Дубельт, не мешкая, раскрыл свою папку.

— Так точно, всемилостивейший государь! — начал он четко. — Согласно донесению начальника Московского жандармского управления… При проведении операции под начальством вице-губернатора к ликвидации шайки грабителей случились потери: убиты два нижних полицейских чина, ранены один полицейский чин и два жандармских обер-офицера. Злодеи оказали отчаянное и озлобленное сопротивление. Ввиду сего начальник жандармского управления, оценив критичность положения, принужден был обратиться за содействием к находившемуся тогда в Москве полковнику Лукьянову, командовавшему отрядом особого назначения.

Команда особого назначения под личным водительством полковника Иванова-Васильева немедленно прибыла на место. В течение десяти минут злодеи были перебиты: пятеро убито наповал, трое тяжело ранены и захвачены. Примечательно, что полковник, рискуя жизнью, лично вступил в переговоры с главарями, дабы отвлечь их. Вслед за сим отрядом был обнаружен и захвачен склад, а равно и купец, покупавший и сбывавший краденое.

Однако, об этом решительном и успешном участии полковника Иванова-Васильева в рапортах его сиятельства князя Сумского… не упомянуто ни единым словом.

Император медленно перевел взгляд на чиновника. Тот, явно не ожидавший столь грозного отпора, растерялся лишь на миг, но быстро овладел собой.

— Однако, всемилостивейший государь, — запинаясь, начал чиновник, — даже принимая во внимание сии обстоятельства… полковник дерзнул нанести тяжкое оскорбление лицу, по чину и положению стоящему несравненно выше его! Подобным своеволием он поколебал авторитет начальства и нанес урон самому принципу государственной иерархии!

Император усмехнулся:

— То есть, ваше превосходительство, — его голос зазвучал с холодной вежливостью, — невзирая на то, что полковник граф Иванов-Васильев, рискуя жизнью, ликвидировал опаснейшую шайку, пленил главарей и изъял укрывателя краденого — действия, кои господин вице-губернатор с его силами совершить не смог… вы полагаете, что его следует не наградить, но наказать? Сие я должен понимать как вашу истинную мысль?

— Я полагаю, ваше величество, что столь вопиющий случай нарушения субординации необходимо строго наказать публично. — склонился в поклоне чиновник.

— Я подумаю, можете быть свободны, ваше превосходительство. — Сухо проговорил император.

Как только дверь закрылась император посмотрел на меня с недовольным видом.

— Граф, почему вы всегда входите в конфликт с высокопоставленными лицами. Что мне прикажите делать в данном случае. Что делать с рапортом, который донесли на вас, обвиняя в том, что вы подвергли опасности жизнь цесаревича. У вас какая-то способность настраивать людей против себя.

— Вы правы ваше величество, каждый мой приезд в Петербург приносит сплошные неприятности и неудобства вашему величеству. Моё недостойное и крайне вызывающее поведение буквально затмевают всё то, что мною сделано на благо отечества нашего.

Решил я не сдерживаться. Достало уже всё, честно служишь, рвёшь жилы, жизнью рискуешь, а тут какому-то чинуше не понравилось, как я с ним разговариваю. И этот, сидит, придумывает, как меня наказать. Пофиг, идёт он ветром в поле, куда подальше.

— Даже сейчас вы думаете: Неблагодарный наглец, возомнивший из себя чёрт знает что.

Признаюсь, честно, хочу просить у вас отставки, осесть тихо у себя в поместье и не мешать никому жить. Имущественных наград у меня нет, казне ничего не должен, а по сему, ваше императорское величество, выразите мне своё императорское неудовольствие. Отставьте меня от всех должностей и вашей милости, отправьте в ссылку в поместье. — сказал я искренне и устало. — Достало всё. — вырвалось у меня в конце.

Бенкендорф и Дубельт замерли, следя за государем с напряженным вниманием. К удивлению всех, вопреки ожидаемому гневу, император выслушал меня с ледяным спокойствием и лишь спросил:

— Стало быть, Пётр Алексеевич, дом, коим Я намеревался вас пожаловать… вас не прельщает?

— Нисколько, ваше императорское величество, — ответил я твердо. — Сия милость обратилась бы для меня ненужным бременем. Соблаговолите вникнуть: Граф Васильев, оставил супруге и мне свой столичный особняк. Дом, дарованный вами, потребует неусыпного попечения: штат прислуги, дворники, сторожа… А поскольку в Петербурге я бываю наездами, большую часть года он будет пуст. Жить напоказ, по обычаю иных наших вельмож… не в моих правилах.

— Позвольте осведомиться, Пётр Алексеевич, — с легким, но опасным любопытством в голосе спросил государь, — что разумеете вы под «жить напоказ»?

— То самое, всемилостивейший государь, — отчеканил я, — когда иной барин: «С голым задом, а морда в цветах, да в лентах!» «Сиди на хлебе да на воде, а фасон держи!» Я же предпочитаю девиз попроще: «Лучше быть, нежели казаться».

— Убедительно, граф. Верю вам, что всё ранее сказанное не ради бравады и позёрства, а истинно мыслите так. В таком случае, чтобы вы желали получить в награду за мирный договор, случившийся трудами вашими?

— По сути, ваше императорское величество, мне и желать особо не чего, потому, как все необходимое для безбедной жизни у меня есть. Наградами, вашей милостью, отмечен предостаточно. Служу я не ради выгод разных, а для пользы отечеству. Но если помимо морального удовлетворения последует и материальное, то отказываться не буду. — бодро закончил я честно глядя на императора.

Император смотрел на меня недоумевая, а потом его затрясло от смеха.

— Ну, шельма, граф, я то уж подумал, наконец-то встретил бескорыстного человека и тут на тебе. — император хохотал пытаясь ясно высказаться. Все остальные пытались сдержанно смеяться в кулак.

— Что ж, граф, — лицо императора приобрело строгое выражение. — В воздаяние трудов ваших всемилостивейше жалуем вам:

Высочайшую дарственную на дом близ Аничкова дворца;

Тридцать тысяч рублей ассигнациями единовременно;

И десять тысяч рублей, ежегодного содержания — дабы могли вы достойно содержать сие жилище.

Всемилостивейше благодарю вас, полковник, за свершение дела тяжкого на благо Престола и Отечества.

Ныне о представлении вашем касательно охраны… Указания ваши в записке признаю резонными. Посему повелеваю: совместно с генералом Дубельтом учредить и обучить при жандармском корпусе особую команду для ближней стражи высочайших особ. Предоставляю вам полномочия на комплектование, снаряжение и вооружение оной.

— Всемилостивейший государь! — осмелился возразить я. — Но формирование сего подразделения потребует долгого времени! Я… намеревался вскоре отбыть к месту службы на Кавказ.

— Полно, граф! — сухо прервал император. — Вы прежде в кратчайший срок создали отряд особого назначения. Отправьте князя Долгорукова — ваш начальник штаба, временно, справится с батальоном. Александр Христофорович, — кивнул он на Бенкендорфа, — при всем несогласии с вашими методами, признал правоту вашу по существу. Медлить же в деле столь важной государственной нужды — не пристало. Вы неоднократно порицали караульную службу — извольте ныне явить ей образец должного и надежного устройства.

— Слушаюсь, ваше императорское величество… — покорно вздохнул я.

— А, то! Взяли за обыкновение критиковать — так потрудитесь исправить сиё неустройство. Ступайте, полковник. Вы всегда весьма искусно расстраиваете наши планы… Бог вам в помощь.

Я вышел, в который уже раз мысленно коря себя за дурную привычку ввязываться в дела, оборачивающиеся новым ярмом. И что всего хуже — сознаю этот порок, но вновь и вновь повторяю его…

Глава 28

Получив наконец все документы, я отправился осматривать подаренный дом. Он располагался неподалеку от Аничкова дворца — неспешным шагом минут двадцать, не больше. Уверен, цесаревич Александр выбрал его неспроста, с прицелом на будущее. Дом оказался хорошо отремонтирован. Передний фасад скромный, без излишеств, в два этажа.

У парадного меня встретил бравый моряк. Одет он был в чистую, но порядком поношенную форму без знаков различия. Однако выправка, осанка и сам вид выдавали в нем человека из младшего командного состава. Увидев меня, он резко вытянулся.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие!

— Кто таков? — спросил я, разглядывая его. В морских чинах и знаках различия я, признаться, не силен — у них всё иначе, чем у сухопутных офицеров.

— Боцманмат Егоров, ваше высокоблагородие!

— Боцманмат? — удивился я. — Что за звание?

— Старший урядник, по-вашему, — снисходительно усмехнулся морячок.

— Ну что ж, показывай, старший урядник. Хозяин я новый. Увидев мой иконостас, боцман подтянулся.

Дом, казавшийся снаружи не слишком большим, внутри открылся совсем иным. Небольшой холл, кухня и подсобки, а также вход в просторный подвал с маленькими окошками под потолком. Справа располагалась обширная гостиная. Широкая лестница поднималась на второй этаж: две просторные комнаты по краям и три поменьше — между ними. Уборные были на первом этаже и господская — на втором. Дом мне понравился, и даже очень. Не громоздкий, но уютный. Большие окна второго этажа заливали комнаты светом. Ремонт был выполнен качественно и недавно — в воздухе витали запахи свежей краски, олифы и еще чего-то строительного, древесного.

— А ты чего такой хмурый, боцман? — спросил я, глядя на его озабоченное лицо.

— Не боцман я, ваше высокоблагородие, не дослужил, — поправился он тихо. — Хмурый от мысли, что опять в богодельню возвращаться. Грех так говорить, конечно: крыша над головой, кормят… чтоб с голоду не померли. Тоска там непроглядная. Нас, бывает, подряжают на работы — как вот здесь: сторожем, охранником, по мелочи подсобить. Платят мало, но хоть что-то в приварок, не на одной баланде да хлебе сидишь.

— Заметил — хромаешь? — спросил я, указывая взглядом на его ногу.

— Так точно, ваше высокоблагородие. Ранение. Из-за него и списали. В остальном — ничего, вот только бегать не могу.

Бойцы тем временем быстро и беззвучно обследовали все помещения и собрались в холле.

— Дом крепкий, командир, — сухо констатировал Савва.

Я перевел взгляд на Эркена.

— Нужно осмотр завершить, — кивнул он, поняв мой взгляд без слов.

— Боцман, — обратился я к Егорову, — двор имеется?

— А как же, ваше высокоблагородие! Пойдёмте, покажу.

Внутренний двор оказался просторным. Два добротных сарая для хозяйства, конюшня на четыре стойла, каретная да еще какая-то постройка. Задние ворота — крепкие, на запоре. Даже дрова были аккуратно уложены под навесом — порядок.

— Ремонт сделан на совесть, — удовлетворенно отметил я.

— Куда там, ваше высокоблагородие! — махнул рукой боцманмат. — Ещё недели две после тех косоруких строителей порядок наводили. Прокоп у нас плотник знатный, вот нас и наняли — двор в чувство приводить. Они только здание латали.

Вернувшись в дом, я застал Эркена задумчиво обходящим комнаты. Паша отправился проведать Аслана.

— Ладно, боцман, на первый раз хватит, — сказал я.

Моряк замялся, понизив голос:

— Ребятки у вас, господин полковник…

— Что такое? — насторожился я.

— Да вроде всё как положено… Только глянут — мороз по коже. Опаска берет. Чувствуется — зарежут и имени не спросят.

— Брось жути нагонять, — отрезал я, хотя понимал, откуда такие мысли. — Пластуны они.

— То-то и гляжу, — кивнул Егоров. — Ходят тихо, говорят скупо… Так, господин полковник, кому вахту сдавать-то?

— Пока не торопись, — остановил я его. — Продолжай нести службу. Подбери себе в помощь троих надёжных и рукастых. Отвечать за них будешь ты. Позже разберемся. — Я достал деньги. — Держи, двадцать рублей ассигнациями, на пропитание. Помни: пьянства не терплю. Замечу — прощаемся навсегда.

— Слушаюсь, господин полковник! — Егоров вытянулся. — Исполню в точности. Когда ждать вас?

— Днями приеду с супругой. Бойцы, трогаем.

Мы покинули мой новый дом, когда февральский вечер уже сгустился в настоящую темноту.

Новость о подаренном доме Катерина приняла спокойно без восторженных криков и хлопанья в ладошки. Первое о чём она спросила: Петя, а у нас есть деньги на обустройство?

— Да, Катюша, государь пожаловал тридцать тысяч ассигнациями.

Лишь после этого её лицо озарилось улыбкой.

— Никогда бы не подумал, что ты станешь такой рачительной женой, Катенька — с удивлением сказал Дмитрий Борисович. Я сообщил эту новость во время ужина.

— Вы съедите в свой дом и я останусь один, грустно вздохнул граф. — Признаться я уже привык к тому, что дом наполнен живыми людьми.

— Не хочется обременять вас, Дмитрий Борисович. — попытался утешить я старика.

— О чем ты, Петр, с вами у меня пропало чувство одиночество, да и тезка мой уже стал привычен, особенно когда он возмущается. — тепло улыбнулся граф. — Ну, такова жизнь.

Близость дома к Аничкову дворцу была неслучайной.

— Разделяю вашу мысль, Дмитрий Борисович, — кивнул я.

— Ты вернулся без шашки, Пётр? — подметил проницательный граф.

— Отдал ювелиру. Решил поменять на Георгиевский знак.

— Ого! Поздравляю, господин полковник! Такой повод требует достойного возлияния. В кабинете? — предложил граф, собираясь встать из-за стола.

— Полковник, можно мне обратиться? — тихо, с заметным смущением попросил ужинавший с нами Мурат. Мелис и Катя усердно посвящали его во все тонкости светского обхождения.

— Говори, Мурат.

— Я хотел бы… сходить в гости к княгине Оболенской.

Катя удивленно взглянула сначала на Мурата, потом на меня.

— Ну-у… это, конечно, возможно, — растерянно ответил я, застигнутый врасплох такой просьбой. — Но надобно прежде узнать, соизволит ли княгиня принять тебя.

Сама мысль о визите к княгине сжала сердце неприятным комом. Одно лишь воспоминание о ней вызывало жгучий, всепоглощающий стыд. Теперь, оглядываясь на ту роковую ночь, я ясно видел: поддавшись порыву, совершил очень опрометчивый поступок. Или… нет? Все случившееся тогда — безумие, вспышка слепой страсти, полная утрата власти над собой — не укладывалось в трезвые рамки. Малейшее её сопротивление, твердое «нет» — и я бы отступил… Но она безмолвствовала. Её молчание обожгло тогда сильнее любого порицания и теперь оставило в душе раскаленный след.

— Петя! — услышал я голос Кати, словно сквозь толщу воды.

— Прости, Катенька, задумался, — опомнился я. — Дела вспомнил.

— Что-то случилось? — настороженно спросил граф, уловив перемену в моем тоне.

— Да, Дмитрий Борисович. Государь вновь удостоил меня поручением, и весьма серьезным. Придется задержаться в Петербурге до середины лета. Андрею надлежит без промедления отбыть и принять временное командование батальоном.

— Князь, полагаю, справится. Дело того требует? — уточнил граф, пристально глядя на меня.

— Без сомнения, Дмитрий Борисович, — твердо ответил я, чувствуя тяжесть нового груза на плечах. — Без сомнения.

Уже в кабинете, я подробно изложил графу прошедшие события и свои опасения.

— Пётр, твоё стремление вернуться на Кавказ мне понятно, — начал он. — Вынужден согласиться с тобой: активность Порты нарастает день ото дня. Англия и Франция усердно подталкивают султана к открытому конфликту с нами. Провокации на Кавказе неизбежны, я в этом убеждён. — Он повернулся ко мне, взгляд стал жестче. — Этот мирный договор с Хайбулой… крайне опасный прецедент. Он может подтолкнуть и других горских предводителей к подобным соглашениям с врагом, породить цепную реакцию. А присутствие стольких английских и французских советников в делах Абдулах-амина… Лишнее тому подтверждение. — Граф встал и подошёл к окну. — Все попытки нашего посла в Стамбуле хоть как-то умерить пыл противников, разрядить обстановку, наталкиваются на глухую стену. Партия войны там теперь у кормила, и они не скрывают своих намерений. В ответ на мои доклады граф Нессельроде либо отзывается туманными, ни к чему не обязывающими рассуждениями, либо разражается воинственными тирадами. Для нас же открытый конфликт с Портой — чистейшее безумие, чреватое тяжкими последствиями.

— Быть может, имеет смысл доложить напрямую Его Императорскому Величеству? — осторожно предложил я.

— Одно лишь моё появление в коллегии вызывает у Карла Васильевича приступ раздражения, — горько усмехнулся граф. — А уж обращение к Государю через его голову он воспримет не иначе, как личное оскорбление, попытку умалить его значение. По его словам, вся Иностранная коллегия попросту меня ненавидит. — Он тяжело вздохнул, глядя куда-то в пространство. — И, вероятно, это чистая правда.

— А может, Дмитрий Борисович, — позволил я себе настойчивость, — вам стоит плюнуть на всё это и подать в отставку? Сберечь нервы и честь.

— Вот ещё выдумал! — резко фыркнул граф, и в его глазах мелькнул знакомый огонек. — Устроить им такой триумф? Праздник? Нет уж, батенька. Пока дышу — не уступлю им поля без боя. Пусть знают: я не из тех, кто отступает с вежливым поклоном.

— Полно вам, Дмитрий Борисович! — поспешил я умерить его воинственный пыл. — Вы же сами не раз напоминали мне, что государственные дела требуют холодной головы. Видимо, мое дурное влияние… Как говаривал император.

— Неужели так и сказал? — Граф рассмеялся.

— Было дело, — вздохнул я.

— Не кори себя, Пётр. Влияние твое — благо. Возьми хотя бы нас с Катериной. С тех пор как ты вошел в нашу жизнь, она заиграла новыми красками, отбросив прочь серость будней. И это коснулось не только нас. Говорю без лести, сущая правда. Да и государь, без сомнения, ценит тебя весьма высоко. Однако… — Граф слегка помрачнел. — Благосклонность сильных мира сего — клинок о двух лезвиях. Прошу, Пётр, не забывай об этом.

Глава 29

Кабинет помощника Главного прокурора, действительного статского советника Барышева У. С.

Тишину кабинета, нарушаемую лишь шорохом бумаг на массивном столе, прервал почтительный стук. Дверь приоткрылась.

— Ваше превосходительство, генерал-интендант Лукомский просит позволения войти, — доложил секретарь.

— Проси, — раздался сухой голос из-за стола.

В кабинет буквально ворвался Лукомский, не дожидаясь приглашения пройти дальше.

— Ульян Самсонович, как это понимать⁈ — возмущённо воскликнул он, не здороваясь. — Смолина из-под домашнего ареста — прямиком в Петропавловку! — И, не дожидаясь ответа, грузно опустился на стул напротив прокурора.

Лицо Барышева мгновенно залилось густой краской.

— Это я должен вас спросить, Григорий Михайлович! — громко парировал он, но тут же резко понизил голос до опасного шёпота, окинув взглядом стены. — Вы мне божились, что в деле — лишь происки завистников! А в действительности⁈ Дело полковника графа Иванова-Васильева у меня изъяли жандармы! За делом Смолиным — их неусыпный догляд! Мне недвусмысленно дали понять: наказание должно быть максимально суровым, вплоть до каторги! Я не ожидал от вас такого подвоха! Вы понимаете, в какое гибельное положение меня поставили? Последствия для меня могут быть самыми пагубными! Вы понимаете это⁈ — Барышев, почти нависнув над столом, шипел, брызгая слюной. Лукомский растерянно откинулся на спинку стула.

— После такого, — продолжал шипеть Барышев, откидываясь в кресло, но не снижая накала, — никто бы и слова с вами не стал говорить! Но я… помня данное вам обещание, пытаюсь хоть как-то смягчить последствия этого бардака! А вы… вы смеете обвинять меня в бездействии⁈

— Виноват, Ульян Самсонович! — покаянно воскликнул Лукомский, вскакивая. — Я не ведал, что в дело ввязалось жандармское управление!

— Не просто управление! — Барышев силой придавил ладонями крышку стола. — Лично шеф жандармов, генерал-адъютант граф Бенкендорф! Надеюсь, мне не надо объяснять, чего стоит его… внимание? Потому не ждите обещаний. Сделаю лишь то, что в моих очень ограниченных силах. — Барышев тяжело вздохнул и с нескрываемым сожалением посмотрел на Лукомского. Тот сидел бледный как полотно.

— Григорий Михайлович, — голос Барышева внезапно стал низким и усталым, почти беззвучным. — Послушайте старого чернильного червя. Подумайте о себе. Срочно. Верьте опыту: проверкой и аудитом Кавказского корпуса это не кончится.

— Вы… вы думаете, Ульян Самсонович? — прошептал Лукомский, судорожно сглатывая.

— Я в этом уверен, — отчеканил Барышев, отводя взгляд к окну. Разговор был окончен.

Обескураженный Лукомский вышел из кабинета. Барышев устало смотрел на бумаги не видящим взглядом. Он только что смог решить проблему взятой ранее и истраченной благодарности Смолина. Не маленькой надо заметить. Слабая улыбка тронула его губы.

Я застал Куликова за столом, буквально утопавшим в бумагах по делу Смолина. Он работал, не разгибаясь.

— Здравствуйте, Жан Иванович.

— А, Пётр Алексеевич! — Куликов поднял усталое лицо, и на мгновение в глазах мелькнула искренняя радость. — Рад вас видеть!

Он отложил перо, жестом приглашая сесть.

— К моему великому сожалению, — начал он, и радость сменилась унынием, — порадовать вас нечем. Смолин… сломлен, перепуган до смерти, но упорно всё отрицает, валя всю вину на Акунина. Прекрасно понимает: признание — и пощады не жди.

— Уверен, он и вправду не знал, кто стоял за Акуниным, — заметил я. — Да и не интересовался особо. Ему хватало денежного потока в карман.

— Склонен согласиться, Пётр Алексеевич, — вздохнул Куликов, потирая переносицу. — Попробовал вашу уловку — обещание смягчить приговор в обмен на признание. Не вышло. Всё упирается в Акунина. Смолин стоит как скала. Кстати, — добавил он, — просит аудиенции у государя. Видимо, надеется оправдаться лично.

Я рассеянно кивнул, слушая Жана Ивановича, но мысли крутились вокруг того, как вычислить этого невидимого врага. Умного, опасного. Пока он обыграл нас всех вчистую. Оставалось лишь принять этот горький факт.

— Поздравляю с Анной третьей степени, — перевел я разговор, заметив новый орден на его мундире.

— Благодарю, Пётр Алексеевич! — Куликов слегка смутился. — А вас чем удостоил государь?

Я молча указал на шашку с золотым знаком Святого Георгия на эфесе.

— Весьма почетная награда для офицера, — произнес Куликов, разглядывая её с искренним уважением, но затем его лицо снова омрачилось. — Хотя… на мой взгляд, недостаточная для того, что вы смогли совершить. Простите мою бестактность, — он явно смутился еще больше.

— Помимо этого, — успокоил я его, — пожаловали дом и средства на обустройство. Приглашаю на новоселье.

— Ну, это совсем иное дело! — лицо Куликова прояснилось, он улыбнулся с облегчением. — С большим удовольствием. Только, надеюсь, без высокопоставленных особ? А то я, знаете ли, теряюсь в их обществе… Не привык запросто общаться с представителями императорской фамилии. Всегда дивился вашей способности быть своим в любом кругу. Как у вас это выходит, Пётр Алексеевич? — спросил Куликов с искренним любопытством и капелькой зависти. — Поделитесь секретом?

— Да никакого секрета нет, Жан Иванович, — отозвался я. — Просто живу по одному правилу: я — такой, какой есть. Другим не стану. Гнуться под каждого — себя сломать недолго.

— Логично! — Куликов рассмеялся, но в смехе слышалась горечь. — Убедили. Вот только следовать вашему примеру… духу не хватит. Оттого вы — воин, а я… — он махнул рукой в сторону заваленного бумагами стола, — … бумажная крыса. Мышь архивная. — Закончил он с горькой усмешкой.

— Полноте, Жан Иванович! — остановил я его резко, но тепло. — Не смейте так о себе! Вы — человек мысли. Ваш труд — не саблей махать, а головой работать. И он не менее важен, а порой и куда значимее грубой силы. Увы, таких как вы, истинных мастеров своего дела, — всегда катастрофически мало.

— Ну… спасибо, Пётр Алексеевич, — Куликов встряхнулся, словно сбрасывая тяжесть, и в его глазах засветилось что-то теплое. — Будто глоток свежего воздуха… Помогли поверить, что дело моё не пыль одна. За это я вас и уважаю. Искренне.

— Вот оно, главное! — подхватил я. — Я вас уважаю. Вы меня уважаете. Оба мы — люди уважаемые!

Куликов на мгновение замер, проследив ход мысли, а потом громко, искренне и от души рассмеялся.

Перед визитом к бабушке Михаила, грозной Елизавете Алексеевне Арсеньевой, я имел долгий разговор с Мелис. Полученные от государя за ту злополучную дуэль с англичанами тысячу фунтов стерлингов и пять тысяч рублей я решил обратить ей на благо: семь тысяч серебром и пять ассигнациями определил как приданое для Лейлы. Первый ответ был категоричным отказом. Но, выслушав мои доводы, Мелис задумалась… и в конце концов согласилась. Самый весомый аргумент оказался прост: некогда хаджи Али занял у меня десять тысяч рублей. Долг он исправно, хоть и неспешно, возвращал — к сему дню уже четыре тысячи. Так что помощь эта — не милостыня, а лишь беспроцентный, дружеский заём, который когда-нибудь вернется.

Подкреплённая теперь солидным приданым за дочь, Мелис отправилась к Михаилу в загородное поместье. Я отлично помнил о бабушке Миши, Елизавете Алексеевне — женщине волевой, с характером крепким и стойким. Способную ради внука порвать любого, не сомневаясь ни секунды в своей правоте. Потому предупредил Мелис, и, помимо верного Анвара, отрядил с ней для солидности степенного Аслана. Лейла, принявшая православие и ставшая Лидией Хайбулаевной Омаровой, была готова к свадьбе.

Судя по тому, что обратно вернулся лишь Аслан — всё сладилось.

— Приняли хорошо, — коротко доложил Аслан. — Совсем не старый женщина встретил, смотрел строго, сказала ехай один. Госпожа Мелис у нас в гостях останется. Потом уж вместе приедет.

К моему немалому удовольствию, провалилась и затея Мурата с княжной Оболенской. Слуга, отправленный с визитом, вернулся с сухим ответом: Ея сиятельство княгиня Оболенская принять не может, ибо изволила отбыть в загородное имение. Какое именно — я даже не запомнил. Мурат искренне загрустил, словно у него отняли игрушку. Успокоить его удалось лишь обещанием устроить встречу непременно — по возвращении княгини.

— А возвратится она обязательно, — добавил я твердо. — Княгиня подождёт. Тебе сейчас надлежит думать об учёбе, тем паче — опекать тебя будет сам государь! Учиться придётся так, чтобы быть первым, Мурат. Никак нельзя опозорить честь рода Омаровых, ни единым промахом.

Слова, кажется, запали в душу Мурата. Он проникся и с того дня усердно склонялся над уроками Катерины, впитывая всё, что надлежит знать юноше его лет из благородного семейства.

Обсудил с Андреем его скорую отправку на Кавказ для временного командования батальоном. Подчеркнул необходимость подготовки батальона к весенне-летнему обострению — активизации горцев, в чем я, разумеется, не сомневался. Особо наказал забрать оружейников в любом случае, сообщив им, что это мой личный приказ. Распорядился также выдать деньги на закупку необходимого, если потребуется. Весь вечер мы посвятили обсуждению всех подробностей и мелочей, которые надлежало уладить Андрею перед отъездом.

Перед расставанием Андрей передал мне приглашение на свадьбу Михаила и Лидии в их загородном имении. При этом он заметил, что Елизавета Алексеевна наказала непременно быть, иначе будет крайне обижена. Обида её, как за любимого Мишеньку, так и за не менее любимую Лидию, грозит стать пожизненной. Шутить с этим действительно не стоило.

Свободное время я посвящал разработке планов по созданию и подготовке подразделения личной охраны для первых лиц государства.

Надо отдать должное Императору: восстание декабристов в 1825 году потрясло его до глубины души, превратив в непримиримого противника всего, что связано с революцией и революционерами. Появление Третьего отделения и жандармского корпуса, наделенных столь широкими полномочиями, стало прямым ответом на эти события. Жесткая цензура и всеобъемлющий контроль над обществом были налажены. Однако сама концепция контрразведки и связанная с ней деятельность оставались аморфными и неясными. Вернее, их практически не существовало. Хотя некие зачатки были у военных, и они тоже были весьма далеки от совершенства. Вот и приходилось сидеть и вспоминать всё, что связанно с охраной, ожидая вызова от полковника Лукьянова, который занимался первичным отбором кандидатов. Далее должен подключиться я. Пришлось настоять на возможности приёма в отряд не только потомственных дворян, как предлагал Бенкендорф. Напомнил ему, кто стоял у истоков восстания декабристов и что потомственное дворянство не является гарантией преданности и лояльности. Генерал после некоторого размышления согласился с моими доводами.

Мои записки и мысли по поводу контрразведывательной деятельности явно заинтересовали генерала Леднёва. Он попросил меня изложить своё мнение безо всяких ограничений. «Только без фантастических прожектов», — оговорился он. Мы долго обсуждали подрывную деятельность неизвестного нам одиночки, который сумел нанести столько урона Кавказскому корпусу.

— А сколько таких… в рядах армии в целом? — задал я генералу неудобный вопрос.

— Вынужден признать вашу правоту, — задумчиво произнёс Леднёв. — Не зря Шувалов в своё время настаивал присмотреться к вам. Но, к моему глубокому сожалению, обстоятельства сложились так, что сейчас, даже если бы Главный суд привлёк вас к ответственности по самому подложному обвинению, я не смог бы отстоять вашу правоту. Наши возможности несравнимы с правами и полномочиями жандармского корпуса. Признаюсь, мы отслеживали вашу деятельность с самого начала, и я впечатлён вашими достижениями. С полной ответственностью заявляю: я бы поручил вам организацию контрразведывательной службы в составе Генерального штаба. — Леднёв вздохнул, и в его словах чувствовалась искренняя горечь.

— Ваше превосходительство, — отозвался я, — все эти «если бы» да «возможно бы»… Пустые сожаления. Что мешает нам решать подобные проблемы сообща, в тесном сотрудничестве? Ничто, кроме межведомственной неприязни. Хотя на словах мы служим одному делу. Или я не прав? К чему разжигать отвращение к жандармским чинам среди армейских офицеров? Согласен, не все в жандармском корпусе достойно несут своё звание. Но разве среди армейского офицерства мало таких же разгильдяев? Молчите. Вот в чём вся загвоздка! — резко оборвал я. — Все, всё понимают, но никто ничего не делает. Полноте, ваше превосходительство, дальше — пустые рассуждения. Вы послали депешу в ваши подразделения?

— Да, — кивнул Леднёв. — По получении её они немедленно начнут проверку по вашим ориентирам. Полковник Желтов — офицер опытный и толковый. Надеюсь, в ближайшее время получим от него сведения, кои нас интересуют.

— Благодарю, ваше превосходительство, за внимание, — сказал я, готовясь откланяться.

— Надеюсь, Пётр Алексеевич, наша совместная работа вас не затруднит? — спросил генерал, и в его голосе прозвучала искренняя надежда.

— Нисколько, — отвечаю я. — Всегда рад помочь. Честь имею.

Глава 30

Пришло официальное приглашение на свадьбу Михаила и Лидии. Бабушка, Елизавета Алексеевна, не поскупилась, но круг гостей был строго очерчен: лишь самые близкие друзья и родня. Родни, впрочем, набралось изрядно. Я со всем семейством, Андрей со своим кланом, граф Васильев и Иван Федорович Тютчев, служивший у графа. Тютчев горел желанием познакомиться с молодым дарованием — Михаилом Лермонтовым, чьим творчеством искренне восхищался. Визит его Елизавета Алексеевна приняла с явным благоволением. Ей несказанно польстило присутствие столь важных особ со стороны невесты: князей Долгоруких, графа Васильева. Поразили старую даму и мы с Катериной и Адой: полковник, Георгиевский кавалер… Но истинный ужас, смешанный с изумлением, вызвала, пожалуй, моя свита — молчаливые ухорезы со взглядами хищных волков.

— Мишенька, а что, у вас там все такие… казаки? — прошептала бабушка, опасливо косясь на моих бойцов.

— Ну что ты, бабушка, это ещё агницы, — съязвил Михаил, шутка его вышла плоской.

Миша и Лейла составляли ослепительно красивую пару. Миша, возмужавший и окрепший, в парадной черной черкеске с серебряными эполетами, орденом Станислава и наградной шашкой, выглядел истинно мужественно. Лейла, юная и прекрасная, в белом платье с кавказскими мотивами, доминировавшими в ее наряде. Все счастливые невесты прекрасны, но Лейла сияла особенно. Катерина любовалась ими с грустной улыбкой. Затем началось свадебное застолье — чинное и на удивление скучное. Небольшой оркестр наигрывал что-то спокойное, камерное, словно для лучшего пищеварения. Танцы не задались. Желающих нашлось всего пять пар. Они кое-как прошлись мазуркой, попытались еще что-то — и выдохлись. Лейла не умела, Мара не горела желанием, Катерина тоже. К середине торжества веселье окончательно угасло. Миша, весь вечер не сводивший восхищенного взгляда с Лейлы, вдруг встал и громко объявил:

— Командир! Хочу наш хоровод станцевать. Поможете?

Сказано — сделано. Паша метнулся за барабаном. На пустовавший тацпол вышли все наши. Даже Аслан встал, замкнув треугольник. Мы выстроились лицом к заинтригованным гостям. В зале повисла напряженная тишина, все замерли в ожидании. Кивнул Паше — и грянула первая, неторопливая барабанная дробь. Первый круг — размеренный. Темп нарастал. Быстрее. Еще быстрее! Движения — четкие, резкие, как удары шашки. В такт вырывались короткие, хлесткие возгласы: «Ха! Ха! Ха!» Последний вихревой круг, стремительная связка, синхронный прыжок — в воздухе сверкнули выхваченные кинжалы! Громовое «Урррр-ааа!» — и все мы, как один, падаем на колено, замерли в финальной позе.

Тишина… Долгая, гулкая. И вдруг зал взорвался: гром аплодисментов, крики восторга, невнятные возгласы. Всё, как всегда. Хотя некоторые уже видели наш Пластунский хоровод, но он, каждый раз, вызывал бурю эмоций.

К нам пробился взволнованный Тютчев.

— Господа! Невероятно! — захлебывался он. — Восхищению нет предела!

Этим моментом ловко воспользовался Миша. Стоим мы кучкой — он и заводит:

Расцветали яблони и груши…

Поплыли туманы над рекой…

Что делать? Подхватили. Автоматом разбились на голоса — бас, тенор, баритон. Запели. И — о чудо! — скрипка из оркестра робко влилась в наш строй. К третьему куплету музыканты уже вовсю подыгрывали! Зал ревел: «Браво! Бис!». Спели на бис. Многие в зале подпевали.

Едва шум улегся, Миша громко сообщил:

— Тишина, господа! Исполняем «Коня»!

Савва взял первый такт. Андрей и Миша подхватили. Ну а там и все мы. Отзвучали последние слова. И наступила та гулкая, полная тишина, где ещё слышно эхо песни. Все замерли, боясь нарушить мгновение. Чей-то срывающийся голос:

— Ещё! Спойте ещё!

Спели казачью. «Дороги» — нет, не по случаю, да и грустная она.

Гости разошлись группами, по интересам. Молодые ушли. Мы с домочадцами, как и многие другие двинулись к выходу. Лишь Мелис осталась — Елизавета Алексеевна упросила её погостить. Смотрелись они, словно давние подруги.

Узнал, что бабушка Миши из рода Столыпиных. Получается реформатор Столыпин из их рода, наверное не родился ещё, а может совсем младенец. Я, скорее всего, не доживу до революции. Слава богу, не хочу видеть весь этот бардак. Хотя в этой жизни многое не так, как в моей истории.

* * *

Карета графа Васильева неторопливо, в составе колонны, двигалась к городу. Грустные мысли о прожитой жизни, воспоминания, всплывающие в сознании, поглотили его полностью.

— Но это нельзя оставлять не придав обнародованию подобные вещи! — неожиданно громко воскликнул Тютчев ехавший с графом.

— Вы о чём, Иван Фёдорович? — вздрогнул граф.

— Как о чём? Конечно же о вашем зяте, Петре Алексеевиче. Когда я спросил кто автор песен, он ответил, что они народные. Но Михаил Юрьевич сказал, что автор, ваш зять и он очень не любит когда говорят о его авторстве. Я считаю просто не приемлемым скрывать подобные шедевры. Да, именно шедевры. Необходимо опубликовать их, создать партитуры. Вне всяких сомнений они будут пользоваться популярностью. Эти песни просто потрясают своей простотой и душевностью. И не спорьте со мной, уж я то понимаю их красоту и близость к простому человеку. — возмущённо закончил Тютчев.

— Даже не собирался спорить, Иван Фёдорович, потому как полностью с вами согласен.

— Так подскажите ему, я даже согласен лично заняться этим делом. — захваченный своей идеей. — Остаётся только удивляться тому, как щедро природа наградила талантами Петра Алексеевича. — Вдохнул он. — Говорят, что цесаревич и его брат Павел очень дружны с ним?

— Насколько дружны не мне судить, бывали у нас в гостях. — усмехнулся граф.

— Знаете, Дмитрий Борисович, — Тютчев переключился на профессиональную тему, — я тщательно изучил мирный договор, привезённый вашим зятем. Документ составлен в целом правильно, если не считать нескольких неточностей и расплывчатых формулировок. Однако главное в ином: он способен стать толчком к серьёзным переменам на всём Кавказе. Если примеру Хайбулы последуют другие горские сообщества и действенность договора подтвердится, это откроет путь к укреплению нашего влияния в регионе. Учитывая активность Порты, подобный успех стал бы для нас существенным козырем.

— Мысли ваши, Иван Фёдорович, здравы и логичны, — кивнул граф, — но препятствий к исполнению наших замыслов — множество. Вопрос привлечения горцев под нашу сферу влияния я не раз обсуждал с Петром Алексеевичем. И каждый раз его доводы буквально разбивали вдребезги мою позицию. — Граф поморщился, вспоминая споры. Самое неприятное было в том, что Пётр неизменно оказывался прав: простого решения Кавказского вопроса не существовало. Единственный путь виделся в долгой, кропотливой работе гражданской администрации и военных структур, шаг за шагом.

— Горцы — не забитые крестьяне, — продолжил он с нажимом. — Грубость и чиновничий произвол по отношению к ним не пройдут. Вот именно это во многом и питает их недовольство, подталкивает к мятежам. Политика Ермолова — топор да огонь, жестокое силовое подавление — как раз и вызвала ту самую волну восстаний, что не затихает до сих пор. Многие предложения Петра Алексеевича разумны и глубоко продуманны. Но, как он сам выразился, осуществить их — «не с нынешним чиновничьим аппаратом и военной администрацией». Я, на досуге, свел воедино все его мысли и убедился: часть предложений можно и нужно внедрять уже сейчас. Но для этого нужен человек, подобный ему: решительный, настойчивый, не боящийся идти наперекор всей этой административной братии. Он нужен там, Иван Федорович, нужен отчаянно.

— Так в чём же дело? — живо отозвался Тютчев. — Пусть едет и воплощает задуманное!

— Вот именно те самые обстоятельства, о которых я говорил, — вздохнул граф. — Непредвиденные и совершенно непредсказуемые. Государь поручил ему какое-то важное и, видимо, срочное дело. Пётр вынужден задержаться в Петербурге. Самое главное, у него нет полномочий проводить свои замыслы в жизнь, а это как минимум полномочия главы военной администрации хотя бы оборонительной линии.

— Да уж, с этим не поспоришь. — задумчиво сказал Тютчев. — Дмитрий Борисович, если я правильно понимаю, договор, который мы проработали, будет представлен вами государю? Почему не озвучить ваше мнение по поводу предложений Петра Алексеевича, напрямую, государю?

— И вызвать гнев Нессельроде, — усмехнулся граф. — Впрочем, другого выхода не вижу, к тому же я не сильно держусь за своё место и даже не расстроюсь если меня уволят. Что ж, попробуем пойти этим путём.

За завтраком Михаил, счастливый и с аппетитом уплетавший яичницу, не сводил восхищенного взгляда с Лейлы.

— Михаил, пожалуйста, перестань смущать свою жену, — строго возразила бабушка, Елизавета Алексеевна.

— Оставьте, Елизавета Алексеевна, — деликатно парировала Мелис. — Лейлу куда больше смущает не сам взгляд Михаила, а то, что она сидит за одним столом с мужчиной. У нас не принято, чтобы женщины трапезничали вместе с мужчинами.

— Как же так, Мелис? Ты ведь русская? — искренне удивилась Елизавета Алексеевна.

— У меня, Елизавета Алексеевна, от русской ничего не осталось — вся вышла за тридцать лет, — спокойно ответила Мелис. — Я жена Хайбулы Омарова. Люблю мужа и потому приняла ислам. Теперь я мусульманка.

Елизавета Алексеевна, узнав от Мелис историю её жизни — пусть и вкратце, — прониклась к женщине искренним сочувствием и пониманием.

— Лидия, ты теперь жена Мишеньки и православная, потому отбрось смущение, — сказала она, обращаясь к невестке, а затем повернулась к Мелис. — И да, Мелис, мне нужно поговорить с вами серьёзно. Мишенька собрался увезти Лиду на Кавказ. Купить дом в какой-то Пластуновке и жить там с семьёй. Умоляю вас, скажите ему, как это безрассудно и опасно! — Её взгляд, полный тревоги, вопросительно устремился на Мелис.

Та за время общения уже успела оценить, какая волевая женщина перед ней.

— Михаил, Елизавета Алексеевна совершенно права, — твёрдо начала Мелис. — Сейчас не время брать Лейлу с собой. Ты же знаешь, Хайбула заключил мирный договор, и многие не просто осуждают его за это, они ненавидят лютой ненавистью. Их гнев может обрушиться на Лейлу — через неё захотят причинить боль мне и моему мужу. Именно поэтому Хайбула принял решение отправить нас под защиту к полковнику.

— Да, простите, Мелис, я не подумал об этом, — сдавленно проговорил Михаил. — Просто мысль о разлуке с Лейлой… она повергает меня в уныние.

— Понимаю, Миша, но обстоятельства сильнее твоих желаний, — мягко, но неумолимо ответила Мелис.

— Командир предупредил о скором возвращении… меня и есаула, — совсем упавшим голосом добавил Михаил.

— Мишенька, не волнуйся так, — поспешила успокоить его бабушка. — До твоего следующего отпуска я найму Лидии лучших учителей. Она подучит всё, что ей необходимо знать. Мурат же остаётся в кадетском корпусе, каникулы ему где-то надо проводить? Пусть гостит у нас. И, Мелис, если пожелаете, оставайтесь тоже — буду несказанно рада.

— Благодарю вас от души, Елизавета Алексеевна, но вынуждена отказаться, — вежливо, но решительно ответила Мелис. — Я буду у Петра Алексеевича. Нужно подготовить Мурата к корпусу и быть готовой самой отбыть с ним на Кавказ.'

— Помилуйте, Мелис! — воскликнула Елизавета Алексеевна. — Вам то зачем ехать туда и подвергать себя опасности?

— Я должна быть рядом с мужем, — коротко и безапелляционно отрезала Мелис, не оставляя места для дальнейших расспросов.

Глава 31

Кабинет шефа Жандармского корпуса, генерал-адъютанта, графа Александра Христофоровича Бенкендорфа.

За массивным дубовым столом, заваленным бумагами, Бенкендорф слушал обширный доклад своего начальника штаба, Леонтия Васильевича Дубельта. Тонкое гусиное перо в руке графа то и дело скользило по страницам кожаной тетради, оставляя лаконичные, но ёмкие пометки.

— Итак, Леонтий Васильевич, — Бенкендорф отложил перо, его проницательный взгляд устремился на подчиненного, — что у нас с общественным мнением касательно… этого дуэльного инцидента графа с англичанами?

— Картина, Александр Христофорович, складывается в целом предсказуемая, — Дубельт слегка наклонил голову, — хотя и не без нюансов. Отечественная публика, как и ожидалось, единодушно на стороне Государя. Впрочем, — он сделал едва заметную паузу, — излишняя, по мнению некоторых, жестокость развязки и обилие пролитой крови… несколько омрачили общее впечатление. Притупили восторг.

— Им не угодишь! — Бенкендорф фыркнул с явным раздражением, резко отодвинув тетрадь. — Вечно всё не так, вечно найдется к чему придраться.

— Что до Европы, — продолжил Дубельт, — то настроения там скорее склоняются в нашу пользу. Прямо это, разумеется, не декларируется, но основной лейтмотив зарубежных публикаций сводится к тому, что англичане проявили непозволительное высокомерие — не только по отношению к нам, но и к прочим. Сама же Англия, — голос Дубельта стал чуть суше, — пребывает, как и следовало ожидать, в состоянии крайнего возмущения. Государя обвиняют в том, что он натравил на их подданных, цитирую, «дикого козака Ивана» — своего личного «цепного пса», кровожадного и жестокого варвара.

Бенкендорф резко поднял голову, брови его поползли вверх:

— Неужели осмелились напечатать такие слова? Дословно?

— Так точно, Александр Христофорович, — подтвердил Дубельт с тенью сожаления в голосе. — Осмелились. И, по последним сведениям, к нам уже спешит новый посол Её Величества. Не сомневаюсь, в его багаже помимо личных вещей окажется целая кипа бумаг — с нотами протеста, требованиями и прочими дипломатическими претензиями.

— Надеюсь лишь, что у Государя хватит выдержки и мудрости снести подобное высокомерие, — произнес Бенкендорф, сжав губы. — Что с депешей, которую я приказал отправить полковнику Баровичу?

— Исполнено в точности, Александр Христофорович, — четко доложил Дубельт. — В депеше изложены подробные разъяснения и инструкции по всем пунктам. Отдано недвусмысленное приказание: оказывать полковнику Желтову, помощнику начальника штаба Кавказского корпуса, всеобъемлющее содействие. А также — принять безотлагательные и окончательные меры для полного закрытия дела графа Иванова-Васильева по всем судебным и административным инстанциям. Наложен строжайший запрет на любое упоминание о нём, ни при каких обстоятельствах. Под страхом самой суровой ответственности.

Бенкендорф задумался, его взгляд ушел куда-то в пространство за окном.

— Александр Христофорович, осмелюсь напомнить, — осторожно вклинился Дубельт. — Полковник Лукьянов доложил о полном сборе кандидатов в состав спецотряда для охраны первых лиц. Двадцать пять человек, отобраны лучшие. Собраны на базе отряда ССО. Как вы и приказывали, без вашего личного ведома и санкции к их подготовке и обучению не приступали.

— Государь… — Бенкендорф тяжело вздохнул, проводя рукой по лбу, — Государь относится к этой затее с изрядной долей сомнения, Леонтий Васильевич. Уверяет, что нынешней охраны вполне достаточно. Не видит нужды в нововведениях.

— Позволю себе предположить, Александр Христофорович, — Дубельт слегка наклонил голову, — что в данном случае было бы полезно запросить мнение полковника графа Иванова-Васильева. Его взгляд всегда… нестандартен. Пусть порой излишне жесткий и прямолинейный, но, как правило, впоследствии доказывает свою правоту и целесообразность.

— Согласен, — кивнул Бенкендорф, возвращаясь из раздумий. — Так и поступим. Назначьте встречу на завтра. Ваше присутствие и полковника Лукьянова — обязательно.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. — Дубельт поклонился и вышел из кабинета.

Буквально следом в кабинет вошёл адъютант.

— Ваше высокопревосходительство, действительный статский советник Хвостов.

Вслед за адъютантом в дверях появился и сам чиновник.

— Здравствуйте, ваше высокопревосходительство. Вы изволили меня требовать? — с напускным величием, но уже с ноткой тревоги произнёс он.

— Господин действительный статский советник, — холодно начал Бенкендорф, — на днях вы представили государю рапорт касательно блестящей операции вице-губернатора, князя Сумского, и о необходимости непременного наказания полковника графа Иванова-Васильева, дерзнувшего оскорбить его сиятельство при исполнении.

— Так точно, ваше высокопревосходительство, вы же присутствовали при докладе, — не понял вопроса Хвостов.

— Какие меры были вами предприняты после того, как вскрылось, что сведения в рапорте князя не соответствуют действительности?

— То есть… как не соответствуют? — растерялся чиновник.

— Вы полагаете иначе? — Тяжёлый, испепеляющий взгляд Бенкендорфа упёрся в Хвостова. Тот съёжился, мгновенно растеряв весь свой напускной пафос.

— Да… но… это… — потерянно пробормотал он.

— Господин Хвостов, — голос Бенкендорфа зазвучал сухо, без эмоций. — Я вынужден выразить вам крайнее неудовольствие Его Императорского Величества. Государь, разобравшись в сути дела, крайне расстроен тем, что его канцелярия позволяет себе докладывать непроверенные сведения. Более того, он усматривает в этом вопиющую некомпетентность. Мне поручено тщательно разобраться с этим делом и наказать виновных.

Вам надлежит немедленно представить его сиятельству князю Сумскому указание о его неполном служебном соответствии с обязательным занесением в формуляр. И вам, советую, впредь относиться к своим обязанностям с большей ответственностью. Доложите мне лично после исполнения. Надеюсь, напоминать о последствиях небрежности не требуется.

— Непременно, ваше высокопревосходительство! Разрешите быть свободным? — почти выдохнул Хвостов.

Бенкендорф лишь коротко и холодно кивнул в ответ.

* * *

Полковник Барович приехал в военно-судебное установление и попросился на приём к Велибину. Пришлось ждать минут двадцать прежде чем его приняли.

— Полковник, у меня много работы. Я вас слушаю. — бросил глухо Велибин не прекращая писать.

— Ваше превосходительство, мне поручено передать вам крайнее неудовольствие его императорского величества с делом связанным с полковником графом Ивановым-Васильевым.

Велибин растерянно оторвался от бумаг и уставился на Баровича. — То есть как неудовольствие?

— Начертано собственной рукой государя на докладе его превосходительства генерал-адъютанта Бенкендорфа, моего начальника. Вам приказано изъять все оставшиеся документы по данному делу и сдать мне, в дальнейшем не упоминать о нём.

Лицо Велибина стало красным. — Получается, что существуют лица не подвластные законам империи, я правильно вас понял, полковник.

— Нет, не правильно, все подданные его величества находятся под юрисдикцией законов империи. В данном деле, в Главном военном суде, не нашли признаков преступления. Все обвинения, выдвинутые против графа, оказались не состоятельными, а некоторые подложными. Граф выполнял секретную миссию по поручению Императора, все его действия и поступки были связанны с ней.

— Но я не был поставлен в известность⁈ — Возмутился Велибин.

— А разве вы входите в круг лиц допущенных к секретным делам империи. И напомню, вам, на допросе граф был вынужден напрямую сказать, что он выполняет задание государственной важности. Несмотря на это вы вынудили его предъявить свой жетон, раскрывая его участие в секретной миссии. Возникает вопрос, почему такое пристрастное отношение к графу и снисходительное отношение к Анукину и Смолину. Их доказанные преступления нанесли Империи куда больше вреда.

— Да, но…– совсем смутился Велибин.

— Павел Яковлевич, вы умный человек, неужели вы не могли усмотреть в том связь. Граф участвовал в оказании военной помощи Хайбуле, для которого скупал оружие и передал ему. В последствии Хайбула подписал мирный договор. Мало того, что вы огульно обвинили графа в государственной измене, вы унизили его арестом и содержанием в тюрьме, как уголовника. Вы что не знали, что он титулованная особа, георгиевский кавалер, кавалер ордена Святого Владимира, спаситель цесаревича. Как же так, Павел Яковлевич? Граф оскорблён до крайней степени.

— Но.но.почему он не предъявил свой жетон сразу?

— То мне не ведомо, ваше превосходительство. Единственное, что я знаю, он ждёт вас в Петербурге, чтобы вызвать на дуэль.

Этого в инструкции не было, но Барович решил окончательно припугнуть Велибина на свой страх и риск.

— Какая дуэль, согласно высочайшему указу дуэли запрещены в Российской империи, — буквально выкрикнул Велибин.

— Как, Павел Яковлевич, вы разве не читали? В газетах прекрасно описана дуэль графа, которого вызвали два англичанина. В виде исключения Государь дал разрешение и граф быстро разделался с ними. Не буду описывать подробности, уж больно кровавые. Скажу только, что одному он перерезал глотку, другому отрубил руку. Кто ему помешает обратиться к его Величеству дать ещё одно разрешение. Согласитесь оскорбление нанесённое вами ему действительно, просто чудовищны.

Велибин рухнул в кресло, словно подкошенный. Лицо его было мертвенно-бледным, взгляд — пустым и потерянным, устремленным в одну точку на столе с бумагами.

— Ваше превосходительство, вы меня, кажется, не дослушали до конца, — произнес Барович с едва уловимой, но отчетливой ноткой иронии в голосе.

— Ну… что… что еще… — вырвался у Велибина глухой, почти стонущий звук. Он с трудом поднял на Баровича мутные глаза.

— Спешу вас успокоить, ваше превосходительство, — Барович сделал небольшую, но значимую паузу, наслаждаясь эффектом. — Государь Император, узнав о… намерениях графа Иванова-Васильева касательно вас, изволил в категорической форме воспретить ему даже помышлять о подобном поступке.

— П-правда⁈ — Велибин резко выпрямился в кресле, в его глазах мелькнул слабый, жадный огонек надежды. — Это… это правда, полковник?

— Так точно, ваше превосходительство, — кивнул Барович, сохраняя безупречную выправку. — Однако… — Он намеренно замедлил речь, — … на будущее, настоятельно рекомендую вам весьма осторожное обращение с графом Ивановым-Васильевым. — Барович понизил голос до доверительного шепота: — С тех самых пор, как граф спас жизнь цесаревичу, их связывает весьма… тесная дружба. — Он выдержал многозначительную паузу, давая словам проникнуть в сознание судьи. — Теперь, ваше превосходительство, могу ли я получить все, без остатка, документы по этому, слава Богу, закрытому делу?

— Д-да… конечно, — пробормотал Велибин, внезапно ощутив всю глубину усталости и потрясения. Он беспомощно махнул рукой в сторону двери. — Я… я распоряжусь сию минуту.

* * *

Утром ко мне пожаловал полковник Лукьянов, бодрый, словно заряженный пружиной.

— Доброго утра, Пётр Алексеевич! — отрапортовал он, сверкая безупречной улыбкой.

— Может ли быть добрым утро, — проворчал я, — если его началом служит визит полковника жандармов? Вестник, как правило, недобрый.

— Ну, полноте хмуриться! — Лукьянов махнул рукой, его веселье казалось непробиваемым. — Мне приказано к полудню явиться к его высокопревосходительству. А вас… вас почтительно приглашают.

— Приглашают? — я приподнял бровь. — Могу ли я отказаться?

— Увы, Пётр Алексеевич, — полковник развел руками в красноречивом жесте, — к сожалению нет.

— Значит, в добровольно принудительном порядке, — сокрушенно вздохнул я.

— Добровольно принудительном! — Лукьянов рассмеялся звонко. — Чудесно сказано! Обязательно запомню сию формулировку, Пётр Алексеевич.

Ровно в полдень мы переступили порог кабинета. За столом восседал сам Бенкендорф, рядом — Дубельт с привычно сосредоточенным видом. И — к моему величайшему изумлению — цесаревич Александр Николаевич, непринужденно откинувшись в кресле.

— Здравия желаю, Ваше Императорское Высочество! Здравия желаю, господа! — отчеканил я, делая положенное по чину приветствие.

— Здравствуйте, господа, — сухо отозвался Бенкендорф, едва кивнув. — Не будем попусту тратить время, приступим. Его Императорское Величество изволил усомниться в целесообразности формирования дополнительного отряда охраны. Находит нынешние меры достаточными.

Взгляд шефа жандармов, тяжелый и оценивающий, медленно скользнул по каждому из нас. — Ваше мнение?

Воцарилась гробовая тишина. Все присутствующие, словно сговорившись, устремили взоры на меня. Даже цесаревич смотрел с любопытством, чуть склонив голову.

— В таком случае, господа, — начал я с невозмутимым видом, — для всех верноподданных Его Императорского Величества полагаю руководствоваться двумя непреложными пунктами. — Я выдержал паузу. — Пункт первый: Император всегда прав. Пункт второй: — голос мой зазвучал чуть громче, — если возникли сомнения, надлежит вновь обратиться к пункту первому.

Я сидел, сохраняя вид глубокомысленной серьезности, наблюдая, как мои слова медленно доходят до сознания собравшихся. Первым не выдержал цесаревич. Он сначала лишь задрожал, пытаясь подавить смех, губы его искривились, но через мгновение громкий, искренний хохот вырвался наружу; он даже отмахнулся рукой, словно отгоняя комара. Дубельт фыркнул, прикрыв рот кулаком, Лукьянов сдержанно хихикнул. Лишь Бенкендорф оставался непоколебим. Он слегка поморщился, будто почувствовал неприятный запах.

— Граф Иванов-Васильев, — произнес он с ледяной вежливостью, — ваши шутки… они, как всегда, неуместно остроумны.

— От чего же, Александр Христофорович? — возразил цесаревич, всё ещё не сдерживая усмешки. — По-моему, ничего крамольного. Лишь ясное руководство к действию для верноподданных.

— Это не шутка, Ваше Императорское Высочество, — ответил я с подчеркнутой серьезностью. — Если Государь Император усомнился в пользе сего начинания, то, с вашего позволения, осмелюсь откланяться и отбыть к месту службы. Как метко заметил Александр Христофорович, время попусту тратить не следует.

— Погодите, Пётр Алексеевич, — вмешался цесаревич, его улыбка сменилась деловитостью. — Александр Христофорович, я и Леонтий Васильевич полагаем создание отряда ближней охраны для первых лиц Империи настоятельной необходимостью. Особенно в моменты их передвижений. Охраны не просто присутствующей, а высокопрофессиональной и действенной. — Он посмотрел на Бенкендорфа, затем на меня. — Ваши наработки, граф, изучены. И действия вашего отряда ССО — лучшее доказательство верности ваших идей.

Я нахмурился:

— Его Императорское Величество изначально благосклонно отнесся к планам. Позвольте спросить, кто же посеял семена сомнения в монаршей душе?

— Князь Остерман, — четко произнес цесаревич Александр. — Начальник жандармского отделения дворцовой охраны.

В кабинете повисла напряженная тишина. Бенкендорф медленно повернулся к наследнику, его взгляд стал ледяным:

— Сие… утверждение, Ваше Императорское Высочество, соответствует действительности? — Голос шефа жандармов звучал тихо, но каждый слог отдавался тяжестью.

— Совершенно точно, — подтвердил цесаревич, спокойно выдерживая взгляд. — Разговор сей происходил в моем присутствии.

Бенкендорф перевел холодные, как сталь, глаза на Дубельта:

— Леонтий Васильевич… вам не, кажется, что князь Остерман не в меру обрел свободу в изложении своих суждений пред Его Императорским Величеством?

Ответом был лишь красноречивый, сдержанный кивок Дубельта. Его рука уже тянулась к кожаной тетради; перо скрипнуло, оставляя на странице лаконичную, но многозначительную пометку.

— Пётр Алексеевич, — обратился ко мне цесаревич, внезапно став серьезным, — я хочу попросить вас устроить для Государя… представление. Подобное тому, что вы столь впечатляюще продемонстрировали нам в прошлый раз.

Я чуть не поперхнулся воздухом. В кабинете воцарилось ошеломленное молчание. Дубельт и Бенкендорф уставились на наследника престола с таким выражением, будто он внезапно заговорил на китайском. Лукьянов просто выпучил глаза, явно отказываясь верить собственным ушам.

— Успокойтесь, господа, — поспешил добавить Александр, видя реакцию, — я не прошу шумного балагана с фейерверками. Всё должно быть тихо, пристойно… но наглядно.

— Ваше Императорское Высочество! — возмущенно воскликнул Бенкендорф, поднимаясь с кресла. — Я категорически отказываюсь участвовать в подобной… авантюре!

— Александр Христофорович, всю ответственность за происходящее я беру на себя, — твердо произнёс цесаревич. — Я верю в графа и его умение… убедительно доказать свою точку зрения. Разумеется, — подчеркнул он, — без эксцессов и особенно без жертв. Заодно это будет отличной проверкой бдительности и действенности нынешней дворцовой охраны.

— Может быть, всё-таки… предупредить Его Величество? — осторожно встрял Дубельт, ища компромисс.

— Знают трое — знает и свинья, — невольно вырвалось у меня, пока я обдумывал масштаб безумия.

Фраза, произнесенная скорее для себя, повисла в гробовой тишине. Все услышали.

— Граф… — Бенкендорф медленно повернулся ко мне, его голос был подобен скрежету льда. — Как следует понимать это выражение?

— Тысячу извинений, Ваше Высокопревосходительство, — я смущенно отвел взгляд, — это… армейское просторечие. Привычка, знаете ли. У моих бойцов в ходу.

— Ну что ж, Пётр Алексеевич? — Цесаревич перевел разговор в практическое русло, его взгляд был цепким. — Беретесь? Судя по вашему виду, вы уже прокручиваете в голове возможные варианты?

— Мне потребуется неделя на детальную проработку, — отрезал я, стараясь выиграть время.

— Два дня на подготовку, — без колебаний парировал Александр. — Исполнение — на третий.

Я замер, оценивая сроки. Это было безумием, но отступать было поздно.

— Хорошо. Два дня. Но, — я посмотрел поочередно на Бенкендорфа и цесаревича, — с условием: никаких вводных, никаких советов и абсолютно никакого вмешательства с вашей стороны. Полная свобода действий.

— Исполняйте, граф, — сквозь зубы процедил Бенкендорф, его лицо выражало крайнюю степень неохоты. — Полковник Лукьянов обеспечит вас всем необходимым. Но ради Бога, — он поднял палец, словно заключая сделку с дьяволом, — тихо. И без малейшего лишнего шума.

Глава 32

Весь вечер и утро следующего дня я провел в раздумьях о предстоящем деле. Полковник Лукьянов, прибывший утром, терпеливо ожидал моих распоряжений. Накануне он извинялся:

— Простите, Пётр Алексеевич, выходит, мой визит снова доставил вам хлопоты.

— О чём вы, Лев Юрьевич? Вы то здесь при чём? Лучше раздобудьте мне подробный план и схему охраны спальни государя. Надеюсь, он спит отдельно от её императорского величества?

И вот я сижу над планом третьего этажа Зимнего дворца, ломая голову, как проникнуть в резиденцию под самое утро, к пяти часам, дабы постучаться и пожелать доброго утра его величеству. В голове навязчиво крутится мысль, невесть откуда взявшаяся: Чего думать? Копать надо, глубже и шире.

— Вот оно! — озарение ударило как молния. — Действительно, чего мудрить? Господа террористы сумели через хозяйственные службы завезти взрывчатку и взорвать часть Зимнего. Что ж, и я изберу этот путь. — Я вызвал Савву и Эркена. — Задание вам, бойцы. На отопление Зимнего дворца требуются уймы дров. Найдите поставщика, узнайте о нём всё. Идеал — жадный и продажный. Цель — через него проникнуть на территорию. По возможности, выведайте всё об истопниках. Исполнять!

План сложился стремительно. Лукьянову я приказал раздобыть форму офицера фельдъегерской службы. В сопровождении двух переодетых бойцов я должен был двинуться к спальне государя. Главное — пройти незамеченным через входы во дворец, где служба исполняется строго. Оказавшись внутри, будем действовать по обстоятельствам. При встрече с патрулём или прислугой — предъявим перстень. В крайнем случае — нейтрализуем, стараясь не нанести тяжких увечий. Выдумывать что-то хитроумное не было ни времени, ни нужды. Этот план казался мне исполнимым. Конечно, риск огромен, но… надежда оставалась. Если нет — что ж, на нет и суда нет. Успокоившись на этом, я велел Лукьянову добыть также два мундира для младших чинов фельдъегерей. Оставалось ждать вестей от Саввы и Эркена.

К вечеру вернулся один Эркен. Взглянув на него вопросительно, я увидел в глазах удачу.

— Нашли, командир. Каждый день возит огромную подводу во дворец. Служит там более трёх лет, знает всё и всех. Савва остался — угощает его в кабаке, ведёт душевную беседу.

— Отлично. Отдыхай.

Вернулся Савва, запыхавшись.

— Командир, возчик ждет, можно ехать и говорить. Но… что-то с ним не так. Взгляд мутный, ненадежный. Может, другого поискать?

— Времени нет, Савва. Дело — на завтра запланировано. Поехали. — Я поднялся. — Но всем быть начеку.

Поздно ночью, когда город уже спал, подкатили к избе на самой окраине. Тусклый свет в единственном окне казался подозрительным.

— Савва, Паша — со мной. Эркен, Аслан — прикрытие снаружи. Без лишнего шума. Без убийств и увечий, если возможно. Действуем по обстановке.

Савва глухо постучал в ворота. Стук прокатился по тихому двору. Спустя мгновение половина ворот со скрипом приоткрылась.

— Проходите, проходите… — засуетился хозяин, мельком глянув на Савву. Его глаза бегали.

Мы вошли в сенцы, а затем в горницу. И тут — сюрприз. У стены, как из-под земли, выросли фигуры в полицейской форме: урядник и рядовой. Старый, массивный пистоль в руке урядника тут же нацелился мне в грудь.

— Руки вверх! К стене! Быстро! — рявкнул урядник, видя наше замешательство. Голос был низким и привыкшим к повиновению.

— Они, Агап Сидорович, всю ночь спаивали да на крамолу склоняли! — захныкал мужик, смахивая пот со лба ладонью. — У-ух, поганцы… Ишь, что удумали-то!

— Позвольте присесть, господин урядник? — спросил я, переключая внимание полицейских на себя. Одновременно едва заметно кивнул Савве и Паше.

— А ну не рыпайся, подлец! Встать! — заорал рядовой, видя, как я опускаюсь на край лавки.

— Конечно, конечно, спокойно, господин полицейский… — плавно поднял я руки, демонстрируя полную покорность.

И в этот миг Савва и Паша, воспользовавшись долей секунды, когда взгляды полицейских были прикованы ко мне, молниеносно рванулись вперед. Их движения были отработаны до автоматизма.

Раз… два… три… — пронеслось у меня в голове.

Все было кончено. Урядник замер, зажатый у стены, с широко открытыми глазами и лезвием ножа Саввы у самого горла. Его пистоль бесшумно исчез. Рядовой полицейский оказался в такой же позе под контролем Паши, только его лицо выражало чистый испуг. Возчик за столом, не успев понять, что случилось, с перепугу стал икать.

В этот момент послышался скрип двери. В избу вошел Эркен, подталкивая перед собой еще одного перепуганного полицейского чина.

— На дворе караулил, командир. — Эркен поставил «добычу» рядом с товарищами. — Больше никого.

— Савва, отпусти урядника. — Я сделал короткий жест. — Ко мне, урядник.

Агап Сидорович нехотя подошел, нервно потирая покрасневшую шею. Его уверенность испарилась. Медленно, чтобы не спровоцировать резких движений, я достал из внутреннего кармана жетон. Серебро с позолотой холодно блеснула в тусклом свете свечи. Я поднес его к самому лицу полицейского.

— Знаешь, что это?

Глаза урядника сузились, вглядываясь, потом вдруг расширились от узнавания. Он вытянулся в струнку, лицо побледнело.

— Так точно, ваше… — голос его дрогнул, запнулся, не решаясь закончить титул.

— «Ваше благородие» — достаточно. — Я убрал жетон. — Агап Сидорович, если не ошибаюсь?

— Так точно, ваше благородие! — выпалил он, вытянувшись смирно. Пот стекал по вискам.

— Тише, Агап Сидорович, тише. — Мой голос был спокоен, но не терпел возражений. — Бойцы, отпустите господ полицейских. Никаких эксцессов.

Савва и Паша мгновенно убрали ножи, отступив на шаг. Рядовой полицейский глотнул воздух, будто вынырнув. Возчик Антон за столом затих, следя за происходящим выпученными глазами.

— Так вот, Агап Сидорович, — продолжил я, понизив голос до конфиденциального, — я провожу внеплановую проверку бдительности дворцовой охраны. Спецоперация. О сегодняшнем происшествии — полный молчок. Забудьте, как страшный сон. На будущее, учтите: для проведения подобного задержания нужно больше людей. Лучше — привлечь жандармов. Один в поле не воин, даже с пистолем. Верните оружие уряднику.

— Так точно, ваше благородие! Понял. — Урядник кивал, стараясь сохранять выправку. — Об остальном не извольте беспокоиться! Так… так мне доложить по начальству? — в голосе его сквозила надежда на инструкции.

— Категорически не стоит, Агап Сидорович. Операция строго секретная. Ваше начальство будет проинформировано в свое время и в должном порядке. Сверху.

— Понял. Разрешите удалиться, ваше благородие? — Он уже мысленно был за дверью.

— Можете быть свободными. И да… — я слегка кивнул, — благодарю вас за бдительность, урядник. Служба есть служба.

Полицейские, не смея переглянуться, почти бесшумно выскользнули из избы. Тяжелая дверь захлопнулась. В комнате повисло напряженное молчание. Я медленно повернулся к столу. Возчик Антон сжался в комок, ожидая расплаты. Его пальцы белели от силы, с которой он вцепился в край стола.

— Теперь с тобой, Антоха. — Мой взгляд остановился на нем, тяжелый и неумолимый.

Он съежился еще больше, готовый к удару или окрику.

— За бдительность и верность гражданскому долгу, — голос мой стал чуть мягче, но оставался официальным, — объявляю тебе благодарность, Антон.

Мужик остолбенел. Медленно, как скрипучее колесо, в его мозгу повернулась мысль: благодарят? Растерянность сменилась недоверчивым облегчением. По лицу поползла смущенная, нелепая улыбка.

— Да чего уж, ваше… благородие… — забормотал он, — я ж, как положено, городовому доложил. Засомневался я… — он робко кивнул в сторону Саввы, — как он меня на злоумышление стал подбивать… Недоброе чуялось…

— За бдительность, — перебил я, подчеркивая слова, — награждаю тебя премией. Десять рублей ассигнациями. — Я достал из бумажника десяти рублёвую купюру и положил ее на стол перед ним со звучным шлепком ладони.

Антон «расцвел» на глазах. Страх как рукой сняло. Он осторожно, почти благоговейно, протянул дрожащие пальцы, поддел ассигнацию, словно она могла испариться, и крепко зажал ее в кулаке.

— Благодарствую, ваше благородие! Крайне признателен! — Он готов был кланяться в пояс.

— Ну вот и замечательно. — Я присел на лавку напротив него, создавая видимость доверительности. — Теперь о главном. Ты слышал — мы выполняем секретную операцию, связанную с охраной самого высокого уровня. Нам нужно незаметно попасть в Зимний дворец и пересидеть там до утра. Чтобы ни одна живая душа не обнаружила нашего присутствия. Ты — человек здешний, знаешь все ходы и выходы, дворы и подворотни. Сможешь помочь? Уверен, твоя бдительность и находчивость нам пригодятся.

Антон, все еще сжимая в кулаке теплую бумажку десяти рублей, задумался. В глазах его смешались остатки страха, гордость от признания, жадность и пробудившееся любопытство. Премия уже лежала в кармане, но «ваше благородие» говорило о чем-то гораздо большем, и Антон чувствовал свою внезапную значимость, задумался.

— Можно, ваше благородие, а скольких прикажете провезти? — спросил Антон, почтительно склонив голову.

— Трое. И вещи, — уточнил я кратко.

— Провезти-то смогу. Пересидеть можно будет в кладовой, что при кухне. Просторная она, да и кладовок таких там — тьма. Ну а с кухни ход и во дворец открыт.

— Помещения запираются на ключ?

— Энто не ведаю, ваше благородие. Днем-то вряд ли, а вот к ночи… не скажу. Может и запирают.

Он помолчал вспоминая.

— Во-о… Там же, с кухни, вход есть на чёрную лестницу. До самого верху тянется. Я в первом этажу бывал, но люди сказывали — до кровли.

— Ладно, Антон. — Я пристально посмотрел на него. — Излагай, как будешь нас во дворец доставлять.

Антон оживился, начал излагать свой план, простой и бесхитростный: спрятать нас троих в середину воза, под дрова; на хозяйственном дворе, пока будет разгружать, незаметно сойти под навес сарая, а оттуда — прямиком в помещение с тремя печами.

— Ваше благородие, к чему мудрить? — Он развел руками. — Истопники по черным ходам шныряют по всему дворцу, печи да камины топят. Я с перепугу и забыл! У них и притулиться можно. Объясните им, дескать, так и так. Их там трое обретается.

— Нет, Антон. — Я покачал головой. — Лучше в кладовку. Мало ли кто из них сболтнет лишнего — и конец всей секретности.

— Тоже верно, — согласился он. — Значит, в кладовку. А вот у истопников… — Он хитро прищурился. — У них дверь на ту лестницу имеется. Ходят они и ночью — догляд, то дров подбросить. Верное дело, через их проход пробраться можно и наверняка ключи у них имеются.

— Вот и славно, Антон. — Я кивнул, довольный его сообразительностью. — Если операция пройдет в тайне и удачно, — подчеркнул я, — будет тебе премию сверх уговора.

— Так не сумневайтесь, ваше благородие! — Антон расплылся в радостной улыбке. — Всё исполню, как уговорились. Уж я то расстараюсь!

— Вот и договорились. Ты когда собираешься дрова везти?

— Так после полудня, ваше благородие.

— В полдень будем у тебя.

Операция в целом прошла успешно, хотя и не без накладок — сроки подготовки были сжатыми. Первое серьезное препятствие возникло у истопников. Старший действительно имел ключи от всех дверей черной лестницы. Крепкие мужики попытались оказать сопротивление. Самый молодой, схватив тяжелый колун, бросился на меня. Поскольку мы ожидали подобного, я опередил его, отправив в нокаут точным, но не смертельным ударом. Двоих других обезвредили мои бойцы. Я попытался провести с ними беседу, но озлобленные истопники не поверили ни слову. Пришлось форсировать события и двигаться к императору раньше плана — в половине четвертого.

Переодевшись в форму фельдъегерей, мы стремительным шагом поднялись на третий этаж и направились к царской спальне. У золоченых дверей, словно изваяния, замерли два гвардейца. Их взгляды, холодные и оценивающие, скользнули по мне. Не медля, я достал из сумки пакет с сургучной печатью, ткнул перстнем в воздух перед самым носом караульного — и без стука распахнул дверь.

В спальне предстала картина, далекая от тревожных ожиданий: за изящным чайным столиком восседали сам император, граф Бенкендорф и… Александр. Они о чем-то оживленно беседовали, словно в гостиной.

Проклиная про себя всех присутствующих, я щелкнул каблуками, вытянулся в струнку и гаркнул:

— Здравия желаю, Ваше Императорское Величество! Операция проведена успешно. Потерь и пострадавших нет!

Император поднял глаза, и на его губах появилась легкая усмешка.

— Доброе утро, граф. Ну что ж… Значит, правду говорят: знают трое — знает и свинья? — Он рассмеялся, оглядывая присутствующих.

Я на мгновение опешил, не сразу поняв, к чему эта простонародная присказка.

— В каждой шутке, Ваше Величество, — парировал я, — лишь доля шутки. Остальное — сущая правда.

Император рассмеялся уже громче, оценив мой ответ.

— Граф, вы не перестаете меня удивлять! — воскликнул он. — После ваших визитов хоть записывай изречения. Но довольно веселья. Вы меня убедили, господа. Приступайте к подготовке отряда. Деньги будут выделены. Александр Христофорович, — повернулся он к Бенкендорфу, — разберитесь, как графу удалось проникнуть во дворец. Сделайте соответствующие выводы.

— Ваше Величество, — обратился я, ловя момент, — осмелюсь просить отметить верность долгу смены дворцовых истопников и возчика дров. Истопники, не дрогнув, с топорами в руках напали на нас, пытаясь пресечь наше проникновение. Честно исполняли свой долг, как его понимали.

Император приподнял брови, явно удивленный.

— Вот уж не ожидал от истопников такой прыти! Ну что ж, если так… Александр Христофорович, премируйте их за рвение в службе.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — сухо отозвался Бенкендорф, бросая на меня взгляд, полный не столько одобрения, сколько будущих вопросов.

Глава 33

База пластунского батальона. Пластуновка.

— Андрей, ты надорвёшься. Слишком много на себя взвалил. — Сказал Костя после очередного поединка. — Я понимаю тебя, но ты слишком торопишься и пытаешься охватить всё сразу.

— Да нет. С физподготовкой у меня порядок, рукопашный бой и фехтование потихоньку двигаются, а вот со стрельбой промашка. И как у тебя получается, Костя, так стрелять? — сказал Андрейка присаживаясь на лавку.

За месяц своей службы в батальоне Андрейка незаметно сблизился с Константином. Оба вольнопёры, они старательно вникали в особенности службы, каждый раз получая нагоняи от сотника Сухина, дядьки Трофима. Каждый из них на выходе в учебный рейд командовал полусотней. Бойцы сразу приняли Андрейку, своего, Романовского. Многие знали с детства, принимали его командование спокойно, как должное. Уважая его за то, что отучился в кадетском корпусе и выбился в офицеры.

— Не переживай, всё у тебя получится, да и стреляешь ты неплохо. Андрей, а тебе не, кажется, что вы слишком превозносите командира? Боготворите его. — спросил Костя. — Да он отменный командир, наверное, талантливый стратег, но у меня такое чувство, что это уж слишком.

— Слишком превозносим, говоришь. — потянул задумчиво Андрейка. — А ты глянь кругом себя, Костя. Я ведь помню, когда он впервой сюда прибыл. Сгоревшие развалины, Смирновкие выселки. А сейчас, база, Пластуновка, всё, что на нас одето, оружие снаряжение. Спокойная жизнь, народ жирует, не нарадуется, горцы мирной жизнью живут, Базар, да и много другого. И всё это он, всё на его воле и приказе стоит. Понимаешь меня Костя? Не даром когда-то сказал Егор Лукич: Пока жив командир, жива и сотня, не будет его, все развалиться, одно название останется. Я ещё мальцом был, но всегда помню об этом. Потому и такое уважение командиру от казаков. Про пластунов и говорить не буду. Каждый при необходимости свою жизнь за него положит, а ты говоришь боготворите. Ты из графьёв и не видел, как мы тут до него жили. За околицу, толпой, все оружные ходили. На работу, да хоть куда, с оглядкой и остраской. Всё он, командир, навёл шороха. Горцы теперь сторжко ходят, о набегах думать забыли. Ну и как нам после всего этого к командиру относиться. Не в обиду тебе будет сказано, Костя. Только для меня, сейчас, командир, первейший человек, да не только для меня.

— Ты не совсем правильно меня понял, впрочем, я согласен с тобой во всём — сказал вздохнув Константин.

Появился дежурный из штаба.

— Вашбродь, сотник до штаба вас требует, обоих. Андрейка и Костя поспешили выполнить приказ.

— Здравы будьте, господин сотник. — Поздоровались они с порога.

— Проходи, вольнопёры. — Лицо сотника было встревоженным. — Гонец от Дауда, только что был у меня. Тревожные вести принёс. Старейшина Дасенруховцев сообщил, что к ним прибыл посланец Абдулах-амина с требованием пропустить его отряды через перевал весной, когда потребуется. У них в лучшем случае полторы сотни воинов наберётся на три селения, ну две сотни, если молодняк необстрелянный загрести. Отряд, что к нам погулять идёт, не менее пяти сотен, а скорее поболее будет. Старейшина просит помощи. Дауд имеет семь десятков воинов. Перевал какое-то время удержат. Если дасенруховцы окажут сопротивление, их уничтожат подчистую. Говорят Абдулах-амин собирает всех отморозков по всему пограничью, турки ему помогают. Собираются по всей линии ударить. А вот, где? Когда? Не знаем. Такие дела, вольнопёры. Что думаете, голуби сизокрылые?

— Да уж, сиди, гадай, где чё и по чём. — задумчиво проговорил Саня, старший урядник Александр Болотов, начальник батальонной канцелярии. Саня Воробьёв, Малой, его помощник, числился вольнонаёмным, предусмотрительно молчал и с интересом слушал, боясь, чтобы его не попросили на выход.

— Абдулах наверняка шапсугов и абаздехов подбивать начнёт, в набег, — почесал затылок Саня, и черкесов с побережья. Те злые до нас и на местных, за то, что с нами якшаются. Да и пограбить есть кого. Про, Базар и селище хаджи Али наслышаны небось.

Твоя правда, Саня. Ежели разом вдарят мало не покажется. — Согласился Трофим тяжко вздохнув.

— А, когда командиры прибудут, Трофим Степаныч? — спросил Андрейка.

— Обещались к началу марта быть, а там как получится. Нам без дела сидеть не след. В рейды ходить сторожко. С разведкой и стрелками. Расстояние между полусотнями не более версты. Полностью оружные и с полным припасом. Ну это на общем сборе обговорим.

— Как думаешь, Андрей, пойдут горцы в набег? — спросил Костя когда они шли к своей казарме.

— Кто его знает Костя. Егор Лукич с Анисимом говорят горцы уже не те. Устали они от войны. Да и сколько народу у них полегло. Их мало и прежде было, а сейчас уж более десятка лет воюют. И чего не жить в мире? — вздохнул Андрейка.

— Слышь, Костя, а невеста у тебя есть? — неожиданно спросил Андрейка.

— С чего это ты этим заинтересовался, Андрей? — растерялся Костя.

— Да… мамка моя озаботилась, как я домой вернулся. Женить меня хочет. Всю родню и знакомцев своих переворачивает в поисках невесты. Я ж теперь «Ахфицер», не каждая подойдёт. — усмехнулся Андрейка.

— А к чему такая спешка? — удивился Костя.

— Да жизнь наша, казацкая, такая. Не равён час убьют, никого после меня не останется, род продолжить не кому. Ладно у меня братишка есть, а вон, Саня Болотов, один казак в семье. Про то и серьгу в ухе носит. Таких стараются в дела лихие не брать. Теперь Женя родила сына, дай бог не последнего, вот поэтому немного отпустило начальство. По началу он из-за того так в пластуны рвался. Видал какой сейчас. Старший урядник, две медали за храбрость, начальник канцелярии. Вот мать и торопится оженить меня, чтобы было кому после мне род продолжить.

— А ты, Андрей, не хочешь жениться?

— Да не знаю я, Костя. Вроде и понимаю, что мать права, а душа не лежит. — вздохнул Андрейка. — Мать батю допекает, что он молчит и не наставит дитё неразумное.

— Нет невесты, Андрей. — тихо ответил Костя.

— Так ты что, с девками никогда не баловался? — развеселился Андрейка.

— От чего, было и такое, но вот невесты не было. — смутился Костя.

— Слышь, Костя, айда со мной на свадьбу к сеструхе моей, двоюродной. У неё через неделю свадьба. Очень она просила меня присутствовать на ней и дружков со службы звать. Пластуны теперь желанные женихи. А ты у нас пластун видный, Гергием награждённый, да и по слухам не бедный. Чего молчишь?

— Да, неудобно как-то. Не представлен и незнаком. — Растерялся Костя.

Андрейка рассмеялся. — Вот и познакомишься и представишься. Костя, у нас по-простому, чай не баре. Или брезгуешь?

— Не говори глупости, Андрей.

— Ну, в таком разе, договорились. — улыбнулся Андрейка.

* * *

Григорий Степанович Сомов подъехал к дому. Колька, младший сын, принял коня у отца.

— Кольша, ты бы вывел лошадей, почисти что ли. Вымахал балбес, а всё указывать приходится. У кобылы на левой, задней, подкова болтается. Своди в кузню, пусть обиходят.

— Сделаю батя — улыбнулся Коля, думая о чем-то своём.

–«Сделаю батя», — передразнил его отец, — без моего слова не сообразишь, бестолочь, всё тебе шляться где не попадя.

— Гриш… ну чего ты бурчишь, как бирюк. Али на службе, что не так? — примирительно сказала жена, выходя из сарая с курам, неся лукошко с яйцами. — Поспело уже всё, пошли казаки, вечерять будем. — Усмехнувшись сказала она.

Ели чинно, не торопясь. Григорий не любил когда ели суетливо, как сейчас, Кольша. Он поморщился.

— Коленька, ну чего ты так торопишься, — поспешила мать опередить мужа, чувствуя его плохое настроение.

За забором послышался негромкий свист,

— Кольша, ну скоро ты? Давай быстрее и так припозднились.

Коля, опустив глаза, тихо спросил. — Пойду я батя, робя ждут.

Отец молчал, недовольно нахмурившись. Дождавшись кивка матери, Колька встал из-за стола и будто растворился в пространстве.

— Гриш, как тебе дочь Остапа Шилова? Справная девица выросла. Пригожая, работящая, да и семья хорошая.

— Ну, ежели себе, то я не против. Согласен, хороша девка, в самом соку, — серьёзно ответил Григорий.

Катерина поначалу кивнула, улыбаясь, но когда до неё дошёл смысл, лицо её изменилось. Она замахнулась полотенцем.

— Вот, щас, вдарю по роже твоей бесстыжей, не посмотрю, что седина пробилась! «В самом соку», — ехидно передразнила она.

— Ладно тебе! Шуткую я, — рассмеялся Григорий. — Ну чего ты к парню пристала с женитьбой? Ему только восемнадцать исполнится. О службе надо думать, а не о женитьбе. Пусть погуляет, со службой определится. Трофим сказывал, что на должность хорунжего поставить хочет, но то Пётр Лексеевич решать будет. Ему у пластунов в сотне уважение заслужить потребно, поначалу. А ты ему житья не даёшь со своей женитьбой. Он и до дому уже не желает появляться, потому как не хочет слушать твои уговоры. Угомонись, Катерина.

— А чё тут плохого, что сына оженить хочу? Дождёмся, приведёт в дом горянку какую!

— Чем тебе горянки не угодили? Вон сколько казаков жён горянок имеют. Ничего, живут не тужат. Что Саня, что Трофим, и даже княжич Андрей — довольны, сыновей народили. Чего плохого, что кровь свежая прибыла?

— Нечего! Своих девок сколько справных — им то за кого замуж идти? Пустой разговор! Дай вам волю — под каждую встречную юбку лезть готовы! — разошлась Катерина.

Григорий, понимая, что переборщил с шутками и суждениями, благоразумно замолчал. Преданно глядя на жену, кивал, соглашаясь со всем.

— Чего раскивался как мерин? Думаешь, не знаю, что насмехаешься надо мной? Дождёшься ты у меня, Григорий Степанович! Получишь за всё былое и наперёд!

— Да угомонись, Катерина. Скажешь — ругаешься, молчишь — опять не так. Смотрю на тебя и проглядываю батю твоего, покойного. Ты такая же вредная становишься, как и он, — сказал Григорий не подумав.

— Значит, ещё и батя тебе мой не по нраву? Вредный, говоришь, был? — Лицо Катерины потемнело, как туча, а глаза засверкали молодым огнём и задором.

Григорий взбодрился, вспоминая, какая красивая и непокорная была его Катерина в девичестве. Почему была? — подумалось ему. — Она и сейчас красива в своём праведном гневе.

— Чего улыбишься? — насторожилась Катерина.

— Да вот, вспомнилось, как ты меня в ухо вдарила, когда я целоваться полез, — неожиданно рассмеялся он.

Катерина не удержалась и звонко рассмеялась в ответ.

— Так-то ж с перепугу! Кто ж так целоваться лезет? Даже за руку не подержал! Я девка не целованная была, парнями не балованная.

— Так я тебе и поверил! А кто с Сёмкой тискался? Видел я всё! — обиженно засопел Григорий.

— А чего ж ты до конца не досмотрел, как он в два уха получил?

— Правда, что ль? — удивился Григорий.

— Правда, правда! С чего ты думаешь, апосля, он так на меня взъелся? Так с того случая, не забыл!

— Вона как! А нам баял, что разонравилась ты ему.

— Да куда там! Через то он к Галке Сорокиной и переметнулся. Она по нему давно слёзы лила.

— Чёрт вас, баб, разберёт! — вздохнул Григорий.

— Вот и не лезь в дела бабские! Я ж не советую тебе, как сотней командовать, — поставила точку в разговоре Катерина, строго глядя на мужа.

Глава 34

Вчера провожал Андрея и Михаила. Лермонтов, удручённый расставанием с Лейлой, шёл мрачнее тучи и не проронил ни слова.

— Михаил Юрьевич, — начал я, глядя на его понурую спину, — а не подумать ли вам об отставке? Вы человек заслуженный, никто и слова не скажет.

— С чего бы, Пётр Алексеевич? — резко вскинул голову Лермонтов. — Только что в сотники произвели — и сразу в отставку?

— Ну, вот, другое дело! — отмахнулся я. — Встряхнись и службу неси, как положено. Не мужское дело за юбкой тянуться — это жене за штанину мужа держаться положено! Хватит прощаться, пора! Трогайте!

Они лихо вскочили в сёдла и помчались по улице, заставляя редких прохожих шарахаться в стороны. Над Петербургом вставал новый день, серый и промозглый, в пасмурных рассветных сумерках.

Вместе с полковником Лукьяновым я прибыл на базу ССО, где формировался отряда личной охраны высочайших особ. Здесь временно разместили всех, двадцать три кандидата. Их тщательный отбор и проверку по всем линиям вели офицеры Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии и Корпуса жандармов. Моё дело — заложить фундамент, начав обучение азам охраны первых лиц государства. Впоследствии отряд должен расти и оттачивать мастерство сам. Ключевым был вопрос о командире.

Выбор пал на подполковника Игоря Милановича Бекасова, третьего по списку, представленному Дубельтом. Высокий, стройный, в безупречно отутюженном голубом мундире, он воплощал выправку гвардейца. На парадном мундире скромно поблескивал орден Святого Станислава 3-й степени без мечей. У бедра — уставная сабля с характерной «клюквой» на эфесе. Взгляд его карих глаз был оценивающим, холодным и невероятно цепким — взгляд профессионала. При представлении он испытующе сжал мою руку, явно пытаясь прощупать силу, но мгновенно встретил не уступающее. Моё превосходящее давление, медленно прессующее его кисть, вызвало настоящее удивление мелькнувшее в его глазах.

— Впечатлён, господин полковник, — отозвался Бекасов, коротко тронув губы подобием улыбки.

— Запомните, господин подполковник, — холодно предупредил я, не ослабляя хватки, — подобные пробы могут стоить вам целостности кисти. Окажись я склонным к обидам и излишнему самолюбию.

— Ваше предостережение принято к неукоснительному исполнению, господин полковник, — отчеканил Бекасов, выпрямившись как струна. Лицо его было совершенно непроницаемым.

Кандидаты стояли в строю — прямая шеренга, резко загнутая на левом фланге, образуя жесткую букву «Г». Я, в сопровождении Лукьянова и Бекасова, неспешно проходил вдоль шеренги, изучая каждое лицо. Во взглядах многих читалась та самая стальная, натренированная уверенность профессионала. Похоже, опыт жандармской службы был у доброй половины. По словам Лукьянова, возрастной ценз — не старше двадцати шести; лишь подполковнику Бекасову исполнилось двадцать девять. Все они выдержали жесткий физический отбор под началом ротмистра Малышева. Закончив обход, я остановился перед центром шеренги.

— Господа! — голос прозвучал чётко, заставив всех вытянуться и собраться. — Цель вашего присутствия здесь ясна. Вас ждёт напряжённая учёба, бесчисленные тренировки и тяжкий труд. О привилегиях, сопутствующих службе в отряде, вы осведомлены. Признайте — они значительны. Но плата за них — высочайшая ответственность. Меньше речей — больше дела. Ценен будет лишь результат. Помните: вы — кандидаты. Это значит, что возможно кому-то откажут в службе. Те, кому не повезёт, вернутся в свои части без урона репутации. Служба здесь — честь, бремя и постоянная угроза жизни. Конец построения. ВОЛЬНО! РАЗОЙТИСЬ!

Шеренга дрогнула и рассыпалась. Кандидаты разбрелись.

— Игорь Миланович, — спросил я, обращаясь к Бекасову, — успели ознакомиться с людьми?

— Так точно, господин полковник. В меру прошедших семи дней.

— Олег Дмитриевич, — кивнул я Малышеву, — как показал себя господин подполковник на испытаниях?

— По всем нормативам — отлично, господин полковник, — отрапортовал ротмистр. — Однако рукопашный бой… командир, полный ноль.

— Рукопашному бою можно научить, — махнул я рукой. — Для командира охраны первостепенны иные качества, хотя владеть кулаком и клинком лишним не будет. В нашем деле любой навык может стать роковым или спасительным.

Обучение началось незамедлительно. Чёткое расписание, утверждённая программа — железный порядок. Утро и день до полудня — оттачивание прикладных навыков, практика до седьмого пота. Послеполуденные часы — теория. Вечер — снова полигоны, стрельбища, отработка ситуаций. Работа закипела.

Начальный этап учёбы лег на мои плечи: каждый день после обеда — теория. Задача оказалась необременительной. Среди кандидатов не было ни лодырей, ни тупиц — горели глаза, рвались в дело. Перспектива охранять самого государя и его семью в ближнем карауле — мечта для любого гвардейца, шанс уникальный.

Занимались пока в упрощённой полевой форме, лишённой капюшона. Но в мастерских уже кроили тёмно-синие мундиры строгого покроя — без погон и нашивок. Отличительным знаком станет нагрудная бляха: серебряный номерной щит с императорским вензелем, наложенный на скрещенные мечи. Комплект довершали: чёрный лакированный ремень, кобура с пистолетом на пояснице и боевой кинжал у левого бедра. Эскизы этой формы цесаревич лично утверждал вместе с жандармскими чинами.

Александр Николаевич бывал на базе постоянно, вникая во все детали. Не гнушался взять в руки оружие — отстреляться в тире, скрестить шпагу со мной или кем-то из моих бойцов. Но настоящий переворот в сознании курсантов произошёл позже. Сначала они оценили моё фехтование, затем были потрясены показательным выступлением Паши (рукопашный бой и нож). Однако подлинный шок наступил, когда те же приёмы, но с убийственной скоростью и точностью, продемонстрировал я сам. Эффект был ошеломляющим.

Особенно разительной стала перемена в подполковнике Бекасове. Его прежняя, безупречная, холодная официальность растаяла, сменившись неподдельным уважением. Интригу вокруг моей персоны подогревали и байки офицеров ССО о Пластуновке, о том бое с горцами, о легендах, ходивших по Пластунскому батальону, и прочих «подробностях» моей биографии.

— Олег Дмитриевич, — спросил Бекасов, когда они сидели поздним вечером в кабинете Малышева, — это правда, что рассказывают ваши офицеры о полковнике графе Иванове-Васильеве?

— Не знаю, как ответить вам, Игорь Миланович, — задумался Малышев. — Думаю, в основном правда. Вот только насчёт количества убитых им горцев ручаться не могу. Хотя, судя по тому, как он рубился в бою, склонен поверить.

И Малышев рассказал о своих впечатлениях от того боя, в котором участвовал и был свидетелем: хладнокровия и жестокости полковника, о том, как его же бойцы побаивались подходить к нему, когда он входил в раж.

— Это правда, что он отрубал горцам головы? — перебил Бекасов.

— Отвечу так: сам не видел, — сдержанно сказал Малышев, — но слышал от людей, которым верю. Бывало.

— Боже мой, просто не верится! — вырвалось у Бекасова.

— Оставьте, Игорь Миланович, — махнул рукой Малышев. — Нам ещё крупно повезло, что полковник с нами. Учитесь, пока есть возможность. Слышал, он рвётся назад на Кавказ, и лишь высочайшая воля удерживает его здесь.

* * *

В конце марта ко мне с визитом пожаловали полковник Лукьянов и Куликов. Оба сияли довольными улыбками. Особенно Лукьянов — на груди его красовался новенький орден Владимира четвертой степени.

— Жан Иванович пожалован в коллежские советники, шестой класс, армейский полковник! — гордо возвестил Лукьянов.

— Ну, полно вам, Лев Юрьевич, — смущенно отмахнулся Куликов.

— И десять тысяч премии, ассигнациями! Каково, Пётр Алексеевич? — не унимался полковник.

— И вы приехали ко мне отмечать свои награды, — констатировал я.

— Ну, что вы, Пётр Алексеевич, мы приехали по иному поводу, — вновь засмущался деликатный Куликов.

— Не смущайтесь, Жан Иванович! Его сиятельство не разорится на двух бокалах коньяка, вина с мясной нарезкой. Я прав, граф? — Лукьянов лукаво подмигнул.

— Конечно, Лев Юрьевич, для друзей не пожалею, — вздохнул я.

— Как-то уныло Пётр Алексеевич отвечает, — усмехнувшись, заметил Куликов.

— Не обращайте внимания, друзья. Просто устал, но искренне рад вашему визиту. Пройдемте в кабинет. Вы не против, если Дмитрий Борисович присоединится к нам?

— Нет, — после недолгого раздумья согласился Куликов. — Мы с уважением к нему относимся.

— Добрый вечер, ваше сиятельство, — почтительно поздоровались Лукьянов и Куликов с вошедшим графом Васильевым.

— Дмитрий Борисович, господа пожаловали поделиться новостями, — предупредил я его.

— Даже так? Прошу, располагайтесь как вам удобно. Пётр, распорядись!

Мы устроились в креслах, граф Васильев занял место за столом.

— Мы слушаем вас, господа, — сказал граф, когда слуга накрыл чайный стол напитками и легкими закусками.

— Я, пожалуй, доверю слово Жану Ивановичу. Рассказчик из меня никудышный, — поспешно проговорил Лукьянов, вверив повествование Куликову.

— Хорошо, господа, — начал Куликов. — Суть новостей такова: завершились суды над всеми фигурантами, что были доставлены в Петербург. Чёртова дюжина — тринадцать человек, начиная с обер-интенданта и ниже. За исключением Анукина, который якобы сам наложил на себя руки. Умные люди отнеслись к этому с пониманием, прочим же — так удобно для следствия. Так вот: из тринадцати девятерых лишили дворянства и всех прав. Имущество конфисковано в казну, семь лет каторги. Смолин, Кудасов и прочие. Все ходатайства о смягчении участи Смолина государь отклонил. Свет в панике, прочая же публика в большинстве своем решение государя поддержала. Шестьдесят три фигуранта, осужденные военным судом Кавказского округа, поражены в правах, имущество конфисковано. Им предоставили выбор: пять лет каторги в Сибири или пять лет работ в арестантской дорожно-строительной роте с последующим вольным поселением на Кавказе — без права возвращения в прочие губернии. Все избрали арестантскую роту. Говорят, это ваше предложение, Пётр Алексеевич?

Граф Васильев с интересом взглянул на меня.

— Вздор, Дмитрий Борисович! Чистый навет! — поспешил я отречься.

— Надо признать, решение вполне разумное, — продолжил Куликов. — К ним добавят дезертиров да прочих осуждённых и отправят на строительство дорог и укреплений.

— Однако круто взялся его императорское величество, — не удержался Лукьянов.

— А как же Кудасов, Жан Иванович? — спросил я, вспомнив о нем.

— Не тревожьтесь, Пётр Алексеевич, — успокоил Куликов. — Наш христианнейший и всемилостивейший государь позже заменил всем каторгу на ссылку. Кудасова — на вечное поселение в Тобольск. Остальных — куда, не ведаю. Не смог государь остаться твердым до конца. Но и само такое изначальное решение для многих стало неожиданностью. Не ручаюсь, но, говорят, на государя повлиял цесаревич, требовавший более сурового наказания. Вот, собственно, и все новости, господа. — Куликов смочил горло глотком вина.

— О чём задумались, ваше сиятельство? — спросил Куликов графа.

— Вот, гадаю, хватит ли у государя смелости проверить Военное министерство и Адмиралтейство? — задумчиво произнёс Васильев.

— Нет, — покачал головой Куликов. — Слишком громкие имена прозвучат во время расследования. Не стану упоминать, кто обязательно фигурировал бы. Все это понимают и, думаю, не особенно боятся. Он не решится на конфронтацию с таким количеством противников.

— Не удивлюсь, — подхватил я, — если и при таком шуме во внутренних делах, англичане, французы, австрияки да прочие наши «друзья» не активизируют своих сторонников и поклонников. — Я сделал паузу. — Видимо, государь опасается именно этого — активных действий оппозиции. Не исключаю и крайних мер с их стороны. Поэтому необходимо ускорить подготовку отряда ближней охраны высочайших особ. И не забывать о цесаревиче. Скажем, два постоянных охранника при нём.

— Вчера я был на базе отряда, — оживился Лукьянов. — Впечатлён их успехами! Пётр Алексеевич, вы прирождённый учитель. Нисколько не удивлён тому глубочайшему уважению, которое питают к вам бойцы ССО. А ротмистр Малышев и вовсе величает вас не иначе как, командир. Сколько раз предлагал его высокопревосходительству Бенкендорфу, взять вас на службу в качестве начальника всех специальных подразделений! — Лукьянов развёл руками с искренним огорчением. — И каждый раз слышу: вы нужнее на Кавказе.

— Он прав, Лев Юрьевич, — степенно заметил граф Васильев. — Пётр Алексеевич на сегодня — фигура ключевая. Слишком многое завязано на него лично. Потому я полностью поддерживаю Александра Христофоровича, хоть и сам не прочь был бы видеть его службу в Петербурге.

Беседа подошла к концу и гости уехали.

— Ну, что, Пётр, многие значимые события произошли благодаря тебе. Не спорь. Я доволен своим решением доверить тебе мой род Васильевых. Вижу, он в надёжных руках, но прошу тебя, будь осторожен. Я не зря упомянул тебя как ключевую фигуру на Кавказе. Это не видно со стороны, зато все заинтересованный лица прекрасно знают и понимают твоё влияние там. Ещё раз прошу, осторожность и продуманность в действиях. Ты уже не можешь бездумно рисковать собой.

Я молчал, понимая, что граф прав во всём. Мне пора на Кавказ и как можно быстрее. К началу лета, крайний срок. Что-то тревожное шевелилось в душе.

Глава 35

Андрей и Михаил, прибыли в Пятигорск. Они ехали верхом с ординарцами и двумя фургонами оружейников. Андрей с удивлением наблюдал за горячими спорами Тихона и Ильи. Их фургоны были загружены под завязку и движение маленького обоза заметно замедлялось, что несколько раздражало Есаула. Когда во время очередной ночёвки Андрей услышал яростный спор, он не выдержал и залез в фургон, в котором жили оружейники.

— А ну, тихо, смолкли оба. В чём суть спора?

— А чего он, господин есаул? — начали они одновременно.

— Стоп! Я сказал. Говори ты, Тихон.

— Я ему который день талдычу, что нельзя увеличивать навеску вышибного заряда, а он можно, дальше полетит. А я говорю ствол разорвёт. — Тихон стал возбуждённо махать руками.

— Да, не разорвёт, там запас прочности двойной, ничего ему не будет. Зато дальше полетит, даже не сомневайтесь. — Не выдержал своей очереди Илья. — Уж я то знаю.

— Тоже мне умник нашелся, без году неделя как оружейником стал, а туда же, не сомневается он. — Передразнил своего оппонента Тихон.

— Ну-ка, помолчите оба. Теперь мне точно ясно, что ничего не понятно.

— Вы мне толком скажите, о чём речь ведёте? — грозно рявкнул Андрей, его брови грозно сошлись.

— Так о бомбомёте, господин есаул, а вы чё, не знали? — искренне удивился Илья, широко раскрыв глаза.

— Нет. И что это за штуковина такая? — интерес Андрея мгновенно перевесил злость, он наклонился вперед.

— Так ещё с полгода назад командир нам с Илюхой вручил рисунки и схемы бомбомёта, велел обмозговать. Ну мы, понятное дело, по началу, как слепые котята — затупили.

— То есть как — «затупили»? — не понял Андрей, прищурившись.

— Не совсем поняли, что и как, — стал терпеливо пояснять Тихон, потирая ладонью подбородок.

— Ты уж за себя говори, Тихон! Я как глянул — так сразу и смекнул, что командир начертил, — обиженно засопел Илья, отвернувшись.

— А вот они, те самые рисунки-то, — не обращая внимания на ворчание Ильи, Тихон порылся в походной сумке и извлек потрёпанную, замусоленную тетрадь в масляных пятнах. — Гляньте, Андрей Владимирович.

Андрей взял тетрадь, раскрыл её на скрипучем переплете и погрузился в изучение страниц, испещрённых карандашными набросками и пометками.

— Э-это что? — тыча пальцем в схему, — А это, вот, куда крепится? — посыпались его вопросы к Тихону, который обстоятельно пояснял каждую деталь, водя заскорузлым пальцем по линиям чертежа. Увлекшись разговором, Андрей вдруг почувствовал чьё-то присутствие за спиной. Он непроизвольно дернулся и оглянулся: из-за плеча, затаив дыхание, в тетрадь вглядывался Миша. Никто даже не заметил, как он просочился в фургон и подобрался неслышной тенью.

— Ну, вот смотри, — оживлённо улыбаясь, продолжил Тихон, — бомбу опускаем в ствол-трубу. Она под собственной тяжестью летит вниз. Там, в казённике, вышибной заряд срабатывает — бац! — и вышвыривает её наружу. — Он щёлкнул пальцами. — Дальше она летит по навесной… и как стукнется обо что твёрдое — р-раз! Взрывается.

— А отчего она взрывается? — негромко спросил Миша, не отрывая глаз от чертежа.

— Да бомба-то, как капля литая! — воодушевлённо объяснил Тихон, — Вся тяжесть её — в голове, и взрыватель там же вставлен. Потому, как ни кинь, она всегда головой вниз падает и бьётся.

— Умно… хитро придумано, — протянул Андрей, внимательно водил пальцем по схемам в засаленной тетради, а в глазах его теперь горел неподдельный интерес.

— И как обстоят дела сейчас?

— Чего как? — переспросил Тихон.

— Ты, что, чурка с ушами, терпение моё испытываешь? — не выдержал Андрей.

— Так это, командир наказал, чтобы никому, секрет это. — смутился Тихон, — грозился сильно.

Андрей коротко задумался. — Мне можно. — Уверенно заявил он. — Рассказывай, пробовали сделать?

— Ну, а чего мы в такую даль поперлись. К зятю командира ехали. У него станки, инструменты, сталь хорошая. Два дня глядели и думали. Сделали чертежи толковые и принялись за работу. По сути ничего сложного, просто правильно рассчитать всё потребно. За неделю сделали пробный ствол, станину и пять пробных мин. Капсюль для вышибного заряда и взрыватель, нам сделали быстро. Они большие. Ещё неделю собирали, подгоняли и сделали пробные стрельбы.

— И как? — не выдержал Миша.

— Да ни как, — поморщился Тихон. — Бомба улетела на двести шагов. Из пяти взорвалась одна. Стали думать дальше. Увеличили вышибной заряд, взрыватель сделали сильно торчком, чтобы он первый до земли бился и дело пошло. Дальность пол версты, бомбы взрываются, из десяти выстрелов один не взорвался. Точность неплохая. Можно и дальше стрелять, только там уже, как бог положит.

И что, бомбомёт с нами едет? — спросил Андрей.

— А то, — самодовольно улыбнулся Тихон. Три штуки для пробы, формы для литья бомб и вышибников, по триста взрывателей и капсюлей. Ещё три ствола на запас. Они немного иначе сделаны.

— А ну покажи! –приказал Андрей.

Тихо с Ильёй полезли вглубь фургона. Достали полутора метровый ствол с кругляшом по центру основания, опорную плиту и двуногое приспособление с хомутом и угломером, быстро собрали бомбомёт и достали ящик, в котором лежало пять разобранных бомб каплевидной формы. Илья достал бомбу и медленно собирая её, давал пояснения.

— В бомбу требуется качественный порох, особенно в вышибной заряд. Дальность от этого зависит. В собранном виде держать опасно. Взрыватель больно чуткий.

— А этот поясок медный для чего? — спросил Миша.

— У бомбы зазоры слишком большие. Для того чтобы бомба плотно входила в ствол медным пояском потребно подогнать, иначе пороховой дым в щели прорвётся, не в ту сторону. Там, в трубе, по центру, острый штырь. На него накалывается капсюль, порох горит и через эти мелкие дырки выходит, толкает бомбу. Она летит навесом и головой падает вниз, бьётся взрывателем и хана всем в круге десять шагов. На бомбе насечка и стенки очень тонкие.

— Ствол, полтора пуда, плита и двунога, пуд. Бомбы по пять в ящике. Бьёт на полверсты. Круг ствола, полтора вершка, почти. Андрей с Мишей внимательно осматривали бомбомёт. Пробовали крутить винт угломера. Было видно как у них зудит от желания опробовать бомбомёт.

Самое, что хорошо. Не нужно стоять на виду как пушкари. Выкопал окоп и пуляй себе. Никто не видит и не подстрелит. Пушкой тоже не попадёшь. Ежели только осадной бомбардой. Ну если не по нраву, быстро разобрали и в другое место перешли. Три человека расчёт. — довольно говорил Илья.

— Сам додумался? — спросил Андрей.

— Да нет, то командира думки. И как он до такого додумался. — вздохнул Илья. — Ведь ничего заумного, в мастерской всё сделали.

— Это когда всё тебе придумали, разжевали и в рот затолкали, кажется, всё просто и легко. В том то и загвоздка, придумать это, а исполнить всякий мастер сможет ежели руки с того места растут. — глубокомысленно изрёк Тихон. — Командир, голова светлая.

— Так я не спорю, всё так. — вздохнул Илья.

— Это же ручная осадная бомбарда. Стены не спасут, укрытия. Куда угодно можно доставить. Малый вес, быстрая сборка. Проста в освоении. Покажи любому и вот тебе артиллерист. А этот винт меняет угол наведения? — спросил Михаил.

— Так точно. Ну и сами понимаете, в горизонт класть нельзя и ровно по вертикали не стоит. Вот и вся премудрость. — ответил Тихон. Риски на угломере и расстояние полёта бомбы, пока на глазок выставили. Десять пробных выстрелов сделали. — ответил Тихон.

— Просто и очень серьёзно. Командир прав, для начала нужна секретность. — озаботился Андрей.

— Какая секретность, Андрей Владимирович? Начнём использовать, так любой узнает принцип действия. — спросил Михаил.

— Ладно, ждём приезда командира. О решит, что и как. До той поры, Тихон, пробные стрельбы проведём секретно.

— Тихон, а если бомба упадёт в воду, болото или мягкую землю, сработает? — поинтересовался Михаил.

— Скорее всего нет, сотник. Пробовать надо. Даже вспаханная земля может не дать взорваться. В воде точно не сработает.

— Ладно, решили. Всё делать скрытно. Ты, Тихон, сделай десяток бомб с разной навеской, без взрывателей. Расстояние будем мерить. Всё, отбой, завтра дома будем.

Приезд Андрея на базу вызвал оживление. Чувство, что вернулись домой захлестнуло есаула и Мишу. По прибытию Миша сразу умчался к себе в сотню.

— Ну здорово, отцы командиры! — Андрей обнялся с Трофимом, Егором Лукичом и Анисимом. Тот факт, что казаки принимали Андрея как своего, был приятен ему. Непросто: здравия желаем, а объятия, принятые у казаков, перенявших этот обычай у горцев.

— Лермонт к себе, в сотню, побежал. — усмехнулся Трофим. Все расселись за столом в штабе.

— Чего припозднились, Андрей Владимирович? Командир почему не с вами? — спросил Егор Лукич.

— Его величество озадачил командира делами. — вздохнул Андрей.

— Так оно завсегда так. Кто тянет на того и грузят и ещё трое на шею норовят сесть. — Проворчал Анисим.

— Прав ты Анисим, к началу лета в лучшем случае будет. У нас, что? Как дела обстоят?

— Да всё не плохо, — ответил Трофим. — Батальон тренируется, молодняк обучаем, пополнение прибыло. Андрейка Сомов вернулся после учёбы в кадетке, чин прапорщика получил. У Лермонта в сотне вольнопёром обитает. Курс молодого бойца проходит. Хороший пластун будет, правда они с сиятельством спелись, чудят понемногу. Ну так, по молодости, и не такое сотворить можно. — усмехнулся Трофим.

— Ну-ка, подробней. Что натворили? — Заинтересовался Андрей.

— На свадьбе дочки Антипа, Муравин с Лукой сцепился. Казак из сотни Сомова, первого года службы. — Егор Лукич стал рассказывать о происшествии в станице, во время свадьбы.

* * *

Андрей с Костей одетые в парадную форму приехали на свадьбу. Антип, отец невесты был задействован в нескольких проектах Егора Лукича, поэтому на свадьбе присутствовал весь командный состав батальона в качестве почётных гостей. Хозяин не поскупился и пол станице гуляли на свадьбе, а может и вся станица. Молодёжь гуляла отдельно. Гуляли весело, ну и пили горячительное, но явно пьяных не было и если таковые появлялись, их быстро уводили с глаз «обчества».

Костя, впервые присутствующий на казачьей свадьбе, с интересом наблюдал за этим действом. Скромно сидя за столом со взрослыми казаками они с Андреем старались не отсвечивать. Андрей просветил Костю, что после приёма пищи они тихонько проследуют к компании, где гуляет молодёжь. Костя, незаметно наблюдая и слушая гостей за главным столом, неожиданно наткнулся на взгляд девушки сидящей рядом с невестой.

Смуглянка, кожа — снег, глаза — угольки, ресницы — крылья… Так и опалила парня с ног до головы! Заметив его остолбенение, девка громко фыркнула и стала шептать невесте на ушко, лукаво поглядывая на Костю.

— Кость, ты чего⁈ — толкнул Андрей соседа локтем.

— А?.. Что? — вздрогнул тот.

— Говорю, очухайся! — Андрей проследил за завороженным взглядом дружка. — Э-э-э… Костя, ты гляди в оба! Это ж Марьяна, закадычная подруга Авдотьи. Девка — огонь! Сколько через нее казачков в слезу пустила — не счесть! Язва ещё та! Под личиной красоты — сам чёрт в юбке! Лет ей семнадцать, ухажёров — табун, да все с опаской к ней жмутся, — вещал Андрей, усердно уплетая яства и запивая.

— И ты… присматривался? — осторожно выдавил Костя.

— Не-а! — махом отрезал Андрей. — Хомут на шею рано ещё. Я ж толкую: за этой красотой — чёртова западня! Мигом в петлю затянет, а чуть что не так — и в драку лезет. В походы ходить не надо! Сиди дома да отбивайся от своей половины с утра до ночи!

— Мне кажется, Андрей, ты зря наговариваешь, — недоверчиво улыбнулся Костя.

— Ну-ну, Фома неверующий! — фыркнул Андрей. — Как глаголет наш командир: «Флаг тебе в руки и барабан на шею!»

— А барабан-то… зачем? — не понял Костя.

— А чтоб веселей шагалось! — засмеялся Андрей.

Плотно подкрепившись Андрей потащил Костю на улицу, где кучковалась молодёжь.

— Да придёт Марьяна, не переживай. Познакомлю тебя с ней, если с головой не дружишь.

Саня с гармоникой сидел в почётном окружении молодёжи периодически играя. Пели, танцевали, громко смеялись, было весело. Костя наблюдая это веселье, невольно сравнивал его с блестящими, чопорными великосветскими балами. Веселье невольно захватило и его. В толпе гуляющих мелькали знакомые лица пластунов их батальона.

— Пластунка! — громко возвестил Саня. Заиграл барабан задавая ритм. Саня грянул мелодией лезгинки, перехваченной у командира, с перебором в приличном темпе. В круг по очереди вступали пластуны с различными комбинациями танца. Казачий пляс был более размеренный и не в таком темпе как пластунский. Слышались вскрики, резкие движение. Костя по началу равнодушно отнесся к увлечению всех пластунов к пластунскому хороводу, но попробовав раз проникся чувствами, которые охватывают танцора. Не сказать, что он стал знатным танцором, но все же выглядел вполне достойно. Когда Андрей, станцевав, крикнул его в круг, он без раздумий шагнул. Какой-то вихрь подхватил его. Тело двигалось само по себе подчиняясь ритму и мелодии. Он танцевал сосредоточенно, весь, с головой, уйдя в него.

— Ай молодца — азартно кричали вокруг, свистя и хлопая. Некоторые зрители топали, подпрыгивали не в силах удержать свои чувства. Андрей закончив танец, выскочил из круга.

— Ну, Костя, ты дал! — громко приветствовал его Андрей. — Так завернул, что душа развернулась. Ей, ей…. еле удержался чтобы в пляс не пуститься.

Глава 36

Костя отдышавшись, заметил Марьяну, стоявшую с девушками, которая с интересом смотрела на него.

— Не передумал знакомиться? — спросил Андрей.

— Нет! — уверенно сказал Костя.

— Ну, пошли, страдалец. Я тебя предупредил. — усмехнулся Андрей.

Они подошли к трём девушкам стоящих с Марьяной.

— Здравствуй погибель казачья. — поздоровался Андрей.

— С чего такая не милость, Андрей Григорьевич, али на хвоста вам наступила. Так звиняйте неумеху, ваше благородие, да за ноженьки кривые. — девушки грохнули смехом. Голос у Марьяны был звонкий и чистый.

— От, зараза, не можешь без поддёвки. Ладно, погодь насмехаться. Позволь представить тебе моего друга, Константина Мураева.

— Неужто тот самый? — деланно изумилась Марьяна. — Граф, который? Вы уж извиняйте, ваше благородие, так что ли у вас здоровкаются. — Марьяна протянула ручку для поцелуя.

Костя быстро схватил её рука и демонстративно, медленно поцеловал её. Марьяна растерялась и попыталась выдернуть её, но Костя держал крепко глядя в её глаза. Казалось он забыл обо всём и всё перестало существовать для него. Вдруг, совсем рядом, послышалось сопение.

— А ну, брось обижать наших девок, ваше благородие — с угрозой пробасил крепкий казак с лихим чубом из-под заломленной папахи. Костя отпустил руку Марьяны и повернулся к новому лицу. Атмосфера стала накаляться. Марьяна влезла между ухажёрами.

— Ты чего лезешь, защитничек, без тебя разберусь.

— Не встревай, — Лука аккуратно отодвинул Марьяну. — Здесь тебе не поместье, девок лапать. — в голосе сквозила угроза.

Андрей попытался предотвратить назревающую ссору.

— Угомонись Лука, чего на рожон лезешь?

— Не встревай, говорю. — Лука буквально сверлил взглядом Костю

— Оставь, Андрей, я сам разберусь. Так что вас не устраивает, любезный? — решительно заявил Костя.

— Ишь ты, любезный, — передразнил Лука. — Сказано тебе, не лезь к нашим девкам, а то по мордасам схлопочешь.

— А здоровья хватит, по мордасам, болезный?

— Чего? — Лука резко схватил Костю за грудки, притянув к себе. Костя не сопротивляясь позволил подтянуть себя и резко ударил локтем в челюсть. Он сам толком не понял, что сделал. Тело само провело все действия, на автомате, и потерявшийся на мгновение Лука, сел на пятую точку. Лицо Луки и глаза, стали наливаться красным. Он помотал головой и глухо рыкнув схватился за рукоять кинжала.

— А ну., не лапай кинжал — резко и грозно прозвучал голос сотника Трофима, появившегося из ниоткуда. — Ежели достанешь его, пеняй на себя, на правёж встанешь.

Злой и кипящий от бешенства Лука, вскочил и расталкивая зрителей ушёл с гулянья.

— Молодца, сиятельство, не сробел. Будя, погуляли, оба на базу.

— Но, дядька Трофим, — заикнулся было Андрей.

— Ни каких «но», сказано на базу, выполнять!

— Слушаюсь. — Вздохнул Андрей.

Не спеша, в тягостном молчании, двинулись они прочь от веселья.

— Андрей, — нарушил наконец молчание Костя, — а кто такая Марьяна? Чья дочь?

— Марьяна? — Андрей хмыкнул. — Да чума, а не девка! Весь праздник испортила…. Дочь Тимофея Стрелкова. Урядник в нашей сотне был. Сгинул в стычке у Баракайской долины. А Марьяна-то… не родная ему. Первая дочь при родах умерла. Долго у него с теткой Галей детей не было… Как-то, с похода, дядька Тимофей девчушку трёх лет привёз. Говорили в разграбленном обозе нашёл. Назвали Марьяна и удочерили её, после у них ещё две дочки народились. Вот и мается тётка Галя одна, с тремя дочерьми. Обчество помогает, да и батальон регулярно вспоможение делает. Однако без хозяина тяжко им. Ну и на кой-тебе хомут такой на шею, Костя. Да и не ваша она, ты же не женишься на простой казачке. А погулять, да бросить, как-то нехорошо. Марьяна девка с норовом, но хорошая жена будет. Красота не награда, а беда её. Проходу не дают ей женихи, вот и ерепениться, как ёж.

— А почему тебе, Андрей, не присмотреться к Марьяне? Сам говоришь жена хорошая будет. — Осторожно спросил Костя.

— Нет, Андрей. Не сладится у меня с ней. Уж больно характерные мы оба. Да и не люба она мне. Красивая, отчаянная, но не лежит сердце к ней. Вот тебе мой сказ. А ты, гляжу, запал на неё?

Костя не ответил сразу. Он остановился, глядя куда-то в темноту, за спину, туда, где осталась музыка и огоньки станицы.

— В этом… — его голос был тих, почти шепот, но каждое слово падало четко, — в этом ты прав, Андрей. Сердцу не прикажешь.

— Да ты не грусти Костя, чего о завтрашнем гадать. Как бог сладит, так и будет. Трём смертям не бывать, а свадьбу одну не миновать. — Весело рассмеялся Андрей.

— Под зарю вечернюю, солнце к речке клонит

Всё что было не было, знали на перёд….

Затянул Андрей, Костя подхватил и они, горланя, ехали в темноте на базу.

* * *

Петербург. База ССО.

Я внимательно следил за действиями четвёрки охраняющей меня. Отрабатывали прикрытие объекта при движении по улице. Охраняемыми лицами были я и подполковник Бекасов. Бойцы двигались уверенно и правильно. Пропала неуклюжесть и путаница. Неожиданно со спины раздалось два выстрела. Охрана слаженно прикрыла нас своими телами контролируя каждый свой сектор.

— Подпоручик, не надо оглядываться назад, ваш сектор впереди, всё внимание ему.

Подпоручик кивнул, признавая свою ошибку.

Весь отряд построился.

— Что ж, господа. Неплохо, весьма неплохо. Осталось отрабатывать и закреплять усвоенные уроки. Стрельба у вас выше всех похвал. Рукопашный бой и ножевой бой, основы у вас заложены. Со следующей недели переедите в отведённую вам казарму в Зимнем дворце и начнёте службу. Вольно. Разойдись.

Мы отошли с Бекасовым в сторону.

— Игорь Миланович, основное, что мне хотелось передать вам, сделано. Вам остаётся только следить за постоянными тренировками и обучению упражнениям на внимательность. Психологическая подготовка важна и необходима. Как я убедился, вы хороший командир и это должность вполне заслуженна вами.

— Благодарю вас, Пётр Алексеевич. Мы всегда будем считать вас отцом основателем нашего отряда. Жаль, конечно, что вы покидаете нас, но надо начинать службу. Надеюсь мы не подведём вас.

Кивнув, я пошёл к своей карете. Паша молчаливой тенью последовал за мной.

Всё, краткая подготовка отряда охраны законченна. Я отказался от торжественных проводов и других мероприятий торопясь уехать к себе в батальон. Вместе с оружием для отряда, облегченными револьверами, я получил известия от зятя, Михаила, что моя задумка с бомбомётом реализованна вполне успешно. Подробности при встрече в Москве.

После долгих мучительных раздумий решил попробовать создать миномёт. Вся проблема была в бездымном порохе. Вынужденное использование чёрного пороха пугало, его непредсказуемостью и куча других недостатков. Только порох высокого качества мог гарантировать более или менее стабильную работу миномёта. Попытка не пытка, решил я, дал в работу мои рисунки и чертежи Тихону с Ильёй. Со слов Михаила, получилось. С кучей детских болезней, но он бил на пол версты. Это результат, которого я не ожидал. Меня охватило жгучее желание увидеть миномёт в действии. Бомбомёт– в реалии данного времени более привычное звучание. Да хоть горшок с ручками, лишь бы работал. Наличие такой мобильной артиллерии давало огромное преимущество в бою. Перспективы дальнейшего развития были просто неописуемые. Стараясь не впадать в фантастические планы, я затолкал свои хотелки подальше.

— Командир, домой, тронемся? — спросил Паша.

— Да, пора уже. Засиделись мы тут.

— От, то ладно, — удовлетворённо отметил он. Прощанье было быстрым. Вещи давно собраны и рано утром попрощавшись с родными, мы тронулись в Москву.

В Юрьевском провёл три дня, да и то в основном просидел у зятя в мастерской.

— А целиком отлить трубу не получается? — спросил я у Михаила.

— Можно, конечно, но сложно, и нет гарантии качества. Шпендик нужно точно вывести. Да ты не сомневайся: труба имеет толщину с запасом. Вставляется в стакан основания, который изготовляется отдельно. Мало того что на резьбе в два оборота — так еще и сварка добротная. Толщина основания даже излишняя выходит, а это лишний вес.

— Согласен, чем легче, тем лучше. Но гарантия, что не разорвёт, должна быть, — говорил я, рассматривая трубу бомбомёта.

— Эта труба — облегченный вариант. Я изготовил еще три ствола. Остальное Тихон сделает сам. Да и новую форму для отливки вышибного заряда сделал — чуть больше заряда поместится. Так что испытайте и решите, каких стволов вам наделать. Я, поначалу, даже не поверил, что это будет стрелять. Ошибся. Скажи, Пётр, как так получается у тебя? Почему у меня и других оружейников подобное на ум не приходит?

— Почему говоришь… — потянул я.

— Да потому, Миша, что нет тебе в этом острой необходимости. Работаешь ты дома, в тепле и спокойствии. А я, сидя в обороне и отражая атаку, постоянно думаю, как лучше сделать и людей сохранить. А бомбомёт — так-то не моя придумка. Еще с Петровских времён ручные мортиры были. Вот я и подумал, глядя на наши дробовики: ствол больше, патрон, а вместо пули — граната. Дальше всё по цепочке. В руках не удержать — упираем в землю. Мудрить курок сложно. Патрон опускаем в ствол — он сам накалывается капсюлем, и выстрел. Гранату шнуром поджигать — себе дороже, да и бестолковое занятие. Чуткий взрыватель — и все дела. Остальные мелочи додумал по мере надобности. Думал год, в свободное от службы время.

— Как-то уж больно просто у тебя выходит, Пётр, — сказал после долгого раздумья Михаил.

— А чего мудрить-то? Наводить тень на плетень?

— Что-то еще придумал? — хитро посмотрел зять.

— Да нет, пока только смутные мысли и очертания. Ничего конкретного. Аслан, принеси сумку с деньгами.

Достал пачку ассигнаций.

— Здесь пятнадцать тысяч — на производство. Закупай, что посчитаешь нужным. Если нужно дополнительно — скажи. Доступ к моему счету есть, там еще десять тысяч серебром. Военные рассчитались?

— Да, оплатили все счета сразу, — улыбнулся зять.– Это пистолеты нового образца. Легче прежних, пять выстрелов подряд, пятьдесят патронов в комплекте. Твоим ухорезам выдал.

С этими пистолетами я ознакомился в отряде охраны, когда они получили их в пользование. Хорошая вещь получилась. Убойная сила на двадцать пять метров, относительно легкий. Бойцы отряда были в восторге.

Наконец попрощались с Москвой. Ехали двумя каретами. В одной груз, во второй мы с Мелис. Она решила ехать к мужу и быть с ним. Дети устроены, жить в Петербурге Мелис отказалась на отрез. Хорошая жена должна поступать так и ни как иначе.

Я ехал, погружённый в тяжёлые думы. Мелис, видя моё сосредоточенное состояние, старалась не отвлекать меня. В памяти неотступно стояла последняя аудиенция — встреча с Государем, Бенкендорфом и цесаревичем за неделю до отъезда из столицы. Назначили её на поздний вечер.

— Здравия желаю, ваше величество! — отчеканил я, склоняя голову перед тремя людьми, чьи решения влияли на Империю.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич! — Император встретил меня улыбкой. Казалось бы, добрый знак. Само обращение по имени и отчеству говорило о включении меня в ближний круг. Но вместо радости я ощутил лишь тяжесть, словно на плечи мне водрузили новый, невидимый груз.

— Александр Христофорович представил доклад, — начал Государь, — об успешном завершении вами подготовки отряда охраны высочайших особ и вашем ходатайстве об отбытии на Кавказ?

— Так точно, ваше величество!

— Что ж, полковник, путь вам открыт. Однако прежде вручу вам мой именной указ. Он дарует вам право от моего имени совершать определённые действия, минуя военную администрацию и гражданские власти. А именно: заключать временные мирные договоры с местными племенами и обществами сроком на пять лет с возможностью продления; предпринимать меры к улучшению их быта и постепенному введению в сферу влияния Российской империи.

Адъютант почтительно подал мне темно-красную папку с оттиском двуглавого орла в сургуче.

— А в ознаменование ваших исключительных заслуг перед троном и отечеством, — продолжил Император, — жалую вам именной золотой знак Отдельного жандармского корпуса. Благодарю, полковник, за верную службу и деяния во славу России. Уверен, вы отдаёте себе отчёт о всей ответственности, которую возлагает на вас ношение сего знака.

— Служу трону и отечеству! — тихо, но чётко произнёс я, принимая из его рук лакированный футляр. Вес его в руке ощущался куда тяжелее, чем должен был быть. Моё внутреннее я, крякнуло, распределяя груз ответственности поудобнее. Предстояло тащить его неизвестно сколько времени.

Конец 6 книги.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Шайтан Иван 6

Content

Шайтан Иван 6.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Nota bene