Вперед в прошлое 12

Глава 1

Выслушай меня!

Это была последняя пятница января, шесть вечера, мы с Канальей возвращались домой с карманами, набитыми деньгами.

1994 год стартовал как действительно новый, совершенно новый год, и я надеялся, что моя и не только моя жизнь будет новой. Голова шла кругом от перспектив. Это напоминает, когда посадишь семена и наблюдаешь, как они растут. Вот проклюнулся первый росток, вот второй, третий, четвертый. А здесь пусто, семя погибло. Сейчас то время, когда стоишь напротив зеленого поля, росточки хрупкие, лаковые, но растут не по дням, а по часам.

По сути, у меня не получилось только два дела: сделать из Андрюши-наркомана человека и открыть частную клинику. О последнем рано говорить «не получилось» — Гайде просто не вышла на контакт, а тормошить ее и убеждать у меня не было времени и ресурса, их сожрала стройка, и это только начало!

Пока Каналья торговал, он полностью делегировал полномочия Алишеру, который и в диагностике смыслил, и мастером был отменным, и в иномарках разбирался. Чтобы упростить им задачу, я связался с дедом и заказал пособие по эксплуатации «Мерседеса», «Ауди», «БМВ» и какого-нибудь японца — в общем, что будет; на немецком, английском, без разницы. Главное не на японском. Переведу, распечатаю, может, брошюрку выпущу. Хотя нет, не стоит плодить конкурентов.

Благо компьютер у нас есть. Да какой! Я поговорил с Алексом-мажором, у которого тоже имелся комп, но он в сравнении с моим был грудой металла. О дисководе Алекс даже не слышал, подавляющее большинство компов, которые использовались в России, работали только с дискетами, и памяти у них было с гулькин нос. Так что, услышав ТТХ моего компа, Алекс воскликнул: «Гонишь! А такое бывает⁈» Так что мой авторитет в его глазах до небес взлетел. Может, впервые в жизни на его пути встретился человек, у которого что-то (зачеркнуто: больше) лучше, чем у него. Теперь я понял, отчего Слава индюком раздувался — он-то понимал, какой космический корабль нам дарит, а мы это даже оценить не могли, оценили постфактум.

Несмотря на то, что Леонид Эдуардович хотел, чтобы бесценная вещь лежала на антресолях, недоступная никому, я не собирался гноить комп и настоял на том, чтобы Леонид Эдуардович разрешил собрать компьютер — для Яна. Я был уверен, что паренек разберется в его работе и быстренько научится и винду устанавливать, и программировать. Так что и ему я заказал брошюры из Москвы. Установили комп в родительской спальне, которая закрывалась отдельно и куда гости не имели доступа — нельзя было допускать утечки информации. Потому что, если узнают, что у кого-то есть что-то ценное, всегда находятся те, кто это что-то пытаются отнять.

Ну а собирать комп пришлось мне вчера ночью. Забавный опыт, когда ты ничего не соображаешь, но руки помнят и все делают. Каретников-старший и то не решился все подключать и смотрел на меня с подозрением: ну как может пацан из бедной семьи разбираться в таких вещах⁈ Илья-то знал. Надо отдать ему должное, он не мучил меня расспросами. Он вообще сделал вид, что забыл все то, что я ему рассказывал — наверное, так проще было хранить тайну.

Боря остался равнодушен к компу и на сборку не пришел. Что касалось меня, с одной стороны, я прыгал от счастья — это же круто, обладать такой игрушкой! С другой стороны, помнил, что вещь — это просто вещь, не надо становиться рабом вещей, есть люди, которым они нужнее, например, Ян. Парнишка слюной весь пол измазал, пока я собирал комп. А потом уселся за него — и пропал. Причем его не игрушки интересовали — ему было интересно разобраться, как это работает. Когда видишь, как в чьей-то душе загорается огонь, никаких денег не жалко.

Прежде чем отогнать «Зилок» на завод ЖБИ, у которого на балансе он стоял, Каналья забросил меня в центр, к магазину, возле которого валялся какой-то алкаш. Его пыталась добудиться очень худая пожилая женщина.

— Завтра так же? — спросил Алексей, сгружая мопед. — Ты подъезжаешь к повороту, я тебя забираю? И надо бы с участком что-то решить, который под мастерскую. Потому что, если хозяин продаст дом, то мы останемся на улице.

— Да как тут решишь, — проговорил я. — Мы оба заняты. А чтобы открыть АОЗТ с двумя учредителями, это вагон времени.

— Так давай тогда оформим на Эльзу Марковну. Как с работой поспокойнее станет, займусь фирмой. А уж тетя Эльза продаст участок уже фирме. Жаль, тебе ничего нельзя оформить.

— Когда мне станет восемнадцать, мы просто сменим учредителя, — сказал я. — Поменяем ее на меня. Три года терпеть осталось — не так уж много, хотя и немало.

— Ладно, давай! — Каналья помахал мне рукой, а я поехал в Николаевку.

Еще при повороте в Николаевку я заметил на пустыре, где был мой участок, пылающий костер — как маяк на горе. Что они там затеяли? Что это не пожар, понятно: слишком сыро, и гореть там нечему. Потому перед тем, как заехать к Лике Лялиной, справиться о здоровье новорожденной сестры и счастливой матери, я свернул туда. Давно стемнело, нормальным людям пора бы разойтись, но, заглушив мотор, я услышал взрывы молодецкого гогота. Тонкой ноткой пробивался женский смех.

Это мне не понравилось, и я ускорился, катя мопед — ехать по таким буеракам было опасно. И опять женский смех — заливистый, звонкий. Это кого они привели? Наверное, Карасиху, Ласку или Бучиху Ольгу — нормальная девчонка разве пойдет с такими тусоваться?

Хотя Лихолетова, вон, слюни на Алтанбаева, Бреда Питта местного разлива, пускает. Но смех не ее, она рогочет, как взбесившаяся лошадь. Надо гнать их оттуда и запретить водить баб. Что это за работа, когда вокруг девки?

На фоне огня я насчитал восемь силуэтов. Ну ничего себе тусовку устроили! Только я собрался разозлиться, как увидел на огне наш казан, в котором мама или Наташка готовила еду для рабочих. Еще плюс десять метров, и я разглядел Сергея, сидящего на самодельной скамье из досок и кирпичей. Возле казана стояли Зяма и… Я глазам своим не поверил: Наташка! Глаза горят, волосы развеваются, на лице пляшут огненные сполохи — ну прямо мать драконов! Давно не видел ее такой воодушевленной.

Что-то рассказывая парням, она мешала варево в казане и указывала туда рукой. Алтанбаевцы были тем же составом, что и вчера. Когда сестра замолчала, парни один за другим встали, окружили котел. Крючок помешал варево половником. Так же сделал Хулио.

Я остановился, желая оставаться незамеченным. Наташка взяла какую-то пачку, столовую ложку, зачерпнула что-то из пачки — видимо, соль — и отправила в казан. Она что же, учит их готовить еду? Что ж, разумное решение. Пока остальные работают, Зяма или Понч вполне могут куховарить.

Меня охватил азарт. Хотелось явиться народу эффектно, и я вспомнил фирменный вой Яна, от которого мороз по коже. Интересно, на алтанбаевцев подействовало бы?

Еще я заметил, что Алтанбаев и Крючок вьются вокруг моей сестры, но она держится с ними, как учительница, однако парни не теряют надежду ее очаровать. Неуклюже-то как! Ну точно брачные танцы бабуинов! Пока два альфача соревнуются, менее перспективные самцы наблюдают с завистью. Наташка не может не понимать, что происходит. Скорее всего, она все видит, и ей льстит внимание парней. Потому она до сих пор и не ушла с участка, рисуется, дает им кулинарные уроки. А Сергей остался, чтобы они не набедокурили, спасибо ему, адекватный человек оказался. Если он и мастером окажется отменным, возьму его бригадиром.

Пока выводы о его мастерстве делать рано. Два дня лил дождь, и земляные работы накрылись, так что траншеи закончили только вчера вечером. Сегодня, поскольку я был занят, Сергей вызвался взять в аренду доски для опалубки и закупить арматуру.

Начав подниматься по склону, я увидел доски, сваленные кучей и накрытые драной пленкой. Часть уже установили в траншею, вырытую под забор.

Меня заметили, когда я ступил на участок. Наташка, указала на меня и проговорила:

— О, смотрите, инспектор пришел!

— Ревизор, — отозвался я.

— А мы тут пельмешками балуемся, — похвастался Игорек Заславский.

Сергей обернулся, встал, я пожал его руку.

— Спасибо, что остались.

Из темноты вынырнул Понч с сырыми ветками в руках, бросил их в костер — повалил дым, да такой едкий, что мы разбежались по участку. Алтанбаев с Крючком, закрыв лица, стянули котелок.

— Ниче, шо мы тут это? — заискивающе спросил Зяма.

— Все правильно, — сказал я, и в это время вспыхнул огонь, выплюнув сноп искр, как фейерверк.

Закусив язык от усердия, Понч намотал обрывок пленки на хворостину, сунул в огонь, а потом замер, глядя, как горящие капли падают в костер: вж-жух, вж-жух! Вспомнилось, как я мелким делал так же, и аж самому захотелось повторить. А главное, захотелось взрослому во мне.

Собственно, почему бы и да? Недолго думая, я соорудил себе такой же факел.

Вж-жух! Вж-жух!

Наташка взяла миски и принялась разливать суп с пельменями. Первую тарелку отнесла Сергею, вторую отдала мне. Я уселся рядом с ним и повторил:

— Спасибо, что остались с ними.

— Ой, да не за что. Смотрю на них — и себя вспоминаю, как таким же был и так же делал факел из пленки. И будто молодею.

Он прихлебнул из миски, крякнул и оценил:

— М-м-м, копчененькое, вкусно.

И правда было вкусно, я оценил.

Закончив раздачу, Наташка взяла кусок хлеба, нанизала на прутик и расположила над костром.

— А еще можно так, получается хрустик.

Все, кроме нас с Сергеем, сделали так же. Понч и Зяма быстро передумали, напали на еду, а потом взяли себе добавки.

Романтика! Почти поход. Почти лагерь скаутов. Костер, еда, приготовленная на огне — чего еще не хватает для счастья парням? Знаю чего — гитары. Но чего нет того нет. Надо обзаводиться гитаристом.

А ведь для алтанбаевцев все могло сложиться более печально. Так, глядишь, и людьми вырастут.

Разошлись мы в семь. Ну как разошлись: толпой пошли к остановке, чтобы отправить Сергея домой. Алтанбаевцы волочились за Наташкой, неуклюже расспрашивали про театр и что такое «Фауст». Сестрица расцвела.

На остановке я велел алтанбаевцам не обижать Натку и сказал, что мне надо проведать Лялину, узнать, как там моя юная сестренка. Наташка потупилась и спросила:

— А можно с тобой? Лика меня не прогонит? Я ж ее гоняла…

— А ты извинись, — посоветовал я.

— Так извинялась уже… Так интересно на мелкую взглянуть хоть одним глазком. А как ее назвали?

— Диана Романовна, — сказал я. — Так Анна хочет, но, может, отец не согласится, посмотрим. Я не знаю, что там у них. Может, они вообще разбежались, Лика рассказывала, они жутко ругались накануне родов.

— Так он ее тоже бил? — воскликнула Натка и прищурилась, зашипела: — С-сука! А можно так сходить, чтобы его не видеть?

— Можно, — кивнул я. — Лика в отдельной комнате общаги.

Мы направились к сводной сестре, минуя приподъездных алкоголиков, которых я уже запомнил, а они запомнили меня, поздоровались, я поднял руку, приветствуя их.

В подъезде Наташка зажала нос рукой.

— Фу, ну и вонь тут.

Со второго этажа донесся басовитый женский крик:

— Жэ-еня! Жэ-еня!

Кто-то пел, кто-то ржал, звенела посуда, работающие телевизоры создавали адскую какофонию. У Наташки вытянулось лицо, ноздри затрепетали. На втором этаже поперек коридора в майке-алкоголичке и трусах лежал пьяный Женя. Дверь в его комнату была распахнута. На кровати, опершись на подушки, сидела очень толстая старуха, седая и всклокоченная, прижав к груди усохшую, скрученную контрактурами руку.

— Может, его поднять? — предложила Наташка. — А то что ж он так? Мама, вон, волнуется.

— Это не мама, — процедил я. — Жена.

Наташку перекосило. Она отступила на шаг, посмотрела на старуху, та оскалила беззубый рот и зашипела, раскачиваясь из стороны в сторону:

— Уйди. Уйди. Уйди!

— Ужас, — шепнула сестра, обошла валяющегося алкоголика и юркнула ко мне.

Я постучался к Лике и проговорил:

— Сова, открывай, медведь пришел…

В этот момент распахнулась дверь в комнату ее матери, оттуда, покачиваясь, вышел мой отец с бутылкой вина в руке. С трудом сфокусировал взгляд на нас с Наташкой, указал пальцем и пробормотал:

— Предатели! Фаш… колла… кобаранты!

Держась за стенку, он двинулся к нам. Похоже, таки придется поднять руку на отца. Но нас спасла Лика, втянула к себе в комнату. Отец подолбился немного в дверь и успокоился.

Лика поначалу будто бы не заметила Наташку, она боялась отчима. Потом же посмотрела на нее недобро и буркнула:

— Ты тут зачем? Я тебя не звала.

Натка опустила голову, поникла и проговорила, отводя взгляд:

— Лика, я мириться пришла. Была неправа. Прости меня, пожалуйста! Паша рассказал, что случилось, и я, вот…

Натка полезла в сумку и достала оттуда купленные в аптеке новенькие бутылочку для кормления новорожденных и набор сосок.

Лика окаменела, и лицо у нее стало точь-в-точь, как у матери. Подержав немного бутылочку в руке, она поставила подарок на стол — видимо, решила сгладить острые углы. Наташка еще не поняла, что прощена, и затараторила:

— Не представляешь, как я тебе сочувствую и как понимаю! Он, — она покосилась на дверь, — меня чуть не убил. Ненавижу! Но ты не переживай, этот потаскун у вас долго не задержится.

И тут Лика выдала то, что я никак не ожидал услышать:

— Мать его выгнала. Сказала, чтобы его тут не было, когда она вернется, или напишет заявление о побоях. Ну, он теперь на меня охотится, чтобы хоть кого-то побить. Мне страшно, сегодня весь день просидела. Только в туалет бегала.

— Так это он ее ударил? — возмутился я, сжимая кулаки.

Лика дернула плечами.

— Я не знаю. Вроде не то чтобы ударил…толкнул, может, или расстроил сильно. К ней все еще не пускают, а ходить ей не дают. Очень волнуюсь за нее, она любит этого козла до безумия. Как мы будем жить, что есть и всякое такое — это она не сейчас, это я уже слышала. Типа мы сейчас очень-то едим.

Лику прорвало, она говорила, говорила и говорила:

— Как ребенок без отца? Одна дочь, то есть я, без отца, и вторая будет наполовину сиротой. Ей, понимаете, нормальной семьи хотелось, когда друг за друга горой, а не это вот все. Она и была горой, а ему что-то не хватало… Хотя я знаю, чего не хватало. Мама сильно закрытая. Она кажется холодной, но на самом деле это не так. Но это нужно очень хорошо ее знать, чтобы это понять. Они ж вместе пять лет уже. Сначала так хорошо все было! А как жить с нами стал, будто подменили его. Все ему не так, особенно — я мешаю.

Лика всхлипнула. Наташка шагнула к ней и обняла, и они вместе заревели — в прошлом два заклятых врага, а ныне сестры по несчастью.

— Ничего, все будет хорошо! — утешала ее Наташка. — Будет что вам есть. Я, вот, торгую, по тридцать тысяч в месяц получается. Пашка и вас научит, да?

— Научу, — кивнул я.

Проревевшись, Натка резко сменила тему:

— Я так хочу сестричку в руках подержать, аж не могу!

— Это нескоро будет, — сказал я, — она ж недоношенная.

С Ликой мы просидели около часа, за это время узнали от нее, что у ребенка все хорошо — мамина соседка по палате из окна записку скинула. И вообще забавно смотреть, как отцы дежурят под окнами, весточек ждут.

— А батя приходил? — спросила Наташка.

— Мать его прогнала, — ответила Лика. — Ей было очень тяжело, но она смогла. Она сильная.

— Слабые в ментовке не работают, — припечатала Наташка.

И снова подумалось о делении людей на сильных и слабых, в очередной раз я пришел к выводу, что это всего лишь данная от природы способность держать удар. Это не значит, что так называемый сильный меньше страдает, когда его бьют — он точно так же чувствует боль, просто способен ее пережить и не сломаться, когда другой, например, Андрей, падает в нокаут и притворяется мертвым.

Когда Лика выплеснула обиду на отчима, заговорила Наташка, а у нее за почти шестнадцать лет накопилось к нему куда больше претензий. Я слушал ее, и волосы шевелились на голове, оживали воспоминания, я понимал, какие мы переломанные и перекошенные, и ничего удивительного в том, что та Наташка сломалась и плохо кончила. Да у всех у нас жизнь не сложилась. И почему женщины считают, что абы какой отец, чем никакого — лучше для детей? Вот наш отец ушел — и жизнь наладилась. Отчим, хоть он и чужой дядя, и то лучше.

Домой мы возвращались в полдесятого пешком. Наташка жалела Лику и была уверена, что наш отец настолько конченый, что способен поднять руку на беременную женщину.

Я слушал ее и одновременно думал, как же хорошо, что конфликт с заводскими исчерпан, и можно гулять по темноте, ничего не опасаясь. В нашем районе даже гопники нас уважают.

Что касается Анны Лялиной, да, ей будет тяжело с маленьким ребенком на руках, и на первых порах я помогу, а потом найдем ей занятие по душе.

Вдалеке появился наш дом, возвышающийся над частным сектором. Начал моросить дождь, и мы побежали — не хватало еще промокнуть в ста метрах от дома!

Но только мы подошли к дому, дождь прекратился. Я открыл дверь подъезда, и навстречу Наташе из темноты шагнула тень. Сестра вскинула руки и заорала, я инстинктивно чуть не захлопнул дверь.

— Наташа! — Андрей выступил вперед, протягивая руки к сестре. — Выслушай меня! Пожалуйста.

Натка шумно выдохнула и сжала пальцы на моем запястье. Ее рука мелко дрожала.

Глава 2

Лучшее в тебе

Наташка словно хотела, чтобы я побыл с ней во время этих переговоров, поддержал ее, но самое правильное, что я мог сделать — уйти, оставить их вместе. Ведь, каким бы ни было ее решение, потом она может передумать, а виноватым останусь я.

Андрей подошел ко мне с другой стороны, протянул руку, чтобы схватить меня, но спохватился. Я представил, как они вдвоем держат меня за руки, каждый пытается перетянуть на свою сторону, заручиться поддержкой, и стало смешно и грустно одновременно.

Особенно грустно оттого, что это делает взрослый, годящийся мне в отцы мужчина — отличный специалист, талантливый декоратор и, в принципе, человек неплохой, но…

На языке крутилось слово «ребята», но к Андрею так обращаться нельзя. Великовозрастный зять осунулся, похудел и постарел. Вроде бы даже поседел еще больше. Наташка, у которой еще час назад горели глаза и сияла корона на голове, тоже съежилась и затряслась.

— Наташа, Андрей, я буду тут, в подъезде, а вы поговорите. Вам нужно все выяснить.

Андрей вскинул голову, тряхнув кудрями, и принялся жаловаться:

— Я был хорошим сыном. Как она могла так поступить? Теперь я на улице, ни жилья, ничего…

Наташка вскинула голову, сжала челюсти и процедила:

— А то, что они мне чуть ребра не поломали, то, что обокрали меня — это нормально? Это тебя не интересует? И что ты меня нафиг послал — тоже нормально? Что бы ни случилось, я никогда… Слышишь — никогда не послала бы тебя, потому что ты для меня — главное. А я для тебя… Девочка-бумеранг: как далеко ни брось, всегда вернется?

Он схватил ее за руки, стал их целовать. Я отвернулся и, пока милые бранятся, побрел к подъезду, всей душой желая это развидеть. Было противно. Жалкий человек всегда неприятен, особенно, когда это взрослый здоровый мужчина.

Вспомнились слова из песни «Нау»: «Чингис-Хан и Гитлер купались в крови, но их тоже намотало на колеса любви». Жаль, что я не гитарист, спел бы эту песню сейчас — всем легче стало бы. Но учиться играть у меня нет времени.

Интересно, о чем Андрей ей расскажет? Поклянется стать другим человеком? Так не получится. Или начнет давить на жалость? Если так, вообще противно.

Я остановился в подъезде, в кромешной темноте. С улицы доносилось бормотание, изредка — Наташкины возгласы, за дверью справа стреляли, нагнетала напряжение нервозная музыка — там смотрели боевик. Лампочки не было, и постепенно глаза привыкли к темноте, различили светлую полоску под дверью. Я вспомнил, что тут в углу потолка — ласточкино гнездо, которое никто не убирает. Сколько себя помню, столько помню это гнездо. В апреле жильцы вернутся из дальних стран, и это будет той самой кнопкой, которая запустит весну и снимет лето с паузы.

Внезапно распахнулась дверь, и прямо на меня налетела Наташка. Ойкнула, уткнулась в плечо и разревелась. Резко обернулась, боясь, что Андрей побежит за ней. Надо отдать ему должное, он не побежал. Я не видел, что он делает на улице, мне важнее была сестра.

— Он… он… — пробормотала Наташка.

— Разжалобил? — предположил я.

— Н-нет, — мотнула головой она, судорожно хватанула воздух ртом.

— Стал обвинять?

И снова она мотнула головой.

— Дай успокоиться, и скажу.

Она всхлипывала, вздыхала, обнимала меня, потом отстранялась. Наконец более-менее успокоилась и выдохнула:

— Он… позвал меня замуж. Кольцо купил…

— А ты?

— Я… я сказала нет.

Натка уткнулась мне в плечо и замерла. Распахнулась дверь, из квартиры Стрельцовых выглянула вредная бабка, посветила в нас фонариком.

— О, проститутка, совсем стыд потеряла! В подъезде-то! Наташка, ты, что ли?

Натка отвернулась.

— Кобелей водишь? Места вам нет? — Луч скользнул по мне, на миг ослепив. — И Пашка? Пашка⁈

От неожиданности бабка онемела. Пока она не начала говорить про алкоголиков и наркоманов, Наташка побежала наверх, буркнув:

— Ипашка, ага.

Однако в квартиру она заходить не стала. Застыла на лестничной клетке, привалившись спиной к двери. Дождавшись меня, сестра спросила:

— Как думаешь, я правильно поступила?

— Правильно, — кивнул я. — Что бы ты ни сделала, я буду на твоей стороне.

Наташка сползла спиной по двери, села на корточки и обхватила колени руками. Я смотрел на нее и понимал, что, да, сестра у меня порывистая, а потому взбалмошная, неопытная, резкая, но у нее есть сила воли. Мама всю жизнь терпела отца, позволяла вытирать о себя ноги. Да и многие люди так, и мужчины, и женщины. Видно было, что решение далось ей непросто, что она любит Андрея, а если нет, то хорошо к нему относится, но находит в себе силы переступить через себя.

— Домой пойдешь? — спросил я, она помотала головой.

— Не. Мама задолбает. И не пореветь нормально. А идти-то — некуда.

— Давай на базу? — предложил я. — Или просто по улице походим.

— Пусть Андрей уйдет, и походим, — сказала сестра, и тут до слуха донесся рокот мотора. — О! Автобус. Он, наверное, уехал. Посмотришь? Я бы походила, да.

Молча кивнув, я выбежал на улицу, прошелся по окрестностям — было пусто. Поднявшись на второй этаж, я сказал:

— Давай отметимся, чтобы мама в набат не била, и сразу уйдем. Типа забрать что-то. Им пофиг, они с отчимом друг другом заняты.

Наташка кивнула, мы зашли в квартиру. Было поздно, полдесятого, на улице так вообще темень непроглядная. Взрослые ушли в спальню, к нам явился только Боря. Чтобы мама слышала, я взял фонарик и чуть ли не прокричал:

— Мы с Наташей прогуляемся. Скажешь маме, что у нас все нормально?

В принципе, ничего говорить не требовалось, все всё слышали. Спасибо, дождь не пошел, и можно было бродить сколько хочешь.

Некоторое время мы брели в конец поселка молча, вдоль дороги. Наташка пинала попавшиеся на пути камешки, я ни о чем не спрашивал — вдруг ей говорить невыносимо?

Наконец она сказала:

— Я твердо решила поступать в Москву. Тут что меня ждет? Карьеру артиста не построишь, сам знаешь, что в театре все совместители, даже ставки такой нет — актер. А на рынке всю жизнь торчать я не хочу. Так что засяду за уроки, наверстаю упущенное, авось поступлю на бюджет. Если нет, работать пойду, чтобы оплачивать учебу. А на первых порах у деда на коврике поживу, он ведь не прогонит? Даже если там торговать по выходным, все равно получится больше. Так что так. Как думаешь, я поступлю на бюджет?

— Если вгрызешься в гранит науки, то да. Еще тебе бы найти человека, который поставит речь, даст уроки актерского мастерства.

— А че не так с речью? — то ли удивилась, то ли возмутилась она. — Я нормально языком работаю. Всем нравится.

— Для провинциального театра — нормально. Мы — южане, у нас говор специфический, мы смягчаем буквы и тараторим. Некотрые прям шокают…

— Некоторые — прям да, но эти некоторые из Полтавской области. — парировала Натка, намекая на отчима из Диканек.

— Он-то да, но и коренные шокают, Карася возьми или Заславского. Мы — нет, но все равно говорим не так, как москвичи. И голос надо ставить, как дикторам или телеведущим. Это много месяцев работы. Так что смотри сама. Взвешивай силы.

— Выходит, не поступлю.

Натка сразу скисла, плечи ее поникли.

— Где ж мне научиться разговаривать, как в Москве?

— В Москве и научиться. Я бы, конечно, попытался, там же при поступлении главное — творческое задание. Возьми какой-нибудь эпизод из «Вечеров на хуторе близ Диканьки» и сделай типа стилизацию, как раз-таки этот акцент подчеркнув.

Сестра сразу воспрянула.

— Да?

— Да. Тогда не придерутся к говору. Ну, не должны. А вообще хорошо бы приехать туда и пообщаться со студентами… куда там ты хотела?

— Во ВГИК.

— Вот с этими студентами. И преподами, они не откажут, а ты будешь вооружена. Но даже если план с Гоголем не удастся, не беда. Поживешь у деда, прокачаешься, а потом поразишь их всех, и те, кто тебя брать не хотел, офигеют, ты ж капец какая талантливая!

— А работать?..

— Работы в Москве валом. Хоть в театре дерево изображать и присматриваться к работе, хоть на рынке фруктами торговать вместе с дедом. Москва — город возможностей.

— Страшно, — призналась она, поведя плечами.

— Ну ты же понимаешь, что большое будущее в твоей профессии возможно только там? — Дальше я говорил, опираясь на память взрослого, который пожил в столице, повращался в разных кругах, и вспомнил одного талантливого актера, с которым пыталась встречаться подруга жены. — Это нам отсюда кажется, что артисты, музыканты — небожители. По сути же они такие же люди, к ним не так уж сложно подобраться, а, подобравшись, найти тусовочку, в которой тебе будет интересно, стать для них своей. И тогда, считай, карьера у тебя есть, невзирая на возраст.

— А как же молодость, красота? — возмутилась она. — Талант, в конце концов⁈

И снова вспомнился тот актер, не принявший базовых вещей, которыми я делюсь с сестрой. Потому он не закрепился на стратегической высоте, когда был на пике карьеры, и выпал из обоймы, когда начал сдавать. В момент нашего знакомства это был по-прежнему талантливый, бесспорно яркий, но очень сильно пьющий человек. Привыкший к главным ролям, он не смог смириться с тем, что стал актером второго плана, и предпочел работать на стройке, глуша боль водкой. До самого дна он опуститься не успел. В июле 2025 года всем стало не до кино и не до театров.

— Без харизмы никуда, — ответил я, — но все решает человеческий фактор. Если тебя считают своей, тебе помогут. И профессия актера — это не только сцена, море цветов и овации. Это грязь, разочарования, падения, невостребованность.

Наташка вздохнула и сказала:

— Все равно хочу. И добьюсь!

— Это правильно. Знаешь, что тебе поможет? Развитие навыков, например, написания сценариев. Это сблизит со сценаристами и режиссерами, которые в твоем деле более полезны, чем коллеги-актеры.

— А-а-а, ты об этом… Ну да.

Подумалось, что все студенты ВГИКА видят себя на главных ролях. А по факту карьеру получается сделать хорошо если одному проценту из них. Остальные пополняют ряды Дедов Морозов, Кощеев и бабок Ёжек на детских утренниках, более пронырливые проводят праздники, организуют конторы по организации свадеб и корпоративов, продают душу дьяволу и подаются в агенты.

Наташка не знает, что актеры средней руки, чтобы получить работу, платят агенту до пятидесяти процентов от гонорара. Агент может как погубить карьеру актера, так и помочь ему — все, как в футболе. Но не все знают, что есть еще один путь — через тусовочку, которая включает в себя сценаристов и режиссеров. А чтобы заинтересовать этих людей, одной смазливой мордашки недостаточно — уж сколько они повидали тех мордашек. Надо быть действительно интересным.

И главное правило, какой бы путь ни выбрал артист — нужно быть в центре событий, а это Москва. Только я подумал, что сестра, которую еще год назад я считал пропащей и не любил, уедет от нас, и сердце сжалось.

Потом мы поговорили о том, как нам жить дальше. Наташка пожаловалась, что, пожив в нормальных условиях, она уже не сможет спать, образно говоря, на коврике в прихожей, когда отчим-жаворонок приходит на кухню в пять утра и будит ее. Такое положение вещей вгоняет в хандру и заставляет руки опускаться. Я рассказал про будущий дом, где найдется место и ей, и Боре. Наташка вздохнула, что это очень нескоро, а сейчас она рассмотрела бы вопрос аренды комнаты — заработок у нее приличный, двадцать-тридцать тысяч в месяц. Если десятку отдавать за жилье, на оставшиеся деньги можно питаться. Тем более, в театре премии выписывают. Правда, ей пока не положено, только если мама напишет заявление, чтобы вместо несовершеннолетней дочери деньги давали ей. Но смысла в этом нет, потому что она их будет половинить.

— Мать у нас охреневшая, — сделала вывод Наташка. — Всем родители помогают, покупают что-то, а наша мои деньги половинит вместо того, чтобы помочь. Типа я живу, свет жгу, воду лью — надо делиться.

Волосы на голове шевельнулись. И правда охреневшая.

— Это она когда такое сказала? — утонил я.

— Когда я с пожитками вернулась. Это такие мелочи, полторы тысячи сраных. Но сам факт!

Факт меня взбесил, аж сердце зачастило и захотелось устроить матери выволочку. Отчим ее полностью обеспечивает, я продукты покупаю и работу подкидываю. Что ей те полторы тысячи от дочери, которой и без того тяжело? Раньше она до такого не опускалась. Зачем она это делает? Может, отчим, который похвалялся, что в шестнадцать лет из дома ушел, выедает ей мозг, чтобы и она дармоедов разогнала? Или отчим посредством мамы воспитывает в нас таким образом самостоятельность?

Если бы не опыт взрослого, это имело бы для меня значение, а вот для Наташки имеет и еще какое: она чувствует, что одна в этом мире, и рассчитывать ей не на кого. Или она рассчитывает — на меня?

— Знаешь что, — сказал я. — Давай заключим сделку. Я оплачиваю половину жилья, которое ты найдешь. Если ты делаешь успехи в школе, заканчиваешь год без трояков, то я в июле возвращаю все, что потратила ты.

Наташка аж с шага сбилась, закашлялась. Остановилась и посмотрела на меня, как на оживший памятник.

— Просто ты мне дорога, — ответил я на незаданный вопрос, — и не хочу, чтобы ты страдала.

Она сгребла меня в объятия и сжала. Вот интересно, она и раньше была с волей и мозгами, просто я не замечал этого, или сестрица так изменилась за восемь месяцев? Наверное, все вместе. Все хорошее, что в ней было, отогрелось и пошло в развитие, заглушив озлобленность и тягу к противодействию, а следовательно, алкоголю и наркотикам.

Побродив еще немного, обсудив маму, отчима, отца и Лялину, мы сошлись во мнении, что мачеха из них всех самая нормальная, решила не терпеть мужа-идиота, даже находясь в зависимом положении. Лике тяжко придется, надо будет помогать с ребенком, но она вроде на дыбы не встает. А у меня появилась новая задача: найти Наташке жилье. Думаю, это будет несложно, ведь до лета пустует много флигелей, которые сдают отдыхающим посуточно. Не обеднею я на десять тысяч, что-то придется доложить самой Наташке, а возможность вернуть вложенное здорово ее простимулирует. Впрочем, если она не поступит бесплатно, но возьмется за учебу, я все равно верну ей деньги.

Осталось выяснить кое-что важное, и я спросил:

— Ната, а что делать, если ты помиришься с Андреем? Я знаю, как тяжело отказываться от того, кого любишь.

— Да откуда тебе знать? — взвилась сестра, но быстро сообразила, что ляпнула не то. — Извини. Да, это тяжело, но я справлюсь. Постараюсь на работе с ним не пересекаться. Он хороший, добрый, но ты прав: мне надо двигаться вперед, а ему хочется оставаться на месте. Я не буду с ним встречаться, не переживай. Он и сам все понимает, все время говорил, что я его брошу и вроде как даже готовился. Это жутко бесило, а теперь я понимаю. Думаю, он не станет меня преследовать.

— Я с ним поговорю, если будет преследовать, — пообещал я. — Он поймет.

Домой мы пришли в половине одиннадцатого. Отчим уже спал, Боря рисовал, не обращая внимания на включенный телевизор, а мама была на кухне. Как выяснилось, ждала меня. Выбежала в коридор, указав на дверь спальни.

— Паша, я все сделала. Купила акции винзавода, шесть штук. Еще купила вина, восемь ящиков пока. Тебя мы не дождались, я позвонила маме, договорилась, что Вася завтра завезет.

— Безвозмездно, то есть даром? — спросил я, так и подмывало напомнить о деньгах, которые она хотела вытрясти с несовершеннолетней дочери.

Мама растерянно захлопала ресницами, не уловив сарказма.

— Да. Он же все равно почти мимо едет.

Зато Наташка уловила, улыбнулась зло.

— Спасибо, — процедил я.

О, как же хотелось прочитать нотацию, пристыдить ее отношением к Наташке, вот только осознает ли она свою вину, сделает ли выводы?

Вряд ли. Просто разревется. Чего доброго, отчиму нажалуется, и мы разругаемся вдрызг. Все равно Наташка тут жить не собиралась. Но так хотелось хотя бы узнать мамины мотивы! Обязательно это сделаю, но на холодную голову, не сейчас.

Наташка, не глядя на маму, заварила нам чаю, разлила по чашкам, выставила блюдце с печеньем. Мама не замечала, что ее дочь мрачна и подавлена, ее не настораживали Наташкины красные глаза и распухший нос. Толку с ней ругаться, взывать к материнской совести? Может, все дело в том, что она застопорилась на двенадцати годах развития? Пока мы были маленькими, она воспринимала нас как детей, знала, что с нами делать, заботилась и оберегала, теперь мы ее переросли, она это почувствовала и какой-то животный инстинкт велит ей вытолкнуть нас из гнезда.

В кухню зашел Боря, принес акварельку: узкая улочка, двухэтажные дома, цветущая юкка на фоне далекого моря и укутанной облаками горной гряды.

— Ух ты! — воскликнула мама. — Это же у нас здесь! Очень хорошо.

Боря самодовольно улыбнулся, а потом изменился лицом и сказал:

— Кстати, там по новостям сказали, что на Мавроди, ну, который «МММ», покушение было. Его в голову ранили, но вроде живой.

Я чуть не подавился чаем. Очень интересно. И странно, потому что от маленького камешка-меня, брошенного на водную гладь реальности, побежали волны размером с цунами. В той реальности ничего подобного не было, от Мавроди избавились более демократичным способом, просто посадив его в тюрьму. Надо срочно сливать последние десять акций, а то я и следить перестал, сколько они прибавили в цене.

— Ма-а, — я перевел взгляд на родительницу, — а сколько ты акций «МММ» купила?

— Зачем тебе? — прищурилась мама.

— Их надо продавать. Срочно.

Глава 3

Покайся, сын мой!

С Канальей мы стартовали, как обычно, рано-рано утром, когда ни магазины не работали, ни тем более всякие пункты продажи акций, и узнать, что и как в «МММ», не представлялось возможным. Однако минимум пол-ляма терять было жалко, и я попросил Каналью заехать в ближайший курортный городок после того, как мы загрузимся мукой, я скину акции, если это еще возможно. Если Мавроди умер, вполне вероятно, что работа всех его точек парализована.

Поторговать попробуем в окрестности.

Да, мукомольный завод близко, но народ пока нерасторопный и инертный, а на мукомольном в розницу муку не продают, опт начинается то ли с двадцати, то ли с тридцати мешков. Вряд ли люди могут организоваться, скинуться и купить, скажем, целый прицеп.

Ближайший пункт купли-продажи акций находился в центре города, возле рынка. На грузовике туда было не подъехать, потому Каналья припарковался, где получится, а я побежал в пункт назначения. Он находился в старом двухэтажном здании возле магазина нижнего белья. Цену акций я не знал, судьба Мавроди тоже мне была неизвестна. В новостях сказали, что он в больнице с серьезным ранением — никаких подробностей.

Утром я новостей не дождался, по радио о покушении на Мавроди не говорили, и осталось теряться в догадках. Если он умер, значит, его империя рухнула, и пункты продажи акций будут закрываться по всей стране. Остается надеяться на инерцию, что периферия не поняла, что происходит, и пункты продолжали работать. А происходило начало гонений на финансового гения. Называть этого человека аферистом было как-то мелко.

Поворот. Еще поворот… Никакого столпотворения у дверей нет. Дверь открылась — вышла женщина, прижимая к груди сумку из кожаных лоскутов. Фух, порядок!

В помещении было четыре человека. Акции покупали по 79600 рублей. Неплохо. Я встал в хвост очереди, прислушиваясь к разговорам, но никто ничего не говорил о ранении основателя пирамиды, как будто и не было ничего. Три тетки акции купили, мужчина продал — в Багдаде все спокойно. Благо что удалось убедить мать продать ее четыре акции — целое состояние по нынешним временам. Авось у нее получится уговорить Василия. Не мои деньги, а все равно волнуюсь.

Подошла моя очередь. Я достал акции и протянул кассирше — худой женщине с обвислыми щеками и веками. Она глянула на акции, на меня, взяла их и спросила:

— Парень, ты точно их не украл?

Блин, начинается!

— Отец в машине остался, в грузовике. Позвать?

Тетка молча, со скорбным видом принялась отсчитывать деньги. Не особо рассчитывая на ответ, я спросил:

— Извините, а вы не знаете случайно, как здоровье Сергея Мавроди?

— Не знаю. Не отвлекай.

За мной к тому моменту выстроилась очередь.

— А что с ним? — чуть ли не в ухо крикнула тощая тетка.

Пришлось объяснять. Народ загудел, запереговаривался. Двое ничего не знали и встревожились, другие рассказали, что вроде ничего страшного, вроде угрозы для жизни нет. Я принялся пересчитывать деньги, помня, как меня пытались обмануть в родном городе. Все было честно. Из разговоров ничего нового я не узнал.

А вот в будущем в любой момент можно узнать новости. И позвонить кому бы то ни было. Как же мне этого не хватает!

Марш-бросок назад — и вот он, наш «Зилок». Опершись на него спиной, Каналья курил. У видел меня, подался навстречу.

— Ну, что там?

— Про Мавроди никто ничего не знает, — ответил я. — Но лучше перестраховаться и слить акции.

— С чего ты взял, что это система пытается пустить его в расход? — уточнил Каналья. — Вдруг обиженки какие-нибудь калибром поменьше.

— Он не бандит. Никому ничего не должен. Но вообще, да, могут быть и обиженки.

Я согласился с ним только потому, что никак не мог объяснить свою осведомленность.

— Ну что, куда поедем торговать? — спросил Каналья.

— Подальше от центра, от ментов, — сказал я. — Поехали в Князево!

Нашим коньком были отдаленные поселки, где пустовали магазины, а поскольку машины есть далеко не у всех семей, мука с доставкой на дом была для них идеальным решением. В этот раз дополнительные товары, гречку и картошку, мы решили не брать, а если освободимся пораньше, поедем на север, поищем совхозы типа того, которым заведовал Мутко, и где можно купить что-то экзотичное. Например, компот из черешни, абрикосовое варенье, персиковый сок и отправить в Москву как экзотику.

По пути мы поговорили о моем доме, о перспективе покупки участка для автомастерской — Каналья был уже готов, осталось мне провести подготовительную работу с бабушкой, а напарнику — утрясти юридические моменты, чтобы сделать все по закону.

Чем мне нравился Каналья… практически всем, честно говоря, но больше всего тем, что в нем гармонично сочеталась тяга к риску и осторожность. Даже если у него были сомнения, он не ныл, не отговаривал, а проверял свои опасения на практике и только потом что-то предлагал.

Так вот, только мы встали возле магазина в Князево, как налетели местные старухи, все разведали и разнесли благую весть по поселку. Вскоре нас атаковала толпа голодающих, чуть машину не разобрали на запчасти, Каналья только и успевал принимать деньги и грузить мешки в подъезжающие авто, а я — записывать адреса, куда нужно отвезти товар.

Князево располагалось на побережье и было популярное благодаря бесконечным песчаным пляжам, и сюда летом приезжали семьи с детьми — владельцы частных домов, которые сдавали комнаты отдыхающим, хорошо зарабатывали.

К двум дня мы продали все и поехали назад. Я думал, это очень кстати, потому что накопились рубли, и их срочно надо было обменять на доллары. В памяти взрослого плавало знание, что в 1994 году был очередной обвал рубля. Но когда именно это случилось, вспомнить не получалось, как и не было уверенности, что такое событие имело место в реальности. В девяностых что ни месяц, то какой-то катаклизм — как тут все запомнить?

Последний мешок мы отвезли по адресу в два часа дня и рванули назад. В полчетвертого были в центре, на парковке возле рынка, где я рассчитывал купить пятьсот пятьдесят долларов у валютчика Павла. Каналья вызвался меня подождать, получил свои деньги, посмотрел пристально и сказал:

— Почему ты мне доверяешь? Я ведь легко могу провернуть это все сам.

— Можешь, — кивнул я, — а я не смогу работать один, и напарника найти будет сложно. Но этот бизнес будет сверхприбыльным совсем недолго, потом все поймут, что так можно, подумают, чем они хуже нас, и покатится по поселкам грузовик за грузовиком. Если три мешка в селе продашь — хорошо. И менты научатся ловить горе-спекулянтов. Так что ты потеряешь и работу, и бизнес, и напарника.

— Логика в этом есть. Но неужели ты не нервничаешь?

— А смысл? — дернул плечами я. — Лучше пусть вороватый человек проявится на начальном этапе, чем потом, когда обороты увеличатся.

— Хм… ты правда думаешь, что этот бизнес скоро загнется?

— На сто процентов уверен. Автомастерская — вложения с прицелом на будущее, хоть сейчас она и будет давать меньший доход, чем торговля.

— Ладно, доверюсь твоему чутью. И еще… я не предам. Хочешь верь, хочешь нет. И мне нравится твоя стратегия!

— Я знаю.

Интересно, все, кто поддался внушению, не способны меня предать, или в них просто просыпается сознательность, даже в самых, казалось бы, пропащих?

— Беги меняй баксы, я тебя жду! — Каналья мне подмигнул. — Мне безумно нравится работать с тобой. Иногда кажется, что ты — мой ровесник или даже старше. Олег кунг-фу сказал бы, что у тебя старая мудрая душа.

Это как раз-таки неправда, душа юная, сердце — пламенный мотор, а вот знания… Но я не стал ему ничего доказывать. Машину мы должны были сдать до восьми вечера, и перед покупкой баксов я побежал проведать Наташку. Она вчера сама не своя была, я за нее волновался. Утром Натка должна была отнести мясо и гречку алтанбаевцам, чтобы они готовили сами, потом хотела поехать поторговать — она загорелась желанием заработать на съемное жилье.

Поздоровался с Алисой, помахал Димонам и увидел сестру. Она стояла за бетонным прилавком, разложив перед собой носки, трусы, колготки, внизу был развернут ватман с надписью: «Белье. Колготки» — и нарисованная дама в купальнике, явно Борина работа. Согбенная старушка растянула перед собой панталоны, купила их и побрела прочь.

Я подбежал к Натке.

— Привет. Я ненадолго. Как дела?

— Да так… — ответила она печально. — Торговля прям шикарно. Каки будто кто-то мне платит за потерю. — Натка вздохнула.

— Или этот кто-то понял, что ты на верном пути, и всячески помогает.

Сестра невесело улыбнулась.

— Половину заработка все равно Игорю отдавать. Но спасибо ему, что позволил все продать. Два дня постою вот так, и можно искать жилье.

Про подаренный компьютер она не знала. Я боялся, что проболтается приятельницам, девчонкам, отбитым на всю голову.

Когда смотрю на ее несчастное лицо, на впалые глаза и заострившиеся скулы, безумно хочется ей помочь. Но я понимал, что полностью решать ее проблемы нельзя, иначе она раскиснет и будет предаваться горю. Нужно, чтобы у нее была цель, для достижения которой надо приложить усилия, это поможет отвлечься.

— Ты думаешь снять комнату или квартиру? И где?

— В театр мне не каждый день, — ответила она. — В Николаевке, возле школы. Комнату, квартиру я не потяну.

И снова сестра открылась мне с другой стороны. Она знала, что деньги у меня есть, и немало. Другая бы на ее месте ныла, жаловалась, пыталась выплакать содержание. Видимо, Натка… да что там, мы втроем взращены с пониманием, что ни на что не имеем права, просить бесполезно, вот она и не просит. Даже мысли такой не допускает.

— Я тебе муку по пакетам расфасую и вина дам — хоть небольшая добавка к заработку. Можешь искать квартиру уже сейчас. Не переживай, потянем.

— Спасибо! Ты столько делаешь для меня… — пробормотала Натка, растрогавшись, — никогда этого не забуду.

— Разве не для того нужны близкие?

Только сказав это, я понял, что в наши головы было заложено: родственник — мать, отец, брат, сестра — номинальные близкие. Вроде как к ним нужно приползать, потерпев неудачу, но на деле они не помогут, а добьют. Сперва взрослый я, а теперь я нынешний пошатнул это осознание. Возможно, в голове Наташки сейчас мир перевернулся: она ощутила, что не одна и не всем наплевать на ее проблемы.

— Натка, а ну выше нос! И хвост пистолетом!

Сестра кисло улыбнулась. Я собрался уже уходить и тут заметил странного смутно знакомого типа, топающего между рядами и поглядывающего на товар. На лице — щетина, глаза ввалившиеся, обведенные синяками, одежда перекошена. Ощутив мой взгляд, он вскинул голову, посмотрел на меня, потом — на Наташку, его лицо изменилось, и он устремился к ней, сунув руку за пазуху.

— Ты его знаешь? — спросил я сестру, становясь между ними.

— Н-нет, — уронила Наташка за моей спиной.

Я приготовился драться, лихорадочно перебирая кандидатуры в Наташкины враги.

— Это он! — взвизгнула сестра, и голос ее задрожал. — Я узнала! Он выгонял меня из квартиры Андрея!

Будто уловив мои намерения скрутить его, невысокий небритый мужчина примирительно вскинул руки. Шагнул назад. Я замер, ничего не понимая.

— Чего тебе надо? — вскрикнула Наташка.

Губы гопника задрожали, глаза увлажнились, он сложил руки на груди лодочкой и взмолился:

— Простите меня! И друзей моих. Я понял, мы причинили вам много зла! — Он посмотрел на Наташку. — Прости, я был груб и готов принять наказание.

Он шагнул к прилавку, зажмурился, подставляя щеку:

— Бей! Сильно бей.

— Больной, — выдохнула Наташка и отодвинулась.

А до меня дошло, что случилось: на него подействовало мое внушение, и он искренне раскаялся.

— Деньги верните, воры сраные! — не растерялась сестра. — Двадцать… Тридцать пять тысяч! Это мои деньги.

Гопник безропотно вытащил из нагрудного кармана пачку купюр, положил на прилавок:

— Двадцать три триста, именно столько было там. Я сохранил, долго тебя искал, прятался, чтобы не попасться ментам, они отберут. Теперь моя совесть чиста.

Наташка наблюдала за ним, разинув рот. Алиса тоже тянула шею, не понимая, что происходит. Мужик рухнул на колени.

— Прости меня, девушка! Часы отдам. Перстень, вот, есть, серебряный. Только прости, сердце не на месте.

— Прекратить, — скомандовал я. — Поднимайся и иди прочь. Никакого криминала, начинай новую жизнь. Пошел!

Я скосил глаза на удивленную Наташку, прижавшую деньги к груди, словно этот кадр мог передумать.

— Прости-и-и! — проскулил он.

— Прощаю, — уронила она.

Подождав, пока гопник уйдет, Наташка сказала вполголоса:

— Что это было? Только не говори мне, что он раскаялся. Ты натравил на него Алтанбаева? Зажал яйца дверью… Как ты добился такого эффекта? Или, может, загипнотизировал? Ни в жизнь не поверю, что он сожалеет. — Сестра уставилась на меня испуганно. — Как?

Я пожал плечами.

— Эх, если бы я мог…

— То есть нормально, что взрослые люди после разговора с тобой сходят с ума⁈ Давай, колись, ты экстрасенс?

— Если бы я мог, повлиял бы на мать. Увы, это совпадение.

— Не хочешь — как хочешь.

Наташка пересчитала деньги с задумчивым видом, улыбнулась и воскликнула:

— Вороне как-то Бог послал кусочек сыра! Е-е-е! Можно искать квартиру, теперь точно потяну!

— А я тебе помогу, — пообещал я. — Все будет хорошо!

— Да!

Я кое-что вспомнил и спросил:

— Что там мама с отчимом? Продали акции?

Наташка пожала плечами.

— Без понятия. Не до того как-то. И про организатора «МММ» я тоже не знаю.

Друзья! Автор в отпуске. Подробности тут: https://author.today/post/663074

Глава 4

Благими намерениями…

Только я переступил порог квартиры, как на меня коршунами налетели мама и отчим, оба выглядели взволнованными. Мама затараторила:

— Ну что, ты продал свою акцию?

Я сказал, что она у меня осталась одна — спокойнее спать будут.

— Что там с Мавроди? — задал я встречный вопрос.

Каждый раз, когда соприкасаюсь с потусторонним и необъяснимым, бежит холодок по спине. Вот и сейчас, ведь это все отчасти из-за меня, насколько помню, в той реальности никакого покушения на Мавроди не было. Выходит…

Додумать мне не дали, мама продолжила:

— Все с ним хорошо, пуля по касательной кость задела, мозг не поврежден. Он выступал уже, говорил, чтобы не поднимали панику. Так что поспешил ты акцию продавать и нас чуть не подбил на глупость.

Злость отогнала понимание сути вещей и мое место среди этой сути. Обидно будет, если они потеряют накопления! Я попытался их убедить:

— Я не считаю, что поступил неблагоразумно. Потому что это только начало, в любой момент Мавроди могут убить, посадить в тюрьму — и что? Плакали ваши денежки крокодильими слезами. То, что сегодня — первая ласточка, предупреждение для внимательных.

— Мы невнимательные, значит? — обиделся отчим. — Ты самый умный на земле? Ну ладно. Посмотрим. Потому что уже в понедельник акции подорожают! Надо было немножко подождать и следить за обстановкой, эх ты… И уже завтра ты потеряешь пять тысяч с акции! А через неделю — десять тысяч. А через три…

— А если пожадничаете, вы потеряете все, — отчеканил я. — Мое дело предупредить, а потом — не жалуйтесь.

— Шо ты со мной, как с тупым разговариваешь? — взвился отчим. — Нашлась тут сопля! Яйца курицу учат.

В самом деле, чего это я? Взрослые люди, хотят убиваться — пускай, лишь бы не насмерть. Нужно просто внушить матери, чтобы она тихонько продала акции, это для ее же блага, потом сама спасибо скажет. Давай, Пашка, загладь конфликт и внуши ей!

Но это будет мое решение, а не мамино. Так она никогда не получит жизненный опыт и не повзрослеет, а я первращусь в кукловода, вынужденного дергать близких за ниточки, чтобы они не накосячилии.

Но и с отчимом ведь мама не повзрослеет! Она просто делает так, как он говорит. Однако это — ее выбор, пусть и выбором его назвать сложно.

Посомневавшись немного, я в очередной раз решил, что хрен с ними. Не мои деньги… а все равно жалко! И невыносимо смотреть, как родственники позволяют на себе наживаться.

В прихожую высунулся Боря, услышал, что отчим негодует, и исчез. Я смотрел, как Алексеич вращает глазами, как вздуваются желваки на шее, и безумно хотелось ему втащить. Снять вместе с Наташкой двушку, забрать Борю и жить себе спокойно, я вполне смогу всех прокормить. Собственно, почему бы и нет? То, что дети ушли из дома, лишились родительского контроля и живут себе поживают — событие, конечно, странное и порицаемое обществом. Но я-то не вполне подросток. После жизни с Андреем Натку тоже можно считать взрослой — она семью содержала, Да и Боря вполне ответственный товарищ. Можно попробовать, хуже от этого не будет никому. А мать пусть себе живет счастливо с этим умным и всесторонне развитым человеком.

В конце концов, сколько можно терпеть дебилизм? Нет ничего страшнее, чем деятельный дурак, который несет свою дурь в массы и насаждает окружающим.

Не желая слушать, как отчим фонтанирует нравоучениями и купается в собственной мудрости, я пошел на кухню.

— Совсем распоясались они у тебя! — донеслось в спину. — Никакого уважения к старшим! Ка-ак взял бы ремень! Ка-ак всыпал бы!

Хотелось выйти к нему и сказать: «Давай, усатый, рискни здоровьем!» — но я сдержался, все больше утверждаясь в мысли послать их куда подальше, но я сдержался, налил себе суп с ребрышками и фасолью. Подумал, что давно не оставлял маме денег, и скоро меня начнут попрекать едой. Как там отчим говорил? Шестнадцать исполнилось — вон из дома? Ладно.

Отчим продолжал изливать возмущение в пустоту. Ко мне пришел Боря, показал средний палец воображаемому отчиму и матерно сказал, как его утомил Василий Алексеевич. И ведь дома бывает ранним утром и поздним вечером, но успевает достать.

— Скоро свалим, — припечатал я.

— Так дома еще нет, — вздохнул Боря.

— А мы просто свалим. Снимем квартиру — и прощайте. Кошка бросила котят, пусть гуляют, как хотят.

— Правда?

Его лицо напоминало цветочек, разворачивающий лепестки на солнышко в замедленной съемке. От меланхолии к равнодушию и через надежду — к радости. И вот он уже сияет, аж лучится.

— А как это? Просто взял и…

— Просто дал денег, и… — объяснил я, сопоставил память взрослого и нынешний опыт и подумал, что сейчас, в девяностые, квартиры почему-то снимать не принято.

Принято сидеть друг у друга на головах и спать на коврике в прихожей. То ли народ еще не понял, что так можно, то ли мало свободных квартир, то ли просто все катастрофически бедные. В отличие от моих современников, человек будущего предпочитал отдельное жилье, пусть маленькое, красной икре и прочим радостям вкусовых сосочков.

— Ура! — прокричал брат, хлопнул себя по губам и испуганно посмотрел на дверь.

Но никто не стал капать на мозги. После рабочего дня я утомился, и если бы отчим явился выедать мозг, когда я ужинаю, прибил бы его.

Вскоре пришла Наташка, я затащил ее на кухню и предложил:

— Слушай, дело есть. Мне тут отчим присел на уши и поселил в голову одну идею: давай вместе снимать квартиру. И пошли они!

Наташка аж затанцевала, закружилась по комнате, обняла меня и поцеловала в щеку.

— Да!

— Боря, — распорядился я. — Садись писать объявление.

Брат зашагал за фломастерами и альбомом, но Натка его остановила:

— Стой! А мама против не будет?

— Чего бы? Думаю, она обрадуется, что мы перестанем мешать, — предположил я.

Сестра помотала головой.

— Ты ее плохо знаешь! Не отпустит она нас, знаешь, почему?

— Ну? — заинтересовался Боря.

Наташка схватилась за голову и изобразила истерику:

— Куда вы! А ну стоять! Это что же люди скажут? Что родных детей — из дома? Не-ет уж. Оставайтесь, мучаемся дальше.

Подумав немного, я решил, что такой вариант возможен.

— Значит, искать будем по объявлению, действовать — осторожно, и поставим маму уже перед фактом…

В кухню вошла мама, мы замолчали, посмотрев на нее. Она вела себя, будто ничего не случилось, дежурно спросила у Наташки, как дела, и удалилась, плеснув в чашку воды и даже не дослушав дочь.

— Типа ей интересно, как мои дела, — проворчала Наташка. — И всегда так было. Решено: пора валить! Скидываться будем как?

— Пятьдесят на пятьдесят, — ответил я. — Наши договоренности в силе: я компенсирую твою долю в июле, если закончишь без трояков или поступишь бесплатно.

Боря аж подпрыгнул.

— Йес! Живем!

Наташка похвасталась ему, поглядывая на меня:

— Прикинь, Боря, один из трех бандитов, которые меня выгоняли из квартиры, сегодня приперся на рынок и мои деньги мне вернул. Ну, которые украл. А двое других передрались, и в больнице оба.

— Да ну, — не поверил Боря.

— А все потому, что Пашка у нас — гипнотизер. Сходил, переговорил с бандитами, жаль, я не слышала как, и вуаля.

Недоверчиво глядя на нее, Боря почесал висок.

— Разводишь?

— Скажи ему! — обратилась она ко мне.

— Про гипнотизера — вранье, — усмехнулся я. — Остальное — правда, сам видел.

Боря промолчал, переваривая услышанное. Распахнулась дверь, вошел отчим.

— Шо замолчали? — проговорил он. — Меня обсуждаете?

— Делать нам больше нечего, — фыркнула Наташка. — Я рассказываю, как мне долг вернули, а Боря не верит.

Засопев, Боря покосился на Василия недобро — типа тебя не звали, чего ты лезешь?

Плеснув себе молока и достав с верхней полки шкафа вафли, отчим удалился. Видимо, ответ его удовлетворил. Дождавшись, пока он уйдет, Боря поднялся, выглянул за дверь, проверил, никто ли не подслушивает, и пожаловался:

— Пашка, ты целыми днями мотаешься, а нам жизни нет. Везде сует свой поганый нос.

Наташка закивала и спародировала его:

— А шо это тут лифчик лежит? А шо это тут у вас пыль? Шо без дела? Солдат должен быть занят! Че, получился акцент?

Боря прыснул в кулак, я кивнул и отметил, что мы начали отдаляться друг от друга, у каждого появились свои дела, теперь же общий враг нас здорово сплотил.

— Если б не твоя торговля, — признался Боря, — я б его нах послал. Но подумал, что у тебя могут быть проблемы, и не стал.

— Ну… ведь он тоже катается целыми днями? — уточнил я. — На «Волге» своей.

— Сегодня нет, поломался. Ремонтирует что-то, — сказала Наташка.

— Душный человек, — употребил я выражение из будущего.

— Точно! — поддержала меня Наташка. — Лучше и не скажешь.

— А еще бесит, что он сладкое ныкает, — пожаловался Борис шепотом. — Раздаст по вафельке, а остальное надо просить. А попросишь, нотацию прочитает, что нельзя до еды. А сам жрет!

Я озвучил план:

— Значит, просматриваем объявления, спрашиваем знакомых, кто что сдает. Желательно, чтобы это была двушка. Газеты смотрим, колонку «Объявления», изучаем то, что на фонари наклеено. Звоним не отсюда, здесь лишние уши. Кстати, начать можно прямо сейчас.

Боря кивнул, принес из прихожей ворох газет. Я отложил в сторону «КоммерсантЪ», раздал каждому по газете, и мы ненадолго друг для друга потерялись. Аренда двухкомнатной квартиры колебалась от тридцати пяти до пятнадцати долларов, в зависимости от района. В нашем селе никто ничего не предлагал, а в городе, далеко от школы, снимать не было никакого смысла. Больше намучаешься на забитых автобусах.

Завтра Натка тоже собралась торговать, а Боря так проникся идеей жить самостоятельно, что первую половину дня собрался ходить по поселку, читать объявления, после обеда ему надо было к Эрику. Брат решил поступать на художника, и я считал, что это правильно.

Как часто родители говорят талантливым детям: «Ну что тебе эти танцы (стихи, гитара, рассказы)? Это тебя никогда не прокормит. Иди на что-то гарантированно оплачиваемое. На бухгалтера (экономиста, юриста) или на учителя на худой конец». И вместо того, чтобы идти своей дорогой, человек проживает чужую жизнь, как я-взрослый. А когда понимает, что его не устраивает, бывает слишком поздно переквалифицироваться.

— Главную-то новость я не сказала! — вспомнила Наташка. — Карантин продлили до среды включительно. Вроде бы хотели в понедельник начинать уроки, но переиграли.

Боря показал «класс».

— Отличные новости! — резюмировал я.

Боря замахал руками и воскликнул:

— Свобода попугаям! Свобода попугаям! Ура!

— Пойдем на базу? — предложила Натка. — Тут… душно! — Она передернула плечами.

— А и пойдем! — поддержал ее Боря.

Я вышел в прихожую, и тут зазвонил телефон. Это был Каналья.

— Паш, — выпалил напарник. — Отбой завтра. Надо по бюрократам побегать по нашему делу. И своей работы накопилось. Иномарку пригнали. Я вечером от Эльзы Марковны позвоню, закажу запчасти.

— Наверно, к лучшему, — сказал я. — Тоже есть чем заняться. Тогда до послезавтра? Кстати, карантин продлили, так что до среды включительно работаем.

Простившись с ним, я подумал, что все действительно к лучшему. Утром сгоняю на стройку, посмотрю, как кипит работа, все ли получилось у Сергея заказать и привезти. Потом — к Лялиной. К Анне уже должны пускать, поедем с Ликой к ней, передадим вкусного. Потом — к Лидии, узнаю, что и как. И, наконец, — тренировка, сперва наша, потом погляжу, что делают алтанбаевцы. А вообще нет, немного не так. После Лялиной -к бабушке, она свинью зарезала. Куплю у нее мясо, буду своих архаровцев откармливать, а то хилые они совсем.

Глава 5

Наше — верните!

— Я научила мелкого… не помню, как его, готовить плов, — со знанием дела говорила Наташка то ли о Зяме, то ли о Понче, размешивая сахар в чашке и позвякивая ложкой. — Так что сейчас, утром, пойду с тобой на участок, проконтролирую. Термос есть, чаю заварю, по маленькой чашке всем хватит. А вообще надо бы котелок для чая купить, ну… как у солдат. И пусть сами все себе варят прям на костре. Школа начнется, я не смогу с ними сидеть.

Впервые за много дней я позволил себе спать столько, сколько хочется, но организм проснулся в полвосьмого как штык. Отчима дома уже не было, мама с Борей еще не проснулись. На улице только-только начинало светлеть.

— А рынок? — спросил я.

Натка махнула рукой.

— Там раньше двенадцати делать нечего. Основная торговля ближе к вечеру, когда он уже закрывается, вот где тупизм! Люди с работы только идут, а они уже всё! Да и мне было бы проще, если бы подольше не закрывались. Хоть что-то бы успевала после школы.

— Ты лучше в школе успевай, помнишь, о чем мы договорились?

— Это само собой, — вздохнула Натка. — На двоих же расходы поделим? А Боря мелкий, у него нет бабоса, с ним как?

— Я за него заплачу, если сумма будет солидной, — пообещал я, встал из-за стола. — Спасибо за завтрак. Там мясо и рис есть для плова алтанбаевцам?

— Есть, — кивнул сестра. — Так, выходит, расходы на троих? Уже проще!

Она выглядела бодрой. Вроде как даже блеск в глазах появился. Или ей приглянулся кто-то из алтанбаевцев? Ну нет, такое даже спрашивать неприлично, они ж все слегка недоразвитые. Спрошу — еще обидится. Зайду-как издали:

— Нат, а ты заметила, что все на тебя гопники слюну пускают?

— Кто им даст, — скривилась она. — Это же… очень простые люди. Пусть издали смотрят.

Как я и думал, сестрица просто рисуется и нашла благодарную публику.

— Мне в театр сегодня, — проговорила она жалобно и перешла на шепот: — Я боюсь.

— Андрей не сделает тебе ничего плохого. И преследовать не будет…

— Это-то самое страшное, что будет… Просто не сможет по-другому. — У нее перехватило дыхание, она судорожно вдохнула и продолжила. — Если он еще раз попросит прощения, я не выдержу! Мне так тяжело…

Вернувшись, я обнял ее, и несколько минут мы простояли так. Это ведь не малолетнему братцу она должна жаловаться, а матери, но разве от нашей получишь дельный совет? Упрек — это всегда пожалуйста. Или равнодушие.

— Он не будет, — сказал я без особой уверенности, на языке вертелось, что он хороший человек, пусть и вот такой неудалый, но я не стал хвалить Андрея. — А если будет, я с ним аккуратно поговорю.

— Я буду держаться, — проговорила Наташка, складывая в пакет рис, лук, морковь и мясо для алтанбаевского плова.

Не каждая взрослая женщина способна отказаться от любви, если она ведет к погибели. Моя сестра здорово повзрослела после отношений с Андреем, они для нее — своеобразная сыворотка взрослости. Взять Наташку год назад и ту, что сейчас — это разные люди. Вот так, с бабушкиной точки зрения, порочащий опыт за несколько месяцев ставит мозги на место. И цену деньгам сестра узнала, и умных разговоров наслушалась, а потому поспокойнее стала. Только бы не бросало ее снова из омута в омут!

— Ну что, на участок? — спросила она, я кивнул, и мы принялись одеваться.

Туда мы поехали на Карпе. Когда начался уклон, мопед еле вытягивал нас двоих, а мальчишки помладше, стоящие на остановке, смотрели с дикой завистью и воображали себя на моем месте, что это они катают Таню, или Лену, или Наташу из параллельного класса. Откуда им знать, что это моя сестра, а не любимая красотка, и мы не развлекаться едем в такую рань, а по делу. Без мопеда совсем туго пришлось бы! Уже и не мыслю себя без него.

До места мы допыхтели за семь минут. Дорога между необжитыми участками была совсем паршивая, только на «Ниве» или «Уазике» проедешь, и по пустырю я мопед катил, а Наташка фантазировала на тему, как здорово нам будет житься втроем. Причем она ни слова не проронила насчет того, что мы будем водить хороводы и устраивать движняки. Просто ей хотелось личный уголок и — чтобы не трогали. Впрочем, мне хотелось того же.

— И давай договоримся, что говорится, на берегу, — сказал я, — хороводы не водить. Втроем обсуждать решать, кто будет в дом вхож.

Наташка согласилась на удивление легко:

— Само собой! Обещаю, что потом — никаких обид.

Мы издали заметили, что на участке еще никого нет, что, впрочем, ожидаемо, ведь еще нет девяти. Зато видны результаты нашей бурной деятельности: вон плиты громоздятся, вон — кольца для септиков, и земля взрыхлена. Воображение нарисовало мой будущий прекрасный дом, где все будут счастливы. Этот дом станет точкой притяжения: как только я обживу место, вокруг поселятся люди. Подольше бы не селились! А то заведут свиней, или музон будут днями напролет слушать, или семейные разборки устраивать с ором и мордобоем.

— Со второго этажа будет море видно, — мечтательно протянула Наташка. — Можно мне комнату на втором этаже?.. Нет, в туалет замучаешься бегать.

— Их два будет, внизу и вверху, — уверил ее я.

— Вау!

Когда до участка осталось метров двадцать, я увидел вырытые траншеи под фундаменты и забор, связанную проволокой арматуру… Но никаких досок! Ни опалубок, хотя точно помню, что их уже установили. Вчера Сергей и алтанбаевцы тоже работали. Во вторник, если не будет ливня, планировали все закончить и вызвать бетоновоз…

Я скосил глаза туда, где лежали накрытые пленкой доски и арматура… ни того, ни другого!

— А если мать решит поселиться, — сказала Наташка, но я выругался, перебив ее.

— Что⁈ — встревожилась сестра.

— Скоммуниздили. Доски и арматуру.

Наташка длинно и многоэтажно выругалась, пожелав врагам анальных кар и импотенции.

— И с папашей мы в ссоре, блин! И Лялина в больнице! Что делать-то? Менты нам не помощники.

Обидно было до слез. Не столько из-за денег, сколько потому, что это отодвинуло мечту. Только отвернулся — потащили все, что плохо… Да что там — то, что просто лежит на виду. Машину на ночь оставил без присмотра — колеса сняли, магнитолу вырвали. Вещи стираные с веревок снимают — это не будущее, когда воровство — уже не обыденность.

— Нет, ну вот же суки! — воскликнула Натка. — Сто пудово свои кого-то навели отморозки наши. А мы им — плов, чаек с пирожками. Тьфу! Шакалы. Кто-то ночью на тачке подъехал — и привет. А левые не могли приехать, откуда им знать, что тут стройка?

— Так и жители вон тех домов могли навести воров, — сказал я и вышел на дорогу, прошагал по ней туда-сюда, качнул головой.

— На машине сюда никто не приезжал. Почва еще влажная, новых следов нет. Последним тут был грузовик с кольцами, но после них дождь пошел, и все размыло. Да и следов ботинок нет. По склону шли, по сухой траве.

Натка стала ходить по склону, искать следы.

Я сел на плиту и задумался. Обидно, если меня кинули алтанбаевцы, я уж порадовался, что они встали на путь исправления и людьми вырастут. Великим вряд ли кто-то станет, но нормальными людьми — вполне. Вряд ли они действовали всей толпой. Скорее всего, кто-то один косил под нормального, а потом понял, что честным быть трудно, и стал шакалом.

— А может, Сергей все припрятал? — предположила Натка. — Побоялся оставлять и увез. Давай его дождемся. Вдруг он решил все перевезти в безопасное место?

В душе проклюнулась надежда. Вот было бы здорово, если так! Но кто-то темный на задворках сознания, тот, кто все видит в черном цвете, шепнул, что, возможно, зря я на алтанбаевцев грешу, это дело рук самого Сергея. Прикинулся добреньким, чтобы о нем плохо не подумали, втерся в доверие, а сам ночью все уволок. Машину наверняка вон там оставил, где заканчивается асфальт.

— Ничего не видно, — отчиталась Натка, подойдя ко мне. — Что делать будем? Вызывать ментов, писать заявление?

— А смысл? — Я вздохнул. — Они убийц не особо ищут и торговцев людьми. А тут, подумаешь, стройку обчистили!

— Но мы же Мартыновы, можно давить на это, — не сдавалась сестра. — Пусть, вон, с соседями поговорят, они наверняка что-то видели, номер подъехавшей машины, например. Машина сто пудов была, вон там стояла, на асфальте.

— Или просто побоялись выходить на шум. Там старики живут, видишь, забор какой?

— Или бомжи, — буркнула Наташка.

— Не, забор ветхий, но покрашенный. Бомжи не стали бы заморачиваться. А вообще бабки — самая жадная до новостей публика. Может, ты и права, хозяйка записала номер машины.

— Так что, писать заяву будем? — била копытом Наташка.

— Давай прежде дождемся Сергея и пацанов, пусть они выскажутся, тогда и решим. Если кто-то не придет, скорее всего, он и есть крыса.

— Да, ты прав.

Натка уселась рядом со мной, притопывая от нетерпения. Вскочила и заходила туда-сюда, приговаривая:

— Это, блин, невыносимо! Где они?

— Просто мы рано пришли, — утешил ее я, хотя самому не терпелось разобраться.

Сестра взобралась выше по склону, чтобы обозревать, кто где идет, и прокричала:

— Автобус проехал из города!

Спустя пару минут сообщила:

— Похоже, сюда идет Сергей!

Вскоре прораб был тут, заозирался растерянно и вместо приветствия пробормотал:

— Украли доски! А я их взял в аренду! Я же еще столько не заработал!

— И арматуру, — мрачно добавил я, но Сергея готов был расплакаться из-за досок.

Видно было, что он попал на все деньги, которые у него есть, а может, и больше. Он сел на корточки, сжал голову, тяжело вздохнув.

— Вот голова дурная! Думал же, что нельзя вот так все оставлять! Уволокут мигом. Нет, поленился суетиться. Или жить тут надо прямо в палатке?

Он обошел участок, заглядывая в траншеи.

— Вот уроды, и отсюда все вырвали! А мы почти закончили. Жалко. И денег, и труда ребят, они так старались!

Парадоксально, но он и мысли не допустил, что алтанбаевцы в этом замешаны. Все-таки нехороший я человек, раз так о них думаю. И о нем плохо думал, аж стыдно стало. Но все-таки я спросил:

— Думаете, парни могли?

Он покачал головой.

— Они, конечно, неблагополучные, но им тут очень нравилось, видел бы ты, как они старались вязать арматуру. Думаю, не стали бы они этого делать.

— Может, вы подозрительное что видели?

Сергей обошел участок с задумчивым видом. Помотал головой, потом вспомнил:

— Да! Бомж один тут ошивался. Приходил еды просить, когда мы пельмени только собирались варить, и глазами по сторонам — блым, блым! Я пожалел его, пригласил на ужин, но он так и не вернулся.

— А ушел куда? — спросил я.

— Да туда, к остановке, и ушел. И пропал. Может, на разведку приходил, а ночью дружков привел.

Вообще, если и правда поработал бомж, найти концы будет просто, достаточно поговорить с местными бабками, где у бомжей лежка, и наведаться всей толпой в тот заброшенный дом. Бомж быстренько расколется, куда дел украденное, и мы наведаемся уже по адресу. Это самое благоприятное развитие сюжета — если работали бомжи. В принципе, если — кто-то из алтанбаевцев, то он сам себя выдаст, не для их мозгов такая сложная мимикрия. Тоже сценарий простой, но неприятный…

— Когда ребята должны прийти? — спросил я у Сергея.

— Сказал им к полдесятого подтягиваться, уже скоро. Нет-нет, это не они, сто процентов.

Хотелось бы мне быть столь уверенным! Я глянул на Наташку, занявшую пост на холме. Сергей привалился к кольцу и стал напоминать сдутый шарик. Значит, и правда он отдал последнее за эти грязные, заляпанные цементом доски.

— Не переживайте вы так, — попытался утешить его я. — Давайте расходы — пятьдесят на пятьдесят? И я вам аванс выплачу?

Сергей рассмеялся, подошел и отчитал меня строгим тоном:

— Я понимаю, что ты добрый и хороший парень. Но никогда… Запомни: ни-ког-да на давай строителям аванс, как бы они ни просили. С огромной вероятностью они уйдут в недельный загул.

— Идут! — подала голос Наташка. — Мелкий и длинный. Не разберу кто.

Донесся радостный возглас — Наташка была замечена алтанбаевцами.

Первыми пришли Зяма и Понч, я внимательно за ними наблюдал. И один, и второй пустили слюну на Наташку, хотя сделали вид, что им она не особо интересна, принялись жать руки мне и Сергею. Пропажу они не замечали. Первым отсутствие досок обнаружил Зяма.

— О, а чего вы все убрали? — обратился он к Сергею. — Нормально же было.

Понч просто смотрел на пустые траншеи, готовый расплакаться.

— Хорошо было, ровно, я так старался!

— Ты буквой ошибся, — сыронизировала Наташка. — Не уБрали, а уКрали.

— Офигеть, суки, — возмутился Зяма. — Найду — урою!

Ясно, это не они. Я указал на кучу плит и сказал:

— Проверка на вшивость пройдена. Посидите пока там.

— Ты реально на нас подумал? — возмутился Зяма.

— Типа ты так не мог, — сказала Наташка.

— Мог. Раньше. Сейчас уже нет, — признался Зяма.

— И я нет. — Понч приложил руку к сердцу. — Что-то вот тут сжимается, не дает.

— Совесть у тебя прорезалась, — подсказал Сергей. — Спрячься, мы должны проверить остальных.

Следующим был Заславский, который тоже не заметил пропажи. После него пожаловали Алтанбаев, Хулио и Крючок, но и они не вели себя подозрительно. Выходит, это не алтанбаевцы? Но кто тогда? Бомжи? Соседи? И что делать дальше? Не находя ответов, я спросил:

— Пацаны, а что бы вы сделали? В смысле, где искали бы? Может, в курсе, где тут лёжка у бомжей?

Глава 6

Мороз красный нос

После моего вопроса о том, где лёжка бомжей, алтанбаевцы запереглядывались. Воцарилось молчание. Пока они думали, Сергей сказал:

— У родителей моей жены была дача в кооперативе, так там соседи воровали. Им лучше всех видно, дома хозяева или уехали на машине. Бывало, они на полдня отлучатся, а когда приедут, все, что плохо лежало, пропало.

— И как поймали? — спросил я.

— Заподозрили соседей. Привезли сына и его друзей, трех здоровых лбов, спрятали в доме. Теща накануне соседке рассказала, что они уезжают до вечера, а сама бензиновым культиватором похвасталась да в огороде на виду его оставила.

— Ха! — воскликнул Алтанбаев и блеснул интеллектом: — На живца!

— Че дальше было? — спросил Крючок.

— Ну, хозяева уехали, проходит полчаса, а соседка с мужем через забор перемахнули, собаку накормили, чтобы не кидалась, — и к культиватору. Тут-то парни и вылезли оттуда, кто где прятался. Спортивные, с дубинками. Соседку старую чуть кондратий не хватил. Сосед — на колени: «Не губите, люди добрые, бес попутал».

— И че, дали им пи… — Крючок хлопнул себя по губам, косясь на Наташку. — Дрозда?

— Нет, просто пригрозили. Старший сын-боксер велел все, что было украдено ранее, вернуть, а если нет той вещи — компенсировать деньгами.

— Эх, а я бы им… всыпал! — сверкнул глазами Крючок. — Ибо нефиг!

— Если бы всыпали, не получили ничего, кроме проблем с милицией. А так получили сто двадцать рублей.

— Всего? — скривился Алтанбаев.

— Тогда хорошие деньги были, — объяснил Сергей.

— Как пятьдесят тысяч сейчас, — добавил я.

— Молодцы, так их! — воскликнула Наташка. — Приятно слышать, когда такое.

— Так че, и нам на живца ловить? — серьезно спросил Алтанбаев.

— Нет, — отрезал я и поделился планом: — Остаемся здесь и вызываем ментов. У меня папаша мент, как вы знаете, заслуженный к тому же, так что они должны хотя бы с соседями поговорить.

— Менты — зашквар, — скривился Крючок. — На фиг!

— Ну, на вопрос про лежку бомжей вы мне не ответили, — напомнил я. — Это был альтернативный план.

Зяма развернулся и махнул в сторону кладбища:

— Там они тусят в развалинах, если мороз их не побил осенью.

— А если побил, — у Понча вытянулось лицо, — то их трупы так и лежат там?

— Не лежат, — отрезал Сергей. — Мы одного видели.

— Мороз! — радостно воскликнул Зяма, но его перебил Сергей:

— Ребята, давайте уже что-то делать, а то так до ночи будем болтать.

— Мороз же! — повторил наш мелкий друг и мой недавний вражина.

Все посмотрели на него, пританцовывающего от нетерпения, не понимая, при чем тут мороз, который побил бомжей, и как он нам поможет. Сообразив, что моя твоя не понимать, Зяма нам растолковал:

— Возле Карасихи металл принимают. Ну, чувак, Мороз. То ли погоняло, то ли фамилия такая — хрен проссышь. Тому Морозу несут краденое, у него там не двор — склад всякого говна. Если нас обчистили бомжи, то они все потащили Морозу. Вот. У него смотреть надо. Это проще всего.

— Красава! — оскалился Алтанбаев и приложил пятерню к рахитичной спинке Зямы — того аж подбросило. — Валим Мороза валить!

— Валить никого не будем, — предупредил я. — Просто побеседуем, пригрозим — но не более.

— Хороший план, — одобрил Сергей.

— На Мороза! — крикнул Зяма, купающийся в лучах всеобщего одобрения, схватил завалявшийся прут арматуры, прицепил кусок пленки, соорудив флаг, и строевым шагом направился по склону в сторону кладбища.

Крючок подобрал дырявое ведро и сделал из него барабан.

— Запе-вай! — крикнул он.

И отряд алтанбаевцев запел песню, которую, по идее, знать не должен:

— По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперёд,

Чтобы с горя взять Приморье —

Белой армии облом.

Шевельнулась память — в этот раз моя, и я вспомнил, что в начальной школе у нас был старенький учитель пения Баян Баяныч, который заставлял нас эту песню учить. Не успел научить, исчез куда-то, вроде умер от инсульта, я тогда был в третьем классе. Алтанбаевцы на пару лет старше, они песню на всю жизнь запомнили, правда, многие слова не понимали, потому вместо «с бою» у них понятное «с горя», а вместо «оплота» «облом». Это как красавица Икуку, вуглускр и «спасибо, мальчик сыт».

— Напивалися знамёна

Кирпичом последних ран,

Шли лихие эскадроны

Приамурских партизан.

Опять покосившись на Наташку, Алтанбаев проорал громче всех:

— Этих лет не смолкнет слава,

Не померкнет никогда!

Партизанские отряды

Занимали города.

Дальше они не помнили и начали с начала. Зяма гордо вышагивал впереди, размахивая стягом, Крючок барабанил. Наташка им подпевала — она тоже застала Баяныча и выучила песню навсегда, а я шел за ними и пытался вспомнить имя учителя.

— Как звали Баян Баяныча? — спросил я.

— Валентин Михайлович, — ответила Наташка. — Кстати, а куда он делся?

— Он возле мэня жил, — откликнулся Хулио. — Уехал к дочке.

Как-то даже на душе полегчало, я думал, что учитель умер.

Мы взобрались на холм и увидели кладбище и бедные домики внизу, развалины домика Веры, халабуду Карасей.

— Вон там! — указал Зяма вниз.

Имение Мороза напоминало язву, покрытую струпьями ржавчины: кособокий домишко, вокруг горы металлолома, на дороге за забором — остовы автомобилей, велосипедные рамы, сетки старых кроватей, ржавые трубы.

— Вроде осенью этого не было, — сказал я, вспоминая, как мы ходили спасать имущество Веры Ивановны и Карасей. — Как он все загадил, однако.

— Он недавно откинулся, — поделился Зяма. — Открыл точку. Я ему люминь ему таскал. Он платил исправно. Еще у него бухло купить можно паленое.

— Значит, скоро опять сядет, — сказал Сергей. — Ну что, пошли?

— Пусть сядет, — проворчала Наташка, — помойку развел! Уродство какое.

Мороз молодец, первым подсуетился, а значит, озолотится — пунктов приема металла пока мало, но скоро они будут расти, как грибы после дождя. Мне подумалось, что от деятельности Мороза в первую очередь будут страдать оградки на кладбище. Память взрослого подсказала, что такие конторы обычно крышуют менты. И пока они не запретят принимать оградки, беспредел будет продолжаться. Или пока Мороза не сожгут вместе с его халабудой.

Вроде это случилось, когда я учился в одиннадцатом классе. Разорили могилку любимой мамы какого-то авторитета, потомок пострадавшей подкатил к Морозу с предъявами, велел все исправить, тот не внял и пошел в отказ, сказал, что он тут ни при чем, за что и поплатился. Менты пособников мародеров крышуют, да, но не любят. Никто не стал расследовать убийство, списали на возгорание электропроводки в доме.

Наша процессия, до того растянутая по склону, сгруппировалась перед атакой, и мы начали спуск.

— Кто поговорит с Морозом? — спросил я.

— Я, кто же еще, — вызвался Сергей. — Только прежде давайте осмотрим его склад, вдруг мои доски там, они приметные, заляпаны синей краской.

— Но, если не найдем, все равно наедем! — радостно воскликнул Алтанбаев и потер ладони.

Все-таки какие люди разные! Для меня разборки с кем бы то ни было — стресс, для Алтанбаева — развлечение.

— Может, тот Мороз вообще ни при чем, — предположила Наташка.

Мы медленно спустились со склона и двинулись вдоль ржавого накренившегося забора — слева от Мороза никто не жил, и забор был в человеческий рост, но со стороны дороги — метра два с половиной. Запахло ржавчиной, Пустошами повеяло, где-то усмехнулся Безумный Макс.

— Вон они! — заорал Зяма, который возглавлял шествие. — Вон наши доски!

Мы ломанулись к нему. И правда возле кучи железяк лежали доски, аккуратно сложенные друг на дружку — видимо, Мороз решил их кому-то продать, а бомжам, их притащившим, дал по пузырю.

— И арматура, вон, наша, — возмутился Понч. — Новенькая, блестящая. И проволока! Вот сука, и не боится же!

Я покосился на Сергея. Он побледнел, но грудь выпятил, готовый держать оборону. Выйдя на дорогу, он затарабанил в ворота. Во дворе зазвенела цепь, разразилась лаем собака.

Крючок принялся тарабанить в ржавые ворота ногой.

— Открывай, сука!

Хлопнула дверь, донесся визгливый женский голос:

— Кого вам надо? Хозяина нет.

Сергей крикнул:

— У него то, что принадлежит нам. Открывайте по-хорошему, а то снесем забор и заберем сами.

— Там он, падла! — крикнул Зяма, заглянувший в дыру в заборе. — Вон тачка егонная! Мороз, выходи! Пацаны, дуйте сюда! Разносим забор, он тут хлипкий!

Я тоже наблюдал за двором Мороза в щель и увидел на пороге красномордую бабу в фуфайке поверх халата и платке. А вот и сам Мороз с обрезом идет на разборку. Баба что-то ему сказала, он вскинул руку — и жена ретировалась.

— У него ружье! — донес Зяма.

— В натуре, — констатировал Алтанбаев, его голос уже не был таким бодрым.

Недолго думая Мороз пальнул в воздух, остановился напротив ворот.

— Чего вам надо? — спокойно спросил он.

— Выйди, поговорим, — хрипнул Сергей.

— Вам надо, вы и говорите, я ничего вам не должен. Ни вам, никому! Только попробуйте что-то сломать, пристрелю на фиг.

Сергей шумно сглотнул слюну и замолчал, взгляд его растерянно бегал. Гопники тоже притихли. Пришлось опять разруливать проблему самому, я ударил в ворота.

— Давай, попробуй пристрелить. Снова, сука, сядешь, и надолго. В «Дельфин» или «Сову», как рецидивист.

Я снова глянул в щель между приваренными друг к дружке листами железа: теперь Мороз растерял решимость, не ожидал он такой прыти от гопоты. Ясное дело, стрелять он не собирался, просто хотел припугнуть.

— Выходи, поговорим. Бить не будем, зуб даю, — уверил его я. — Кто ж так разговаривает, из-за забора?

У меня в кармане тоже был пистолет, правда, газовый. Однажды он спас мне жизнь, теперь я с ним не расставался.

— Чего вам надо? — повторил он.

— Забрать то, что у нас украли, — честно ответил я.

— Я краденное не скупаю, — отрезал он.

— Да ну? — Дальше я обратился к Сергею так, чтобы Мороз слышал: — Придется вызывать ментов. У вас-то договор аренды строительных лесов есть? Есть. Так что докажем аж бегом, что доски — наши.

Мороз засуетился, задергался, судорожно решая, что делать дальше.

— Мародеров никто не любит, менты — тоже. Даже если они тебя крышуют. Знаешь, у кого доски сперли? У Мартынова. Слышал о таком? Ага, вижу, слышал. А я его сын.

«Мародеров я первыми расстреливал», — сказала память взрослого.

— Так что давай-ка по-хорошему, товарищ. Верни награбленное, и мы все забудем и уйдем. Считаю до пяти и вызываю наряд. Время пошло. Раз, два, три…

— Черт с тобой! — проворчал Мороз и направился к воротам.

Алтанбаев оскалился и показал «класс», Сергей мне кивнул. Наташка, что отошла подальше от беды подальше, снова приблизилась к воротам.

Потянуло падалью. Клацнула щеколда, открылась калитка, Мороз сперва высунул морду, потом вышел весь, держа дробовик наготове и буравя взглядом Сергея. Это был невысокий жилистый мужик лет пятидесяти, чернобородый, почему-то похожий на лесника. На фалангах пальцев синели расплывшиеся татуировки букв: САНЁК. Ясно, зовут его Александром, и он — гнилушка.

Когда вместо Сергея заговорил я, он аж вздрогнул, перевел черные глубоко посаженные глаза на меня.

— Ориентировочно сегодня ночью вам принесли строительные леса и арматуру с нашего участка. — Взмахом руки я указал направление. — Сколько чего было, мы знаем. Теперь вы поможете оттащить краденое обратно, и будем считать, что инцидент исчерпан.

Мороз открыл было рот, чтобы возмутиться, но я заткнул его, вскинув руку.

— Меня зовут Павел Мартынов. Это в ваших же интересах. Свое мы все равно вернем, и лучше, чтобы это было без милиции. Ваш ответ?

Видимо, Мороз плохо понял, что ему грозит, и возмутился:

— Я, между прочим, деньги за это платил! Кто мне компенсирует…

— А не хрен краденое скупать, — рявкнул Алтанбаев.

— Будет вам урок, — ядовито улыбнулся я. — А кто оплатить работу, которую уже проделали, устанавливая доски в траншею? Не-ет. Пожалуй, я передумал. Мародеров надо гасить. Наташа, вызывай наряд.

Сестра выкатила глаза.

— Серьезно?

— Серьезнее некуда. Видишь, человек не понимает, что причинил нам ущерб. Егор, проводи ее.

О, как занервничал Мороз, любо-дорого смотреть! Аж глаз задергался.

— Ребята, погодите… Забирайте свои доски, ладно, я согласен.

— Ладно? — прошипел я. — Разве это мы сюда все принесли? Нет. Потому вы сейчас погрузите все на тачку, она у вас наверняка есть, и с дражайшей супругой перенесете краденое туда, где оно было. Отработаете, так сказать, нанесенный нам моральный ущерб. Договорились?

Раздувая ноздри, Мороз впился в меня взглядом, силясь рассеять на атомы, но лишь обдал трупной вонью, от которой к горлу подступил ком. Я смотрел на него не мигая. Не дождавшись ответа, сказал:

— Вы накосячили и не хотите отвечать. Это совсем не по правилам. При том вы нарвались не на лоха какого-то, а на сильного. Это вам повезло, что я такой порядочный, другой бы нашел иные методы. Я жду. По рукам?

— Да, — буркнул он, окинув взглядом мой отряд.

Руку гнилушке жать — себя не уважать, потому я не стал этого делать. Сопя, Мороз удалился, и со двора донесся его голос:

— Маша! Маша, иди сюда, доски грузить будем!

— Что, и все? — прошептал Сергей, не веря своим глазам и ушам.

Я пожал плечами, не зная, что так сработало: или страх перед ментами человека, освободившегося по УДО, или он как гнилушка почуял во мне смертельную опасность и предпочел подчиниться.

— Парни, оставайтесь тут. Если понадобится помощь — поможете. И проконтролируете, чтобы Мороз не слился. Сергей, Ната, идем на участок.

— Победу праздновать! — улыбнувшись, сестра качнула пакетом с едой.

Когда немного поднялись на холм, Сергей сказал:

— Удивительно было наблюдать, как ты строишь матерого уголовника. Он аж хвост поджал.

— Просто нужно знать, на какие точки надавить, и демонстрировать уверенность, — улыбнулся я, чувствуя двойное облегчение: меня не предали — это раз, два — мы так просто вернули украденое.

Сергей тоже понял, что не придется влезать в долги, оплачивая арендованные леса, которые он прогулял, и разулыбался.

На участок мы летели, окрыленные. Наташка принялась разводить костер, достав из схрона наш почерневший котелок. Сергей делал обход участка, прикидывая, откуда начать установку опалубки.

Вскоре подоспела первая партия досок. Мороз сложил их на тачку, примотав друг к дружке. Поскольку прямой дороги от участка к кладбищу не было, тащить доски приходилось на холм и по траве, и Мороз с его женой напоминали пару Сизифов. Помногу тоже не принесешь — тяжело. Будет у Мороза сегодня веселое трудовое утро.

Пыхтя и отдуваясь, злющий, как черт, он сгрузил первых шесть досок. Сергей сжалился над женщиной и вызвался сменить ее, а заодно сообщить парням, чтобы возвращались и приступали к работе. Следующую тачку толкали вдвоем Мороз и Сергей, причем виновник выглядел повеселевшим — его обрадовала подоспевшая помощь.

Сергей остался, теперь Морозу помогал Алтанбаев, затем — Крючок. Оставшиеся устанавливали доски в траншеи, как было.

Ну вот, кажется, понемногу процесс наладился. Вечером сделаю свои дела и приеду посмотреть, как тут и что. Главное, Мороз запуган, и, если бомжи снова ему что-то понесут с нашего участка, он не только заставит их все вернуть, но и посадит на цепь, чтобы охраняли наше добро.

А мне надо озаботиться арендой строительного вагончика, куда будем складывать самое ценное, потому что, помимо Мороза, найдется много желающих до чужого добра. Но не сейчас. Фундамент должен отстояться месяц-другой. Вот с апреля, когда начнем выгонять стены, и озабочусь этим вопросом. А когда привезем цемент и прочее, понадобится сторож, значит, будет нужна еще одна бытовка.

Глава 7

Крестный отец

Хорошо, что не сейчас нужно бегать, вывалив язык, искать эти вагончики, заморачиваться с грузоперевозками. Сейчас я могу заняться тем, чем хочется. Я достал из рюкзака часы: было начало двенадцатого. Доски и арматуру Мороз перенес, и на участке кипела работа. Те, кто посильнее, Алтанбаев, Крючок и Заславский долбали камень, ровняя траншеи, Сергей и Хулио устанавливали опалубку.

Я обратился к сестре:

— Натка, тебя домой подбросить? Ты вроде на рынок хотела.

Понч, который вместе с Зямой связывал арматуру проволокой, вскинул голову, насторожился, глядя на Наташку. Лицо ее стало страдальческим, она с гораздо большим удовольствием осталась бы тут, покрасовалась бы перед парнями.

Хулио крикнул с акцентом:

— Оставайса!

Так и подмывало сказать: «Натащя», но это прикол из будущего, меня пока не поймут. Парни бросили работу как по команде и с надеждой воззрились на Натку, она мотнула головой, поманила Зяму (Понч чуть не расплакался, что не его выделила) и торжественно вручила ему половник.

— Даю тебе сей магический предмет. Перемешивай. Через пять минут сними плов с огня и накрой крышкой, пусть доходит, иначе сгорит. Пацаны, увидимся! — Она вскинула руку, прощаясь, и последовала за мной.

— Сам сейчас куда?

— К Лялиной. Сперва к Лике, потом — в роддом, к мачехе, там приемные часы с часу до трех. Куплю на рынке что-нибудь вкусное, и к ней.

— А можно с вами? — сверкнула глазами Наташка. — Так хочется малую посмотреть!

— Ее не покажут. Она крошечная, недоношенная и потому — в инкубаторе.

— Ну, тогда — домой, — грустно согласилась Наташка. — С матерью-то Ликуши я вообще не знакома, а тут вдруг я такая приперлась. А встречаемся где? Боря пойдет объявления искать.

— Давай на рынке в пять, на плитах. Как раз будет результат, что-то да найдется, и прозвоним по объявлениям. Боре-то сегодня к художнику, ему тоже удобно найтись в центре.

Подумав немного, Наташка сказала:

— Знаешь что, если у нас в селе не найдем жилье, давай в городе снимать?

— Замучаешься ездить, — не согласился я.

— Пятнадцать минут всего. Утром все едут оттуда в город на работу, и автобус пустой. Ради спокойной жизни я готова пожертвовать этим временем сна.

Ух, как завернула! Сцена и общение с Андреем, однозначно, пошли ей на пользу, вон, какие предложения строить научилась!

— Посмотрим. Приоритет, конечно, — Николаевке.

* * *

К Лике я прибыл в двенадцать. Мопед возле общаги оставлять было опасно, потому, как обычно, затащил его на второй этаж. Возле двери, за которой мог быть отец, я замедлился, ощущая себя разведчиком в тылу врага, прокрался дальше и постучался к Лике.

Выглянув в коридор, она помогла затащить мопед в комнату, закрыла дверь на щеколду и пожаловалась:

— Дракон так и не свалил, прикинь? Сидит себе как ни в чем не бывало.

— Может, думает, что твоя мать его простит, — предположил я. — Кстати, она может?

Лика пожала плечами.

— Зависит от того, что между ними было. Если просто ссора, может простить. Если он ее ударил или толкнул, то вряд ли. Она безумно его любит, но мама очень… здраво мыслит. Это я дурочка, как нахлынет… — Она схватила себя за горло, — и дышать трудно. А мама умеет думать головой, а не этим. — Лика приложила руку к груди.

— Логика преобладает над эмоциями, — дополнил я.

— Отвернись, я переоденусь, — распорядилась Лика, и я уставился на дверь, потом — на колеса мопеда, рассматривая, не принес ли грязь в жилое помещение.

— Очень бы не хотелось, чтобы он остался, — сказала Лика вполголоса. — Он, кстати, сейчас у себя. Когда помочь надо, не дождешься с работы или… — Дальше она проговорила детским голосом: «Папа посел на ыбалку и поймал бафую сюку». Как будто никто не понимает, что за рыбалка такая.

— А ты с мамой об этом говорила? — не оборачиваясь, спросил я.

За спиной хлопнула дверца шкафа, зашелестела одежда.

— Ну да. Но мама же логичная. Она сказала, что, типа, любой мужик гуляет, когда жена беременная, это нормально. Главное, чтобы домой возвращался. Ф-фу! Меня аж затошнило. Мерзость это, а не правда жизни! Лучше уж совсем одной, чем… так.

— Не все изменяют, — попытался утешить ее я. — Это от человека зависит. А мать так сказала, потому что видела, кого выбрала, и согласна оправдывать его кобелинство.

— Видела, что брала, ага, — согласилась Лика, я продолжил: — Вот требовать, чтобы человек стал другим — глупость. Папаша изменять не перестанет. Ни ей, ни следующей своей бабе, даже если она будет молодой. Порода такая.

— То есть ты считаешь, что нормальные мужики есть? — спросила сводная сестра, шурша одеждой, и воображение нарисовало ее в лифчике и трусиках, тело отреагировало, разрушая образ того самого нормального мужика, в существовании которого я пытался убедить Лику, и я быстренько отогнал картинку.

— Если принимать за норму моногамию, то да, они существуют, — ответил я.

— А сам? Сам ты изменяешь своей девушке?

Вопрос был настолько по-детски непосредственным, что я поперхнулся слюной и покраснел. Онемел на пару секунд, подбирая слова. Пришлось опираться на жизненный опыт взрослого.

— Начнем с того, что у меня нет девушки. Если появится та, кого я буду считать своей девушкой и любить, изменять ей будет просто незачем. Когда пройдет время, и эмоции утихнут… Понимаешь, тут как. Они утихают у обоих. Бывает так, что один перерастает другого. Бывает, дороги так сильно расходятся, что рядом оказываются два чужих человека. Дальше ты или переступаешь этот рубеж, пытаешься совместно найти точки соприкосновения, бури, которые встряхнут, или уходишь, если чувствуешь, что эта трясина тебя губит. Жить во лжи точно не для меня. Когда идешь против совести, а она у меня есть, это сильно истощает. Так что мой ответ: нет. Эй, ты там оделась, поворачиваться можно?

— Нет, — ответила она и снова зашуршала одеждой.

Она все это время, видимо, слушала, разинув рот. Еще одна сестра нашла во мне родителя, с которым можно поговорить на запретные темы? Или она специально провоцирует? Снова возникла непристойная картинка. Лика ведь симпатичная, нежная, большеглазая, с кукольной внешностью и пышными пепельными волосами.

— Спасибо, что ответил. Это дает, э-э-э… веру в человечество. Папашу-то своего я не видела ни разу, мать о нем молчит, словно и не было его. По малолетке гульнула неудачно, и здравствуй, я.

Тестостерон велел здесь и сейчас заняться непотребством. Разум приказывал выйти из комнаты. Спас настойчивый стук в дверь, донесся голос отца, который подействовал, как ледяной душ:

— Лика, ты к маме в больницу пойдешь? Хотел подвезти на служебной машине.

Девушка быстро сообразила, как правильно ответить:

— Ты прямо сейчас едешь?

— Через пятнадцать минут, — ответил он.

— Спасибо, нет, я попозже.

— Ну, как знаешь.

Под далекий аккомпанемент работающего телека донеслись его удаляющиеся шаги. Когда они стихли, Лика сказала:

— Мы поедем позже. Все, я оделась.

Сообразив, что вот это «я оделась» не к спеху и поймав мой задумчивый взгляд, она смутилась, пригладила волосы.

— Или мы позже?

Сняв ботинки, я подошел к окну, откуда была видна дорога, кивнул туда.

— Как только он свалит, так сразу и мы. Нам же сперва на рынок, вкусного матери накупить.

— У меня денег нет, — буркнула Лика.

— А кто сказал, что покупать будешь ты? Моя инициатива — мои расходы.

— Ладно.

Пока я смотрел в окно, Лика уселась на коврике в прихожей, возле мопеда, припала ухом к двери — она надеялась услышать хлопок двери и шаги ненавистного отчима.

— Есть! — воскликнула она минут через семь и метнулась к окну, встала рядом, как бы ненароком касаясь меня рукой.

Может, и правда ненароком? Или я ей нравлюсь, и она меня провоцирует? Вот как они это делают, что ничего не понятно? На всякий случай я отодвинулся.

Вскоре по дороге поехал ментовский «бобик».

— Дракон улетел, — констатировала Лика и добавила задумчиво: — Когда он еще не был материным мужем, был внимательный, заботливый, даже подарки делал. Я так хотела, чтобы они были вместе и мать была счастлива! Думала, вот бы мне такого отца. Ага!

— Есть люди, которые хорошие только с чужими, — объяснил я. — А о близких ноги вытирают. Он из таких. Ну что, погнали?

Лика накинула пальто, которое было ей коротким в рукавах и в плечах поджимало, мы выкатили Карпа, она уселась сзади, обхватила меня. Снова вернулась картинка «Лика в белье». Но вместо того, чтобы опять возбудиться или отогнать ее, я подумал, что взрослому было бы все равно, а тут гормоны бурлят, и реакция от одной голой лодыжки. Что ж летом будет, когда девчонки обнажатся?

Вот же, блин, молодой и растущий организм! Если бы не опыт взрослого, влюблялся бы каждый день в новую, как восторженный щенок. Но любил бы — Веру.

А люблю ли я ее, или это дурацкое наваждение? Сладкий запретный плод? Ведь мечта должна оставаться несбыточной, или она перестает быть мечтой.

В прошлом году я мало что понимал в женщинах, и Вера мне даже не нравилась, я тащился от географички и Подберезной, а теперь знаю: Вера — лучшая из женщин, мудрая, умная, с юмором. Только с возрастом доходит, что «лучшая» складывается не из сисек, задницы и ног, от которых друзья в обморок падают, это все быстро станет обыденностью, а из того, что к этому прилагается. Да, Вера красивая, и с этим не поспоришь. Но еще и умная — какая редкость! А я — молокосос, вот же несправедливость!

На рынке я оставил Лику караулить мопед, а сам побежал между рядами, помахал Алисе за прилавком, подошел к печальной Наташке, которую деморализовывала возможная встреча с Андреем в театре, рассказал, какие планы у нас с Ликой. Потом накупил копеечных мандаринов, импортных и потому дорогих апельсинов и пару диковинных будто шерстистых плодов киви. В будущем они станут обыденностью, а ныне — экзотика. Ну и, конечно, бананов, целый килограмм почти за две тысячи рублей. Старушка, покупающая сахар на развес по соседству, смотрела на меня квадратными глазами, где читался вопрос: «Наверное, мальчик где-то что-то украл, иначе откуда у него такие деньги».

Набив пакет, я вернулся к загрустившей Лике и отломил один банан.

— Держи, это тебе.

Она глазам своим не поверила.

— Это же очень дорого… Спасибо.

Есть его она не стала, подержала немного в руках спрятала в сумочку. Наверное, будет растягивать удовольствие дома. А может, прибережет, чтобы у всех на виду съесть его в школе. Правда, налетит толпа голодного воронья с криком: «Дай кусить», зато все будут знать, что лакомства ей по карману, и завидовать.

Завидовать — банану. Капец, конечно. А раньше я и сам завидовал тем, кто приносил в школу бутерброды с сыром или колбасой, а уж Петюне как завидовал, который «Сникерсы» каждый день ел!

— Погнали.

Я оседлал мопед, Лика уселась сзади, и мы помчались в роддом, благо тут было недалеко.

В больничном дворе осмотрелись, не обнаружили ментовский бобик и решили, что отец изгнан с позором. Так было бы лучше для Лялиных и хуже для нас, потому что наша квартира — их с мамой совместно нажитое имущество, и папаша может предъявить на нее права и начать нас выживать. Не нас, мы сами уйдем, — маму с отчимом.

Была у бывшей жены знакомая, которую муж так допек, что она ушла на съемное жилье из квартиры, где у него одна восьмая, дети поначалу с ним жили, и она платила бывшему алименты, потом к ней перебрались. И нормально, чувство вины его не мучило: «Сама, тварь, виновата, загуляла и ушла, а я хороший». Это, конечно, предел низости, но я не удивлюсь такому повороту событий, придется с папашей повоевать.

В палаты к роженицам не пускали, и пространство перед входом в отделение было забито счастливыми отцами с букетами и пакетами. Когда я ходил проведывать бывшую жену в роддом, прямо в палату, мне попадались в основном мужчины за тридцать, сейчас же словно на выпускной института попал — совсем молоденькие все.

С трудом протолкнувшись к двери в отделение, я вызвал медсестру и попросил пригласить Лику Лялину. Когда выражение лица сестрички стало страдальческим, протянул ей апельсин, и она сразу воспылала ко мне симпатией. Убежала в отделение, вернулась растерянная.

— К ней муж приехал, и она ушла.

Девушка встала на носочки, выискивая Анну среди других рожениц, пожала плечами.

— В общем, нет ее. Она где-то здесь.

— Блин! — Побледнев, Лика сжала мое предплечье. — Надо ее найти! Я за нее боюсь. Где она может быть?

Я ткнул пальцем в потолок.

— На лестничном пролете между этажами, наверху или внижу. Лучшее место для приватного разговора.

— Вдруг он ее запугивает? Ей нельзя нервничать, у нее живот порезан!

Схватив за руку, Лика потащила меня наверх, откуда тянуло табачным дымом. Там курили две молодые мамашки в домашних халатах и тапках, толстая и длинная. Увидев нас, бросили окурки и сделали вид, что это не они, они просто рядом стояли.

— А ну пошли отсюда! — рыкнула на нас длинная.

Препираться мы не стали, начали спускаться этажом ниже, и еще издали я услышал голос отца:

— Бу-бу-бу… Люблю… Бу-бу-бу… Без отца. Как вы жить бу-бу-бу.

Лика спустилась еще на три ступеньки, замерла и глубоко задышала, раздувая ноздри. А вот голос ее матери прозвучал отчетливо, я слышал каждое слово.

— Ты чуть не убил меня и ребенка. И даже не извинился, выставил это так, словно все произошло случайно.

Я этого не видел, но представил, как папаша сделал страдальческое лицо и снисходительно принялся объяснять, какие все вокруг идиоты, которые во всех его бедах виноваты.

— Ну посуди сама… бу-бу-бу… уставший с работы… бу-бу-бу… а тут… бу-бу-бу. — А дальше уже громче: — Неужели это сложно? Элементарная же вещь!

— Ты никогда не извиняешься. И вот, снова я виновата. Да, это так. Но степень моей вины так ничтожна, что другой закрыл бы глаза. Тем более, что я в положении, и нервничать мне нельзя, потому я и забыла…

— Мне на работе из-за тебя весь мозг вытрахали! — взвился отец, потом перешел на шепот, и опять: — Бу-бу-бу, бу-бу-бу.

Только теперь его бормотание звучало угрожающе. Анна была непреклонна:

— Если ты поднял руку на беременную жену, значит, у тебя нет тормозов, и это будет повторяться…

— Бу-бу-бу… безотцовщину!

— Ничего. Справимся. Нет, Рома, я не вернусь. Уходи. Девочка не должна видеть, как ее мать бьют, иначе для нее это будет нормой, и она тоже позволит так с собой обращаться. «Ради ребенка» здесь не работает.

Так он ее все-таки ударил? Ну не скотина ли⁈

— Я не бил тебя! — заорал отец. — Это случайно. И мне… очень жаль, что ты не устояла на ногах.

Значит, не ударил, а толкнул. Ноги виноваты, угу, и стол, который снизу на нее прыгнул, и прямо ей в живот. Или пол — обо что там Лялина ударилась, когда падала?

— Уходи…

И опять «Бу-бу-бу».

— Уходи, — повторила Анна уже громче. — Пусти, мне больно! Отпусти, я сказала!

— Мама! — крикнула Лика, и мы побежали их разнимать.

Когда спустились на лестничный пролет, Анна стояла прямая, как струна, холодная, лишь румянец выдавал ее нервозность. Отец застыл в страдальческой позе, ссутулившись и протянув к ней растопыренные руки. Он и правда страдал, не понимая, что сделал и делает не так, потому что нечем ему понимать, и никак не объяснить ведь!

Думал, отец набросится на нас с обвинениями, что все суки и предатели, но он посмотрел жалобно, мотнул головой и поплелся прочь. Веки Анны задрожали, она сглотнула ком в горле и закрыла глаза. Лика шагнула к ней и очень осторожно обняла.

Я развернулся, чтобы уйти и они побыли вдвоем, но Лика остановила меня:

— Пашка, стой. Иди сюда. Ма, посмотри, что мы тебе привезли!

Забрав у меня пакет, Лика открыла его, распространяя аромат цитрусовых.

— Витамины! Это все Пашка.

— Спасибо, — прошептала Анна, забирая пакет.

Ни мускул не дрогнул на ее лице, она спросила то ли у меня, то ли у себя:

— Я все правильно делаю? Он просил не лишать его хотя бы этого ребенка, вас-то он потерял.

Не выдержав, я фыркнул.

— И как он нас потерял? В лесу? В людном городе? Наташку чуть не избил до полусмерти, Борю зашугал, меня пытался, но не на того напал. И кто виноват? Мы? Мама, которая чуть от горя из-за него не померла? Кто ему мешает проводить с нами время? Если вы надеялись, что с вами будет по-другому… Нет, не будет.

— Я уже поняла, — вздохнула Анна.

— Так что все вы делаете правильно. А ребенка вместе воспитаем, и прокормим, и оденем. Не переживайте.

— Пашка может, — подтвердила Лика.

— Спасибо, — сказала Анна, потупилась и ее глаза увлажнились.

Ну не говорить же ей, что я этому ребенку практически отец. Не появился бы я-взрослый, его бы никогда не было.

— Когда крестить Дину будете, возьмите меня крестным, — улыбнулся я. — Надеюсь, хоть это мне можно в моем возрасте.

— Мы подождем, когда повзрослеешь, — искренне, по-доброму улыбнулась Анна, шагнула навстречу и обняла меня.

Глава 8

Жизнь и смерть

После смерти Андрюши, причиной которой я послужил, мне до сих пор было неприятно ездить к бабушке из-за чувства вины. Но я пересиливал себя, понимая, как ей важно чувствовать себя нужной и любимой.

Возле забора я заметил машину тети Иры, точнее — Толика.Захотелось развернуться и поехать домой, но я снова пересилил себя и газанул. Узнав рокот мотора Карпа, возбудился Боцман, встал на задние лапы, передние положив на забор, а на них определив голову.

— Гав! — радостно поприветствовал он меня и завилял хвостом.

Проходящая по двору тетя Ира повернула голову, колыхнула тазиком, который несла, кивнула мне, как показалось, с неприязнью.

— Привет, — уронила она и ехидно поинтересовалась, поправляя траурный платок: — Приехал за мясом? Правильно, вовремя. Мы уже все разделали, осталось только забрать.

Да, мне не показалось, Ирина меня ненавидела иррационально ненавистью матери, потерявшей сына. Как я смею жить, когда ее мальчик мертв? Это все, конечно, понятно, тетю Иру жаль, но терпеть несправедливые упреки я не собирался.

— Добрый день, тетя Ира. У меня сегодня выходной, — улыбнулся я. — Вот и заскочил посмотреть, не закончились ли отруби, не привезти ли еще.

Шпилька на шпильку. Нашла кого упрекать в паразитировании на бабушке.

А вот Толик, в отличие от этой змеи, искренне мне обрадовался. Поспешил навстречу, пожал руку и спросил:

— У моей внучки в школе карантин. У вас тоже, да?

При упоминании внучки Толика тетю Иру перекосило. Если она не родит второго ребенка, у нее все шансы стать злобной приподъездной бабкой, истекающей желчью на скамейке и костыляющей проституток и наркоманов.

— Тоже, — с готовностью ответил я и добавил шепотом: — Как бабушка?

Тетя Ира несла таз с потрохами и удалилась на кухню, Толик проводил ее взглядом и сказал:

— Эльза Марковна держится. Ирина как обезумела, возненавидела весь мир. Как мимо церкви проезжаем, богохульничает. Не знаю, что делать.

Я покосился на летнюю кухню и сказал честно:

— Ребенка. Иначе она совсем пропадет.

Толик тяжело вздохнул.

— Так мы совсем старые!

— Сколько ей? Тридцать девять? Ерунда. Еще двоих родить можно. Если вы, конечно, готовы.

По лицу Толика было понятно, что нет, не готов. Он считал, что отстрелялся. И это пат. Если Ирина не найдет радость и заботу, она погибнет или сойдет с ума. Поговорил бы кто с ней на эту тему. Не мне же это делать.

Я направился в кухню. Бабушка мариновала сало, разложенное на столе. Увидела меня, бросила свои дела и воскликнула:

— Павлик!

Шагнула навстречу, обняла, не замечая ненавидящего взгляда Ирины.

— Как вы? Вот, присаживайся… ой, стула нет, извини…

Бабушка засуетилась в поисках стула. Кухня была завалена кусками туши, они и заняли все стулья и табуреты. А в ванной стояли тазы с потрохами и виднелась голова на подносе.

— Ба, я постою. Отрубей хватает у тебя?

— Хватает, спасибо. На месяц точно есть, — ответила бабушка.

— Что с мясом делать будешь? — спросил я.

— Часть раздам, часть продам…

— По чем продаешь?

— Три пятьсот вырезка, — ответила бабушка. — На кости, ноги для рульки — по две. А что?

Говорить, что мясо нужно мне, я не стал, иначе отдаст даром, а каждый труд должен быть оплачен, потому немного слукавил:

— Одноклассники интересуются. Если дешевле, чем на рынке, они купят килограммов десять всякого-разного.

Бабушка посмотрела с подозрением. Ирина зыркнула волком, продолжая чистить кишки для колбасы.

— Точно это не вам нужно? А то знаю я тебя.

— Нам тоже нужно, но немного, — сказал я, понимая, что несколько килограммов она передаст младшей дочери. — Денег я дам, тридцать пять тысяч, правильно?

Часть пойдет на откорм алтанбаевцев, часть останется нам, когда мы переедем на съемную квартиру, я был уверен, что скоро это случится.

— Для своих по три тысячи! — с легкостью пошла навстречу бабушка. — Толик! Десять килограммов взвесишь? И для Оленьки немного отрежь.

Толик взял топор и пошел на улицу. Бабушка догнала его и надела ему фартук, поправила воротник рубахи. Если она и страдала из-за Андрюши, то не показывала виду и выглядела живой и беззаботной. А вот Ирина похудела, осунулась и почернела, глаза ее ввалились, появились черные круги.

Она мне никогда не нравилась: жадная, завистливая и злая. Но это бабушкина дочь. Похоже, что — любимая дочь. И если она начнет спиваться, это бабушка уж точно не переживет. Так что надо подумать, как ей помочь. Первое, что пришло на ум — внушение. Почему бы и нет? Не подействует — ну, кинется на меня тетка. Хуже все равно не будет.

Потому, пока бабушка резала мясо и распихивала по пакетам, преодолев неловкость, я подошел к Ирине.

— Тетя Ира, можно вас на пару слов. — И кивнул на дверь.

Тетка насупилась, вытерла руки о фартук и молча направилась за мной. Я отошел подальше, посмотрел ей в глаза и проговорил:

— Тетя Ира, я очень вам сочувствую…

Тетушка напряглась в ожидании, а я смутился под ее невидящим взглядом и долго подбирал слова. Наконец решился:

— Прекратите убивать себя. Вы еще можете…

Глаза тетки вспыхнули, и она зашипела на меня:

— Что бы ты понимал, щенок!

Сжав кулаки, она шагнула навстречу. Зная, что будет дальше, я отпрыгнул.

— Шакаленыш, — продолжала она. — На дом материн слюни пускаешь? Вьешься, вьешься вокруг нее. Заботливый такой, добренький. Знаем мы вас, добреньких!

В нее будто вселился бес. Он шипела, шипела и шипела, брызгала слюной, скалилась и сверкала глазами. Черты ее лица заострились, казалось, зубы тоже заострились, она готова броситься на меня, вцепиться в горло и жадно лакать кровь, бьющую из сонной артерии.

Конструктивный получился диалог! Поскольку тетка преградила путь назад, я попятился и ушел в огород, туда, где свинарник и курятник. Тетя Ира подалась за мной, но передумала и вернулась в кухню, бормоча проклятия. А вот мне совершенно туда не хотелось. Только представлю, что она там, смотрит на меня, как одержимая, и плечи сами дергаются.

Побродив по огороду, я заставил себя вернуться к бабушке, которая приготовила мне с собой не только мясо, яйца, творог и молоко, но и чай с манником — перекусить сейчас. Пришлось садиться за стол с ней и тетей… Нет, тетка, слава богу, отказалась. Она сжала челюсти и старалась на меня не смотреть, а когда бабушка хвалила меня или, хуже того, обнимала, ее аж подбрасывало на табуретке.

Отдав долг вежливости родственникам, я просидел десять минут, натужно улыбаясь, потом распрощался с бабушкой, расплатился за мясо, обнялся с ней, почесал Боцмана и с огромным облегчением не просто уехал — улетел отсюда, желая больше никогда не пересекаться с теткой.

Тетя Ира, которая казалась веселой хохотушкой, превратилась в сгусток ненависти. Она ненавидела весь мир за то, что он не рухнул со смертью ее сына. Нужно будет поговорить с бабушкой о ней. Но не сегодня, конечно.

Только на выезде из Васильевки я посмотрел на часы: было начало пятого. Значит, сперва встречаюсь с Наткой и Борей на плитах возле рынка, ставших традиционным местом встречи, и мы звоним по объявлениям. Потом я еду к Лидии. Кстати, и мяса ей передам домашнего, и яиц.

В точке сбора никого не было, что неудивительно — оставалось еще полчаса. Я прислонил мопед к плитам, уселся на них и увидел Наташку, обследующую фонарные столбы. Объявление ее заинтересовало, она оторвала телефон, достала ручку из сумочки, подписала клочок бумаги. Бросив взгляд на плиты, заметила меня. Помахала рукой и устремилась навстречу.

Брякнувшись рядом со мной и свесив ноги, она отчиталась:

— Двенадцать «двушек» в Южном районе, пять «трешек» и полдома в Николаевке! От двадцати пяти до сорока тысяч.

— Лучше, конечно, Николаевка, — резюмировал я. — А где именно сдают дом?

— В самом конце поселка, я не удержалась, уже позвонила. Там две комнаты. Кухня отдельно, туалет на улице, двадцать шесть тысяч. Нормальная цена?

Туалет на улице, кухня тоже. Без воспоминаний взрослого это казалось нормальным. Теперь же — дикостью. Просыпаешься зимой ночью и — здравствуй, ведро, потому что пока оденешься, пока дойдешь расплещешь накопленное или задницу отморозишь.

— Ждем Борю? — с некой обреченностью спросила сестра.

— Конечно. Он должен Николаевку обойти, прочитать объявления на столбах и заборах. Сперва его варианты отработаем, потом — твои.

Сестрица пригорюнилась, уставилась на носки своих модных сапожек — видимо, задумалась о предстоящей встрече с Андреем. Я приобнял ее за плечи и сказал:

— Главное — выдержать две недели, потом легче будет. Ты ж курить бросала?

— Да…

— Было тяжело? Сколько ты курила?

— Полтора года. Да, было тяжко, тянуло постоянно… — Она задумалась. — Да! Через две недели полегчало, а то прямо из головы не выходили сигареты.

— Ну вот, и с привязанностью так же. Все проходит, даже самые сильные чувства, и ты это знаешь, взять хотя бы Влада.

Сестру перекосило.

— Сравнил! Андрей не такой!

— Бесспорно… О, Борис идет.

Брат помахал нам рукой и ускорился. Подойдя ближе, выгреб из кармана пригоршню отрывных телефонных номеров и гордо объявил:

— Вот!

— Сколько? — спросила Наташка.

— Семь! — гордо произнес брат.

— И где что? — поинтересовался я. — В смысле, по какой квартире где объявления? Мы ж не знаем. Ни цены не знаем, ни — сколько комнат и квартира это или дом.

— А я свои подписала! — похвасталась сноровкой Натка.

Боря хлопнул себя по лбу.

— Точно. Блин, во я баран!

Отчим бы его запилил за несообразительность и рассеянность.

— Не фатально. — Я спрыгнул с плит. — Давайте мне мелочь, пойдем звонить. Ната, ты в театр успеваешь?

— Мне к семи, — скривилась она и тоже спрыгнула. — Я с вами. Интересно же!

Боря забрал свои объявления и по дороге пытался вспомнить, где что, но точно было только, что сдавались три дома и четыре квартиры. Комнаты в общаге и в домах с хозяевами мы не рассматривали.

Наконец мы добрались до телефона. Наташка приготовила ручку, Борис виновато втянул голову в плечи, я снял трубку и принялся крутить диск телефона. Скажу, что звоню по объявлению, и попрошу рассказать про жилье, так и станет ясно, что почем.

Никто не ответил — видимо, хозяева были на работе. Клочок бумаги с номером перекочевал к Наташке, она поставила прочерк на обратной стороне и положила бумажку в сумочку.

На следующий звонок ответила, судя по голосу, старушка. Она сдавала отдельно стоящий дом за символическую плату — пятнадцать тысяч. В доме были две отдельные комнаты, кухня (просто роскошь, что не на улице!) и умывальник.

— А туалет? — спросил я.

— На улице, конечно. Но хороший, каменный, со светом.

Наташка помотала головой, Боря шепнул:

— И пофиг! Я в норе согласен жить, лишь бы не с Квазипупом.

— Это только второе объявление, их еще много, — обнадежил его я и пообещал старушке перезвонить.

В третий раз ответил суровый мужчина, который сдавал двушку. При детальном расспросе оказалось, что двушка — это две комнаты в общаге, где жила Алиса. Нас это не устроило.

Четвертый звонок: пожилая женщина сдавала часть дома со своим входом. Цена вопроса — тридцатка. Кухня общая с хозяйкой, туалет на улице. Теперь на дыбы встала Наташка, категорически не согласная с общей кухней.

Пятый звонок: трехкомнатная квартира в доме возле моря, на первом этаже. Кухня внутри, туалет снаружи. Стоимость — двадцать пять тысяч.

— Идеально! — сверкнула глазами Наташка. — Каждому по комнате, и школа близко. Я за этот вариант! Дальше можно не звонить.

На обороте бумажки она поставила жирный плюс, а я договорился с хозяйкой на просмотр сегодня в восемь вечера — как раз тренировка закончится, и доделаю свои прочие дела.

Шестой звонок: двушка в нашем доме, тридцать пять тысяч. Тоже договорился о просмотре после восьми, хозяйка сказала, что будет на месте, потому что живет по указанному адресу.

Взрослый я не одобрил бы желание подростков жить отдельно, потому что они дети и еще не сформировались как личности, им нужны родительская забота и контроль, иначе они начнут водить хороводы и питаться всякой гадостью. Но от нашей мамы ни заботы, ни поддержки, а от отчима контроль идиотский. По сути, я буду выполнять роль матери и отца, контролировать брата и сестру, направлять их и помогать им, если нужно будет. Пусть прочувствуют, что дома может быть комфортно и уютно.

А что мамина квартира рядом, это хорошо, она легче согласится нас отпустить, а то ведь может и в позу встать, что детям такое не положено.

Когда я позвонил по седьмому номеру, мне не ответили. Ну и ладно, потом еще раз его наберу, если будет актуально. Два варианта есть — уже хорошо.

Наткины объявления мы оставили как резервный вариант и разошлись, довольные. Наташка, чуть отойдя, ссутулившись, направилась в театр. Боря поехал со мной на мопеде, жужжа в ухо, что сегодня он учился рисовать портрет, и это дается ему сложнее пейзажей, но он ни за что не сдастся!

Возле дома я его высадил, забрал у него пакеты с продуктами и поехал к Лидии в дачный поселок, отмечая, что на тренировку в спортзал не успеваю, и придется заниматься с алтанбаевцами. Но откладывать визит к Лидии было нельзя, я и так совсем замотался и забыл о ней и сиротках. Еще ж Лаки! Так хотел щенка, получил его, а заниматься с ним не могу, потому что некогда. Обидно!

В моей даче горел свет. Дыру, куда я просовывал руку и открывал щеколду, заколотили, и пришлось долго сигналить.

Дети выбежали втроем, за ними, прихрамывая, шла Лидия. Светка повисла на мне. Ваня тоже порывался обниматься, но вспомнил, что он — взрослый мальчик, и устыдился. Бузя долго тряс мою руку, благодарил за то, что избавил его от рэкетира, и теперь он реально круто зарабатывает.

Хоть он и ботал по фене, за последнее время его лексикон обогатился, он более-менее научился строить предложения, а еще отрастил волосы, отъелся и стал похож на обычного мальчишку, а не на помоечного котенка. Пристраивал я Свету и Ваню, Бузя просто прибился и вот, человеком становится, работает. От того, что постоянно выжимает тряпку, которой моет машины, у него шершавые руки, как у взрослого рабочего.

— Как дела по усыновлению? — спросил я Лидию, заходя в калитку и закатывая мопед с пакетами.

Дети схватили их и понесли в дом. Лаки, который вымахал в мосластого пса-подростка, настороженно ко мне принюхался — совсем забыл, даже обидно стало.

— Съездили со Светой и Ванечкой в детдом, за которым они числятся. — Зайдя в прихожую, Лидия сняла калоши и закрыла за мной дверь. — Там очень обрадовались, что они живы-здоровы и я хочу их забрать, документы выдали, пообещали помогать с усыновлением. Теперь поеду с Колей, младших с собой придется брать, потому что оставить не с кем. Когда получу документы, напишу заявление на усыновление и — в суд. И будем молиться.

В кухне пахло сдобой. Я разделил продукты на те, что маме, мне и Лидии, отрезал большой кусок мяса от того, что купил алтанбаевцам, отсыпал детям домашних яиц и немного творога.

Глядя на меня, Лидия качала головой, приговаривая:

— Павлик, спасибо тебе огромное, мне так неудобно перед тобой! Глазам поверить не могу, что мальчик столько способен сделать. Да не для родных — для совершенно незнакомых людей.

— Вы мне роднее всех родных, — улыбнулся я.

Светка прижалась ко мне.

— Буду тебя папой считать! Папа Павел!

Бузя захохотал и хлопнул себя по бедрам. Лидия тоже улыбнулась.

— А-ха-ха, ты, как заика прям!

— Чего это? — обиделась девочка.

Бузя начал показательно заикаться:

— Па… па… павел!

Теперь засмеялись все, включая Свету, осматривающую пакеты, которые я им принес. Ну, извини, малая, сладостей сегодня нет.

— У меня сестричка родилась, — похвастался я.

Светка запрыгала по комнате.

— И у нас, значит! И у нас!

— Если я — папа, то она ваша тетя. Тетя Диана. А вы готовьтесь идти в школу, вот!

— Это в следующем году только, — вздохнула Лидия. — Суд — дело небыстрое.

На фоне того, что этот год мог стать для детей последним, это такие мелочи!

Лидия сочла своим долгом накормить меня пончиками, я досидел до половины седьмого и откланялся. Меня ждала тренировка в доме культуры, а потом будет самое интересное: мы с Борей пойдем смотреть квартиры. Наташка с нами не успеет, у нее репетиция.

Ну и остается интрига, как себя поведут мама и отчим, когда узнают, что мы собираемся от них съезжать. Не хотелось бы с ними ссориться.

Глава 9

Где ты, новый дом?

Дав алтанбаевцам привыкнуть к нагрузке, Нага Амзатович не спешил ее увеличивать, и на его тренировку я сходил, как на легкую прогулку. Тело соскучилось по движению, и даже после такой нагрузки я выходил в легкой эйфории.

Много раз слышал, что тренировки стимулируют выработку гормонов радости, и, когда подсаживаешься, то без них уже не можешь, как наркоман. Мне-взрослому нравилось поддерживать себя в форме, и я-он постоянно чем-то занимался, но единственная радость, которую я-он испытывал — что тренировка закончилась, а соответственно, мучение прекратилось. И вот оно, это ощущение! Наконец-то!

Что касается тренера, с отморозками он держался спокойно и авторитетно. Сегодня Крючок начал бычить и получил по шапке.

И вот Нага закрывает зал, я стою рядом, готовый взлететь от легкости в каждой мышце.

— Быстро прогрессируют пацаны, — поделился наблюдением Нага, огляделся, нет ли лишних ушей, и спросил шепотом: — Как тебе удается так влиять на них? Они же наглухо отбитые!

— Знал бы — сказал. Уважают, потому что я сумел загладить конфликт, когда наши против заводских. А может, и не поэтому. Не спрашивал. Хочешь, сам спроси, потом поделишься.

— Ага, обязательно, — кивнул кавказский богатырь.

Мне же подумалось, что немалый вклад в прокачку ранее вечно голодных алтанбаевцев вносит ежедневная кормежка. Может, не только мышцы отрастят, но и немного мозгов. Надо им рыбьего жира купить.

— Никогда раньше не видел, чтобы гопота так старалась, — продолжил он. — Или вы на тачку поспорили, что они к лету накачаются?

— Откуда у меня тачка? — усмехнулся я.

— И правда, — кивнул Нага.

Мы спустились по лестнице, и в плохо освещенном холле первого этажа я увидел Бориса, разглядывающего плакаты на стене: «Закрывай покрепче кран, чтоб не вытек океан». Ощутив мой взгляд, он обернулся и подлетел к нам, пританцовывая от нетерпения:

— Ну что, идем смотреть хаты, да? Ты ж договорился!

— Да, сейчас идем.

Я распрощался с тренером, пожал его руку, и мы с Борей по темноте отправились в центр поселка смотреть трехкомнатную квартиру с туалетом на улице. И хрен с ним! Если нормальная квартира, нужно брать.

Но в том, что квартира нормальная, я засомневался, когда детально разглядел этот двухэтажный дом без балконов, похожий на общагу, с отваливающейся штукатуркой, щербатой дверью и чернотой плесени, поднимающейся от фундамента по стенам.

— Хозяин нас ждет? — с сомнением проговорил Боря.

— Типа да, — ответил я.

Мы обошли дом, увидели единственный сквозной подъезд, выходящий к одноэтажным постройкам — общим туалетам, которые прилагались к этому богатству. Понятное дело, что они не благоухали, и я примерно представлял, что мы увидим в квартире. Но раз договорились, надо идти, да и надежда умирает последней.

— Квартира какая? — обреченно спросил Боря, входя в загаженный вонючий подъезд. — Ну, номер.

— Четвертая, — ответил я, глядя на черные потеки на стенах подъезда.

Возле двери квартиры номер один стояло мусорное ведро, откуда натекла лужа. В соседней квартире ругались пьяными голосами, что-то падало или роняли мебель. И несмотря на то, что наши возможные соседи были тихими, квартира мне заочно не нравилась.

Остановились мы напротив дорогой деревянной двери, переглянулись. Я позвонил.

Сперва распахнулась дверь, выпустив запах перегара, сигарет, плесени и борща, потом выглянул мужчина лет тридцати пяти, с тонкими чертами лица пока еще без следов хронического алкоголизма. Только красные глаза и выхлоп выдавали его пристрастие.

— Вы чего? — спросил он, почесав всклокоченные волосы. — Саша тут больше не…

— Мы договаривались квартиру смотреть, — сказал я. — Здрасьте.

— Вы? — прищурился мужчина.

— А почему бы и нет? Вам не все равно, кто деньги платит?

— Лишь бы не разнесли квартиру, — проворчал он. — Знаем мы вас. Ширку варить, притоны устраивать…

— Для этого подвалы есть, — прервал его я. — Мы жить собираемся, причем тихо и мирно, в отличие от наших будущих соседей.

Я запрокинул голову, глядя на отошедшие от стен обои, на черный потолок. Хозяин снова шумно почесался, вызывая ответное желание и мысли о вшах.

Разуваться я не стал, ради приличия прошел в кухню, увидел грязнющую газовую плиту, убитый стол, колченогие табуреты, не закрывающиеся из-за разболтанных петель заляпанные шкафы. В этой квартире было ужасно все: и заплесневелые стены, и сырой пол со вздувшимися досками, и панцирные кровати, и допотопные обои цвета утопленника. Все, кроме книжного шкафа, перенесшегося будто бы из другого мира. Там было полное собрание произведений Стругацких, Алексея Толстого а также Жорж Санд, Вальтер Скотт, Бальзак, Бредбери, Хайнлайн, Саймак…

Глаза разбежались. Книги безмолвно свидетельствовали о том, что здесь жил не обычный бич, а БИЧ — бывший интеллигентный человек.

— Ну, как вам? — с надеждой спросил хозяин, когда мы закончили осмотр.

Он это серьезно? Это ж та самая конура, которую описывал Достоевский, где дохли чижики! Тут недолго подцепить клопов, вшей, туберкулез и хроническую неудовлетворенность.

— Двадцать пять? — переспросил я. — За это?

— Ну, кровать свою поставите. Печь, отопление есть… — Поймав мой взгляд, он смутился, но не согласился, что аренда его гнездышка стоит меньше заявленной цены. — Зато комнаты — три! Две изолированные. Ну что, будете снимать?

— Извините за потраченное время, нет, — сказал я.

— Ну и валите! — вызверился хозяин. — Шастаете тут! Время только отнимаете. Вот шо вам надо⁈

— Пить бросьте — поймете, — попытался внушить ему я, выскальзывая за дверь.

Внушение не подействовало, потому что бич за нами погнался и долго орал проклятия. Когда они стихли и я оказался возле пустыря, где когда-то избил Зяму, Боря сказал, поглядывая на негостеприимный дом.

— Я бы лучше там жил, чем с Квазипупом. Ну, вымыли бы все хлоркой. Зато спокойно.

— Спокойно? — усмехнулся я. — Там одна алкашня, слышал, как они орут? Они тебе спать не дадут и будут вскрывать дверь, воровать вещи. Не, нафиг. Там хлоркой не отделаешься, нужен полный ремонт, иначе будет вонять. А нюхать вонь я не согласен.

Боря разочарованно засопел. Он еще не умеет думать наперед. Да и я не научился бы, ели бы не память взрослого. Некоторое время мы молчали. Тишину нарушил Боря:

— Я знаю этого чувака. Ну как знаю… Слышал про него. Это Угличев, у него жена от наркоты померла, и двое детей, Света и Саша. Света с Наташкой дружила недолго, она три раза оставалась на второй год, а потом пошла сосать на дорогу и всем жаловалась, что отец выгнал зарабатывать и кормить семью. А Сашка в интернате.

Я напряг память, уже свою, извлек воспоминания об этих несчастных детях. Да, были такие Угличевы, в детстве мы со Светкой дрались. Она старше меня на два года, ее брили налысо, вот я и подумал, что это пацан. А когда сцепились, поздно было.

Сашку я вообще не помню, видимо, он в интернате с первого класса. Жаль, что бич сагрился, была надежда, что закодируется, пить бросит, человеком станет.

Через десять минут мы пришли к нашему дому. Квартира, которая нас интересовала, находилась в другом подъезде, на третьем этаже.

— После таких дебилов идти не хочется, — пожаловался Боря, запрокинув голову.

— Тут женщина, — обнадежил его я. — Судя по голосу, нормальная.

Боря шумно выдохнул, и мы начали подниматься: я впереди, Боря чуть позади. В нашем относительно новом приличном доме алкашей и бичей было мало — видимо, им нужно созреть, настояться, а тут они еще не успели.

Нам открыла полная женщина лет шестидесяти, крашеная в красно-рыжий, высокая и мощная, с квадратным подбородком.

— Вы к кому? — спросила она, прищурившись.

— Квартиру смотреть, — ответил я и, поскольку в нашем селе все друг друга более-менее знают, добавил: — Мы тут в соседнем подъезде живем, тесно стало, вот и…

— Это хорошо, что рядом живете, — сказала женщина и представилась: — Алла Николаевна. То-то смотрю, лица знакомые, особенно ты. — Она ткнула в Борю пальцем с длинным алым ногтем.

Странно, что я не помню такую яркую особу. Видимо, она тут не живет.

— А вы не местная? — спросил я.

— На Ленина живу. В городе, — ответила она и посторонилась. — Смотреть будете вы или родители?

— Родители на работе, — соврал я. — Потому мы.

— Ну проходите.

Женщина подождала, пока мы разуемся и снимем верхнюю одежду, распахнула дверь в зал.

— Кровать полноценная, хорошая. Мебель чешская. Телевизор, уж простите, я заберу. Обои смотрите, какие красивые! Недавно клеила. Там еще спальня. Вот она. — Тетка услужливо распахнула перед нами дверь. — И выход на балкон, кстати, застекленный. Вот.

Наш балкон выходил на дорогу, этот — на гору.

— Нравится? — заискивающе спросила Алла.

— Неплохо, — сказал я. — Последняя цена?

Тетка сразу стала чернее тучи.

— А какая она может быть за такую квартиру? Чистая, туалет, кухня, даже телефон! Живи и радуйся!

— Так деревня, — попытался торговаться я. — В городе цены и то ниже.

Алла Николаевна, тряхнув брылами, выдала убийственный аргумент:

— Ну вы же ищете в Николаевке⁈ Много посмотрели? И?

— Одну квартиру, — честно признался я. — Не впечатлила.

Она воздела перст.

— Вот именно! У меня уникальная квартира! Летом сдается отдыхающим, но надоело. Думайте, молодые люди! Нечего мое время отнимать, я быстро ее сдам. Так что до свидания.

Широким бюстом она начала оттеснять нас к выходу, мгновенно потеряв интерес.

В будущем почти все квартиры сдаются агентами. Нужно им заплатить половину стоимости, оставить залог, равный аренде. То есть, хоть квартира дороже всего остального, что предлагалось, сумма не казалась мне фантастической. Но вдруг подвернется что-то поинтереснее?

Мы принялись надевать верхнюю одежду. Хорошая квартира, можно брать. Мы с Борей в одной комнате, Наташка во второй. С нее десятка, с меня все остальное. Но мы мало что посмотрели, нельзя вот так просто отдать кругленькую сумму, тем более цена выше среднего по больнице чуть ли не вдвое. Зато есть телефон, это дорогого стоит.

— Мы перезвоним, — попрощался я с Аллой.

Она хмыкнула и съязвила:

— Не сомневалась, что ответ будет таким. До свидания.

Перед моим носом хлопнула дверь. Спустившись на этаж, Боря сказал:

— Какая же мерзкая бабка! Только поэтому я бы не снял у нее квартиру. Красная ядовитая жаба! — Боря надул щеки, как брачующийся самец лягушки, и издал звук, напоминающий жабье кваканье.

— Точно, — сказал я, улыбнувшись.

Боря еще поквакал и залился хохотом.

— Надо подальше от Квазипупа искать. А то задолбает, контролировать будет.

— Мы ему ключ не дадим, не боись!

Дома нас ждала Наташка. Вскочила навстречу и одним своим видом спросила: «Ну что? Ну как?» Мама суетилась на кухне, из-за закрытой двери доносилось чавканье отчима и его прерывающийся голос. Судя по интонации, что-то его очень сильно возмутило. Сегодня он катался по селам, продавал масло и что-то еще, мог и влипнуть.

— Две хаты посмотрели, — прошептал я, поставив на стол пакеты с продуктами. — Одна прям в нашем доме, но дорого и хозяйка жаба, вторая — бомжатник.

— А что взрослых не было, не насторожило никого? — удивилась Натка.

Я помотал головой, покосился на дверь.

— Завтра я, скорее всего, работаю. Так что прозвон на тебе.

Сестрица задумалась, нахмурившись.

— Так смотреть-то надо. Я одна, что ли?

— Договаривайся на вечер, часов на семь. К тому времени я должен вернуться. Пойдем смотреть вдвоем, если ты не занята… Кстати, как в театре?

— Спокойно, — несколько разочарованно ответила сестра.

Я указал на пакеты.

— Бабушка продукты передала. Часть домой, часть я купил на плов и макароны с мясом для пацанов. Просто отнеси им это. — Я положил пятьсот рублей. — А потом — на рынок. Понимаю, тяжело, потому и плачу.

— Сделаю! — улыбнулась Наташка, мгновенно воспрянув.

— И спроси у Сергея строителя, когда я понадоблюсь, чтобы оплатить бетономешалку. После того, как зальют фундамент, работы на месяц остановятся, так что напрягаться тебе недолго.

Наташка задумалась, почесав переносицу, и выдала:

— Пацаны жрут, как саранча, словно они никогда не ели.

— Они и правда такого никогда не ели. Их родители все на бухло тратят.

— Так что наши не сильно и плохие, — сделала вывод Наташка, заглянув в пакет. — Надо как-то разделить мясо, а то Квазипуп отожмет.

— Этот пакет наш. Если второй найдут, скажу, что Илье купил, — отмахнулся я. — Бабушка подтвердит, нам она передала пять килограммов. Я купил десять.

— А давай шашлык забацаю пацанам! — сверкнула глазами Наташка. — Из двух килограммов. Все равно ж скоро работа закончится, хоть пожрут, раз они такие голодные.

— И давай…

Из кухни выглянула мама.

— О, гулены наши. Что вы как заговорщики?

— У бабушки был, — отчитался я. — Она пять килограммов мяса передала, яиц и прочего. — Я подвинул ее пакет.

Мама просияла и утащила его на кухню. Свой я засуну в холодильник ближе к ночи, чтобы не объясняться.

Отчим развернулся вместе со стулом и проговорил с набитым ртом, выглянув в дверной проем:

— Фука, хаишники фрахнули!

— Вася! — воскликнула мама. — Дети же!

— Гаишники? — переспросил я.

Отчим бросил есть, стукнул по столу.

— Тормознули, дое… пристали, шо много масла везу. Говорю, шо себе и родственникам. «А рис?» — спрашивают. Отвечаю, шо тоже. Шо, много шо ли? Говорят: «Заплати хоть что-то и езжай». — Он надулся.

— А вы?

Он ткнул в меня кукишем.

— А вот им!

— И что они?

Заинтересовавшись, Боря прислушался, приоткрыл рот. Наташка это уже слышала и удалилась в зал.

— «Ты пьяный, — говорят. — И не докажешь, шо трезвый». Я говорю, поедем на эту… кспертизу. И поехали, су-у… рки плешивые. Четыре часа мурыжили. Затемно отпустили, и хрен я шо продал!

— Так и задумано, — кивнул я, садясь напротив него. — Больше потеряешь, если не заплатишь.

— На грузовике ездили — хоть бы раз остановили! А тут на своей машине, и на тебе. Тьфу.

— Про муку расскажи, — напомнила подпирающая стену мама.

Отчим почернел лицом.

— Приезжаю, значить, за мукой, иду к бухгалтерше, а она хвать меня за руку — и в сторону. Говорит, шо странный мужик, шо нами интересовался, караулит наш «КАМАЗ». Так-то. Опасно там закупляться. Вот кто это, а? Бандюк или мент?

— Мент. День у вас ментовской, они атакуют, — попытался пошутить Боря, поймал ненавидящий взгляд отчима и удалился.

— Так шо надо иметь в виду.

— Спасибо, — кивнул я, не собираясь посвящать его в свои схемы.

Отчим приступил к поглощению ужина, я пошел к остальным в зал, где орал телевизор. На фоне охватившей меня идеи переехать туда, где тишина и покой, гам казался особенно невыносимым. И ведь не деться никуда от этого шума! Ничего, недолго терпеть.

Что касается наблюдателя на мукомольном заводе, вычислить нас с Канальей не так-то просто, потому что каждый раз мы загружаем товар на чужой грузовик, а потом перекладываем груз в свой «Зилок». Так же будем делать с отчимом. Да, лишние расходы и потеря времени. Но лучше так потерять, чем основательно влипнуть.

Вспомнив важное, я сел рядом с Наташкой и сказал:

— Когда будешь звонить по объявлениям, в первую очередь спрашивай, есть ли телефон. Он мне жизненно необходим для работы. Если его нет, такая квартира нам не подходит.

— Поняла, — кивнула она. — Да, это важно.

Боря переместился к нам и вздохнул:

— Жаль, нельзя написать объявлений. Ну, что мы хотим снять. Мать услышит разговор по телефону — и хана нам.

— Так все равно хана, но позже, — сказала сестра. — Мама будет в шоке, что мы переезжаем.

— Зато Квазипуп обрадуется, — прошептал Боря. — Он ее убедит, что так хорошо и правильно, а мы будем в гости ходить. Немного потерпеть отчима я согласен. Постоянно — нет. Задолбал!

Наташка достала литературу, демонстративно выключила телик, и я услышал, что в прихожей звонит телефон. Первой к нему успела мама, крикнула из прихожей:

— Павлик, это тебя! Кажется, твой компаньон.

Я слетел с дивана и взял трубку из ее рук. У Канальи сложный и ответственный день, связанный с покупкой земли для мастерской.

— Все сделал, — отчитался Каналья. — Все узнал. Все готово к сделке. Как будем оформлять?

Вспомнилась тетя Ира, ненавидящая меня. Потом вспомнился бабушкин сердечный приступ. Она — человек пожилой, не дай бог с ней что-то случится, и придется долго судиться с наследницей. Подключать маму как моего представителя? Ведь Каналья тоже смертен, и лет ему немало.

Или хрен с ним, пусть оформляет на себя, потом оформим АОЗТ и сделаем бабушку соучредителем? Так проще всего. Да, риск. Но деньги-то пока небольшие…

— Покупай на себя, — решился я. — Потом провернем операцию с фирмой. Надо только юристов найти…

— Нашел. Оформление займет около месяца. Давай так, я вношу задаток, хозяин ждет два месяца, и все делаем уже правильно. Геморрой беру на себя.

— Оптимально. Спасибо, Алексей.

Похоже, скоро наметится еще одна стройка, в этот раз — ангара, и будет работа алтанбаевцам и Сергею.

— Так что, завтра работаем? — уточнил я.

— В том же месте, в тот же час! — с готовностью ответил он.

Глава 10

Это ты мне?

Работу мы с Канальей закончили в пять вечера, и на участок я попал засветло.

Все было сделано, опалубка установлена, осталось залить ее и будущий фундамент бетоном. Наташка была тут же. Они с Сергеем жарили шашлык, а алтанбаевцы роились вокруг, как стая голодных ос, обильно орошая мой участок капающей слюной. Даже моё появление не отвлекло их от предвкушения предстоящей трапезы.

Мангала, естественно, не было. Просто обложили камнями клочок земли, и сейчас на этих камнях лежали шампуры. Мне-взрослому безумно нравилась походная романтика, нравилось создавать кострище и жарить мясо именно так, причем не на покупных углях, а на дровах, которые найдены поблизости.

Сейчас все натурально-естественное, никаких покупных углей и дров. Но не потому, что так хочется, а просто другого-то и нет.

Стол установили, положив свободные доски на кирпичи и накрыли клеенкой, поверх которой стояли консервированные помидоры и огурцы, был нарезан хлеб и в кастрюле паровала картошка.

Только Натка мною заинтересовалась, шагнула навстречу и проговорила:

— Договорилась смотреть квартиры. Одна двушка там, где живет Лихолетова, туда нам в восемь. Вторая — часть дома прямо вот тут, она кивнула назад. Сказала, в полвосьмого придем. Этот дом прям хороший, и цена — двадцатка.

— А телефон есть? — спросил я.

— Есть! Правда, в соседнем доме у хозяев, но поставить второй нам разве сложно? Ну, чтобы линия и номер одна, и в очереди не стоять.

Тонкости были мне неизвестны, и я сказал:

— Ну, не знаю. Комнат сколько? Туалет на улице?

Сегодня мой заработок составил восемьсот пятьдесят тысяч. С такими деньгами да в наше время возможно все.

— Две изолированные и маленькая проходная. Туалет — да, они в домах везде на улице. Еще есть полдома, мы вчера его обсуждали, это недалеко от Карасей и от твоего участка. Его с холма должно быть видно, если подняться.

— Быть соседом Карася — такое себе.

— Ну и фиг с ними! Че он тебе сделал? Дурак и дурак.

— Задолбает душевной простотой, в гости ходить повадится, — предположил я.

— Так пошлем!

— Ну что, саранча, готовы? — крикнул Сергей, переворачивая шампуры. — Через пять минут снимаю мясо с огня.

Я сел на корточки рядом с кострищем. Мясо, нарезанное кусками среднего размера, уже покрылось золотистой корочкой. Кипящий жир стек по кусочку лука, собрался в каплю, упал. Зашипели угли, вспыхнул огонь — Сергей тотчас брызнул водой, и задымило. Дым, естественно, потянуло на сидящего в статичной позе, то есть на меня.

Заурчал живот, ему ответил чей-то еще, и началась перекличка. Картина маслом: «Стая голодных животов слеталась к шашлыку, тоскливо курлыча».

Алтанбаевцы столпились за моей спиной, наблюдая за сакральными действиями Сергея. Я поглядывал на них и жалел, что нет Бориса с фотоаппаратом. Этот пикник для них — чудо, настоящая роскошь. Шампуров было десять, соответственно, мяса ушло четыре килограмма, это тысяч на двенадцать — недопустимая роскошь. Алтанбаевцы никогда не побывали бы на настоящих шашлыках, если бы не я. Это действие и воспринималось ими как чудо. Настоящее мясо! Да много как, нажраться можно от пуза!

Во второй раз на шашлыках уже не будет этого неподдельного восторга, как у маленьких детей в ожидании Деда Мороза. Дикость, конечно. Граждане самой читающей страны, страны, отправившей в космос первого человека, радуются еде! Девчонки отдаются за еду, и так будет еще лет пять.

У меня есть возможность улучшить жизнь нескольких десятков людей. Потом появится больше возможностей, и я постараюсь их не упускать.

Когда Наташка принесла миску для мяса, я обратился к прорабу:

— Сергей, как я понял, все готово, чтобы принимать бетоновоз? Работы по монтажу опалубки закончены?

— Да, Паша. Хоть завтра можно вызывать машину.

Я потер руки.

— Отлично! Сколько кубов заказывать?

Сергей задумался, потер подбородок. В этот момент жир снова брызнул на угли, вспыхнуло пламя, и он снял с огня три шампура. Наташка вилкой принялась снимать куски мяса. Алтанбаевцы налетели, как голодные чайки, норовя схватить кусок прямо на лету. Пришлось становиться грудью и раскидывать руки, защищать парней от самих себя, чтобы не обожглись.

— Сейчас. С едой разберемся, и посчитаю, — проговорил Сергей мне. — И подумаем, что и когда.

— Да че вы напираете! — воскликнула Натка. — Всем хватит! Четыре килограмма мяса, блин! Егор, ну хоть ты-то веди себя нормально!

Алтанбаев устыдился. Почесав макушку, отступил. Наташкин упрек подействовал на всех. Парни отошли к столу, взяли по куску хлеба. Крючок принялся стучать по столу единственной деревянной ложкой, но его не поддержали, и он вилкой, сделанной из веточки, выудил соленый огурец. Ложек, вилок и тарелок ни у кого не было — напасись-ка на такую ораву!

— Руки мыть! — скомандовала Наташка, указав на ведро с водой.

И толпа гопников послушно поплелась исполнять приказ царицы их сердец.

Закончив с шашлыками, Сергей резюмировал, снимая последние куски в наполненную миску:

— Нам нужно двадцать два кубометра бетона — если с запасом. Это два полных бетоновоза и еще немного. Но может уйти и меньше, в две машины уложимся. Когда вызывать бетоновозы?

— У меня директор завода знакомый, я вызову…

— Да, блин, когда уже можно жрать? — возмутился Заславский, перебивая меня.

— Ага, — поддержал его Понч. — Кишка кишке бьет по башке!

Я отвлекся на алтанбаевцев и дал команду приступать к еде. Шесть рук одновременно метнулись к миске с мясом. Потом по кусочку взяли те, кто не голодал: Я, Наташка, Сергей и Крючок. Воцарилась тишина. Пока парни поглощали еду со скоростью молотилок, я обратился к прорабу:

— Бетоновозы могут приехать и завтра утром. Нормально?

— Одиннадцать, — ответил он, прожевав. — Оптимально в двенадцать. Всем парням присутствовать необязательно, двух человек вполне достаточно.

— Хорошо, — я выхватил кусок мяса про запас, подозревая, что скоро миска опустеет. — Все оплачу с утра, машины приедут к двенадцати. Кстати, я вам всем зарплату за два дня должен.

Даже эта благая весть не оторвала алтанбаевцев от мяса. Они будто не слышали меня. А может, слышали, но не верили. Как в анекдоте, когда студент устраивался в колбасный цех.

Рис парни ели по очереди двумя деревянными ложками нов се еще молча. Сергей наблюдал за ними с добрым, почти ленинским прищуром. Наташка доминировала то над одним, то над другим, говоря, что они чавкают, как свиньи. Крючок из шкуры выпрыгивал, чтобы ей понравиться, и строил из себя интеллигента.

— Понял. В двенадцать буду здесь, — кивнул Сергей.

Воцарилось молчание. Парни размели мясо, опустошили котелок с картошкой, хрустели консервированными огурцами, постепенно возвращаясь в реальность.

— Вернемся к зарплате, — проговорил я, и Заславский процитировал тот самый анекдот про студента:

— А тут еще и платят?

— Да. Единственное, Нагу Амзатовича с февраля вы оплачиваете сами. Одна тренировка стоит две тысячи. Вот и считайте, по сколько скинуться.

— Триста тридцать рублей. — Крючок, похоже, в этой команде не только самый сильный и здоровый, но и самый сообразительный. — Вроде мало, но работа-то тю-тю. А деньги, которые ты еще раньше платил, мы потратили.

— А можно пацанов на тренировки позвать? — спросил Зяма. — Наших, николаевских, с фазанки. Они хотели!

— Пусть тоже платят, — сказал Хулио. — Где нам денег-то брать? Мы скоро не сможем.

Вспомнилось, что грядет строительство ангара для автомастерской, и я проговорил:

— Скоро будет аналогичная работа. К тому же демонтаж досок, погрузка-разгрузка — тоже труд. Не пропадете. Месяц пройдет, работы тут возобновятся, а их не на месяцы — на годы. Так что не дрейфьте. Кто не ленивый и с руками, будет при деньгах. Если научитесь чему-то, зарплата повысится.

— Ну клево, че, — улыбнулся Алтанбаев.

Я осмотрел гоп-команду и внушил:

— Вам нужно закончить вечернюю школу и получить профессию. Строительные специальности не так уж и плохи, и всегда актуальны. Можно сказать, за ними будущее. Сергей вас научит, да, Сергей?

— Научу, — кивнул он.

Посидев еще немного, я достал из кармана рюкзака часы. Было без двадцати семь.

— Сергей, разберетесь, кого вызывать на работу завтра? Мне пора идти.

Я достал заранее отсчитанные деньги и принялся раздавать парням. За вчера и сегодня каждый заработал по четыре тысячи. По нынешним меркам деньги фантастические, а главное — живые. На них можно купить килограмм свинины на рынке или две-три пары носков.

— Идем смотреть хаты! — Наташка схватила меня под руку и повела туда, где планировались ворота.

Мы шагали по неосвещенному пустырю, я светил вперед фонариком и думал о том, как быстро этот совершенно дикий район обживут, застроят коттеджами, поставят фонари и заасфальтируют подъезд. Благодаря первым жильцам, то есть нам, процесс может ускориться.

Как же здорово у нас будет! Просторно, и море будет видно с балкона второго и третьего этажей. Или вообще сделать крышу видовой? Мысль! Забетонировать, сделать легкий уклон, чтобы вода стекала, и встречать рассветы, а по вечерам смотреть на огни поселка сверху.

Эх! Жаль, что нельзя перенестись в момент, когда все будет готово!

А с другой стороны — и вовсе не жаль, потому что за это время произойдет много других приятных моментов, равных новоселью по силе.

Эти мысли сменились мыслями о таинственном недруге, поджидающем нас на мукомольном заводе. Бухгалтерша поделилась, что скользкий тип подолгу беседовал с директором, и тот к нему благосклонен. Так что, возможно, он нас сдаст с потрохами, и придется искать новый мукомольный завод.

С одной стороны, это неприятно, с другой — ничего страшного, потому что мы проехались по всем окрестным деревням, даже в городах поработали. Скоро у всех желающих будет наша мука, и мы начнем кататься вхолостую. То есть придется искать другой товар и продавать уже его.

Бухгалтерша обещала предупредить, если опасность станет явной. Пока же мы с Канальей соблюдали наши меры предосторожности, и этого хватало. В принципе-то нам нужны недели две, чтобы покрыть все населенные пункты, что поблизости.

Следующую неделю, когда Василий заберет грузовик у напарника, я в школе, он будет работать один…

Зачем так далеко забегать? Завтра мы поедем за «Зилком», я порадую Завирюхина и оплачу двадцать два куба бетона. Даже торговаться не буду, хотя мог бы. Потому что вижу, что Завирюхин не в карман эти деньги кладет, а старается, чтобы завод работал и рабочие не разбежались.

Заодно толкну идею заниматься декоративной плиткой. Если дать рекламу, все новые русские с их убогими дворцами наши. Можно попроситься в долю, оформить предприятие-дочку и спонсировать закупку оборудования. Не прямо сейчас, через несколько лет, когда достигну совершеннолетия. Все-таки предприятие не с нуля, рабочие в наличии, производственные мощности тоже. Да и к тому времени народ чуть жирком обрастет, будет не так голодно, как сейчас.

Вспомнилось, что еще на металлопластиковых окнах люди состояния сколачивали — те, кто занял нишу первыми. И на мини-пекарнях, как Корм. Кто первым додумался и рискнул, тот и снял сливки. А ниш этих после распада Союза, как ячеек в сотах, ничего не развито. Развивай — не хочу.

Вспомнилось развитие сетевого маркетинга типа «Орифлейм». Вот где Наташка развернулась бы или та же Лялина!

Блин, и угораздило попасть в себя мелкого! Можно ведь было не в себя попасть, а в кого-то взрослого. Вот где можно было бы развернуться! Или ценность имеет именно мое тело?

Ладно, это все перспектива, разорваться я не могу, буду развивать автомастерские, а там посмотрим. Все зависит от того, будет доверенное лицо, которому можно доверить новый бизнес.

Уже почти подойдя к нужному дому, я кое-что вспомнил:

— Тут телефонов нет ни у кого. Ты не забыла про него спросить?

— Не забыла, — мотнула головой сестра. — Первым делом спрашиваю. Сказали, есть.

— Странно… Вот он, этот дом.

Сдавался флигель из палок и навоза с потолками такими низкими, что я легко доставал его рукой с моим ростом метр семьдесят пять. Стены были кривыми и сырыми. Ковры воняли сыростью. В общем, страх и ужас, а вишенкой на торте — телефон тут, оказывается, есть, но — в перспективе! Хозяева встали в очередь, и почти завтра его должны подключить.

Когда мы распрощались с толстой хозяйкой, тетей Женей, Наташка сказала:

— Нормально. Был бы телефон — можно было бы снимать.

— Ты серьезно? — удивился я. — Жить в этом коровнике? Видно же, что домик слепили из сарая. Там наверняка псе пропахло свиньями и козами.

— Зато комната своя, — мечтательно проговорила Натка.

И вдруг я понял, что просто избалован. То есть я-взрослый избалован, потому что он знал, как должно быть, и это знание передалось мне. Все остальные люди считали, что кривые стены, отсутствие телефона, сырость, жуткие ковры и вонючий уличный туалет — это нормально, ведь все так живут. А вот все остальное — роскошь, как шашлык из свинины, когда можно наесться мясом. Как в принципе возможность наесться до отвала чем-то вкусным и сытным.

Мне просто надо поумерить запросы.

Вспомнилась квартирка Красной Жабы. Если сравнивать с тем, что видел я-взрослый — бабушка стайл. Но на общем фоне — просто хоромы. Чистая, светлая, с телефоном. Одно только останавливало: жаба-хозяйка.

Ничего, надеюсь, что-то приличное подвернется, это только третье жилье.

Если и подвернется, то точно не сегодня.

Часть дома, которую мы пошли смотреть потом, сдавала бодрая и наглая старушенция. Одного взгляда на нее хватало, чтобы понять: жизни она не даст, будет везде совать нос. Всю дорогу струшка жаловалась, что она ищет больше не квартирантов, а помощников, которые печь растопили бы да дров накололи, потому что газа у нее нет.

Помогать немощным — конечно, святое дело, но я подозревал, что запросы станут приходить в самые неподходящие моменты, и жизни нам не будет.

Квартира возле Лихолетовых оказалась, в принципе, ничего, но очень настораживало соседство. Слева от нее был притон. Улыбчивую молодую хозяйку перекосило, когда оттуда вышел наркоман, высохший, грязный, со впалыми щеками. Потянуло чем-то химическим… впрочем, понятно чем.

Наташкино лицо вытянулось и окаменело. Видимо, она рассчитывала, что сегодня наши поиски увенчаются успехом, но все оказалось не так уж просто. Домой мы возвращались, что говорится, на щите.

Стоило переступить порог, как навстречу выбежал Боря. Наташка скорчила гримасу разочарования и развела руки в стороны. Он все понял и тоже скис.

Следом за Борисом вышел отчим.

— Как дела? — спросил его я.

— Сто пятьдесят тысяч чистыми, — самодовольно ответил он и удалился.

На Наташку налетела мама, схватила за руку и увлекла в зал, сверкая глазами.

— Смотри, что мне Вася купил! Пуховик! Настоящий!

Это было ярко-голубое дутое пальто в пол, в котором мама походила на снеговика.

— Красивое, — сказала сестра без энтузиазма.

Мы с Борей направились в кухню, где он сжал горло и пожаловался:

— Задолбал, сил нет.

— Его же нет весь день, — удивился я.

— Как приезжает, так прям ищет, к чему докопаться, — прошипел Боря. — Ненавижу.

Распахнулась дверь, вошел отчим и вызверился на Борю:

— Кого ты ненавидишь? Меня, да? Меня⁈

Он подслушивал, что ли? Боря тихо говорил, случайно не услышишь. Я думал, брат что-нибудь соврет, но он вскинул голову и ответил:

— Того, кто пришел в мой дом, везде лезет, поучает, ни вздохнуть, ни пернуть не дает! Шагнул — не туда. Сказал — плохо сказал. Тихо. Или громко. — Говоря, он больше и больше распалялся, перешел на крик: — Не убрал — свинья. Убрал в квартире — плохо убрал. За-дол-ба-ли!

У отчима глаза округлялись, и округлялись, и округлялись. Он наливался кровью, но вместо того, чтобы разразиться бранью, спросил растерянно:

— Это ты про меня? Про человека, который заботится о тебе? Учит. Направляет…

Блин, пат. Эти двое никогда друг друга не услышат. Боря — из-за подросткового максимализма, Василий — из-за ограниченности. Обоим попросту нечем услышать.

— Свинья ты неблагодарная, — покачала головой выглянувшая мама. — Уж от кого, от тебя такого не ожидала.

Отчим подложил мне свинью вопросом:

— Ну что, я не прав? Не прав, да?

Боря оттолкнул его, схватил куртку и убежал в домашних тапках.

— У каждого своя правда, — уронил я, бросаясь за Борисом.

Думал, что мы неспеша найдем идеальное жилье для нас троих, потом тихо и мирно туда переедем. Теперь придется поторопиться, а значит, жилье будет неидеальным. Или повезет?

Глава 11

Ты парень или девушка?

Провожая Борю к Илье, чтобы тот дал моему брату ключ от базы, я сказал:

— Блин, не мог несколько дней потерпеть?

Брат остановился и заорал:

— Я виноват, что он уши греет? Я специально, что ли, сказал про ненависть⁈

— Это нет, потом — специально, — буркнул я. — Мог сказать, что «ненавижу» — это про кого-то другого. Нет, выпендриться надо! Квартиры-то нет, а первый попавшийся шлак я снимать не буду, потому что мне тоже там жить. Так что побомжуешь немного.

Боря пререкаться не стал. Просто шел и сопел, свистел скорее, как закипающий чайник. Зато Илья обрадуется, что мы наконец сможем поболтать, а то совсем я пропал.

Раньше думал в вечерку уйти и колотить бабло, да оказалось, что я нужен друзьям — таймер начал обратный отсчет, едва у меня появилось неправильное намерение. Придется как-то совмещать развитие будущей финансовой империи, играть роль наседки. Да и привязался я к друзьям, люблю их. Даже Карася жалко, которого я раньше ненавидел и презирал. И Петюню жалко, что он таким уродился. По сути, его жизнь в моих руках. Если внушить ему что-то, противоречащее его сути, он погибнет, как Андрюша. Или нет погибнет, с Андрюшей случайно получилось?

Проверять я не собираюсь, хватит мне одной смерти.

Каретниковы меня встретили, как всегда, хлебом-солью. Даже рыжий кот Маклауд вышел поздороваться, потерся о ногу. Ян прилип ко мне и не отлипал, он был ко мне очень привязан. Периодически Ян отвлекался на Маклушу, то погладит его, то на руки возьмет. Похоже, он победил ненависть к котам, из-за которых погибла его сестра, а он получил увечья — нормально, вон, с котом Маклаудом ладит.

Несмотря на то, что я упирался, Леонид Эдуардович усадил меня за чай и начал расспрашивать про отчима. Тета Лора, которая слушала, прислонившись к стене и скрестив руки, качала головой, и в глазах то и дело вспыхивала злость. В конце концов она не выдержала и воскликнула:

— Ни за что не допустила бы, чтобы какой-то чужой дядька обижал моих детей!

Я отметил, что дети у нее во множественном числе, значит, она прикипела к Яну и воспринимает его как своего. Но почему бы нет? Многие люди мечтают о таком сыне — рассудительном, ответственном, развитом не по годам, он в школе круглый отличник.

Как же здорово, что я не прошел мимо, когда толпа котофилов чуть его не разорвала.

Яну предстояли два события: шахматный турнир и возможная операция в областном центре, когда он снова сможет видеть двумя глазами. Когда он отлучился, тетя Лора пожаловалась, что такая операция стоит пятьсот долларов, они собирают потихоньку, но я пообещал помочь. Для меня это день работы, а для человека — вопрос улучшения качества жизни.

Меня-взрослого всегда поражало, как некоторые бесятся с жиру: покупают сумочки по сотне тысяч долларов, банан за фантастическую сумму… Зачем? Это же мусор.

Когда эта сумма могла бы спасти столько людей.

На реплику тети Лоры Эдуард Леонидович ответил:

— Лора, это же природа человеческая. Базовые инстинкты. Когда в прайд приходит новый вожак, изгнавший старого льва, он в первую очередь убивает детенышей. Львицы шипят, но особо не препятствуют.

— Но мы же люди! — повела плечами тетя Лора.

— Потому никто никого не убивает, — буднично проговорил Каретинков-старший. — Просто очищают пространство от чужого, порой даже бессознательно. Ну, простите! — Он развел руками.

— Похоже на то, — кивнул я. — Правильно я понял, что договориться не получится, пока пространство не очищено?

— Вот, я же сказал, что не виноват! — перебил меня Боря. — Он меня специально достает.

Леонид Эдуардович кивнул и добавил:

— Боря, незачем тебе ночевать в подвале. Вот, диван свободен. Оставайся.

— Ура! — воскликнул Ян и запрыгал по комнате. — Ура, ура, ура! Будешь со мной в шахматы?

— Ну, давай, — без энтузиазма проговорил Боря, готовый терпеть поражение — Яна не каждый взрослый мог обыграть.

Когда он ушел, Леонид Эдуардович положил руку мне на плечо и сказал:

— Ты всегда можешь переждать бурю у нас. Ты для нас все равно что сын.

Чуть не прослезился от его слов, кивнул.

— Спасибо. Я пока нахожу компромиссы с отчимом. И Наташа находит. Но мы знаем, что потом будет хуже, и ищем жилье.

— Молодец! — одобрил начинание Каретников-старший.

— Круто! — воскликнул Илья.

А вот тетя Лора включила наседку:

— Не дело это, чтобы дети из своего дома уходили! Пусть он сам уходит и тратит на аренду.

Я с ней не согласился:

— Если воевать, плохо будет всем, а так я не обеднею, и волки сыты, и овцы целы. Помните сказку Толстого про то, как к ужу в гости пришел ёж, поселился, и уж вынужден был уйти, потому что ему плохо? Нам будет хорошо. Так правда для всех лучше. Мама с ним счастлива, она просто летает.

— Мудрые слова, — оценил Леонид Эдуардович.

— Мне пора. — Я поднялся. — Спасибо, что вы есть. Завтра вставать чуть свет.

— Расскажи про дом! — Илья схватил меня за руку.

Пришлось задержаться допоздна. Вернулся я в начале одиннадцатого, и на меня налетела мать:

— Совсем обалдел? Еще ты нам будешь делать нервы?

— Борю устраивал, — сказал я, снимая ботинки. — Или лучше было бы, чтобы он на улице спал?

— Хамло он неблагодарное, — громогласно «гэкнул» отчим из кухни и очень громко хлебнул чай.

— И где он? — шепотом спросила мама.

— У Каретниковых, — ответил я, направляясь в душ.

Воду отключили, и мыться мне придется в тазике.

— Хорошо, — сказала мама и потеряла ко мне интерес.

Вот так, у попа была собака. Любимый сын по щелчку пальцев превратился в персону нон-грата.

Спать я лег последним, зашел к Наташке пожелать ей спокойной ночи. Она лежала на своем пропахшем едой продавленном диванчике.

— Я правильно поняла, что надо поторопиться с поиском жилья?

— Да. Боря у Ильи, но ты же понимаешь, это не может длиться вечно.

— Да у меня у самой терпение кончается. Завтра у меня театр в шесть, до шести я всех прозвоню.

— Давай возле театра и встретимся? Просмотры планируй после семи.

— Хорошо, — кивнула она.

Засыпая, я думал о прекрасном будущем, которое нас ждет. О просторной квартире, где будет спокойно, о моем доме со смотровой площадкой на крыше, о сети автомастерских — лучших мастерских в области! Фантазия понеслась дальше. Рано или поздно я стану миллионером. Обязательно построю детский дом и больницу, это точно повлияет на счетчик. Но прежде хотя бы клинику надо, а Гайде сорвалась. Реальность закрутилась калейдоскопом лиц, и я очутился в белой комнате.

Упс… И снова непонятно, что я сделал особенного. Или это эффект от месячной деятельности суммировался, благодаря какому-то действию?

На экране были помехи, я подошел к клавиатуре, понажимал кнопки, поводил мышью по коврику, надеясь на отклик — ну не просто так же они тут лежат! Я все надеялся, что, когда отодвину дату катастрофы до какого-то важного числа, мне откроется доступ к системе, но нет. Или я пока не дошел до нужной черты?

Экран посветлел, и в ответ на мои манипуляции побежали картинки, сменяя друг друга. Неужели у меня появился доступ… Я подвигал мышью и мысленно выругался. Показалось.

Потом взгляд перекочевал на таймер, где пока было невозможно что-либо разобрать. 'Только не в минус, только не в минус, только не…

В плюс! На таймере застыли цифры 29. 05. 2032. Да! Плюс почти полгода!

Незнакомый южный город, курортный, но бедненький. Начало сезона. Кафе открыты не все, людей на, видимо, центральной аллее мало. Ничего примечательного, кроме сюрреалистичных кованых фонарей-музыкантов, у одного барабан, у другого контрабас, у третьего балалайка, и у всех вместо голов — круглые шары фонарей. Чем-то эти инсталляции напомнили клип группы «Пикник».

Девочка-подросток с мороженным раскачивает совсем детскую качельку на пружинах. Наглая ворона бочком подбирается к коту, уснувшему возле рассыпанного рядом сухого корма. Полная девушка позирует в розовых кустах.

Секунды вытекали кровью из раны. Безумно захотелось очутиться в этом южном городе, который…

Цифры на таймере замерли. Ну вот и все. Мгновение — знакомый из прошлой жизни инверсионный след, вспышка…

И я просыпаюсь в пустой комнате. Я это видел множество раз, и каждый раз сердце колотится, словно меня убили во сне.

На часах было два ночи. Из маминой комнаты доносились неприличные охи-вздохи, аж уши захотелось заткнуть. Вот зачем мне знать, что у тихони-мамы буйный темперамент? Так я и сделал, на одну подушку положил голову, второй накрылся, но крики усиливались по нарастающей.

Когда наконец процесс завершился, началось хождение на цыпочках в ванную.

Уснул я, только когда взрослые утихомирились. Надо предложить, чтобы они к себе телик забрали… Впрочем, теперь без разницы, мы все равно съезжаем.

Во сне тоже покоя не было. Я оказался в комнате с таинственным подростком, больным лимфомой. В этот раз он больше напоминал парня. Скрестив ноги, он сидел на полу своей ретро-комнаты, мастерил журавликов из бумаги. Вскинул голову, когда я появился, улыбнулся.

— Привет. Спасибо, ты мне здорово помог.

— Кто ты такой? — прямо спросил я. — Чем помог?

— Я не знаю, кто я, — пожал плечами он/она. — Я просто есть, и вы есть. Но я есть всегда, а вы приходите и уходите, хорошие, плохие, никакие, вредные. Те, из-за которых я болею. Такие, как ты — очень редко.

— Ты сам не знаешь, кто ты? — разочарованно воскликнул я, надежда получить ответы на вопросы рухнула.

Кое-какая догадка все-таки появилась, и я ее озвучил:

— Люди, из-за которых ты болеешь — гнилушки?

— Не понимаю, о чем ты…

— Вонючие люди. Один такой недавно умер, мой двоюродный брат.

Подросток помотал головой.

— Не понимаю. Эти люди приходят и уходят, как все, но они… вредные. От них плохо. Не знаю, почему они такие.

— То есть если их не будет, ты выздоровеешь? — уточнил я.

— Наверное. Но их все больше. Такие, как ты, их уравновешивают.

— Хм… А… ты парень или девушка? Как мне тебя воспринимать?

— Наверное, я — как ангел, — пожала плечами он/она. — Но я не ангел, ты не подумай. Я не знаю, кто я. Мне тут грустно. Никто не приходит, только ты. Приходи почаще, с тобой интересно, ты мне нравишься.

Я совершенно растерялся. Что это за существо? Не ангел. Не божество. Не демон какой, те себя должны осознавать. Причем это существо древнее, раз люди уходят и приходят, а оно остается.

— Не бросай меня, — повторила сущность. — Но я понимаю, что тебе некогда, ты делаешь так, чтобы я не болел.

Вот это поворот! Выходит, мы — партнеры, его болезнь и ядерная война как-то связаны.

— Подскажи, что именно мне надо делать, чтобы отодвинуть твою болезнь?

— Ты уже делаешь. Просто… просто живи…

Хлоп — и я снова в кровати, верещит будильник, танцуя ламбаду на коротеньких ножках. Выходит из комнаты отчим в семейных трусах, он всегда так рано встает.

Я помотал головой.

С корабля на бал. Столько информации к размышлению, а мысли разлетаются, еще и отчим остановился, спросил:

— А ты куда в такую рань намылился?

— Деньги зарабатывать, — улыбнулся я.

— Это как?

— С Алексеем Канаевым, бизнес у нас совместный, — уклончиво ответил я, отчим применил правило буравчика и решил ввинтиться в нашу тему.

— Какой это?

— Автомастерская. Расширяемся. Вы же знаете. Нужно заработать денег. Вы же по моей идее без меня торгуете? Торгуете. Вот и мы так же сами по себе.

— А на какой машине? — насторожился Василий.

— На машине Алексея, — снова не сказал правду я, а то еще поссоримся раньше времени.

Видимо, ему приспичило в туалет, и он удалился. Я заправил постель, потом, избегая любопытного отчима, уселся на мопед и поехал на завод ЖБИ, где должен был заказать бетоновозы на двенадцать дня и взять в аренду «Зил», к которому мы с Канальей уже прикипели.

Всю дорогу я думал о разговоре с сущностью, теперь я был уверен, что это не вполне человек. Уверен, что и облик оно менять в состоянии, и пол. Оно как-то взаимодействует с человечеством и начинает умирать, когда человечество в опасности. Или, наоборот, человечество умирает, когда оно болеет…

Нет! Оно зависит от нас, а не наоборот, это какое-то порождение типа эгрегора или ноосферы, потому и не осознает себя. А поскольку человечество очень молодое, и сущность-его отражение — тоже подросток! Создание без родителей. Без бабушек и дедушек, бесконечно одинокое и столь же могущественное. Или — не могущественное, поскольку оно — лишь отражение?

Не просто. Вспомнилось, как после разрушительного норд-оста оно благодарило меня за помощь и говорило, что дальше оно справится собственными силами, а дальше…

Что было дальше?

Вспоминая, я чуть на красный не поехал. Остановился, дождался зеленого.

Дальше — череда смертей: дед-сосед, Барик, Джусиха… Оба — гнилушки, смерти их вроде бы случайны, но в той реальности их не было. Не это ли — «справлюсь собственными силами», то есть отправлю гнилушек на тот свет?

Если так, выходит, мое предназначение — устранять их. Вот уж чего не хотелось бы! Может, есть способ на них как-то влиять, чтобы они не умирали? Люди все-таки. Или не люди? В следующий раз спрошу у сущности и уточню, как с ними взаимодействовать.

На заводе ЖБИ меня ждал сюрприз: Каналья на «Урале». Вот жук, ни слова о покупке мотоцикла не сказал! И косарь у него, вон, кожаный, затертый, правда. «Урал-байкер-блюз». Ну а что, правильно. Ему сложно было без транспорта, а теперь он ни от кого не зависит.

— Сбылась мечта! — Он указал на мотоцикл, когда я заглушил мотор. — Время будет, лялечку сделаю.

Я показал «класс».

— Давно надо было.

— Задаток за участок вношу в пятницу, так что торговлю в этот день пропускаем. С продавцом я договорился заключить договор купли-продажи через два месяца, в конце марта. Так что считай, что участок наш, задаток уж больно жирный.

— Сколько? — поинтересовался я. — Деньги нужны?

Напарник помотал головой.

— Не нужны. Двести баксов задаток, договор составлял мой юрист. Если хозяин пойдет в отказ, то должен нам выплатить четыреста баксов неустойки, так что участок, считай, наш, там хозяин — старый очень трусливый дед, который очень рад покупателям, потому что считал этот кусок земли неликвидом.

— Эта земля через время будет золотой, — уверил я Каналью. — Место идеально для наших дел. Можно сразу фундамент лить, чтобы времени не терять. Через два месяца он как раз отстоится. Так деньги нужны на аванс?

— Нет, — припечатал Каналья. — У меня хватает. Как будто я не понимаю, что эта торговля… ты специально делаешь, чтобы я заработал. Сто тысяч… ну кто столько платит простому водителю?

— У нас четыре дня, — сказал я. — Сегодня, завтра и выходные. Потом у меня школа, я должен там быть. Так что надо их использовать по максимуму.

— Да, у меня тоже работы накопилось. Гидрач на «Форд» должен из Москвы приехать, еще «Крайслера» пригнали, минивэн. Вот говно редкостное! Ломается, как «Жигули», дорогущие детали ждать месяцами.

Я припарковал мопед рядом с «Уралом». Композиция «Отец и сын». Интересно, комфортно ли Каналье на мотоцикле? У него же протез. Впрочем, ходил он так, что никогда не скажешь, что у него нет ноги.

— Алексей, как смотришь на то, чтобы залить фундамент под ангары в ближайшее время? У меня арендованные доски скоро освобождаются и рабочие простаивают.

— Можно, — кивнул Каналья. — Давай в пятницу. Хотя стоп, ты ж только сейчас заливаешь бетон? Нужно две недели ждать. Ну, ты понял: можно начинать стройку до того, как вступим в право собственности. Никто участок не отнимет… — Каналья что-то вспомнил и погрустнел: — Есть только одна проблемка: поговори с бабушкой и объясни ей, что такое АОЗТ и зачем ей проходить все эти круги ада, а то она не горит желанием.

— Совсем не хочет? — уточнил я.

— Сомневается, что ей это нужно. Бюрократия, очереди, все дела…

— А можно заплатить, чтобы все сделали быстро? — спросил я. — Денег дам.

— Конечно можно. Поговорим еще. — Он кивнул на завод. — Ну что, погнали? Нас ждут великие дела!

Зарычал мотор «Урала», зашептал моторчик «Карпа», и мы поехали на завод. Вот Завирюхин обрадуется заказу!

Насчет увечья Канальи я сомневался напрасно, он и мотоцикл были созданы друг для друга.

Глава 12

Этого нам не хватало!

Вечером я первым делом приехал на участок, понимая, что не успеваю к Наташке. Меня там ждали Сергей и Алтанбаев с фонариками.

Еще издали я заметил, что все готово. Залиты фундаменты под забор и два дома, большой и маленький. Хотя «маленький» — весьма условно. Тут будет внизу одна большая двухкомнатная квартира, а на втором этаже — две однушки по тридцать пять квадратов. Как показала жизнь, иногда хорошие люди попадают в трудные ситуации и им негде жить. Так было с Владом, и Алишером, и с моими сиротками, и с Лидией, и с Яном. Пока встанут на ноги, таким людям необходим приют.

Итого сто пятьдесят квадратов — только один дом, меньший. Этот дом в плане значится сараем и выходит глухой стеной на улицу, то есть частично заменяет забор.

Понимая, что стройка тут года на два минимум, я хотел начать с этого дома, сделать к осени двушку на первом этаже, чтобы нам с Борей было где жить. Наташка, скорее всего, в Москву уедет. Потом уже мы переберемся в большой дом.

Сергей провел меня по участку, я расплатился с ним и Егором, сказав:

— Через две недели вы будете мне нужны, чтобы разобрать опалубку. Точнее нужны будете раньше, потому что предвидится еще объект, на выезде из города. Там тоже нужен фундамент. Давайте заранее договоримся. Четырнадцатого февраля встречаемся, едем на другой участок, вы готовите траншею, потом одним рывком перевозим доски туда, монтируем, заливаем.

— Там тоже будет дом? — спросил Сергей.

— Ангар под автомастерскую, разделенный на несколько боксов. Напарник должен нарисовать проект.

— Класс, что есть работа! — улыбнулся Егор и тут же погрустнел.

То ли отсутствие заработка его угнетало, то ли факт, что он долго не увидит Наташку. Сергей ударил его по спине.

— У меня знакомые есть в порту, им иногда нужны грузчики. Сам я уже старый, тяжело мне, а вот ты, Серега и Игорек вполне потянете. Буду вам подбрасывать заказы, только звоните мне два раза в день, чтобы не проворонить. С грузчиками беда, то сидельцы, то алкаши.

— Круто! — сверкнул глазами Алтанбаев. — Я уже привык, что можно есть от пуза. На кроссовки начал копить.

— С апреля тут начнутся работы, — обнадежил его я, — а ты пока в вечерку устраивайся.

Я обошел фундамент. Первый шаг к дому мечты сделан! У нас будет самый современный, самый красивый дом в поселке!

Надо было ехать к Натке, потому я распрощался со строителями, направился к мопеду. Мне на хвост упал Алтанбаев. Когда Сергей ушел, Егор спросил:

— Брат, у меня к тебе просьба есть… э-э-э… этого… интимного характера.

Я чуть не икнул от неожиданности и на всякий случай повернулся к Егору лицом — вдруг спиной опасно, потому что он нетрадиционный.

— Ну? — спросил я настороженно.

— Я вот не пойму, нравлюсь я или нет.

— Кому? — еще больше насторожился я и отступил на шаг.

— Наталье, кому же еще. Вроде она мне улыбается, выделяет… А вроде и нет. Непонятно.

— Так подойди и спроси, — с облегчением сказал я. — Кто мешает-то?

Алтанбаев пожал плечами и шумно почесался. Я посоветовал:

— Пригласи ее куда-нибудь. Если пойдет, значит, нравишься.

— Я пригласил, не пошла…

— А куда пригласил? — осторожно поинтересовался я.

— На футбол. Наши в воскресенье играют, мне два билета обломилось, ну я и пригласил. Так-то бабла у меня мало, чтобы в ресторан. Раньше девки сами мне давали, я как-то и не старался.

— Ну ты даешь, — усмехнулся я. — Натка-то — девчонка, ей футбол неинтересен. А давали — кто?

— Ну, Ласку ты знаешь, Катька рыжая такая есть.

— Не Карасиха, и то хорошо.

— Гонишь? — обиделся Алтанбаев и набычился.

— Да шучу я! Ну ты сравнил этих девок и Наташку. Она в театре играет, в Москву поступать хочет на актрису. Парень ее был художник-декоратор.

— Был? — сделал стойку Егор. — Это ты к чему ваще? Что она фифа у тебя балованная, цены себе не сложит?

— Можешь и так считать. Тебе с ней будет непонятно, а ей с тобой — скучно. Потому я и говорю, учись, тогда будешь нравиться порядочным красивым девчонкам, а не… всяким.

— Ну ты говнюк, — обиделся Алтанбаев.

— Учись, — повторил я, улыбнувшись. — Я ж добра тебе желаю.

— Ты как дядька мой говоришь.

— Ну, если Натка для тебя не просто очередная тёлка, ты задумаешься, как ее заполучить. А чтобы заполучить ее, есть только один способ: стать интересным. Просто не получится.

— А я чё? Не интересный?

— Голь ты перекатная без денег и будущего, — не стал его обнадеживать я и напугал перспективой: — Лет пять тебе будут давать деревенские розетки, но они ж нюхают и бухают, потому скоро станут жабами неликвидными. Ты время потеряешь, отупеешь, опустишься, будешь перехватывать шабашки на стройках. Кому ты такой нужен будешь? Так что учись, — внушил ему я. — Ты можешь все исправить, еще не поздно. Все в твоих руках!

Расстались мы холодно. Даже если он на меня смертельно обидится, внушение учиться будет действовать.

К Наташке я, естественно опоздал, в театр приехал в начале седьмого, когда она уже должна была работать. В холле театра наткнулся на Андрея, который тащил нарисованный трон. Увидев меня, он выронил декорацию и замер.

— Привет! — я поднял руку и подошел к нему. — Не знаешь, где Наташа? Она мне срочно нужна.

Несостоявшийся зять потупился и пробормотал:

— В малом зале. Ты не подумай, я все понимаю. Все. И стараюсь не попадаться ей на глаза.

— Спасибо за адекватность, Андрей. Где малый зал?

— По коридору направо. Последняя дверь слева.

— Как дела с твоей квартирой?

— Пока тихо, никто не выгоняет.

— Пока не поздно, тебе надо подать в суд на мошенников. Доказать, что мать была недееспособной из-за болезни.

Он хотел что-то сказать, но махнул рукой, поднял декорацию и потащил дальше. Нескладный безобидный человек, не приспособленный к жизни. За последнее время Андрей сильно похудел и осунулся. Он и правда любит Наташку, но что толку? Его собираются выгнать из собственной квартиры, а он пустил все на самотек.

Хотелось остановить его, предложить помощь… Но что я изменю, когда он сам и не думает бороться? Толкать его? Тащить на себе, как это делала сестра? Причинять добро? Ходить по судам вместо него? Больше мне делать нечего. Хотелось, чтобы он остановился и попросил о помощи, да хоть совета спросил, но Андрей не обернулся.

Наташка стояла возле двери в компании престарелых актрис и что-то оживленно обсуждала. Заметила меня и побежала навстречу, доставая из сумочки листок бумаги.

— Фух, ты еще успеешь! Смотри, вот три адреса, квартир больше нет, только части домов и флигели. Тут все написано. Адреса и где во сколько надо быть. Первый адрес — через полчаса. Успеешь. Это все, что сдается в Николаевке с телефонами. — Она тяжело вздохнула. — Хотела бы с тобой, но увы. Надеюсь, хоть что-то подойдет.

— Будем искать дальше, в Южном, — сказал я. — Жить в клоповнике или с невменяемыми хозяевами под боком — еще хуже, чем с родителями.

— Наверное, — вздохнула она. — Но там я хоть буду не в уголке на кухне.

Сказав это, Наташка убежала к своим.

Повертев листок в руках, я мысленно пожелал себе удачи. Пусть хоть сегодня повезет!

Но день, точнее вечер, показал, как удивительны были все предыдущие поиски жилья. Хозяин первого дома, суровый усатый мужик, похожий на украинского казака, даже не пустил меня на порог, сказав, что без родителей с ребенком разговаривать не будет.

Вторая хозяйка тоже захотела моих родителей.

Третьим оказался флигель с печкой и любящими выпить хозяевами, живущими в большом доме. Этим было все равно, какие жильцы, лишь бы платили.

И снова я вернулся на щите. Что ж так сложно найти жилье? Или это я зажрался, хочу того, чего нет в принципе? Но у Красной Жабы-то было. Может, остановиться на этом варианте и надеяться, что ей будет не до нас?

Или все-таки снять в Южном и ездить в школу? Неудобно, еще ж тренировки, и все в Николаевке. Зато есть база, где можно перекантоваться. В любом случае, завтра я работаю, не до того. А вот пятницу вполне можно посвятить просмотрам жилья.

Черт, еще ж надо убедить бабушку, чтобы помогла нам с Канальей! Поеду к ней завтра вечером, после работы.

Дома без Бори и Наташки было пусто. Мама и отчим ушли к себе в спальню. Пока не отключили воду, я принял душ и отправился на кухню. На плите стояла кастрюля борща, в сковородке были… О-о-о! Настоящие отбивные с картошкой. М-м-м, разум отъесть!

И борща хотелось, и мяса, потому я налил первое и положил второе. Взял из холодильника домашнюю бабушкину сметанку — и в борщ. Первая ложка, вторая… Объедение! С появлением отчима у мамы прорезался кулинарный талант!

Хлопнула дверь, в квартиру влетела Наташка — и сразу ко мне. Прожевав, я развел руками и отчитался о проделанной работе.

— Ничего. Родителей им подавай.

Сестра топнула и воскликнула:

— Вот же блин!

Рухнув на табуретку, она сжала голову руками. Я помешал борщ ложкой и спросил:

— Будешь? Очень вкусно.

Она уставилась в мою тарелку с таким видом, словно там кверху брюхом плавала вареная лягушка, позеленела, помотала головой и как рванет в ванную!

Что это с ней?

Понимание мгновенно отшибло мой аппетит. Только этого нам не хватало!

Глава 13

Никому нельзя верить!

Время текло мучительно-медленно. Я доедал борщ, не чувствуя вкуса, молился о том, чтобы у Наташки было отравление, а не беременность, и пытался вспомнить ее резус-фактор. Догадываюсь, какая будет ее реакция на «отравление» и какие последуют действия. Если она «отрицательная», эти действия могут разрушить ее жизнь. Отец у нас вроде «отрицательный», мама «положительная»…

Вроде бы давным-давно мама говорила, что мы тоже «положительные», но это неточно.

Да что ж так долго-то⁈

Хлопнула дверь, я в ожидании вытянулся, как сурикат на дозоре, обернулся. Но пришла не сестра, а мама, кивнула мне, посмотрела на Наташкины сапожки.

— Наташка тоже пришла? Бори не будет? — В ее голосе читалась грусть, все-таки он ее любимый сын. Был любимым. Видимо, в ее сердце мало любви, хватает на кого-то одного, теперь этот кто-то — отчим. А поскольку и рабочих извилин мало, до нее не доходит, что отчим может ее бросить, а дети — это навсегда. Таким своим отношением к нам она разрушает между нами связь и становится не любимой мамочкой, а посторонним человеком, которого просто жалко.

Я помотал головой. Она переступила порог и прошептала:

— Ты возьми отбивных, передай ему, вдруг он там голодный.

— Спасибо, ма. Безумно вкусно!

Пришла бледная Наташка, вытирающая рот, уселась на свое место. Мама заподозрила неладное, покосилась на нее с подозрением, постояла немного, не дождалась новостей и удалилась. Я закрыл дверь, взял Наташку за руку.

— Давай выйдем, поговорим.

— На фига? Не видишь, мне дурно.

— Как именно дурно?

— Да мутит, живот болит.

— Одевайся, идем.

— Куда? Я не хочу! — повысила голос она, освободив руку.

Я прошептал:

— Когда у тебя должны быть… женские дела?

— Сегодня, — ответила она и изменилась лицом.

— И где они? Идем, а то мать услышит.

Наташка раздула ноздри, насупилась, накинула пальто, обулась и вышла вместе со мной. Уже в подъезде она прошипела:

— Ты охренел меня в таком подозревать? Это невозможно!

— Тс-с! Дальше отойдем, скажешь, почему возможное невозможно.

Сопя, Наташка семенила следом. Я остановился, когда решил, что мы далеко от любопытных ушей, повернулся к ней.

— Женских дел, как я понял, нет.

— Они иногда опаздывают. Говорю же, я не беременная! Это невозможно.

— Откуда такая уверенность? — спокойно поинтересовался я. — Ты извини, но я за тебя переживаю, и мне нужно знать.

Она закатила глаза, вскинула и сразу же опустила руки.

— Да потому что мы предохранялись! Андрей просил, чтобы я не переживала. Он вообще уверен, что бесплоден.

Вспомнилось обещание Андрея позаботиться о Наташке. Позаботился.

— Прости за бестактность, как предохранялись? Все это время вы пользовались презервативами и проверяли их целостность э-э-э… после всего?

Наташка опустила голову. Я не видел цвет ее кожи в темноте, но был уверен, что она малиновая.

— Нет, — уронила она.

— Он не бесплодный, у него просто было мало женщин! И были они у него недолго, он просто не успел э-э-э… заделать с ними ребенка.

— У него жена была, умерла семь лет назад. Пять лет они прожили.

Дальше я вел себя, как родитель, и читал лекцию, используя память взрослого:

— Прерванный половой акт дает защиту примерно 75%. То есть за четыре месяца риск забеременеть увеличивается до 100%, если все в порядке у тебя и у него. Справки о бесплодии он же тебе не предоставил? Не предоставил.

— Почему ты так утверждаешь? Андрей сказал, что это безопасно.

— Да потому что идиот твой Андрей! — крикнул я и дальше продолжил просвещать старшую сестру: — Стоит молодым девушкам взять зубную щетку в рот, как они беременеют! Там… ну… у него все равно что-то остается, ну, в смазке. — Теперь я покраснел. — А у некоторых всегда есть… — Как же сложно озвучить эту физиологическую и совершенно естественную деталь! — В смазке хвостатые. Так что молись, чтобы у тебя начался понос, и это было просто отравление.

Все-таки как важно половое не воспитание даже — просвещение! Но не только подростки — взрослые на такие темы предпочитают стыдливо молчать. Моим ровесникам даже интересоваться таким постыдно, достаточно вспомнить урок анатомии, когда мы учили половые органы. Парни и взрослые мужчины знают, что Толстой воевал, в каком году было крещение Руси и что у Венеры нет спутников, а Пифагоровы штаны во все стороны равны, но понятия не имеют, что от прерванного акта девушки беременеют.

Наташка шмыгнула носом, еще раз шмыгнула, закрыла лицо руками.

— Ы-ы-ы, какая же я ду-ура! Что мне теперь делать⁈

Я обнял ее.

— Ждать женских дел. На сколько они у тебя опаздывают?

— Два-три дня обычно. Ы-ы-ы!

Мамкой у беременных подростков я еще не был. И стремно, и странно, и… стыдно. Еще была надежда, что все обойдется. Наташка только за ум взялась — и здравствуйте! Такие грандиозные планы коту под хвост! Столько надежд, и все это придется отложить года на три… Если она захочет откладывать.

— Подождем три дня, и будем решать.

Теперь еще об этом переживать.

— Я же спать не смогу, вся изведусь, — пожаловалась Натка. — Вот какой теперь сон?

— И я спать не смогу из-за тебя.

Наташка судорожно вздохнула. Так и стояли мы, обнявшись, у столба погасшего фонаря. Натка всхлипывала, я ждал, когда она успокоится, чтобы мама ничего не заподозрила. Если бы она узнала, начала бы истерить, а этого нам не нужно.

— До субботы ждать, — вздохнула Натка. — Если в субботу не дождусь, то все.

Она отстранилась, села на корточки и обхватила колени. Ей сейчас, наверное, кажется, что ее жизнь кончилась. Я положил руку ей на голову.

— Я не могу тебе ничего советовать. Никто не может. И не слушай советчиков, слушай только себя. Потому что это твоя жизнь и твоя ответственность.

— А он? — пролепетала Наташка. — Ему мне говорить?

— У тебя есть три дня на раздумья. Все хорошенько взвесь и принимай решение.

— Он обещал, что ничего не будет! — Наташка укусила себя за руку. — Подставил меня, урод! Ненавижу! Нельзя никому верить! Ни-ко-му… Только тебе — можно.

В паре взрослых в таких ситуациях виноваты оба, потому что разделяют ответственность. Кроме случаев, когда мужчина взрослый, а подруга несовершеннолетняя глупая девчонка. Но кто в этой ситуации в большей степени беспомощное дитя — вопрос.

Прорыдавшись, Наташка взяла меня под руку, и мы пошли домой, где на пороге нас встретила мама. Наташка проскользнула в ванную, мама сказал:

— Павлик, звонила какая-то Лика, тебя спрашивала. — Она заговорщицки улыбнулась. — Симпатичная хоть Лика эта?

Это была Лялина, других Лик я не знаю.

— Это просто подруга.

Мама понимающе улыбнулась.

— Так и поверила! Просто подруги ночами не звонят!

Проснувшаяся тревога надавала по щекам, вопя, что с Анной плохо… в общем, случилось что-то ужасное.

— Она говорила, когда перезвонит? — поинтересовался я, покосился на часы: десять вечера.

Телефонная будка стояла прямо возле общаги, где жили Лялины, так что, возможно, Лика перезвонит.

Наташка закрылась в ванной. Мама грифом кружила надо мной, надеясь узнать подробно, кто такая Лика, я ждал телефонного звонка. Если бы отчим маму не позвал, так и крутилась бы, так и приставала бы с расспросами.

Я постучал в ванную и проговорил:

— Натка, чисто, выходи.

Сестрица выглянула, убедилась, что опасности нет, и отправилась на свой диванчик, как на эшафот. Неспеша расстелила его, улеглась поверх одеяла в одежде и проговорила, бездумно глядя в потолок:

— Я теперь отлично сыграю Маргариту. Потому что я, как она. Разница только в том, что сейчас медицина помогает… э-э-э… справиться с такими проблемами.

— Ты уже решила? — по возможности равнодушно спросил я.

Наташка будто не слышала меня.

— Говорят, что в «Фаусте» реальная история… Да сто пудов она реальная! Потому что тогда, если залетишь — все, позор, клеймо на всю жизнь. А сейчас хорошо, сейчас не так. Но все равно я чувствую себя, как она в тюрьме, когда… ну, ты понял. И понимает, что нет ей оправдания. А Фауст козел. Сунул, вынул и бежать, никакого спроса с него. Несправедливо. Цель у него, видите ли. А два человека — не цель? Мелковатая будет, можно ими пожертвовать. Всю книгу ждала, что его за это черти в ад утащат. Не дождалась. Обидно.

— Кто бы что ни говорил, мы живем в отличное время. — Я перешел на шепот: — Что бы ты ни решила, никто не будет тебя преследовать.

— Кроме совести, — скривилась Наташка. — Или потерянных возможностей. Вот как выбрать, а?

— Давай потом. Мама может подслушивать.

Натка кивнула и отвернулась к стене, пробормотала сквозь слезы:

— Даже своего уголка нет, чтобы пореветь.

— Будет.

Я еще раз погладил ее по голове, пожелал спокойной ночи и удалился. Засыпая, думал о том, что сестрице предстоят три адских дня ожидания. Только улегся и приготовился спать, как зазвонил телефон. Чтобы он не разбудил родителей, я пулей рванул отвечать.

— Привет, это Лика, — проговорила Лялина и смолкла.

— Что-то случилось? — Я приготовился к худшему.

Лика не стала тянуть:

— Я не знаю, как сказать… маму выписывают в воскресенье. Вот и все. Приходи в три дня.

— Фу-ух, я уж надумал себе всякого. Камень с плеч! Давай я завтра вечером, часов в восемь-девять заеду, обговорим, как ее красиво забрать. Кстати, как там дракон? Не улетел?

Последовал протяжный вздох.

— Сидит… на яйцах. Я не знаю, что это будет. Мама с малой приедут, бабушка из Омска, а он там. Вот как его выгнать?

— Вместе и подумаем, — зевнул я, понимая, что это может вылиться в грандиозное противостояние.

Насыщенный выдастся денек! Засыпая, я старался думать о приятном. Но мысли перескакивали то на Наташку, которую было безумно жаль, то на таинственную сущность, с которой я разговаривал во сне. Я пытался подобрать определение, кто она, но не получалось. Точно не всемогущий бог. Какое-то отражение человечества… Ноосфера? Прав был Вернадский?

Вопросы без ответов.

По будильнику я еле продрал глаза, услышал характерный шелест за окном — начался дождь, что не совсем хорошо, потому что наш «Зил» без тента. Каналья нашел непромокаемый брезентовый, но при сильном ливне с ветром он мог не защитить товар.

Окна были затянуты пленкой, кроме кухни, потому я выбежал на улицу и запрокинул голову. Нет, не ливень — промозглая февральская морось.

Вернувшись и освежившись, я заглянул на кухню. Наташка спала, отвернувшись к стене. А может, притворялась. Как же не хотелось ее будить! Но я прошелестел:

— Наташа!

Никакой реакции. Спит. И пусть, не буду тревожить ее сон, не подохну без кофе. Выпьем его в каком-нибудь кафе. Потому я принялся одеваться, и тут, шумно зевая, из спальни вышел отчим. Почесывая впалый живот, Василий прошлепал в кухню, загремел посудой. Твою мать, жаворонок хренов!

Я влетел туда, вытащил его из кухни и прошептал:

— Можно потише? Наташа отравилась, всю ночь не спала, бегала в туалет.

— Так а шо мне, не поесть перед дорогой? — возмутился он. — Днем выспится, ей же в школу не идти.

Надо было ей на Борину кровать переходить! Как сразу не догадался это предложить?

Загремела посуда в кухне. Донесся Наташкин заспанный голос, потом — бас отчима:

— А нечего было допоздна бродить! Я, между прочим, работаю.

Что ответила Наташка, я не слышал. Когда человек в таком состоянии, как сестра, он может сдетонировать от любого неосторожного слова, а тактичность и Василий — вещи несовместимые. Пока не разгорелся скандал, вошел в кухню и сказал:

— Наташа, переходи на мою кровать.

Сестра, недобро косясь на отчима, сгребла свои вещи и поплелась в спальню, заспанная и всклокоченная. Расстелив белье поверх моего, она упала и сразу вырубилась.

Как же хочется верить, что я ошибся, и никакой беременности нет! А что напугал ее, пусть будет на будущее уроком.

Вечером, когда я вернулся с работы, Наташа сама вывела меня на улицу и долго молчала, а когда собралась с силами, сказала:

— Я тут подумала… Это рожать мне в конце сентября. В мае будет пять месяцев, в июне, когда экзамены, — шесть. Уже появится живот, никак его не спрячешь. Представляешь, какой позор?

Она уставилась на меня, ожидая поддержки.

— Пацаева вообще в четырнадцать залетела, — брякнул я, понимая, куда она клонит.

— Да, и из школы ушла, потому что все шептались за спиной и оборачивались, чтобы посмотреть: «Вот она, эта беременная малолетка. Эй, тебе пузо за партой сидеть не мешает?» Вот и в меня все будут тыкать пальцами, и ученики, и учителя. Я этого не переживу!

— Зато на экзаменах будут поблажки…

Но, похоже, сестра выбор сделала и гнула свою линию:

— С животом в театральный я точно не поступлю. И еще три года дома сидеть, потому что мать помогать не будет… — Она снова замолчала, кусая кубы, а потом вскинула голову: — Короче, я буду делать аборт. Он стоит сто пятьдесят долларов, ну, который вакуумный, платный… Займешь?

— Подожди ты. Может, это просто задержка…

— Я уже не верю, — уронила Наташа и повторила вопрос: — Займешь денег?

Хотелось сказать: «А жалеть не будешь»? «А вдруг потом не сможешь забеременеть»? Но разве я в праве что-то решать за нее? Потому я сказал:

— Конечно. Не волнуйся об этом.

Глава 14

Никогда!

Было воскресенье, предпоследний день января и последний день моей свободы от учебы. С Канальей мы закупились заранее и проработали с утра до двух дня, потом он меня высадил в центре города, возле рынка, и поехал торговать один. А мне предстояли два крайне важных дела: одно очень стремное, второе — ответственное.

Настало время, когда уроки казались мне отпуском, скорее бы в школу! Беззаботные деньки, когда вся твоя обязанность — учиться и писать контрольные.

Каждый ребенок мечтает быть избранным. Бойтесь своих желаний!

За неделю я заработал три тысячи долларов, да две с половиной оставались после всех расчетов с Завирюхиным, итого пять с половиной тысяч — целое состояние. Хоть оборудование для мастерской закупай, хоть грузовик или квартиру приобретай, хоть строй дом.

Деньги должны работать — это я четко уяснил. К тому же такие суммы опасно держать дома, если кто узнает, что хотя бы штука баксов есть, нас вырежут всех. Потому о моем богатстве догадывался только Каналья. Ну и бабушка. Но она конверты, в которых я хранил доллары, не распечатывала, потому и предположить не могла, что спит на золоте.

Ну и в пятницу Каналья внес задаток за участок, где будет мастерская. Дважды мне пришлось ездить к бабушке и просить, чтобы она стала соучредителем АОЗТ.

На этом хорошие новости заканчивались. Анну Лялину выписывали из больницы с двухкилограммовым малышом на руках. Таковы правила: если недоношенный ребенок дорос до двух килограммов, их с матерью отправляют домой. Даже с деньгами решить вопрос не получилось, потому что много нуждающихся в инкубаторе. Если оставить Диану, какой-то малыш может умереть.

Папаша не съехал из комнаты Анны — видимо, твердо уверен, что супруга его простит. Надеюсь, он не успел там прописаться, иначе с изгнанием будут сложности.

Для нас жилья в Николаевке не нашлось, кроме квартиры Красной Жабы. Нас кто-то будто заколдовал. При просмотре вариантов оказывалось, что или хозяева нас обманывали с телефоном: он есть, но у соседей снизу, он есть, но в будущем. Либо они не хотели иметь дел с подростками (хоть Каналью зови, чтобы сыграл отца!), или «уютная квартира» оказывалась убитой и вонючей.

Ну и главная паскудная новость: Наташка застыла в неизвестности. Женские дела у нее так и не начались, а гинекологи и тесты не дают стопроцентный результат на столь ранних сроках. Слышал, кровь сдают, но надо пойти к гинекологу за направлением, а Наташка там никогда не была, и у нее начиналась истерика при одной мысли об этом. Да что там, она не смогла зайти в аптеку и спросить, есть ли тест на беременность. А что люди подумают? Что проститутка, естественно.

Да и есть ли сейчас те тесты с двумя полосками, а если есть, где их достать? Придется самому покупать, хоть тоже приятного мало.

Что касается тошноты по утрам и недомогания — ничего этого не было, сестра носилась, как молодая кобылица. Только бледнела и худела от переживаний. Похудела так, что и пятидесяти килограммов в ней, наверное, не осталось.

Жаль, конечно, что ее выбор таков. Я мог бы здорово помочь ей и ребенку, и рожать бы она поехала в Москву в платную клинику, или в областной центр на худой конец, и в школе я договорился бы, чтобы она сдала экзамены экстерном или как-то так, чтобы поменьше пересекаться с одноклассниками, раз уж ей так важно их мнение.

Дело не в том, что она может потом не родить, это совсем не факт с возможностями современной медицины, а в том, что человеческая жизнь бесценна. Если от одного слова меняется мир, то с появлением нового человека разбегаются не просто круги по воде — начинается настоящее цунами.

Только есть одно условие: решение должно быть Наташиным, а не навязанным мной или кем-то еще.

Итак, дело стремное. Я покосился на аптеку. Мне предстояло страшное испытание — купить презервативы… Нет, хуже — тест на беременность. Можно ли их сейчас достать, я понятия не имел.

От жены я-взрослый слышал, что раньше недельной задержки их покупать бессмысленно, достоверный результат они выдают со второй недели — и это в будущем! Но и дальше смотреть, как изводится сестра, не было сил.

Потому, краснея, бледнея и обливаясь потом, я пристроился в конец очереди за стариком с тростью. Так, я буду пятым. Что ж… За мной встала полная женщина строгого вида.

На кассе была старушка, которая о чем-то расспрашивала аптекаршу, кудрявую рыжую женщину со скошенным подбородком и шеей, похожей на пеликаний зоб, та ей нехотя отвечала. Получив ответ, старушка спрашивала, и спрашивала, и спрашивала, будто бы она и не собиралась ничего покупать, а очередь росла и росла.

Я смотрел на старушку и не мог понять, зачем она это делает. Ей не с кем поговорить? Она нарочно злит аптекаршу, или у нее деменция? Неужели и я в старости таким стану?

Или просто, осознавая, что у нее осталось мало времени, она ворует наше? Какой же страшный он, пока еще далекий мир старческой немощи!

Тетка сзади меня гаркнула:

— Гражданочка, не задерживайте очередь!

Старушка ее не слышала и продолжала расспросы. Наконец аптекарша не выдержала, прямо спросила, будет ли та что-то покупать, не дождалась ответа, отмахнулась от нее и обратилась к мужчине средних лет:

— Вам чего?

Старушка с обиженным видом на него посмотрела, вздернула подбородок и гордо зашагала прочь. Ясно, не бедная бабушка с Альцгеймером, а зловредная Шапокляк.

Простоял я минут десять, а когда пришла моя очередь, покраснел и впал в ступор. Аптекарша пристально на меня посмотрела и спросила вкрадчивым шепотом:

— Презервативы?

Я мотнул головой и сказал вполне бодро:

— Тест на беременность.

Вся очередь грянула смехом. Я покраснел, с трудом подавляя желание бежать от позора. Сзади какой-то мужчина сказал:

— Вот что бывает, если стесняться покупать презервативы!

Второй взрыв хохота. О, какой же стыд, какой стыд… Они, наверное, дома будут это рассказывать как анекдот… И вдруг взяла злость, я обернулся и сказал:

— Чего смеетесь? Я себе, что ли, его покупаю⁈ Взрослые люди, называется.

Все сразу смолкли, и я понял, что перестал быть посмешищем. Посерьезневшая аптекарша, смахнула слезу и сказала:

— Извини, парень. И спасибо за разрядку, такой трудный день! Тестов таких у меня нет, к сожалению.

Молодой женский голос сказал:

— Они в ларьках продаются, их из Германии возят. Называются «Фрау тест».

Говорила молодая блондинка в высоких сапогах, мини-юбке, и с начесом. «Проститутка», — прошипела сзади какая-то женщина.

— Спасибо, — поблагодарил ее я, обернувшись, и попросил аптекаршу: — Дайте, пожалуйста, витамины для подростков и капли от нервов.

— Из витаминов есть «Ревит», аскорбинка, никотиновая кислота и фолиевая — очень полезна беременным. Капли: валерьянка, пустырник, корвалол.

Я забрал «Ревит» — кормить гоп-команду, и успокоительное для Наташки. Витамины для подростков — ха! Это что-то из будущего.

Затем я побежал рыскать по ларькам, где торговали всем. Наверное, и ядерный реактор можно у них найти. «Фрау тест» нашелся в пятом ларьке и стоил аж три тысячи триста. Мелочи для меня, но серьезные траты для современной женщины.

Стремное дело закончилось. Теперь — ответственное. Мне предстояло забрать Лялину из больницы. Красиво забрать, мы с Ликой долго это обсуждали и расписали роли. Я дал денег, и Лика должна была купить конверт для новорожденной, пеленки, бутылочку, что-то еще, девчонки лучше в этом разбираются, и, если найдет — букет цветов. Она говорила, что женщине очень важно в такой момент чувствовать заботу.

Она ждала меня на автобусной остановке возле рынка. Теперь моя задача — найти такси, желательно иномарку или «Волгу».

Боря и Наташка ждали нас возле роддома, там же находилась мать Лялиной, приехавшая из далекого Омска. Эту женщину я не знал, Лика сказала, что ее зовут Вероника Игоревна. Но ничего, не потеряемся, Лика-то будет со мной. Мои брат и сестра ехать к Лялиным в общагу не собирались, просто хотели посмотреть на младенца. Да и я не собирался. Пусть садятся на такси втроем: бабушка, мать и сестра — и празднуют в кругу семьи.

Единственное, что меня напрягало — Наташка. Не стоило ей видеть счастливых мам с детьми. Еще вчера попытался ее убедить, чтобы не ехала, но она была непреклонна.

Такси стояли неподалеку, выстроившись в рядок: «копейки», «Москвичи», две «Волги» — одна белая, вторая черная. Я подошел к водителям, играющим в домино на капоте черной, и сказал:

— Здравствуйте.

Таксисты разом повернулись ко мне, у всех на лице было написано: «Шел бы ты мимо, мальчик, не отвлекал дядь от важных дел».

— Мне нужна машина, «Волга», чтобы привезти женщину из роддома в Верхнюю Николаевку. Возможно, возле роддома придется подождать. Сколько это будет стоить?

Самый длинный и тонкий водитель сказал:

— Мы работаем по очереди. Сейчас моя очередь, но у меня «Жигули».

— Хочется порадовать даму, забрать ее на «Волге», — объяснил я. — Они с мужем расходятся, представляете? Хочется сделать ей приятное.

— Ладно тебе, — примирительно проговорил светловолосый толстячок, похлопав по руке тонкого, — я очередь пропущу. Видишь — надо человеку. — Он обратился ко мне: — Две тысячи нормально будет? Только чтобы не оказалось, что надо ездить по городу туда-сюда, а потом два часа ждать. Предупреждаю сразу, что если так, то еще две тысячи.

— Не надо много ездить, — мотнул головой я. — Сейчас девочку с подарками заберем, она тут недалеко, возле рынка на остановке, и погнали. За час, думаю, управимся, проехать-то надо десять километров всего.

Белая «Волга» была наша. Толстячок вальяжно завел мотор, и мы поехали к остановке. Цыкнув зубом, он сказал:

— У меня трое детей! А так, чтобы женщину с ребенком муж не забрал… нехорошо.

Лику было видно издалека: эдакий букет из роз и шариков на тонких ножках, с блестящими пакетами. Нашла цветы, молодец!

— Эта фея? — догадался водитель и остановился возле тротуара, включив аварийку.

Я выскочил из машины, открыл перед Ликой дверцу, забрал часть поклажи, аккуратно сложил в салон.

— Бабушка нас ждет там, — отчиталась Лика. — Опаздываем!

Водитель никак не прокомментировал ее слова, просто тронулся и поехал.

Шлагбаум был поднят, и в больничный двор мы заехали без труда. Возле выхода, где роился народ, парковочных мест не нашлось, и мы остановились поодаль.

— Сколько ждать? — спросил водитель, когда я помогал Лике, забрав половину вещей.

— Полчаса максимум, так ведь? Я здесь буду, на улице, скажу, когда надо подъехать. Лика, ты сиди в салоне с цветами и конвертом. Выйдешь, как и договаривались.

Девушка кивнула. Я спросил:

— Только как бы вашу бабушку опознать? Она не с вами живет?

— В гостинице остановилась, сегодня будет ночевать с нами. Ой, что-то будет… Дракон-то тоже прилетит…

— Все будет хорошо, — уверил ее я. — Давай так, вещи оставим здесь, ты беги за бабушкой, а мы ждем тебя на улице. Пока будет вручение подарков, ты юркнешь в машину, и вы подъедете по моему сигналу.

Водитель не сдержался:

— Какие дети заботливые! Приятно посмотреть.

В толпе я заметил отца с бутылкой шампанского и жухлой розочкой с длинным стеблем. Папаша был в окружении каких-то людей, видимо, их с Анной коллег. Вот гад, группу поддержки привел в надежде, что почти бывшая жена постесняется его прогнать. Надеюсь, скандала не будет.

Боря и Наташка стояли в стороне и озирались, выискивая меня. Из машины мы вышли вместе с Ликой, потом разделились: она рванула к женщине с чемоданом, точной копии Анны, обняла ее, притащила ко мне.

— Вот, ба, это Павел, я про него рассказывала. Брат Дианы по отцу.

— Очень приятно! — тепло улыбнулась женщина, на вид ей было лет сорок пять, молодо выглядеть — видимо, это у них семейное. — Такой хороший парень у такого… — Она с ненавистью посмотрела на зятя.

В отличие от Анны, Вероника Игоревна такой эмоциональной, что от нее аж фонило.

— Я отнесу чемодан в машину, а вы забирайте молодую маму, — предложил я и кивнул брату и сестре, которые заметили меня и спешили навстречу.

Боря бросился помогать с чемоданом и затараторил:

— Я жилье нашел! Хорошее! Отдельный дом. Сдает его мать знакомой тети Лоры. Там котельная на два дома, телефон нам хозяйский поставят, пока мы вторую линию не проведем. Две комнаты и кухня! Двадцать тысяч всего!

— Ты его видел? Дом?

Увидев нас с чемоданом, водитель открыл багажник, и мы положили его туда. Боря ответил:

— Тетя Лора видела, а она плохого не посоветует. Говорит, не хоромы, но пойдет. Пойдем сегодня смотреть? Это у нас в селе, недалеко от Лялиных, соседями будем.

— Пойдем, — кивнул я и принялся раздавать пакеты ему и Наташке. — Это подарки. Цветы подарит Лика. Боря, фотик где?

— Я его взяла! — Наташка достала из сумочки «Полароид». — Кто снимать будет?

— Можно я? — вскинул руку Боря, и я забрал у него подарки.

Возле выхода из роддома роились профессиональные фотографы, устанавливали треножники, пристреливались. Вышла молоденькая огненно-рыжая девушка с двумя младенцами на руках, замерла на миг, позволяя себя сфотографировать. Щелчок фотоаппарата — и ее окружили родственники. Муж забрал одного малыша, взял ее под руку, и они медленно спустились по ступеням.

Краем глаза я следил за Наташкой, ноздри у нее раздувались, лицо было каменным.

Вторую роженицу, полную женщину средних лет, встречали подруги, мать и четверо подростков — дети и племянники. Она вертела головой, кого-то выискивая, и в глазах читалась тоска. Глядя на нее, Наташка совсем загрустила.

Третьей вышла Лялина. Тяжелое ей поднимать было запрещено, потому ребенка несла бабушка. Боря возбудился, достал фотоаппарат и побежал к ним. Женщины улыбнулись и встали так, словно Диану держит мать. К ним подбежал отец с бутылкой шампанского, сунул ее Анне, забрал младенца и замер с женой под руку. Боря сдурил и сфотографировал их.

Раздались аплодисменты, которые усиливались по мере того, как они втроем, точнее вчетвером, спускались по ступеням: Анна с Дианой в центре, справа бабушка, к себе ее тянет, слева муж тянет к себе. И толпа коллег… человек десять… хлопает и скалится, берет в кольцо. Вон и «бобик» ментовский едет Анну забирать…

И тут бабушка Лики не выдержала. Маленькая женщина выхватила у отца розочку и давай ею его охаживать, приговаривая:

— Ах ты скотина бесстыжая! Да как ты посмел… сюда прийти? На тебе! Руку на беременных поднимаешь? На тебе! И вот тебе! Смотрите, товарищи милиционеры!

— Мама! — воскликнула Анна.

Зная, что Анне нельзя поднимать тяжелое, Наташка подбежала и взял ребенка, она была к мачехе ближе всех.

Маленькая разъяренная женщина лупила моего отца хворостиной, которая осталась от розы, бросалась на него, как наседка — на ястреба. Отец сперва ошалел и позволял себя колошматить, но вскоре спохватился, вырвал хворостину из рук свекрови и как заорет, обращаясь к публике:

— Да что она несет? Это вранье!

— Пошел вон, скотина! — Мать Анны продолжала на него бросаться, а он просто выставил руку вперед, не подпуская ее к себе.

— Заберите эту сумасшедшую! Я никого не бил.

Пришлось схватить ее и оттащить в сторону.

— Только попробуй еще раз хоть пальцем тронуть! Прирежу! Удушу! Сама сяду, но не позволю издеваться! — Она орала до хрипоты и продолжала биться в моих руках.

Зрители смущенно опускали глаза. Анна стояла красная, как рак. Только Наташка, которая никого и ничего не замечала, завороженно смотрела на младенца, отогнув уголок конверта. Ее губы дрожали. Только истерики не хватало!

Говорил же, что не стоило ей сюда приходить!

— Он избивает жену! — голосила Вероника. — Милиционер называется! Позор! Гнать таких из милиции!

Праздник был испорчен. Отец удалился, запрыгнул в «бобик» и уехал. Бабушка забрала у Наташки внучку, и все, кто остался, принялись дарить подарки Анне. Она улыбалась и кивала, принимала их.

Оттаяла она только, когда по моему сигналу подъехала «Волга», и оттуда вышла Лика с огромными букетами: один из роз, второй из шариков.

— Их же отпускать надо? — растерянно проговорила Анна. — Они полетят?

— Полетят, — уверила ее Лика, подошла и обняла. — Люблю тебя, мама.

Ввысь устремился букет из шариков. Выше, выше, и вот уже маленькая точка розовеет вдалеке. Все плохое, что было в прошлом, там. Теперь — новая жизнь.

Наташка шагнула к Веронике и протянула руки к Диане:

— Можно м-мне подержать… Она такая… такая крошечная.

Та доверила ей драгоценность:

— Маме ее отнеси.

Анна уселась позади, взяла ребенка, который начал капризничать. Рядом устроилась Лика, обложенная подарками. Матриарх семейства заняла переднее сиденье, потом вылезла, обняла меня — чуть ребра не хрустнули.

— Спасибо, Павел! Огромное тебе спасибо.

Незаметно для остальных я отдал таксисту деньги, и машина уехала.

— Пипец какой-то, — пробасил Боря ломающимся голосом.

Я скосил глаза на Наташку и не обнаружил её. Повертел головой… ее нигде не было. Эх, все-таки стоило Натку переубедить.

— Стой и жди, — скомандовал я Боре и побежал вдоль стоянки и серой туши больницы.

Наташка обнаружилась в кустах сирени у забора. Она сидела на камне, обхватив колени руками, и ревела. Я подошел и обнял ее.

— Никогда, — прохрипела она, ткнувшись носом в мою куртку. — Я никогда… а… аборт. Не буду. Не смогу-у-у. — Всхлип. — Накосячила — я, а ему умирать? Нет! — Снова всхлип. — Но как я… теперь здесь? Сты-ыд! Тыкать па-альцами… Ни кола, ни двора… Диванчик в ку-у-ухне…

— У тебя будет собственная квартира, — пообещал я. — Все будет, просто поверь. Можешь на меня во всем рассчитывать. Мы справимся. Ну?

Я поднял голову сестры за подбородок и заглянул в ее глаза. Впервые за долгое время они светились уверенностью.

Глава 15

По какому праву⁈

— Тс-с-с! — Наташка приложила палец к губам и сразу же его убрала.

Я достал тест на беременность, сунул ей.

— Вот то, что обещал. Делать нужно только утром, сейчас — не вздумай!

— Как? — спросила она.

— Потом разберемся, Боря идет!

Натка сунула тест в карман.

— Так квартиру пойдем смотреть? — не унимался Боря, пританцовывая от нетерпения. — Ну когда уже⁈ Они все уехали… — Его взгляд остановился на Наташке. — Ой, а чего ты? Ты плачешь?

Наташка включила актерский талант, шмыгнула носом и прошептала:

— Ребеночка жалко.

— Чего это?

— Представила, что он мог умереть… — уголки рта Натки опустились, она судорожно сглотнула и продолжила: — Что Анна могла умереть, и так больно стало! А потом вспомнила, что я Лялиных ненавидела и Лику гоняла — и аж до слез.

Сестра поднялась, инстинктивно отряхнула джинсы.

— Ну чего ты хочешь?

Боря скрестил пальцы.

— Сделайте так! Ну пожалуйста! Удача нужна — просто ужас как.

Переглянувшись, мы с Наташкой скрестили пальцы и последовали за ним на остановку. Благо было четыре вечера, еще не час пик, но сидячих мест нам не досталось, и мы устроились на гармошке. Боря особенно радовался, пытался найти момент, когда автобус повернется, и нас на гармошке будет трясти и качать, как на аттракционе.

— Выходим! — скомандовал он, слетев с перил.

Мы вышли недалеко от общежития Лялиных. Интересно, как там мой отец? Удалось Анне его изгнать?

А если удалось, не припрется ли он в нашу квартиру? Ну а что, имеет право, это их с мамой совместно нажитое имущество. Грядет большая битва, но это меня больше не касается. Помогать отчиму я не собираюсь, что-то он слишком обнаглел, небольшая встряска ему не помешает.

Дело за малым: найти жилье нам троим и — кошка бросила котят, сколько можно, в самом-то деле! Наташку в той реальности родители угробили, а в этой она развивается в положительного думающего человека. Боря вырос крысой, я в жизни потерялся… Не допущу!

— Вот адрес. — Боря протянул листок бумаги.

Я покосился на дом Лялиных, который был на той стороне дороги. Что там у Анны? Надеюсь, до драки не дойдет. Все-таки отец, каким бы он ни был моральным уродом, себя любит, и ни за что не останется там, откуда его гонят. Когда поймет, что решение Анны окончательное, просто соберет вещи и уйдет… Вот только куда?

— Это где? — спросил Боря, с надеждой на меня глядящий. — С нашей стороны?

— Крупской — улица, параллельная этой, — сказал я, огляделся. — Сворачиваем в ближайший переулок — и чуть вниз. Большой все-таки у нас поселок! На Крупской мы еще ничего не смотрели. А денег-то сколько хотят за аренду дома?

— Двадцать тысяч, — ответил брат. — Это совсем мало.

— Подозрительно мало, — выказал опасения я. — Наверное, опять бомжатник.

— Ну так по знакомству же! — возразил Боря.

Мы направились к центру, вниз с пологого пригорка. Казалось, дорога становится ниткой, обрывающейся в белое от барашков далекое море.

Поворот находился метрах в пятидесяти от нас, мы свернули и вышли на улицу Крупской, тянущуюся параллельно улице Ленина, выложенную огромными бетонными плитами вместо привычного асфальтового покрытия. Это место стали заселять в конце восьмидесятых, тут было много свежих двухэтажных особняков, как достроенных наполовину, так и брошенных, где гнездились сычи, совки-сплюшки и даже филины, которые ночами летали по селу, орали, пугая детей.

На фоне небольшой квартиры, где я провел детство, такие дома казались настоящими дворцами и вызывали недоумение. Зачем такие площади⁈

— Вот круто было бы, если бы нам достался этаж такого дворца, — размечтался Боря. — Но, как я понял, там все попроще.

— Газовая труба, вон, тянется, — с надеждой проговорила Наташка. — Печь не топить, и то хорошо.

Надежда воспрянула и затрепетала крылышками, когда мы приблизились к высоченному каменному забору с зелеными воротами. За таким забором точно что-тосерьезное! Справа никто не жил и щетинилась иголками ежевика, заполонившая весь участок.

Вон и звонок самый настоящий, не надо стоять под воротами и глотку драть. И Карпа, который начал чихать, а потому уехал с Канальей, есть где хранить. Вот только как бы заглянуть, посмотреть на дома?

— Звони! Ну не тяни! — взмолился Боря.

Палец надавил на кнопку звонка. Донеслись голоса, мужской и женский.

— Это что за хрен? — спросила Натка. — Это ж подруга сдает…

Я ничего не ответил. Открылась зеленая калитка, и высунулся розовощекий седоусый мужик с проплешиной.

— Здрасьте, — уронил я. — Мне тетя Лариса Каретникова…

— Лора говорила о вас, — улыбнулся он, сверкнув серебряным зубом и посторонился, пропуская нас во двор. — Это подруга моей жены.

Я осмотрелся. Узкий двор, асфальтовая дорожка, розы, над головой — беседка из виноградной лозы, справа — высокий забор, увитый плющом, слева — грядки, у самого забора — капитальный каменный сарай. Впереди — невысокий аккуратный домик под «шубой». За ним небольшой асфальтированный двор и хозяйский дом, поделенный надвое тем самым забором, что справа.

— Меня Егором зовут, — мужик пожал нам руки, мы представились по очереди.

— Я тут в отпуске, сам в Мурманске по большей части, тут живет моя мама, Зинаида Павловна, сейчас я вас познакомлю. Она очень скромная. Мама? Ма-ам! — Он продолжил, глядя на меня: — Так-то мы в деньгах не нуждаемся, но страшно ее тут одну оставлять, вдруг упадет? Вдруг давление? Восемьдесят два года, как-никак.

Я посмотрел на проходящую по участку газовую трубу и не заметил врезки, а потому спросил:

— Газ тут есть?

Он помотал головой.

— Печь. Я заказываю на зиму уголь сюда в хранилище и дрова, дровник вон, — он кивнул на поленья, сложенные под навесом возле сарая. — Потому и цена такая.

— А туалет где? — поинтересовалась Натка.

— Туалет у нас в доме. С водой проблем нет, тут колодец и насосная система. Телефон поставлю вам пока. Уже договорился с мастером, чтобы поставить маме второй. Он ей не нужен толком, только мне и дочери звонить. Идемте домик смотреть.

Мы направились за ним.

Участок был узким и вытянутым, небольшой домик под шиферной крышей еле на нем помещался. Заканчивался этот каменный мешок хозяйским домом, который частично заменял забор. Мы не вошли внутрь маленького, остановились между домами.

— Мама, выйди к гостям! — позвал Егор, опершись на столик, стоящий возле гостевого домика под навесом. — Ма-ам!

— Иду! — откликнулись бодрым молодым голосом, и к нам из хозяйского дома вышла, припадая на ногу, старушка с одуванчиком на голове, крашеная в темно-рыжий.

На вид ей было не больше семидесяти.

— Молодежь! — воскликнула она. — Ну, здравствуйте! Это вас отчим из дома выживает? Бедные дети!

— Да, нас выживает, — радостно воскликнул Боря — хоть кто-то его понимает и жалеет.

Мне же осведомленность бабки не понравилась, понесет сплетню по селу.

— Нам просто стало тесно в нашей квартире, — объяснил я. — Мы не ругались с родителями, просто съезжаем, чтобы не ссориться с отчимом. Так-то они с мамой против будут. Мы учимся, работаем, не пьем, не курим.

Я пихнул Борю в спину. Судя по удивленному выражению лица, он не понял, что сделал не так.

— Егор, показывай дом-то, — засуетилась хозяйка и заковыляла к домику, открыла его. — Заходите!

Она щелкнула выключателем, и крошечный тамбур озарился светом.

— Тут у нас прихожая. Маленькая, но тепло держит, — с любовью говорила она.

Дальше была клетушка-коридор, дверь прямо — в комнату, дверь направо — в туалет, дверь налево — в кухоньку, тоже крошечную. Все пространство занимал стол, а в углу находилась печь — почти такая же, как у нашей бабушки.

— Вы не смотрите, что тут прохладно, никто же не живет. Печь топит хорошо, стены утеплены, никакой плесени нет.

Наташка шагнула в кухню, открыла и закрыла шкаф, потянулась к полочке — примеряясь, как она будет тут расставлять посуду. Все было старым, но чистым и ухоженным. За стол больше трех человек не влезет, но нам и не нужно. Нахваливая эту хижину дяди Тома с низеньким потолком, построенную, судя по всему, из того, что было под рукой, хозяйка открыла дверь в комнату.

— Вы не смотрите, что печь, тут грамотная система отопления, тепло идет по стене, и температура держится во всех комнатах. Хотите, затопим, и посмотрите? Вот, видите, заслонка? — Старушка схватила стул, чтобы на него взгромоздиться и достать заслонку, которая находилась довольно высоко, Егор перехватил ее и вернул на землю, продолжил:

Горячий воздух идет не прямо вверх, а по системе пустот в стене, отчего они нагреваются, а кирпич держит тепло.

— Ясно, — кивнул я.

— Два раза подкинуть дров достаточно, — все трещала старушка.

В проходной комнате стояли две панцирные кровати, старый стол, шкаф. Маленькую спальню чуть ли не полностью занимала двуспальное ложе, сколоченное, видимо, из досок. Также тут был антикварный шифоньер. И все. И крошечный пятачок, где едва можно развернуться. На побеленной относительно ровной стене висела картина — голая тетка в лесу, трогающая ногой воду в реке.

— Какая площадь домика? — спросил я.

— Тридцать шесть квадратных метров, — хором ответили мать и сын.

— Почти как двухкомнатная квартира, — с гордостью произнесла старушка.

Да уж. Если сравнивать с сараями, которые мы видели, этот был вполне ничего, и практически даром. Но память взрослого вопила, что это будет не жизнь. Где душ? Где батареи? Где просторная кухня, ровные стены, вменяемой высоты потолок и нормальная кровать? Не удержавшись, я встал на цыпочки и коснулся потолка. Видимо, у меня все было написано на лице, потому что Боря и Наташка посмотрели умоляюще. Им тут явно нравилось, а мне нет. Вообще не улыбалась перспектива каждый день топить печь и нюхать дым. Потом топить титан, чтобы помыться… В общем, добывать комфорт.

— А где душ? — спросил я.

— Идем покажу, — хозяйка сделала приглашающий жест.

Он находился в сарае за нашим домом, спасибо, к нему вела асфальтовая дорожка между грядок, не по земле добираться.

— Ну, как вам? — с некой гордостью спросила хозяйка.

«Двойка с плюсом», — подумал я.

— Хорошо! — воскликнула Наташка.

Неужели они это искренне? Ну ладно, если им нравится, можно перекантоваться тут. Не представляю, как Наташка с ребенком будет здесь выживать, это нужна комфортная трешка.

— Нам нужно посоветоваться с родителями, — проговорил я, решив пока не давать положительный ответ. — Двадцать тысяч, значит?

— Пусть будет пятнадцать. — Хозяйка приложила руку к груди. — Я не буду вам мешать, честное слово. Вы живете совершенно отдельно, вы тут, я там.

— Одна только просьба будет, — сказал Егор, косясь на мать.

— Ну зачем ты⁉ — вспыхнул она и потупилась. — Я не хочу никому доставлять неудобств.

— Какая просьба? — уточнил я.

— Утром набирать два ведра угля и оставлять в котельной. Ну, или с вечера, а то маме тяжело.

— Без проблем, — ответил я. — Нам нетрудно человеку помочь. Давайте мы поговорим с родителями и ответим вам. Напишите свой телефон.

Зинаида Павловна уковыляла писать телефон, мы остались, и воцарилось молчание.

— Я позвоню через пару часов, — пообещал я, не уверенный в своих словах, потому что мне тут не нравилось.

Хозяйка вынесла листок с номером, проводила нас до калитки, и мы распрощались. На остановке Наташка заявила:

— Нормальный домик, чего не так? Дешево, бабка спокойная.

— Да! — поддержал ее Боря. — Я лучше титан растоплю, чем ездить в школу буду хрен знает откуда и на час раньше вставать.

— Если ты не хочешь там жить, я сама буду снимать, — сказала Натка.

— И моих сил больше нет! — воскликнул Боря. — Квазипуп задолбал! Домой я больше не вернусь, пока он там.

Показался автобус, мы подождали, пока выйдет первая порция народа, и поехали домой, а Боря — к Каретниковым. Телефон он оставил у себя.

Вышел он на остановку раньше, и мы остались вдвоем. Наташка сразу расслабилась и погрустнела.

Уже стоя на нашей остановке я сказал Наташке:

— Насчет теста. Тетка, у которой я его покупал, сказала, что надо его использовать утром.

— А как? — Наташка достала тест, повертела в руках. — Тут все по-немецки.

Краснея, пришлось объяснять. Сестра тоже покраснела до кончиков ушей, казалось, она сейчас источает тепло, как раскаленная печь.

— Только спрячь его хорошенько, а то мама любит рыться в чужих вещах.

Наташка принялась прятать улику, а я сказал:

— Может, и нет никакой беременности. Но тест не дает стопроцентный результат на ранних сроках.

— Дожить бы до утра, — вздохнула сестра, обернулась. — Господи, как же домой не хочется!

— Если для тебя это важно, давай сейчас позвоним тем людям и скажем, что мы готовы снимать дом. Кстати, все наши прежние договоренности аннулируются. Если ты беременная, я все расходы беру на себя, только доучись. Хочешь, в вечерку переведешься…

Она передернула плечами.

— Там одни бичихи и дуры.

— Они тебя не знают, ты не знаешь их. Смотри сама. Если не хочешь, я попытаюсь договориться, чтобы ты сдала экзамены на особых условиях, но не факт, что получится.

Натка закусила губу и часто задышала — представила, что ее ждет, когда все узнают о беременности. Аж мне передалось ее отчаянье. Вспомнился наш дед, который молодух домой водит, а теперь скоропостижно станет прадедом. Вряд ли его это обрадует. И бабушку не обрадует, так что путь не знают до последнего.

В конце концов, вдруг это ошибка, и нет никакой беременности. Вот счастье-то у Наташки будет! Не надо отказываться от мечты, можно спокойно поступать в театральный…

— Так что ничего не бойся, я с тобой. Слышишь?

Наташка сморщила нос, кивнула. Я продолжил:

— Вырастим, воспитаем.

— Павликом назовем, — совершенно серьезно проговорила Наташка.

Начался дождик, и мы побежали домой. Едва переступили порог, из зала выбежала мама с лицом, как у терминатора. Впилась взглядом в Наташку и сказала строгим тоном:

— Наташа, идем, есть серьезный разговор.

Над матерью будто бы клубились чернильные тучи и, предсказывая беду, грохотали громовые раскаты. Натка нервно сглотнула слюну.

— А в чем дело? Сейчас-то что не так?

— Не при Павле, — отрезала мать и, приглашая войти, сперва открыла дверь в зал, потом — в свою спальню. — Идем.

Сестра бросила на меня испуганный взгляд и последовала за родительницей. Мой путь лежал в кухню, где я загремел посудой, думая о том, где сейчас отчим. Наверное, катается на своей «Волге» по деревням, продает масло и консервы. Топчет мою бизнес-идею. Следом вспомнилась бабушка, которая передала, что у деда кончается вино, и неплохо бы передать его в ближайшее время. Значит, надо опять дергать маму, чтобы она закупилась у бывших коллег. И напомнить ей про акции, а то как-то тема заглохла.

Еще неплохо бы придумать, где хранить накопленную неприличную сумму. Или правильнее куда-то вложить деньги, например в землю? Нет, неудобно, я-то пока ничего купить не могу. А может вложиться в оборудование для мастерской? Найти человека, который мотается за границу, заказать ему тот же подъемник. Можно, конечно, и в яме ковыряться, но оборудование увеличит не только престиж мастерской, но и условия труда. Не говоря про всякие шуруповерты. А еще неплохая тема — автомойка, в городе ни одной толковой нет. Есть портативные передвижные автомойки в виде мальчиков с ведрами. И шиномонтажку неплохо бы…

Мысли оборвались, когда из спальни донесся Наташкин вопль:

— Это мои личные вещи! По какому праву…

— По праву твоей матери!

Дальше мама говорила неразборчиво, я услышал только: «Веду календарь, зная, что…»

Она что же, помечает, когда у Натки женские дни, а потом ищет по мусорным ведрам прокладки, зная, что ее дочь имеет отношения с мужчинами⁈ Ну дела-а-а…

Хлопнула дверь. Донесся топот.

— Я не хочу жить, как в тюрьме! — крикнула Наташка и начала одеваться. — Где вещи обыскивают. Это неправильно! Когда тебе лезут в трусы.

— Тише! — шикнула мама.

— А и пофиг. Я собираю вещи и ухожу.

— Куда ты пойдешь? Рожать под забором? — сдала с потрохами Натку мама.

— Тебе показать, да? — встала в позу Наташка. — Ща достану и покажу, чтобы тебе спокойно было.

Захлопали дверцы шкафов. Мама примирительно что-то забормотала, но Наташка не отвечала ей, увлеченная сбором вещей. Было слышно лишь, как она всхлипывает. А я понял, что придется нам экстренно снимать хижину у Зинаиды Павловны.

— Борю выжили, теперь меня выжили, — вскрикивала Натка.

Зареванная мама влетела ко мне в кухню.

— Павлик! Ну объясни ты ей! Она уходить собралась. Куда она пойдет⁈ Ну куда?

Было видно, что мама искренне расстроена, но не поняла, что сделала не так. Возможно, она начала унижать или запугивать Натку, которая в самом деле может быть беременной, и та не выдержала. А может, Натка просто решила, что это удачный момент, и можно уходить, не объясняясь.

Глава 16

Что люди скажут⁈

— Совсем обнаглела, — ворчала Наташка, когда мы шли к Каретниковым, чтобы позвонить, — даже не стесняется, что следит за мной!

Вспомнилось, что Наташка еще совсем недавно была такой же и не испытывала стыда, когда переворачивала наши с Борисом ящики с тетрадями или трусами и носками, могла в рюкзак без спроса залезть за ручкой, навести там хаос — ну а че такого?

— Рыться в чужих вещах стыдно, — сказал я. — Как бабушка ее этому не научила?

— Может, научила, но забылось, — предположила Натка, задумалась о своем и улыбнулась. — Господи, счастье-то какое! Свой домик! Никаких тебе побудок на рассвете, никаких обысков и тупого контроля.

— Обещаю, что контроль будет не тупым, — отшутился я.

Натка махнула рукой.

— Можно вообще без него. Я теперь не погуляю. Какие могут быть гульки, когда… — Она вздохнула и погрустнела.

— А прикинь, если ложная тревога?

— Это будет самый счастливый день моей жизни! — просияла Наташка. — На все деньги, что я отложила, закатим пир на весь мир! — Она сложила руки лодочкой и посмотрела вверх, будто там сидел дядя, который раздавал всем счастье. — Господи, пусть я не буду беременной! Я так молода для этого! Обещаю, что до свадьбы — ни-ни!

Ну, это она погорячилась, с ее-то темпераментом и влюбчивостью!

— Тест — это еще не сто процентов, помни об этом.

— Ох, но все равно хоть что-то. Как до утра дожить-то? Снова не спать. И еще мать орала, все соседи слышали, начнется теперь…

— Не так уж громко она кричала, вряд ли соседи разобрали слова и вникли в суть. Не переживай.

Как обычно, Каретниковы нас встретили с распростертыми объятиями, усадили на кухне, и Наташка принялась жаловаться, как ей не дают спать, как мама обыскивает вещи и заставляет оплачивать коммуналку. Тетя Лора слушала, и ее глаза лезли на лоб. Дав Натке выговориться, она сказала:

— Боря говорил, что домик, который я советовала, вы посмотрели, и он вам понравился. Так идите туда и живите себе спокойно.

Леонид Эдуардович отхлебнул чаю, покачал головой.

— Все равно с родителями нужно договориться и решить все мирно. Ни одному из вас нет восемнадцати, теоретически вы не имеете права находиться без присмотра родителей, и, если они заявят о вашей пропаже, вас вернут домой насильно. И не вздумайте жаловаться на родителей — могут определить в детский дом.

— Мы оттуда сбежим, — проворчал Боря.

— Найти вас будет очень просто, — расстроил его Каретников-старший. — И вернуть насильно, поставив на учет в детской комнате милиции. Я, конечно, могу ошибаться, но наиболее вероятное развитие событий именно такое.

Воцарилось молчание. Воспользовавшись им, я отправился в прихожую звонить Зинаиде Павловне. Ну, или его сыну Игорю — кто трубку возьмет.

Ответил Игорь. Судя по интонации, очень обрадовался, сказал, что можно заселяться хоть сейчас и предложил растопить печь, чтобы, когда мы приедем, было тепло. Боря, который стоял рядом и слушал, аж подпрыгнул от счастья.

— Переезжаем, — заключил я, надеясь, что поставлю точку в этом неприятном событии.

Донесся голос Наташки:

— Так что, мне им пригрозить органами опеки?

Что ответила тетя Лора, я не слышал. Вернулся за стол, поднес чашку чая ко рту, и тут в дверь позвонили.

— Баптисты! — радостно предположил Боря.

— Продавцы ерунды задорого, — вздохнул Илья. — Два дня подряд разные приходили. То посуда за двести долларов, то гербакайф.

— Уходите, нам ничего не нужно! — грозно пробасил Леонид Эдуардович, но звонок прозвучал еще раз, донесся знакомый женский голос:

— Наташа, Павел! Открывайте, я знаю, что вы там!

— Мама, — насупилась Наташка.

Тетя Лора поднялась и прошептала:

— Давайте не будем ссориться, а попытаемся решить проблему мирно. Обещаете? — Она посмотрела на Борю и Наташку. — Никаких обвинений!

— Постараемся, — буркнул Боря, насупился, скрестив руки на груди.

Тетя Лора пошла открывать.

— Привет, Оля, — проговорила она в прихожей. — Да, дети здесь. Проходи на кухню, чаю выпьешь, и помиритесь.

Мама что-то невнятно забормотала. Илья вскочил ставить чайник. Ян вздохнул, поднялся и направился к выходу. Когда вошла мама, показалось, что в маленькой кухне стало не протолкнуться. Называется, чувствуйте себя как дома. За столом было всего четыре места. Леонид Эдуардович отодвинул его от стены, чтобы все поместились, тетя Лора принесла два стула из зала.

— Давайся сядем и поговорим, — предложил хозяин, занял место во главе стола, лицом к двери.

Мама сжала-разжала кулаки, и я заметил, что ее пальцы дрожат. Она себя накрутила и пришла сюда ругаться, ее встретили хлебом-солью, и она не знает, что делать.

— Вы их покрываете! — проговорила мама тоном обиженной девочки, которая при учителе предъявляет обвинение обидевшему ее хулигану. — Они уходят из дома, а вы их прикрываете! И они не слушаются!

— В чем они не слушаются? — спокойно спросил Леонид Эдуардович.

— Во всем! Ни во что меня не ставят!

— А можно подробнее, вот сейчас конфликт произошел из-за чего?

Мамины щеки вспыхнули, ноздри раздулись, а пальцы помимо воли стали теребить скатерть.

— Я… не буду выносить сор из избы.

— Хорошо, про этот раз вопрос снимается. Когда они еще не слушались и в чем? Они плохо учатся? Нарушают закон? Употребляют? Шумят? Портят имущество? Не помогают по хозяйству?

Окажись на месте мамы отец, он бы выкрутился и все так перевернул, что мы сильно виноваты во всем просто потому, что виноваты. У мамы же не хватало изворотливости и смекалки. Она покрылась красными пятнами и забормотала:

— Понимаете, мы все живем под одной крышей. Василий… отчим… очень педантичный человек, а Боря…

— Свинья, — буркнул Боря и насупился.

— Боря рассеянный. Василий пытается приучить его к порядку, а Боря с ним ругается.

— А почему бы ему просто не оставить в покое детей? — не выдержала тетя Лора и сразу же виновато смолкла.

Что она подумала, я догадывался: «Это как инвазивный вид. Пришли кошки и сожрали всех киви в Австралии, рапаны сожрали мидий, белые истребили индейцев просто потому, что сильнее, а по сути, они захватили чужое. Так и Василий пришел на все готовенькое и наводит свои порядки».

Но у тети Лоры мозг был, и она понимала, что люди попроще предпочитают факты отрицать или подгонять под свое видение ситуации. Что выгоднее и симпатичнее, то и истина.

Мама сразу же принялась оправдывать отчима:

— Ну, он же нас обеспечивает! Старается, все у него по полочкам, все в порядке. Разве это плохо — когда вещи лежат на местах?

— Меня Пашка обеспечивает, — огрызнулся Боря, я тихонько толкнул его под столом, и он замолчал.

— Только места у нас в квартире нет, — заговорила Наташка. — Некуда все класть, и получается срач. И спрятаться негде, все комнаты проходные. Куда бы ни пошел — натыкаешься на отчима, он присаживается на уши и начинает пилить.

— Люди все разные, — задумчиво проговорил я, стараясь заманить маму в логический лабиринт, откуда выход только туда, куда мне надо. — Василий не может иначе.

— Именно! — воскликнула мама. — Именно так, Паша! Все правильно.

— Другим человеком отчим не станет, ты любишь его, он любит тебя, это же счастье! Я очень рад, что с тобой рядом мужчина, который тебя ценит.

Я говорил и видел, как она расцветает — словно ребенок, которого хвалят.

— Нам очень не хотелось бы стоять на пути твоего счастья, — закончил я, глядя на напряженного Каретникова, который не понимал, куда я клоню.

Я специально взял паузу. Мама смотрела на меня с надеждой, уверенная, что я знаю выход. Что ж, не буду ее разочаровывать.

— Но ведь и Боря другим не станет. Он у себя дома, а тут вдруг дом перестал быть местом, где он чувствует себя в безопасности. Отчим его преследует и клюет, он, естественно, бунтует. Отчим другим не станет, Боря тоже не станет другим, а значит, единственный выход какой? Растащить их по углам.

— Боря должен уступить!

Как всегда, мама поняла все неправильно.

— Ага, и так пять лет подряд, — проворчал Борис и замолчал.

Леонид Эдуардович захотел возразить, но я его опередил:

— И все эти пять лет он будет чувствовать себя обиженным и несчастным. Это должно работать в обе стороны. Ты же не хочешь, чтобы твой сын был несчастным? А Василий уступать не будет, будет только давить.

В маминых глазах заблестели слезы, и я поспешил подвести ее к сути:

— Конечно нет. Но выход все-таки есть. Растащить по углам в нашей квартире не получится, она очень маленькая и все комнаты смежные. Ты понимаешь, что если так продолжится, то несчастными будут все: и Василий, которому надоест нервотрепка, и Боря, и ты. Так что лучше нам пожить в другом месте.

— Как это — в другом месте? — воскликнула она.

— В Николаевке, у пожилой хорошей женщины, которая за нами присмотрит. Будем ходить друг к другу в гости. Мы — к тебе, ты — к нам, готовить нам еду. Зарабатываю я неплохо, скоро будет еще больше. За Борей присмотрю, Наташа… Она вообще в Москву поступать скоро поедет, взрослая девушка уже.

Вместо того, чтобы возразить или согласиться, мама уронила голову на руки, сложенные на столе, и разрыдалась. Каретников всплеснул руками.

Так всегда. Когда кончаются аргументы, в ход идет тяжелая артиллерия — рёв, который должен включить у окружающих чувство вины.

Тётя Лора побежала наливать ей воду. У Бори задрожали губы, и он обнял мать, приговаривая:

— Мы все равно тебя любим. Просто очень мало места. Ма, так правда лучше. Обещаю хорошо учиться и не гулять допоздна!

Манипуляция сработала. Не будь меня рядом, Боря покаялся бы, что довел мать, и вернулся бы домой.

Хлебнув воды, мама прошептала:

— Вы же мои дети, мои маленькие дети, как вы там одни?

Наташка не удержалась и прошипела:

— Прекрасно! Никто не будет вещи об… — Я толкнул ее ногой под столом, и она обиженно смолкла.

— Давай я тебя с Зинаидой Павловной познакомлю? — предложил я маме. — Очень приятная женщина. Нам там будет… нормально. Главное — спокойно. Никто не будет злить Василия, он почувствует себя хозяином, и вашему будущему браку ничего не будет угрожать. Ведь многие семьи рушатся из-за непонимания между отчимом и детьми от первого брака. Мы хотим, чтобы ты была счастлива.

— Но не так же! — всхлипнула мама, решительно поднялась. — Вы же дети! А что люди скажут? Нет, я поговорю с Василием!

— Ну и толку? — возразил я. — Только поссоритесь. В квартире слишком тесно для того, чтобы там бесконфликтно жили такие разные люди. Живите мирно и счастливо, будем в гости друг к другу ходить, и никто не обозлится. А люди… скажи, что мы бабулю досматриваем.

— Это выход, — кивнул Леонид Эдуардович.

Похоже, маму больше всего волновало, не что мы ударимся во все тяжкие, не что останемся голодными и не присмотренными — а что люди ее осудят.

— Все равно нам всем скоро выбирать путь и становиться на крыло, — сказал я. — Так что, ма, идем домой.

— Выпейте чайку с печеньем, — предложила тетя Лора. — Сама пекла.

Мама механически отправила печенье в рот и начала жевать, испуганно поглядывая по сторонам. Она сюда пришла с четким намерением поругаться с Каретниковыми, которые поощряют шалости ее детей, а тут оказалось, что вовсе это не шалости.

— А когда отчим приезжает? — спросил Боря, косясь на часы.

Мама встрепенулась, вытерла рот, увидела, что только полседьмого, и расслабилась.

— Сказал, что не раньше восьми, он после работы за грузовиком поедет.

— Тогда идем, пока он не вернулся, буду вещи собирать! — воспрянул Боря.

Мама обратилась к тете Лоре:

— Спасибо вам, что присмотрели за Борей.

Тетя Лора улыбнулась, провожая нас в прихожую.

— Не ссорьтесь, пожалуйста! Живите мирно!

Только Наташка все еще дулась на маму и плелась позади. Боря без умолку болтал, рассказывал, какой Ян умный, мама кивала и улыбалась. Спрашивала о моих успехах в торговле и советовала переночевать дома. Завтра в школу, нужно к урокам подготовиться.

Все-таки встряска положительно на нее повлияла: она с нами по-человечески разговаривала! Вслушивалась, пыталась понять, а не отмахивалась, как обычно. Неужели поняла, что может нас потерять, и испугалась? Может, осознала что-то важное?

Хотелось верить, но вряд ли.

Дома она тоже вела себя с нами так, будто прощалась надолго или собирала в долгий и опасный путь. Помогала вспомнить, где что лежит, распределяла вещи по сумкам, летние уговорила оставить. Как это ни странно, первой собралась Наташка. Тяжелое поднимать ей было нежелательно, она сказала, что после школы заедет за остальным. На самом же деле ее учебники и то, что потяжелее, заберем мы с Борей.

Незаметно от мамы я отсчитал ей пятнадцать тысяч, и она упорхнула в наш новый временный дом. А вот Боря загрустил. Ходил из угла в угол, все ронял. То телевизор погладит, то свою кровать, то стол. Он затянул до последнего и, забрав две объемные сумки, побежал на автобус, который отправляется от конечной без десяти восемь.

Мама поглядывала на часы, а я ходил по квартире, пытаясь вспомнить, что могло понадобиться прямо завтра. Минимум посуды там был: кастрюля, старая сковородка, вся в нагаре, вилки-ложки, чашки, которые еще немцев помнили. Это все мелочи. Главное, там был долгожданный покой.

Уезжать я планировал на следующем рейсе, который без двадцати девять. С отчимом встретиться тоже планировал, чтобы все объяснить, потому что мама могла начать жаловаться, и тогда он посчитает своим долгом нас вернуть. Что это не в его интересах, до Василия дойдет гораздо позже.

Но его все не было. Я по себе помнил, что к пяти-шести можно продать грузовик чего бы то ни было, к семи обычно мы разъезжались по домам — и с отчимом, и с Канальей. Один раз пришлось задержаться, когда нас с Василием мариновали гаишники.

Наверное, он снова попал и начал быковать, и его снова повезли на медосвидетельствование. Скоро его машину запомнят и прекратят останавливать, зная, что попусту потратят деньги. Или, наоборот, объявят ему войну — кто их, сатрапов, знает.

Мама начала нервничать, ходить по квартире из угла в угол, и мне пришлось остаться, чтобы ее поддержать. Она была так уверена, что случилось ужасное, что это передалось и мне. Я успокаивал ее, что, может, просто сломался в каком-то селе. Или к дочкам зашел. Или встретил кого-то. Или с напарником заболтался. Маму же захлестывала паника, а аргумент был один — «сердцем чувствую».

Когда и в девять вечера отчим не приехал домой, неладное почувствовал и я. И брат с сестрой, потому что позвонил Боря.

— Пашка, это ты? Куда пропал? Все в порядке?

— Отчима жду, — ответил я, зевнув и бросив взгляд в кухню, где мама бездумно замерла над «Коммерсантом». — Так и нет его.

— К бабе ушуршал, — сквозь помехи донесся Наташкин голос.

— Зря переезжали, что ли? — сказал Боря. — В общем, мы тебя ждем, спать не ложимся! А Квазипуп… да чтоб его черти утянули!

Пока выдался свободный час, я достал из рюкзака подаренную дрэком тетрадь с замочком, нашел номера московских друзей, позвонил сперва Алексу, но никто не ответил. Возможно, он переехали в новый дом. Как я теперь про акции «Газпрома» узнаю?

Ничего, выкручусь.

Следующим я набрал Лекса-крепыша, сына директора школы, и узнал, что его отец вцепился в нашего дрэка руками, ногами, зубами и даже волосами, так ему понравилась идея с летним лагерем на море. Сам Лекс с Алексом не общался — считал, что тот зазнался, но сказал, что он поддерживает связь с Олегом.

Новость меня порадовала, потому что я смогу собрать летом друзей в одном месте: и парней из Москвы, и Тима-толстяка, и Каюк пусть тусуется, социализируется. Можно ненадолго деда пригласить, чтобы провел мастер-класс. Кстати, надо ему сказать, что внучку выписали из больницы, но не здесь, чтобы мама не психовала.

В конце концов, день-два, и кто-нибудь ей донесет. Так что лучше, если это буду я.

— Ма, — крикнул я, не кладя трубку, — у Лялиной дочка родилась. Сегодня забрали из роддома.

— Знаю, что родилась, — не глядя на меня, равнодушно ответила мама.

— Лялина с отцом поссорилась. Они вместе уже не живут. Вроде как он ее толкнул, и она этого не простила. Кстати, ты с ним развелась, но выписала ли его?

— Нет. Он просил его не выписывать, — ответила она как робот. — Не волнуйся, он не тот человек, который придет туда, откуда гонят. Он — гордый.

— Буду надеяться…

Я смолк, услышав шум мотора, побежал туда, где окна не заклеены пленкой, но успел увидеть лишь габаритные огни. Отчим. На «Волге», а не на «КАМАЗе». Да странно как едет, в поворот войти не может. Что это с ним? Ему плохо?

— Василий приехал, — крикнул я, и мама забегала, накрывая на стол, засияла.

Я подтащил две объёмные сумки к выходу, и тут в квартиру ввалился отчим — в порванной кожанке, грязный, с подбитым глазом, расквашенным носом, и он него жутко разило перегаром.

— Что случилось? — спросил я, подобравшись.

Отчим привалился к стене, провел по лицу руками со сбитыми костяшками и выматерился. Потом сполз по стене, скрючился на корточках и, всхлипывая, проговорил:

— Нет у меня больше грузовика. Сука, сука, сука-а-а! — последнее он проревел на всю глотку.

Глава 17

Их время

За последнее время уже много раз я чувствовал себя привидением из американского фильма. Это привидение хочет докричаться, достучаться до окружающих, но никто его не слышит и не воспринимает. Сколько раз пытался донести до отчима, что напарник у него дрянь-человек, который его обязательно кинет, но слушать меня никто не хотел.

Что я, сопляк, понимаю в настоящей мужской дружбе?

Да побольше вас!

Естественно, я не стал напоминать отчиму о своих прогнозах. В таких ситуациях особенно опасно произносить: «Ну, я же говорил» — потому что человеку и без того вон, как хреново. Сидит, трясется, плачет, наверное.

Разувшись, я вернулся в кухню, потому что странно и страшно смотреть, как взрослый мужчина рыдает, будто мальчишка. Когда истерика пройдет, он не простит свидетелей своей слабости.

Мама, накладывающая отчему жаркое, посмотрела на меня странно.

— Ты чего вернулся? Поужинать хочешь? Так присаживайся!

Я покачал головой, кивнул на выход.

— Иди к нему. Ему плохо.

Мама выронила половник, поставила тарелку на стол:

— Я же говорила, что-то не так. Что с ним?

Я пожал плечами.

— Не говорит. Истерика у него, весь побитый…

Мама рванула в прихожую, донеслось ее бормотание, всхлипывания отчима. Я был уверен, что дело в напарнике, а не в бандитах, которые его ограбили. Потому что торговал-то он на «Волге», а там не те объемы продаж, чтобы на него охотиться, на мукомольном заводе караулить. Вот если бы он таким вернулся, когда работал по-серьезному, тогда бы я волновался, а так произошедшее — скорее закономерность, чем случайность.

Одно только обидно до скрежета зубовного: меня тоже кинули, ведь это я ремонтировал машину, колеса менял, около сотки вложил. Потому мне тоже было немного обидно, хотелось пойти к этому гнилушке и велеть отдать хотя бы сто тысяч… да нет, честную половину стоимости пусть выплачивает, падла! А не сможет, пусть сдохнет, как Андрюша. Как выяснилось, гнилушки не нужны мирозданию, они только вредят и приближают конец человечества.

Так на моих руках будет еще одна смерть. Пожалуй, я не готов. Но сто тысяч жаль, их можно было не менту вороватому подарить, а потратить на что-то более полезное, например, обустроить новое жилище. Накатила злость. Воображение принялось рисовать картины возмездия: от прокола колес до поджога облитого бензином грузовика. Я представлял, как он полыхает, и так сладко становилось!

Так тебе, гнида. Будешь знать, как людей кидать!

Было только одно «но» — напарник отчима, Лёха Пацюк — мент. Подозреваемый известен, и его не составит труда привлечь. А если доказательств не будет — сделают. Отомстить, конечно, можно, но нужно выждать момент, когда у мента появятся другие актуальные недоброжелатели, и поджечь грузовик или его машину. Причем его враги должны быть какой-нибудь гнусью, которую не жалко, например, бандюками или строптивыми наркоторговцами.

— Сука, — вслух сказал я, усаживаясь за кухонный стол.

Мне необходимо было знать подробности, потому я остался.

Из прихожей потянуло корвалолом и валерьянкой.

Или зря я остался? Отчим пьян, а он выключается в таком состоянии и ничего мне не расскажет. Спустя минут десять Василий перестал рыдать и что-то злобно забормотал, я различал только маты и «убью». Мама вскрикивала и начинала уговаривать, чтобы не убивал, его ж гарантированно посадят! А еще мама предлагала порчу на Леха навести с помощью Даромиры. Идея с порчей отчиму понравилась, и он немного успокоился.

Минут через пятнадцать он зашел на кухню, уже переодетый в чистое и с обработанными ссадинами на лице. Глянул на меня равнодушно, губы его дрогнули.

— Кинул все-таки Пацюк, — уронил он. — Ты с самого начала знал, видел, кто он, а я — дура-ак, ой, дурак! Но кто ж знал, шо он таким станет?

— Вы давно знакомы? — спросил я.

— Служили вместе. Душа в душу. Не разлей вода были. Сколько раз он меня выручал, ты бы знал! Один раз из тюрмы вытащил. Дрались мы район на район. Это не у моему сели. Це вже здесь. — Спохватившись, отчим перешел с суржика на русский: — Я ж из-за него сюда приехав. А сюда кого попало у Союзе не пускали. А я водителем был. Водители были нужны.

Помолчав немного, он продолжил:

— Попав, значит, у тюрму за драку. Челюсть парню сломав. Так Лёха меня вытащил! А могли бы посадить.

— А сейчас-то? — Мама испуганно приложила руку к своему лицу, намекая на его ссадину. — Подрались? Так он тебя посадит теперь!

— И пусть, — буркнул отчим и пробормотал: — Такая дружба была! Двадцать лет! И кинул. Пусть сажает, потому шо, если такие друзья кидают — зачем вообще жить? Кому доверять?

Вспомнились десятки аналогичных историй, когда кидали близкие и ничего не предвещало. Самая вопиющая: как-то прихожу домой, а там — подруга жены. Некогда энергичная зажигалочка худая, зеленая, глаза, как у мертвеца, подернуты белесой пленкой. Вспоминать жутко.

Три года назад ее добивался мой тезка Павел. Любил — умирал. Отбил ее у жениха, замуж позвал. Она согласилась — любовь же. С работой Павлу не везло, то там кинут, то здесь. Это сейчас понятно почему, а тогда списывали на невезение. Юрист по образованию, он перебивался на стройках, и в брак вступил весь в долгах, как бездомная шавка — в блохах. Но паренек был с огромным самомнением и не столько умный, сколько изворотливый. Как выяснилось в последствие — он страдал полным прободением восприятия реальности.

Дама же эта, Сонечка, на ногах стояла твердо, пахала, как лошадь, за троих. Ну а дальше — семья, совместный долгожданный ребенок, строительство дома, открытие двух ресторанов (Сонечкиными усилиями, вложениями и опытом). Все это время Павел ее берег, поддерживал, на руках носил. Все, кто за ними наблюдал, думали: «Вот она, та самая семья, где абсолютное доверие и взаимовыручка». И вдруг Пашка понял, что он уже не просто Павел, а гендир процветающего бизнеса Павел Алексеевич. У него дорогая машина, юные официанточки в рот заглядывают, сотрудники лебезят. А поскольку прободение восприятия реальности, он уверовал в то, что это он сам такой великий, и начал жену отовсюду отодвигать.

Сонечка вовремя спохватилась, нашла поддельные документы, что к машине, которую она ему покупала, она не имеет никакого отношения. И к бизнесам тоже. Потому что все на нем, а она — просто управляющая. Потом всплыли факты, что он собирался оставить ее не просто без ничего, с долгами и без ребенка. Ну а как жить в семье и не доверять друг другу? Зачем тогда все это нужно, если постоянно думать, что у человека, который лежит в твоей постели, нож за пазухой?

С моей женой было так же. Она воспитана как истинная москвичка и считает, что провинциалы только и смотрят, как отжать ее драгоценную жилплощадь. Потому машину, которую я ей подарил к рождению сына, она оформила на мать. То есть, строя со мной что-то, она заранее готовилась к тому, что все будет разрушено. Соответственно, семья и разрушилась.

Ну и, видя историю Сонечки, я уже ничему не удивлялся и благодарил судьбу, что у меня был друг, который не предаст — Илья.

А теперь есть еще Каналья, и одноклассники, и те, кому я помог. Хоть отчим мне и не нравился, мне его жаль. Было больно видеть, как убивается этот простоватый деревенский мужчина, не разбирающийся в людях и впервые столкнувшийся с предательством. Конечно же, планы рухнули, полмира рухнуло, и его погребло под осколками надежд.

Немного успокоившись и ковыряя жаркое вилкой, он рассказал, что случилось.

Когда Василий приехал к Пацюку, не обнаружил грузовик на его привычном месте, стал звонить Лёхе, но тот не вышел, хотя был дома. Тогда Василий заглянул во двор и обнаружил «КАМАЗ». Подозревая, что случилось, Василий перелез через забор — на него напала собака. Схватив доску, он побил собаку, и тут на визг выбежал Пацюк.

Василий мирно сказал, что ему нужен грузовик. Но получил ответ, что ничего не получит, потому что это грузовик Пацюка. Теперь Алексей возвращает десять тысяч рублей и разрывает договоренности (вот расписка, подпиши) и оставляет машину в единоличное пользование.

На претензию, что это не по-человечески, лишь пожал плечами и ответил, что по закону так, и, если Василий не согласен, пусть подает в суд. Любой суд признает его, ПАцюка, правоту. Мало того, у Василия есть возможность загреметь в обезьянник. На возражение, что рубли в момент дачи расписки привязаны к курсу доллара, и это есть в тексте, Леха лишь усмехнулся и напомнил, что национальная валюта России — рубль. Десять тысяч вот, пожалуйста.

Василий не сдержался и дал ему в морду. Леха не дал себя избить и ответил. Выбежала жена и отоварила незваного гостя сковородкой. Избитая собака тоже вспомнила обиды.

В итоге Василий был изгнан с позором.

— Знаешь, шо он мне казав напоследок? — проговорил Василий. — Шобы я ему спасибо сказал, шо он наряд не вызвал и деньги вернул. Добренький какой.

— Все-таки что-то человеческое в нем осталось, — вздохнула мама.

— Нет в нем ничего человеческого, — объяснил я. — Ему перед коллегами позориться не хотелось.

Вспомнились слова Лялиной, что Пацюка те самые коллеги ненавидят, он нагадил всем, до кого дотянулся.

— Подожгу машину и дом спалю, — холодно сказал отчим. — Сяду, да. Но отомщу гаду.

Глаза у Василия были страшные, как у мертвеца, я уже видел такой взгляд у Сонечки и никогда не забуду.

Мама обняла его и проговорила:

— Васенька, Бог его накажет! Нельзя так с людьми. Вот посмотришь.

— Не дождусь, пока до него очередь дойдет, — отмахнулся он.

Тогда мама встала на колени и взмолилась:

— Васенька, не надо! Ради меня, пожалуйста.

— Ладно, — ответил он, но не было в его голосе искренности.

Наверное, ночью будет представлять, как горит дом бывшего приятеля. Очень надеюсь, что он не станет делать глупостей.

— Мент сам себя наказал, — проговорил я. — А на вашем месте я подал бы в суд. Просто чтобы нервы ему попортить, наложить на машину арест, и он ничего не смог бы с ней сделать. Так-то, скорее всего, продавать задумал. А если арест, то даже работать не сможет, наверное.

Отчим ожил ненадолго, блеснул глазами.

— Так и сделаю. Заработок есть. Не отсужу машину, так ему отомщу. Расписка-то у меня есть.

— Надо с толковым юристом посоветоваться, вдруг что подскажет. И побои снять на всякий случай. Дескать, выставил, нанес тяжкие телесные повреждения, угрожал. Мне сказали, что сами менты его не любят. А вы пока на «Волге» работайте. Неплохо ведь получается.

— Там в «Камазе» в бардачке документы, печать, — пожаловался отчим, поникнув. — Он может меня сдать за подделку документов. Так что судиться не получится.

— Вот это уже плохо, — вздохнул я. — Это серьезная статья.

Воцарилось молчание. Отчим сидел и сопел, побледневшая мама боялась слово сказать. Не хотелось их бросать, но я понимал, что это взрослые люди, пусть сами исправляют взрослые ошибки, тут я не помощник. На языке вертелось: «Хоть акции МММ продайте. Немного добавите, и купите другой грузовик» — но я молчал, сейчас не самое лучшее время для таких советов.

С документами и печатью, конечно, залет. Как бы гнилушка Пацюк не решил нагадить просто так, по зову души или что там у него вместо нее.

Так что на фоне проблем отчима наше переселение осталось незамеченным. Посидев немного за столом, Василий позеленел и ломанулся в ванную освобождать желудок от алкоголя. Под адреналином его, видимо, не взяло, а теперь накрыло.

Обнявшись с мамой, я направился на остановку на предпоследний рейс, который отправлялся в половину одиннадцатого.

Пришел «Икарус» с гармошкой, где я был единственным пассажиром. Картина была немного сюрной: огромный пустой вагон, и я один. От обилия свободных мест глаза разбежались, я уселся на одиночное сиденье в середине салона. Так и казалось, что вот-вот на меня спикирует призрачная бабка, которая будет заставлять уступить ей место. Ничего такого, конечно же, не случилось. На следующей остановке в салон вошла влюбленная парочка, в девчонке я узнал Наташкину одноклассницу Ирку Чечурину, парень был не местным.

Усевшись на двойное сиденье, они сразу же начали целоваться. А я думал о своем. О доверии.

Вот взять отчима — простоватого деревенского мужика из Диканек. Его доверчивость можно списать на отсутствие мозгов. Но ведь нельзя жить и всех подозревать, думать, что каждый пытается тебя кинуть и в искренних действиях друзей видеть таящийся обман. Илья, Натка, Боря… предадут ли они меня, если представится возможность? До сегодняшнего дня даже не задумывался. Это ведь нормально — жить среди людей и быть человеком. Отвечать за свои действия, держать обещания.

Гнилья не так уж много, но вся проблема в том, что их не распознать. Из-за них нормальные люди превращаются в озлобленных псов, потому что не у всех хватает мудрости отпустить ситуацию и забыть. У меня, видимо, имеется внутриутробно прошитый гнилодетектор, я чуял гниль и в прошлой жизни, правда, интуитивно, не носом, потому меня не кидали, хотя я и не осторожничал, а эти…

Обидно, что сейчас их время. Гнилушки проникли везде, как метастазы, и разрушают здоровую ткань. Они такие научились виртуозно мимикрировать и неотличимы от нас. Что будет с миром, если не станет гнилья? Что будет, если количество гнилья превысит критическую массу?

Будет — ха! Уже есть, наступили девяностые, которые взрастят поколение волков, а потом… Потом непременно грянет что-то глобальное, кровавое.

Я передернул плечами. Нет, умение доверять — не простодушие, а нормальное человеческое качество. Я доверяю Илье, хотя это уже не тот парень из прошлой жизни. Доверяю Каналье и оформляю на него участок. Доверяю деду ведение бизнеса. То есть, по мнению многих, веду себя неосмотрительно, как отчим. Пацюк ведь был его другом! А потом Василий утратил актуальность и пошел под нож.

Почему я должен лишать себя множества возможностей только потому, что меня могут предать? Почему должен проверять партнеров, трястись о будущем? Нет, не буду. Пусть меня считают простофилей, но чего я добьюсь, лишая себя нормальных отношений с людьми? Да, я буду доверять друзьям, а если что-то потеряю, буду считать это платой за право быть человеком.

На миг показалось, что воздух затвердел и окрасился в бордовый, свет тоже окрасился… Мгновение — и наваждение исчезло. И вот я снова сижу в скрипящем пустом автобусе… Правда, остановку чуть не прозевал!

Вскочив, я рванул к водителю.

— На остановке! — протянул ему билетик и выскочил возле общаги, где жили Лялины. Так и подмывало зайти к ним, узнать, ушел ли отец, но были другие дела.

Наверное, все-таки ушел. И слава богу, что не заявился к матери, от него чего угодно можно ожидать.

Я перешел дорогу, осваивая новый маршрут, свернул на улицу Крупской и постучал в калитку. Не уверенный, что меня услышат, прокричал:

— Наташка, Боря! Открывайте.

Через минуту щелкнул замок, и мне открыла Наташка в куртке поверх халата.

— Че так поздно-то? Мы ждем тебя, ждем, спать уже хочется. В школу-то вставать рано.

— Войду — расскажу.

В доме было тепло. Ухала печь, поедая дрова. Наташка выставила кастрюльки, ковшики, чашки, тарелки сгрузила в раковину, но помыть не успела. Из смежной комнаты вышел Боря, пожаловался:

— Прикинь, у нас живет мышь. Шуршит где-то, я ее гонял-гонял. Не нашел.

— Мышеловку поставим, — отмахнулся я. — Идем, расскажу про отчима.

Боря с Наткой внимательно слушали, не перебивали. Думал, Боря начнет злорадствовать, что его мучителя наказали, но в нем победила жажда справедливости.

— Вот же крыса этот мент! — воскликнул Боря. — И что теперь?

Я развел руками.

— Ничего. Нет у него больше грузовика, такие дела. Давайте спать, что ли. Отсюда до школы идти километра два. Надо будет раньше вставать.

— Или — на автобусе! — воскликнул Боря.

— Или так.

Белье казалось сыроватым, это был некомплект: белая простыня, пестрый пододеяльник, розовая наволочка. Кровать скрипела и прогибалась. Шуршала мышь — похоже, в пустотах стен. И вместо желаемого облегчения я испытывал… пустоту, что ли, чего-то как будто сильно не хватало.

Завтра день, который принесет Наташке определенность, а я встречу Лику и узнаю подробности, как состоялось изгнание дракона.

Глава 18

Не время драконов

Проснувшись посреди ночи, я вдруг понял, что не забрал будильник из дома, и мы имеем все шансы проспать. После пяти лет муштры в учебке и еще двадцати лет службы я-взрослый выработал умение программировать себя, чтобы проснуться в определенное время. Но я-нынешний не был уверен, что у меня получится, слишком мы разбаловались за время карантина.

Пришлось лезть в рюкзак, доставать электронные часы: было шесть утра. Еще час можно спать, но я не рискнул. Тихонько встал, отправился на кухню готовить завтрак… и понял, что не из чего. Мы экстренно сбегали из дома и не прихватили даже необходимое, кофе взяли, бутылку молока, бутылку подсолнечного масла — все.

Печка прогорела, и в доме было зябко. Я направился к сложенным в прихожей поленьям, приготовленным на утро, и прямо из-под ног рванула мышь, на которую жаловался Боря. Я побежал за ней и обнаружил в плинтусе нору.

Растопив печь, я включил свет на улице, оделся. Пошел растопил титан, который находился в отдельно стоящем помещении — мыться-то надо. Н-да, в частном доме времени на сборы уходит куда больше. Нужно будет дежурить по очереди. Один просыпается на полчаса раньше, делает то, что делаю я, и уже проще.

Ощущение было странным. Как когда надо на работу после короткого отпуска. Встаешь сонный, потягиваешься и понимаешь, что впереди полгода пахоты.

В школу мне хотелось, просто сама атмосфера странная. Дома, хоть и тесно, было уютно, а здесь легкий налет запустения, чувствуется стариковость. Или, может, я просто привык к своему дому, а теперь попал в худшие условия и мне, конечно же, не радостно. Невольно ощущаешь себя на дне жизни.

Ничего, если не привыкну, найдем что-то более комфортное. Посмотрю, как брат с сестрой себя будут ощущать, когда проснутся.

Поставив чайник на газ, я разбудил Натку за десять минут до Бориса, проговорил:

— Вставай. Утро.

Наташка застонала, вытянулась в кровати, протирая глаза. Бездумно уставилась на меня, а потом спохватилась и мгновенно проснулась. Ей надо было сделать тест.

— Спасибо. — Голос ее напоминал бас мужика, проснувшегося с бодуна.

Порывшись в сумочке, она взяла тест, электронные часы и замерла, не в силах сдвинуться с места — Наташка боялась посмотреть правде в глаза. Мне передалось ее смятение, я подошел и обнял сестру, напоминая:

— Ната, что бы ни случилось, я с тобой, помни это.

— Спасибо, — процедила она и отправилась в туалет, как на эшафот.

Я принялся ходить по комнате туда-сюда, переживая за сестру. Если меня так пробрало, каково же ей? Наверное, это все равно, что замереть в ожидании приговора, который может быть как оправдательным, так и обвинительным.

Еще со времен, когда был женатым и мы планировали ребенка, я помнил, что на ранних сроках тест часто бывает ложноотрицательным, то есть беременность есть, а полоска одна. Потому всегда нужно перестраховываться и повторять тест через неделю, тогда уж он точно должен показать.

Хотелось постучать к Наташке и спросить, что там, но я терпел, потому что прошло всего две минуты. Три минуты, четыре… Сколько там надо? Пять? Давай, Натка, не мучай общественность!

Сестра все молчала и молчала. И чем дольше длилось молчание, тем отчетливей я понимал, что дело дрянь. Иначе Наташка бы уже хохотала в голос, скакала по комнате.

Я осторожно постучал и спросил тихо, чтобы не разбудить Борю.

— Ну что?

— Да хрен знает, — ответила сестра, открывая дверь. — Полторы полосы. Вторая то ли есть, то ли ее нет.

— Покажешь? — спросил я.

Натка вышла, смыла за собой и протянула тетрадный листок с лежащим на ней тестом. Одна полоса была явной, вторая еле определялась, но все-таки была.

— Это скорее да, чем нет, так ведь? — дрожащими голосом спросила она.

Я не знал, потому просто пожал плечами.

— Может, тест бракованный, может, просто еще рано. Если дела не придут, через неделю куплю еще один, тогда мы будем уверены на сто процентов.

— Тест сильно дорогой? Я заплачу!

— Неважно, — отмахнулся я, — сказал куплю, значит куплю.

Натка шмыгнула носом и проговорила жалобно:

— Опять ждать. Сколько ж можно! Я поседею за эту неделю.

Говорили мы на кухне, стены были тонкими, и Боря услышал голоса, заворочался, возмущаясь:

— Да, блин, дайте вы поспать! Только уснул, блин!

— Поднимайся, Боря, — крикнул я. — Уже утро.

На улице еще не рассвело, шелестел дождь, нагоняя сон.

Наташка, всхлипнув, убежала в душ, сонный Боря вскочил и начал собираться, ударяясь об углы. Все мы сегодня не выспались.

— Хорошо-то как, спокойно-то как, — бормотал он, надевая брюки. — Никто не шастает в трусах, не чешет яйца, не лезет с нравоучениями. Кайф! А что мышь скребется, так и фиг с ней. Пусть она нас боится, а не мы ее.

Мне подумалось, что и правда здорово — не надо делать из своей кровати бутерброд, стаскивая на нее белье с Бориной и впустую тратя время, а к неудобствам в виде печки, которую надо топить, и душа на улице привыкнем. Летом так вообще перестанем это замечать, а там глядишь, в новый дом переедем.

И все-таки что значат полторы полоски теста на беременность? Бедная Натка! Она, как Пьер Ришар из «Невезучих», за полгода притянула всевозможные напасти: первый любимый открестился в трудный момент, чуть с работорговцем не связалась, нашла папика, который беден как церковная мышь, теперь, вот, беременность. Дальше что? Страшно за нее.

Позавтракав одним кофе, выходили мы все вместе.

Во дворе суетилась Зинаида Павловна, наша хозяйка, мы поздоровались с ней хором, и Боря сказал:

— Угля в ведра я набрал, поставил в котельной, надо как-то по очереди.

Я кивнул:

— Да, придется график дежурств составить. Утром еще надо все растопить, как я сегодня сделал. Хорошо же ведь идти в теплый душ! Днем поесть приготовить, вечером угля набрать и весь день поддерживать в доме тепло.

— Я готовить не умею, — попытался откреститься Боря.

— Научишься, здоровый лось. Я тоже не умел, и Натка не умела, это не какая-то сверхспособность. Наташка научит, у нее талант, раз она алтанбаевцев научила.

Дождь из мороси превратился в ливень, и мы рванули на остановку— каменную, некогда побеленную, а теперь исписанную травой, краской и непонятно чем еще. Чего там только не было: матюги, свои прозвища, названия рок-групп и, куда ж без этого, традиционное «Карась лох».

В остановке толпились школьники, в том числе Рамиль, Димоны и Денчик Панфилов. Увидев нас, они чуть глаза не потеряли.

— Пашка! — воскликнул Рамиль. — Ты тут чего? — И полез обниматься.

— Мы теперь тут живем, — безразлично ответила Наташка и направилась к жующей жвачку однокласснице, Ласке.

— А че это? Из дома выгнали? — спросил Денчик. — И вы в недострой съехали?

— Ага, — буркнул Боря. — Ну а че, круто, сов приручаем.

Я увидел Лику Лялину на той стороне улицы и, сославшись на срочное дело, сместился к краю остановки. Видя, что я машу Лике, одноклассники закивали с уважением — она считалась хорошенькой и неприступной.

— Вот дебилы, — донесся голос Бори. — Она наша сводная сестра, у нас родилась еще одна сестра… Дианой назвали.

Лика сразу все поняла, раскрыла зонт, и мы сместились за остановку.

— Улетел дракон, — улыбнулась Лика. — Мы когда вернулись, он вещи собирал. Мать грустит, конечно. Плачет, когда никто не видит, но бабушка здорово поддерживает, она классная.

— Надеюсь, она поживет с вами?

— Поживет, — кивнула Лика, — месяца два. Маме нельзя напрягаться, она и помыться толком не может, шрам болит, там же порезанное все.

Девушка передернула плечами, представив, через что пришлось пройти матери. Помолчав немного, она сделала брови домиком и проговорила жалобно:

— У меня просьба. Слышала, что Наташа торгует на рынке всяким, что ты заказываешь где-то там. А можно и мне так? А то денег нет совсем, даже есть нечего. Дракон все продукты выгреб, только синие макароны остались и мука. Мама все сбережения на врачей потратила, иначе зарезали бы.

Вспомнились три килограмма мяса, оставленные дома. Думаю, мама не станет возражать, если я их заберу. Разделю кусок и часть отдам Лялиным, потому что кормящей матери нужны белки. А потом у бабушки еще куплю мясо, творог, молоко, яйца… Большая у меня семья! Мало мужчин, на которых можно положиться.

— Да без проблем. Закажу жвачки и резинки для волос и стой себе на центральном рынке. Правда, наши девчонки уже этим торгуют, так что придется с рук продавать или — поставив стульчик.

Лика представила себя в роли торговки, покраснела.

— А не прогонят?

— Нет. Поговорю о тебе с администрацией, и приходи по выходным.

— Ох… стремно-то как.

— Прорвемся, — уверил ее я, обернулся. — Идем к нашим? Они классные.

Лика покраснела еще сильнее, качнула головой.

— Слушай, а дракон к вам не прилетел назад?

— Слава богу, пока нет, — улыбнулся я и направился к друзьям, Лика осталась одна.

Стеснительная и закрытая, она не стремилась обрастать приятелями.

— Паш, — окликнула она меня, — а почему вы тут? Переселились?

— Да. Потом навсегда переселимся в новый дом и будем бегать друг к другу в гости.

«Анна с Наташей будут помогать друг другу нянчить малышей», — подумал я, но промолчал, естественно. Если Натка все-таки беременна, а вероятность этого выше с каждым днем задержки, она ж несовершеннолетняя, ей, по идее, по врачам надо с мамой за ручку ходить. Не представляю, как это будет выглядеть. Хотя бы это была ложная тревога!

Показался автобус, и собравшиеся на остановке школьники забили его. Как же непривычно было ехать к месту сбора, под шелковицу, в автобусе, который раньше приходилось ждать самому!

Три остановки, и вот она, школа. Из-за дождя все сразу рванули в здание. Забавно было наблюдать толпу бегущих учеников — кто под зонтом, кто без ничего, с пакетом или учебником над головой.

Наши: Илья, Ян, Рая Лихолетова, Алиса и Кабанов ждали возле расписания. Увидели нас, обрадовались, и настала пора рукопожатий и дружеских похлопываний по спине.

Кабанов обнял меня и сказал:

— Ну наконец-то! Мы забыли, как ты выглядишь. На тренировку-то сегодня пойдешь?

— Пойду! — с готовностью ответил я.

— Деловой, блин, весь, — заявила Лихолетова и похвасталась: — А мы новую теплицу построили, ну, которую разрушил ураган. Будут тюльпаны к восьмому марта. Так что, кому надо…

— А мы двадцать тысяч заработали на каждого! — прогудел Димон Чабанов и выставил ногу, демонстрируя новые кроссовки. — Так что нужен еще товар. Подгонишь?

Минаев протянул мне пачку денег.

— Вот, сорокет.

— На полднике угощаю, — улыбнулся я.

Как здорово, что мои друзья не нуждаются и в состоянии заработать себе на еду или одежду. Вспомнилось, что Кабанов хотел выкупить приставку, но, похоже, оставил эту идею.

Желткова, стоящая неподалеку, но не решающаяся подойти ближе, вытянула шею. Гаечка увидела отряхивающую волосы Анечку Ниженко, устремилась к ней, а я вспомнил, что она пытается закрутить роман с педофилом, остановил Сашу и шепнул ей:

— Разузнай про ее ухажера, как далеко у них все зашло.

В той реальности у Анечки в мае должны начаться серьезные проблемы, как у моей Наташки, а дальше — жизнь под откос. Вообще с этим педофилом нужно что-то решать. Гнать его всем районом и парням с Южного дать ориентировку. На горячем поймать его будет сложно, но, если получится хотя бы напугать — уже хорошо. Кстати, есть же Овечкин, инспектор по делам несовершеннолетних. Может, он что-то дельное посоветует. Лялиной сейчас не до того, отец от нас открестился и помогать не собирается.

Гаечка кивнула.

— Я помню, ага.

Первой была география. Наш класс стоял возле кабинета, разбившись по кучкам. В прошлом году 8 «Б» был самым недружным. Верховодили Райко с Барановой, полкласса к ним подлизывалась, а небольшие группы подвергались нападкам, не в силах объединиться. Теперь же в классе преобладали центростремительные процессы, наш кучка была самой мощной. Помимо основного состава, к нам примкнул Заславский — ну а как иначе, когда он друг Алтанбаева, а все они на меня работают и кормятся на стройке. Пытались прибиться Заячковская, Желткова и Карась. Бывший враг и кореш Чумы Плям пока не понял, в чем дело, и вился вокруг Заславского. Райко и Баранова были низвергнуты и скромно стояли в сторонке, с ними еще дружила Семеняк, но Попова и Белинская, поняв, что произошел государственный переворот, с интересом поглядывали в сторону новых политических элит, то есть на нас.

И если старая «власть» постоянно всех друг с другом стравливала, то я выполнял роль классного руководителя и старался сделать так, чтобы одноклассники дружили и помогали друг другу. Меньше чем за год мне это почти удалось. Жаль, что многие уйдут в училища, нас объединят с «вэшками» в один класс, и придется начинать все с нуля.

И ведь хочешь не хочешь, а надо играть эту роль.

В начале года парни вились вокруг географички Кариночки, как осы над пахлавой, теперь же Памфилов забыл о ней, как и Димоны. Вакантное место освободилось, и учительница шла открывать кабинет в сопровождении… Карася, несущегожурнал.

Все будто бы не заметили этого, зато Санек гордо вышагивал, поглядывая на всех свысока.

Мы расселись по местам. Поскольку многие давно не виделись, в классе царил гул встревоженного улья. Даже звонок не заставил учеников замолчать. Пришлось Кариночке делать замечание одному, второму третьему, но, стоило ей повернуться к карте с отмеченными на ней полезными ископаемыми, как гул возобновлялся.

Вторым был русский, и я не мог дождаться звонка, потому что следующий урок — яркий штрих в моей жизни. Солнечный день посреди февраля. Я наконец увижу Веру. Черт! А ведь время не лечит. Наоборот, мое желание увидеть ее окрепло и настоялось.

Кариночка рассказывала неинтересно, я сидел, подперев голову рукой, ждал звонка и думал о том, что скоро февраль, и нужно оплатить квартиру Веры. Я мог бы и сам, но это слишком явно демонстрировало бы мою симпатию. Вот если все скинутся по пятьсот рублей, а я добавлю — другое дело.

Подниму этот вопрос на большой перемене в столовой.

Это был самый длинный урок. Наконец прозвенел звонок, и все принялись собираться, я — в числе первых.

— Ну, как тебе новый дом? — спросил Илья в коридоре.

— Да так… там есть домашние животные.

— Кот? Собака? Здорово же!

— Мыши, — улыбнулся я.

— Тю…

— Но в принципе нормально. Хозяйка не лезет, слава богу. В общем, спасибо. Будем привыкать. Плохо только, что мы теперь с тобой не соседи. Как там Ян? С компом разобрался?

— Да просто врос в этот комп. Отец его гоняет, но папы-то нет дома до вечера… Комп-то твой, вот я и говорю.

— Да пускай изучает. За компами будущее, — отмахнулся я.

— Приходи играть.

— А что есть? — поинтересовался я. — Варкрафт?

В прошлой жизни комп был для меня фантастикой, потому я понятия не имел, какие доступны игры.

— Не слышал о такой. Есть «Doom», где надо монстров стрелять, но комп перестает работать. Как бы останавливается…

— Это называется «виснет».

— А откуда ты… впрочем, ясно. Так вот, мы с Борей в него режемся, а Ян строит город. Игра называется…

— «Цивилизация»?

— Не, «Sim Sity». Как по мне, нудная, не то что монстров бить. — У Ильи загорелись глаза от рассказа об игре. — Там все как настоящее! И монстры в тебя стреляют, а некоторые пуляют огонь! Такая игра, прям как из будущего…

— В будущем игры будут, как кино, — сказал я. — Еще лет десять — и они появятся. А еще будут такие, что одновременно можно играть людям из разных стран, объединяться в кланы, разговаривать, дружить и воевать. Можно даже зарабатывать в этой игре…

Я заметил, что Желткова, которая ходила за мной хвостиком, греет уши, и закончил:

— Потом расскажу.

Дверь в класс была открытой. Вера сидела за столом, заполняла журнал «вэшек», которые только что вышли, лишь дежурная вытирала с доски. Я остолбенел, сделалось горячо. Вот же наваждение! Вот как заставить себя реагировать нормально, а не блеять, как в аптеке, когда тест покупал?

Будто ощутив мой взгляд, Вера повернула голову, улыбнулась и кивнула… не кому-то — мне кивнула. Так, взять себя в руки! Не краснеть, не потеть!

В далеком детстве я боялся саранчу. Не ту, что как кузнечик, а пузатую, страшную, с мечом, торчащим из задницы. Но поскольку мальчишкам стыдно бояться насекомых, я себя закалял — ловил этих мерзких тварей руками и смотрел им в глаза. Симпатию они у меня вызывать не стали, но бояться я их перестал.

Так и сейчас нужно побороть неловкость. Потому я подошел к ее столу, поздоровался и спросил шепотом:

— Здравствуйте. Как вам живется на новом месте?

Она улыбнулась шире.

— Спасибо, Паша, за заботу. Геннадий Константинович изыскал бюджет, чтобы оплачивать мне квартиру. Но это произошло небыстро, и вы меня тогда здорово поддержали.

— Вот и хорошо. Я рад.

Вроде, я держался нормально, вот только не знал, как закончить разговор, и замер истуканом. Меня спас звонок. С колотящимся сердцем я сел на свое место. Все это время Вера с теплом смотрела на меня.

Неужели это правда? Неужели я ей нравлюсь? И что с этим делать?

Нет, глупости. У нас сегодня Шекспир, вот и думай о «Гамлете». Вызываться рассказывать его биографию я не стал, потому что не был ценителем и знатоком.

Поскольку вопрос с жильем Веры решился, на большой перемене мы просто немного погудели в столовой и нормально поели — завтракать-то было нечем.

После было еще три урока, я получил «пятерки» по английскому и физике, а вот физрук заболел, и после пятого урока нас отпустили домой.

Жители Верхней Николаевки, а вместе с ними Гаечка и Алиса, воспользовались промежутком между ливнями и рванули к остановке, недалеко от которой я увидел знакомую белую «копейку» товарища педофила.

— Пацаны! — крикнул я, останавливаясь.

Димоны, Памфилов, Кабанов и примкнувший к нам Заславский замерли, я кивнул на «копейку».

— Помните, я рассказывал про педофила? Вот он.

— Нахлобучить падлу! — Рамиль ударил кулаком о ладонь.

— Не вздумайте! Особенно ты, Рам. У кого ручка рядом?

— У меня! — Памфилов полез в рюкзак. — А че?

— Пиши номера машины.

Гаечка приобняла Алису.

— Давай, подруга, устроим провокацию и выведем гада на чистую воду!

Глава 19

Хулиганы зрения лишают!

Алиса округлила глаза, сбросила руку Гаечки и бочком, по-крабьи, отошла, заливаясь краской и, видимо, вспоминая, как летом сидела в темном ангаре и прощалась с жизнью.

— Не буду.

Однако Гаечка настаивала:

— Ты понимаешь, что это тварь, а тварь…

— Да отстать ты! Не буду я.

Гаечка вдохнула побольше воздуха, чтобы обрушить на нее аргументы, но вмешался я:

— Саша, не трогай ее, она не будет. И самой этого делать не советую.

Саша страдала социофобией, но не всегда, приступами. Иногда на нее нападала нездоровая активность, вот как сейчас, и она совершала дикие поступки.

— А как нам его еще поймать, если не на живца? — спросила она.

Пришлось объяснять:

— Чтобы поймать на живца, нужно, чтобы был не только живец, но и рыбак, понимаешь? Мент нужен. У нас нет никакого права наезжать на человека, который просто припарковался и кого-то ждет. Но мы-то знаем, зачем он здесь. Так что у нас право, конечно есть, но только моральное. Все, что мы можем — попытаться его запугать.

Пританцовывая от нетерпения, Рамиль предложил:

— Ага, окружим машину, возьмем по камню — он уссытся от страха! И больше его тут не будет.

Я с ним не согласился.

— Он просто начнет осторожничать и появляться в других местах, у других школ. Надо действовать умнее. Раньше у нас не было даже номера машины, теперь он есть. По нему можно вычислить владельца, а потом, если менты не вмешаются…

Из школьного двора вышла Анечка Ниженко, увидела возлюбленного и устремилась к «копейке», никого и ничего не замечая, даже нас.

— Блокируем машину, — скомандовал я и рванул к «копейке», обгоняя Анечку.

Перекрыл машине путь сзади. Рядом со мной встали Димоны. Только теперь Анечка заподозрила неладное, остановилась, посмотрела на машину с тоской, на нас, прочитала то, что написано на наших лицах, и передумала запрыгивать в салон, но я, оставив Димонов, подошел к Анечке и спросил, указывая на «копейку»:

— Кто тебе этот человек?

Анечка растерялась, побледнела и проблеяла:

— Со… сосед.

Вот теперь и педофил насторожился, завел мотор, чтобы скрыться, но перед машиной встали Заславский, Памфилов и Кабанчик. Гаечка присоединилась к Димонам, Алиса осталась в стороне, обхватив себя руками. Не прошло бесследно похищение, неплохо бы ей с психологом поработать, но где ж их сейчас взять?

— Что вы делаете? — пролепетала Анечка, пятясь, но я взял ее под руку.

— Извини, Аня, нужно кое в чем разобраться.

Я заглянул в салон. Педофилу на вид было лет пятьдесят пять. Совершенно лысый, со светлой бородкой-эспаньолкой, в модной косухе. Одну руку он держал на руле, потому я разглядел два огромных перстня и золотой браслет. Смотрел педофил с ненавистью.

В следующий момент так завоняло падалью, что меня аж качнуло. Ну а чего я ожидал? Усилием воли я отключил восприятие и посмотрел на человекообразную тварь другими глазами. Казалось, что вот-вот из-под личины выглянет какая-то сущность, оскалит клыки и зарычит.

Покрутив стеклоподъемник, он крикнул в приоткрывшееся окошко:

— Отойдите от машины, хулиганы!

— Кем вам приходится эта девочка? — спросил я в лоб.

О том, что опозорю Анечку, я не думал. Ведь она сама себя собиралась опозорить, у нас на глазах садясь в машину к этому человеку. Неужели она не знает, кто он?

— Впервые ее вижу. Не понимаю, о чем ты говоришь. — Педофил отвернулся, а я обратился к Ане: — Видишь? Теперь ты поняла, что тебя ожидало бы, случись что непредвиденное?

Анечка оцепенела от неожиданности и, казалось, даже не моргала.

— Кем тебе приходится этот человек? — повторил вопрос я.

— Н-никем, — ответила она, освобождая руку, да так и осталась стоять вместо того, чтобы бежать без оглядки.

Педофил ждал Анечку и недооценил масштаб угрозы, потому дверцу не заблокировал, а зря. Я распахнул ее и уселся на сиденье рядом с водительским.

— Что ты себе позволяешь, щенок? — оскалился педофил, достал из бардачка пистолет в кобуре.

— Упал в обморок от страха, — улыбнулся я.

— Пошел вон из моей машины! — процедил он, смещаясь ко мне.

Ненависть — это у нас взаимное. Интересно, как далеко он готов пойти? Гнилушки — сволочи, но они изворотливы и умны, персонаж должен понимать, чем все обернется, если он попытается меня устранить физически.

— Заткнись и слушай, если не хочешь проблем, — парировал я, как бы случайно поднося руки к подбородку.

— Да я тебя, сосунка, сейчас…

— Камон, рискни здоровьем. Я и парни, которых ты видишь вокруг — это секция самбо. Хочешь проверить? Давай выйдем. Ага, жим-жим? Так что заткнись и слушай, папаша. Хотя нет, дедуля.

Я заметил на заднем сиденье шоколадку и связку бананов, и меня аж затрясло от злости. Педофил развернулся как-то странно. Что он собрался делать, я сообразил мгновенно. Опередил противника на секунду, выставил блок и отбил удар. Дальше тело включило рефлексы, я ударил ему в челюсть на противоходе. Из-за замкнутого пространства удар получился скорее тычком, но ему хватило, чтобы растеряться.

Этот мужчина не был бойцом, быстро смекнул, что преимущество потеряно, и примирительно вскинул руки.

— Надо слушать, когда говорят, — отчеканил я и заговорил на понятном ему языке, — так что заткнись,а то вытащим тебя из машины, и хана тебе. Педофилия — очень плохая статья, несладко тебе на зоне придется.

— Какая педофилия, ты что морозишь? — искренне возмутился он.

Н-да, в актерском мастерстве ему не откажешь, Наташка бы оценила. Однако жить захочешь — не так раскорячишься.

— Вот скажи, тебе мало совершеннолетних баб? Зачем девочкам жизнь ломать?

— Какие девочки? Что ты городишь? В чем меня обвиняешь? Ввалился в мою машину и бред несешь! Вот это — статья, проникновение в чужую собственность! Нарушение…

— Заткнись! Я несовершеннолетний, и мне грозит максимум выговор, как и всем нам. Я ЗНАЮ, зачем ты тут. И все эти парни знают. И девочки знают, стороной тебя, пня замшелого, обходят. А теперь слушай внимательно. Не перебивай. У меня есть номер твоего автомобиля, и скоро мы узнаем твое имя. А когда это случится, ориентировка поступит директорам всех школ, всем главарям банд несовершеннолетних, лидерам авторитетных группировок. А они очень не любят педофилов. Как думаешь, что с тобой будет? — Я плотоядно улыбнулся, видя, как расширяются его глаза.

Взрослый мужчина дрожал передо мной, малолеткой. Или это его гнилая душонка почувствовала иную угрозу и забилась в панике?

— Твои обвинения… беспочвенны, — проговорил он неестественно-высоким сиплым голосом, будто уже лишился яиц.

— Девочки готовы свидетельствовать против тебя, — продолжал давить я. — Так что вали отсюда подобру-поздорову и не попадайся на глаза. Если кто-нибудь когда-нибудь увидит тебя возле какой-либо школы или заметит рядом с тобой девочку или мальчика, если ты на пушечный выстрел подойдешь к Анечке, тебе конец. Мучительный и позорный конец. Понял меня, дед-педофил?

Взяв паузу, я сделал внушение:

— Отныне ты не коснешься ни одной девушки или девочки… И ни одного парня или мальчика. Если это случится, ты сдохнешь. Понял меня? Вижу — понял. А теперь проваливай.

Я вышел из салона и пнул его машину, сделал знак, чтобы парни ушли с дороги, и «копейка», чуть ли не встав на дыбы, улетела прочь. Меня потряхивало, и я сжал кулаки, осмотрел собравшихся…

Да тут целая толпа собралась!

Не только мой клан, но и семиклассники, и Кариночка, но главное… Вера! Вера все это видела и смотрела на меня с… Трудно идентифицировать это чувство.

— Вы знали, что это педофил? — громко обратилась Гаечка к учителям, они переглянулись и синхронно помотали головами. — Теперь знаете. Он тут школьниц снимал.

— И школьников, — добавил Рамиль. — Эму все равно, мальчик или девочка.

— О, господи! — воскликнула Вера. — Он еще и… Кошмар какой!

— Это точно? — удивилась географичка.

— Точно, — сказал Памфилов. — Точнее некуда.

— На горячем его пока никто не поймал, — сказал я, — как вы понимаете, это сложно. Но факт есть факт. Совращает шоколадом и бананами.

Я скосил глаза на Ниженко. Ее и след простыл, наверное, улучила момент, пока все отвлеклись, и улизнула.

— Это могло быть опасно! — обеспокоенно проговорила Вера. — Вы дрались, он мог тебя…

— Это скорее Пашка — его! — с гордостью заявил Рамиль. — Он и так ему вмазал, я видел!

Некстати пришла мысль, что неплохо бы провести тренировку на тему «бой в замкнутом пространстве». Это был мой первый опыт такой драки, у нее совсем другая специфика.

— Как здорово, что у нас такие ученики! — возликовала Кариночка. — Настоящие мужчины растут!

— Похоже, они уже выросли, — задумчиво проговорила Вера. — Где взрослые-то? Почему такими делами занимаются ученики нашей школы?

Вот он, тот самый момент!

— А вы помогите нам, мы хотим обратиться к директору, чтобы он по своим каналам распространил информацию.

— Точно нет ошибки? — спросила Кариночка. — А то невинный человек пострадает.

Вера меня поддержала:

— Девочки что-то мне рассказывали про педофила на белой машине.

— Точно нет, — подтвердил я. — Пусть обратится к инспектору по делам несовершеннолетних, номер машины есть, узнать, кто владелец, не составит труда.

— Обязательно. — Вера повернулась к Кариночке. — Давай прямо сейчас и пойдем?

— У Геннадия Константиновича урок, — отмахнулась географичка. — И он сегодня злой. Лучше завтра с утра, когда он будет у себя.

Ее ответ обескуражил Веру, готовую ринуться в бой со вселенской скверной, она обратилась ко мне:

— Паша, давай я перепишу номер машины и сама к нему пойду. Все-таки это недетское дело.

Безразличие Кариночки меня убило, и я сказал:

— Карина Георгиевна, у вас же дочь в пятом классе! Поговорите с ней, она наверняка знает про педофила, но стесняется, потому и молчит. Все девочки знают и все стесняются, для них это запретная стыдная тема.

Памфилов переписал номер на лист блокнота, оторвал его и протянул Вере. Кариночка устыдилась и засуетилась:

— Обязательно надо пойти! Я пойду и Илону Анатольевну подключу, вот уж неравнодушный человек. Да и Геннадий Константинович неравнодушный, он так это не оставит!

Вера окинула взглядом собравшихся, которых стало больше на одного Карася, и объявила:

— Дети, вы видели эту машину? Чтобы близко к ней не подходили, там опасный человек.

Семиклассники захихикали и пошли на остановку. Кариночка и Вера тоже удалились — видимо, в гости к кому-то собрались. Я вспомнил, что собирался зайти домой, забрать мясо, которое купил у бабушки, а значит, мне в другую сторону. Парни из Верхней Николаевки, направлявшиеся на остановку, окружили меня. Памфилов, поморщившись, спросил:

— Так что, Ниженко наша — шлюха? Как Фадеева? Она с педофилом… того-самого?

— Вот уж не подумал бы, — буркнул Кабанов.

— Да нет, вы что! — воскликнула Гаечка. — Анечку, что ли, не знаете? Она же как ребенок, ее обмануть проще простого.

— Аня ни в чем не виновата, — подытожил я, — она просто хорошая наивная девочка, ее пожалеть надо. Кто начнет ее этим мучить, сам тому морду разобью.

И подумал о том, что именно хорошие доверчивые девочки попадают во всякие передряги, уроды ломают им жизни, в то время как шмары типа Чечуриной или Ласки потаскаются-потаскаются, да неплохо, как они говорят, устраиваются, найдя себе лося или оленя. Ну, или дойного бычка.

— Понял. Принял, — кивнул Рамиль, остальные тоже закивали.

— На треню идешь? — спросил Денчик.

— Иду, — кивнул я.

Надо втягиваться, а то так недолго и форму потерять, и парни меня перещеголяют, а ведь лидер должен быть авторитетом. Вон кабаны какие стали! Сутулый тщедушный Димон Чабанов, конечно, Шварценеггером не стал, он по-прежнему поджал, зато какая осанка! Прям военная выправка! Длинный и тонкий Ден раздался в плечах. Минаев просто приосанился. А Рамиль будто и не занимался. Впрочем, он всегда был в хорошей физической форме. Вспомнилось: «Потому что мы — банда!» Нет, не банда, мы — клан, орден для избранных. Вон как Карась к нам хочет, и многие другие, но не доросли пока.

Интересно, нашел ли Сергей алтанбаевцам работу? Чтобы быть грузчиком, нужно лошадиное здоровье, а парни хлипкие, кроме Крючка, с хроническим авитаминозом. Ну ничего, на моей стройке откормятся.

— Круто ты педофилу по роже съездил! — похвалил меня Рамиль. — Среагировал прям четко, тот аж офигел!

— Ага, — кивнул Ден, — Пашка, ты с нами на автобус?

— Мне к родителям надо. Потом, может, на базу загляну, там поучу уроки. Чего туда-сюда гонять, время тратить?

— Увидимся! — пожал мне руку Минаев, и мы разошлись.

Илья ушел чуть раньше, и домой я шагал, как… Как домой. Привык к этому месту. К виду из окна, к телику на тумбе и холодильнику, к балкону, где я хранил Карпа. К маминой возне на кухне и кружащему голову запаху оладий. К горе этой. К ДОТу, с которым связано много воспоминаний. А теперь как-то неуютно идти домой, как в гости. Впрочем, меня никто не выгонял, ключи у меня есть, и сдавать маме я их не собираюсь. Дом есть дом.

Все было так же, и «Волга» отчима уже прижилась там, где раньше стояла машина дедушки Стрельцова, умершего во время урагана. Машина на месте. Значит, Василий дома. Негодует, вынашивает планы возмездия. Только бы глупостей не наделал. А то такие люди, как Пацюк, становятся героями криминальных заголовков: «В поселке Николаевка преступник выследил капитана милиции Пацюка Алексея и задушил его веревкой. Обстоятельства выясняются».

Я, конечно, убийства не оправдываю, но ведь не просто так кто-то кого-то подкараулил и убил. Есть, конечно, всякие психи, но их процент не так уж велик, чаще всего пострадавшие играли с огнем. Тот, кто привык отрывать крылышки мухам, рискует рано или поздно накрыть ладонью осу.

В подъезде я заглянул в почтовый ящик, выудил оттуда бесплатную газету с объявлениями — первую в городе! Первый выпуск, знаменующий новую эпоху. Кто-то обнаружил нишу и скоро озолотится… Не кто-то, это приложение к нашему городскому «Вестнику». Распространяется бесплатно, за рекламу платит тот, кто размещает объявление. Надо оно нам? Возьму. Просмотрю объявления об аренде квартир.

Руки сами открыли газету там, где продают машины, и я обнаружил… «КАМАЗ» отчима, скрипнул зубами. Вот же крыса Пацюк, дождался ремонта и отжал машину! И меня почти на сотку развел. Захотелось пойти к нему и попытаться внушить, что, если не вернет автомобиль, сдохнет, но я понимал, что вероятность срабатывания внушения стремится к нулю, гнилушка должен быть… Наверное, ослабленным.

Я представил, что вот так просто выношу приговор пусть и паршивому, но — человеку, у которого жена, дети, и стало не по себе. Нет, не буду. Хотя психанул, педофилу внушил нечто подобное…

Два лестничных пролета — и наша дверь. Дом, который больше не мой дом. Грустно. Я открыл дверь и вошел, вдохнул аромат выпечки. Навстречу выбежала мама, искренне обрадовалась, обняла.

— Павлик! Проходи. Будешь блины? С абрикосовым вареньем!

— Спасибо, ма, с удовольствием.

Скинув верхнюю одежду, я прошел в кухню и закрыл за собой дверь.

— Как Василий?

— Плохо, — вздохнула она. — Не ест, с кровати встает только в туалет. Ему очень плохо.

— Мне очень жаль. Но это было ожидаемо. Ничего, легковушка есть, сноровка тоже. Он за пару месяцев может заработать на грузовичок. Обидно, конечно, но не смертельно.

— Так-то оно так… но больно на него смотреть. Кстати!

Мама метнулась к холодильнику и вытащила огромный кусок мяса — явно больше того, что оставалось от моего.

— Вы ж еды с собой не взяли! Я тебе пакет собрала, смотри. — Она поставила на стол потертый пакет и принялась перечислять: — Масло подсолнечное, гречка, рис, мука. Две банки варенья, соленые огурчики, хлебушек, вот сыра кусок. Картошечка, морковка, лук. И еще вот, зеленый горошек! Вася привез.

— Ой, спасибо, это настоящее богатство! — оценил ее заботу я.

— Дотащишь? Как вы на мопеде-то…

— Мопед в ремонте, на автобусе нормально дотащу. Или давай здесь все пока оставлю, заберу после тренировки.

— Давай. Слушай, у меня к тебе просьба… Ну, насчет Наташки…

— Она не беременная, — соврал я. — Все у нее нормально.

— Откуда ты знаешь?

— По некоторым… э-э-э… признакам. Кровь на полу видел.

Мама закатила глаза и шумно выдохнула.

— Ну слава богу, а то я нервничаю. Не сплю. Что ж делать-то, думаю.

— Ну вот теперь не надо думать. Натка психанула, что ты за ней следишь и вещи перерываешь. Не вздумай так с отчимом делать.

Она кивнула, сказала, что звонил дед, просил выслать вино. Я показал газету с объявлениями, сказал, что Лёха давно хотел отжать грузовик, отсчитал ей тридцать пять тысяч на закупку вина, которые вернули одноклассники за товар. Потом набрал деда, который внезапно оказался дома — на рынке были разборки, и всех разогнали — заказал мелочевки в счет моей прибыли в бизнесе, не забыв и про Лику.

Мы с мамой пообедали, поговорили, и я отправился на тренировку. На базу не успел — заговорился. И сам удивился тому, какой мама может быть понимающей и адекватной. И она нас правда любит и скучает по нам, но многого не понимает.

Глава 20

Милиция, откройте!

После тренировки, ощущая приятную легкость в мышцах, я отправился в нашуквартиру, чтобы забрать продукты, а заодно позвонить Каналье, спросить, как там мой мопед. Утратив мобильность, я ощущал себя беспомощным. Одно хорошо: теперь Карпа можно хранить во дворе, а не таскать по ступенькам, мыть и ставить на балкон.

В подъезде я с тоской посмотрел на ласточкино гнездо. Завтра начинается февраль, самый короткий и самый противный месяц, слякотный и серый. И даже факт, что двадцать второго мне исполняется пятнадцать, не греет душу. Еще три года до совершеннолетия. Повзрослею — окно возможностей закроется, и в игру начнут вступать корпорации, выдавливать всякую мелочь. Уже после 2005 года стартовать с нуля стало чертовски трудно. В девяностые можно и за полгода раскрутиться, в начале нулевых приходилось рвать жилы годами, и результаты получались куда более скромными, а в 2015 и позднее скорее обанкротишься, чем раскрутишься.

А вот автосервис вечен. Всегда и во все времена хорошие авторемонтники на вес золота. Раскручивая мастерские, буду делать упор на одаренность и ответственность персонала. Соответственно, не стану экономить на зарплате сотрудников. Это не убережет от ленивых и жадных, но, когда кто появился нормальный, будет держаться за место.

В квартире пахло выпечкой. Мама меня прям ждала. Накрыла на стол, обняла, поцеловала и грустно сказала:

— Плохо без вас. Пусто. Такая тоска! Ты скажи Боре и Наташе, чтобы заходили, а то я тут по стенам бегать начну.

— Ма, ты ж понимаешь, что нам сложно тут жить, все поперессорятся. А если в гости приходить… видишь, какие все хорошие сразу. И даже радостно, что кто-то путается под ногами, так ведь?

— Что ты такое говоришь! — Она выставила на стол огромную миску пирожков. — Круглые с повидлом, длиненькие с мясом. Половина ваша. Завтра приходите после школы, Вася торговать поедет, никого дома не будет, только я.

— Получше ему?

— Спит. Всю ночь в туалет пробегал, теперь вроде успокоился. Но это для него огромный удар, он так любил этого Лёху, столько про него рассказывал!

Столько сочувствия и горечи было в ее голосе, что на мгновение проснулась ревность, потому что я не помню, чтобы хоть раз она так переживала из-за нас, но я быстро ее подавил и сказал:

— Вы, конечно, меня не послушаете… Но, чтобы не потерять деньги и что-то накопить, покупайте доллары. И акции «МММ» продавайте пока не поздно.

— Вася против.

Мама не меняется, как только появляется возможность переложить ответственность, она с радостью ее использует.

— Ну хоть свои продай, купи доллары и спрячь, — сказал я, сделав упор на внушение. — Потом спасибо скажешь. Он-то тебя не проверяет?

— Нет. Но нечестно как-то…

— Твои акции, твои деньги, ты в праве ими распоряжаться, как считаешь нужным. Что нечестного?

Мама тяжело вздохнула.

— Попробую.

— И доллары сразу купи. Видишь, как все дорожает. Когда распишетесь, добавишь ему на машину. Если захочешь, конечно. Или купишь себе вещей. Или домик на даче поставишь. Я бы на твоем месте свое дело открыл. Например, частную клинику с Гайде. Я с ней разговаривал об этом, но она не прониклась, вдруг тебя послушает?

— Кто ж платить за медицину будет? — не поверила в мою идею мама. — Люди все бедные. Вот сериалы эти мексиканские… там нищие живут лучше, чем мы! У них у всех свое жилье, телевизоры со стиральными машинками, все есть. А у нас, не дай бог что сломается, новое купить мы не сможем.

— В том-то и дело, что на здоровье не экономят. Лялина, вон, все деньги спустила на врачей. А если честно платить сразу, то и отношение другое к больным, и в финале дешевле выйдет. Я помогу, если что. Рекламу дам. — Я постучал по газете с объявлениями. Тебе же нравится медицина?

— Ну-у… да.

— Вот и поговори с ней, подтолкни к правильному решению.

— Попробую… но страшно.

— Говорю же — помогу. Ты же видишь, что я смыслю в таких делах. Василию, вон, занятие придумал. Сам зарабатываю. Не хочешь медицину — кондитерку открой, тоже золотое дно. Пирожные всякие, торты. Курсы только пройди. Оборудование куплю, будешь по магазинам продукцию развозить, там сейчас шаром покати. Торты на заказ печь. Потом ларьки откроешь в городе или, еще лучше — маленькие такие кафе. Миллионером станешь, машину купишь.

— Я?

— Ну а чем ты хуже других? Помощь и защита есть — Василий, он парень надежный. Торговля с машины — это временно. Полгода, ну, год, потом другие прознают, что так можно, и поедут машины одна ха другой. А так будет у вас с Наташкой на двоих кондитерка. Или можно стать дистрибьютором какого-нибудь «Орифлейма».

— А что это?

— Косметика такая. Там вообще вкладывать ничего не надо. Ходишь с каталогами по знакомым, они заказывают, ты им разносишь всякие помады, тени, пудры. Подписываешь других, чтобы они тоже продавали и разносили, и всем им с тебя денежка капает. Станешь генеральным директором, все под тобой будут. Потом можно вообще ничего не делать. Тут важно первым быть, кто потом придет, тому сложнее.

— Вообще непонятно, — мотнула головой она. — Но я подумаю над частной клиникой.

— Вот и хорошо.

Общаясь с ней, я сделал упор внушения на то, что ей нужно развиваться, и оставил простор для маневра — пусть выберет занятие себе по душе.

Потом набрал бабушку и сказал, чтобы Каналья перезвонил после девяти, когда я попаду домой. О том, что мы сменили место жительства, я пока не говорил, она маму тогда сожрет, а Василия распнет на воротах гаража и будет в него метать топор.

Уже когда стоял возле двери навьюченный, как ишак, мама сказала:

— Наверное, ты прав. В следующий понедельник, когда акции чуть подорожают, продам свои.

— Сколько их у тебя? — спросил я. — Только честно.

Она потупилась, подумала немного и открыла карты:

— Пять. Две в самом начале купила, когда они по две пятьсот были, две чуть позже и еще на одну долго копила.

— Ай, молодец! — похвалил ее я. — Вполне хватит для старта, а если вдруг нет, я подкину. Подумай. Но дальше сама, я участвовать не буду, разве что советом — времени нет.

— Хорошо, — кивнула она и прошептала: — Страшно!

— Ты молодец. Главное начать, а дальше нестрашно. Главное следи, чтобы Василий глупостей не наделал.

— Стараюсь. Он очень зол и расстроен, у него даже температура поднялась из-за этой сволочи. И ведь предупреждала Даромира! И ты предупреждал. Эх…

— Если так разобраться, грузовик уже давно потерян, — сказал я. — Так что придется смириться, ведь мента этого никак не наказать.

Наконец мы распрощались, и я поехал в свой новый дом, где меня ждали голодные Натка и Боря, которые пообедали только кефиром и с жадностью накинулись на мамины пирожки. Перекусив, Наташка стала перебирать принесенные продукты.

— Ого, этого на неделю хватит!

— Потом докуплю, чего не хватает. От мяса отрежь кусок, надо Лялиным отнести.

Наташка округлила глаза:

— А харя не треснет? С чего бы мы наше мясо…

— Они голодают. Помнишь, как папаша все из нашей квартиры вынес, когда съехал? Вот и у них так же. Деньги ушли на больницу, жрать нечего. Подкормить надо, а то у Анны молоко закончится, и малой придется туго.

Наташка посопела и согласилась. И пирожков отдала шесть штук, по три с повидлом и с мясом. Отсыпала сахара, муки, риса и гречки.

— Жалко их, — сказал Боря, — мы это раньше проходили. Кстати, как там Квазипуп? Не выдергал ноги тому менту?

— Попытался, получил по морде. Думаю, больше не будет. Лежит страдает, весь избитый.

Боря сморщил нос, почесал его.

— И Квазипупа жалко, прикинь? А не должно. Во я лох.

— Если бы ты видел, как он рыдал, еще жальче стало бы.

— А он умеет плакать? — удивилась Наташка. — С виду сухарь сухарем.

— Сухарь, ага, — не согласился Боря, — псих ненормальный, вот он кто.

— Давайте я плов сделаю! — предложила Натка. — Чтобы дня на два хватило, вон казан есть. Вы как?

— Мы всегда за! — откликнулся я и отправился относить еду Лялиным. Идти к их общаге было две минуты. Естественно, я постучал в комнату Лики, а не Анны, ей точно не до меня. К тому же малышка еще слабенькая, а я — разносчик инфекции, как и каждый гость, пришедший с улицы. Вообще ей бы месяцок безвылазно дома посидеть.

Лика встретила меня как родного. Обняла, чуть ли не расцеловала — это она еще не знает, что я спас их семью от голода.

— Я ненадолго, — сказал я, не переступая порог, протянул ей пакет. — Возьми, поделите. Это вам.

Не закрывая дверь, она заглянула в пакет и воскликнула:

— Господи, сколько всего! — и снова повисла на мне, всхлипнув. — Как будто это ты отец Дианы, а не… дракон.

— Это нормально. Самцы драконов не заботятся о своем потомстве, — отшутился я и сделал шаг назад.

— Ну уж нет! Теперь напоить тебя чаем — дело чести! И маме я скажу, что ты пришел.

— Мне еще уроки делать, — попытался ретироваться я, понимая, что напрасно, меня подвергнут гостеприимству в любом случае.

— Заходи!

Пока я раздевался, Лика сгоняла к матери, но Анна не вышла, вместо нее меня почтила присутствием ее более взрослая копия Вероника Игоревна.

— У меня слов нет, — сказала она. — Аня ж у вас отца увела из семьи, а ты помогаешь больше, чем он. В голове не укладывается.

— Ничего удивительного, — сказал я. — Может, меня мучает чувство вины, что такой человек, который мне типа близкий, терроризирует ни в чем не повинных людей. Мы, можно сказать, родственники по несчастью.

— Даже если так, все равно спасибо.

— Да и Диана — моя сестра. Кстати, дедушка, отец отца, очень ей обрадовался и пообещал передать из Москвы всякое для ребенка, в том числе коляску. Дед и Анна знакомы, хотя отец его ненавидит. Вот бы и вас познакомить, родственники должны общаться.

Я написал дедов номер на листке и отдал Веронике Игоревне.

— Позвоните ему, он будет рад.

Бабушка Дианы задумалась, вертя листок, и проговорила:

— Я всегда была против Аниного союза с этим человеком, считала, что он моей девочке голову морочит. Один морочил, наморочил Анжелику, второй… А ведь я обрадовалась, когда узнала о свадьбе! Думала, побудет Аня счастливой, но недолго длилась радость. Теперь одна, с двумя детьми, в такое время!

— Время сложное, — согласился я. — Ничего, прорвемся. Только пусть Дианочка чуть подрастет.

— Не будешь же ты нас все время кормить, — сказала Вероника. — А я… мне на заводе второй месяц зарплату задерживают. Из дома, наверное, принес…

— Он зарабатывает сам, — вступилась за меня Лика. — Торгует. И я буду торговать — хоть какой-то доход.

— Вы лучше оставайтесь, — предложил я, — не уезжайте в свой Омск, дело для вас найдем.

— Месяца два точно не уеду — как она одна? А потом посмотрим. Спасибо, Павел! Теперь я вижу, что все не так плохо, у нас появились отличные родственники. Надо же, у такого… — она пожевала губами, но приличного слова не нашла и пропустила эпитет. — Такой великолепный сын. И вообще дети отличные!

Видела бы она, какими перекошенными мы были в прошлой жизни!

Распрощавшись с Лялиными, я поспешил домой. Еще надо ждать звонка Канальи, без мопеда жизнь не жизнь. И он должен отчитаться по сделке. Как февральская непогода закончится, можно начинать строить ангары. А перед тем ему надо все утрясти с документами. Но уверен, Каналья пробьется, и моего вмешательства не потребуется. Хоть в этом деле можно отпустить вожжи!

* * *

Началась долгожданная школьная неделя, когда я позволил себе быть обычным подростком: учил уроки, проводил время с друзьями, ходил на тренировки.

Карпа починили. Каналья купил участок, и они с бабушкой начали оформлять АОЗТ, я этого вообще не касался. Дед получил вино, чурчхелу, консервированные персики и армянские сладости, которые отчим привез от знакомых армян с Воронова Гая.

Лидия забрала детей и уехала за их документами в детдома, чтобы поднять заявление на усыновление. Лаки пока с разрешения хозяйки жил с нами, и мы с Борей занимались дрессировкой этого жеребчика — он уже был размером с сеттера, а значит, вымахает точно больше немецкой овчарки. Отчим отошел от стресса и ездил торговать на своей «Волге». Мы с Борей и Наташкой ходили к маме в гости, и это была просто семейная идиллия! Я и представить не мог, сколько в нашей маме любви, которую она почему-то не могла проявлять, когда мы были рядом. Иногда она заходила к нам, выслушивала от Зинаиды Павловны, какие у нее хорошие детки, и что ж им дома-то не живется!

Вера с Кариночкой выполнили обещание, рассказали директору о педофиле и отдали телефонный номер. Как потом говорила Вера, Геннадий Константинович обратился к участковому, и тот обещал припугнуть похотливого деда. Я же попросил Карину узнать имя героя-любовника, дабы действовать самостоятельно, если вдруг старый хрыч не прислушается к предупреждениям.

Отец так и не заявил права на нашу квартиру, к Лялиной тоже дорогу забыл. Видимо, упал на шею своей юной пассии, мама которой, наверное, его ровесница.

Что касается убитой горем тети Иры, бабушка этой темы избегала, лишь грустнела и качала головой, потому я не настаивал.

Рабочих дней у нас с Канальей осталось два — суббота и воскресенье. Ну как отказаться от заработка, приближающегося к тысяче баксов в день?

Давно я не чувствовал себя таким счастливым, как в эту пасмурную неделю. Колесо крутилось, работа работалась, нужно было лишь иногда чуть корректировать взаимодействие разных участников процесса.

Боря скучал по маме, мама скучала по всем нам и каждый день ждала нас на обед после школы.

Педофил больше не мозолил нам глаза, правда, Анечка Ниженко не приходила в школу — видимо, стеснялась попадаться нам на глаза после того, как так сильно опозорилась

А еще в школе начался ремонт: директор разделил на две части большую подсобку возле спортзала и начал монтировать там душевые — для парней и девушек. Похоже, решил серьезно подготовиться к летнему лагерю, хотя можно было бы ограничиться и летним душем. И ведь больше нигде душевые не приткнешь, а значит, больше сорока шестидесяти человек за смену не принять. Надо ему все-таки посоветовать летний душ, где вода в баке нагревалась бы от солнца — и школе заработок, и гостям экзотика.

Сегодня, в пятницу, отчим был дома, у него сломалась машина. Потому Наташка и Боря отправились домой, а я — к маме. Меня ждал противень творожной запеканки, приготовленный с расчетом, что я заберу ее домой, суп харчо и голубцы.

Увидев меня, отчим поднялся в квартиру и изъявил желание присоединиться к трапезе и поболтать, потому что я относился к нему лояльно. Когда мы уселись и мама поставила перед каждым тарелку с супом, отчим завел любимую пластинку о Лёхе-предателе и способах возмездия. Шумно хлебнув суп, он пожаловался:

— Даромира отказалась порчу на него наводить. Говорит, шо это только черные маги делают, а она может только блок на удачу поставить.

— Это разве не черная магия? — удивилась мама.

— Видимо, нет. Даромира-то светлая.

«Да уж», — подумал я. Раньше я-взрослый считал всевозможных магов, шаманов и целителей шарлатанами. После того, как видел свою смерть и возродился заново, я стал иначе относиться к сверхъестественному.

— И что. Поставила этот блок?

— Еще в среду, — ехидно улыбнулся Василий. — Ждем, када разобьется сам или угробит машину. Хотя грузовик жалко, привык я к нему. Эх, надо было раньше объявления посмотреть. Он и в другой газете его продавал, представляешь?

— Или его на бабки кинут, — сказал я. — Как он — вас.

Василий Алексеевич раздул ноздри от злости, глаза его налились свинцом, и в этот момент в дверь постучали. Мы синхронно повернули головы на звук.

— Ты кого-то ждешь? — спросил отчим у мамы, она помотала головой.

Во второй раз постучали уже громче.

— Оперуполномоченный Кузьменко. Василий Мищенко, откройте, милиция!

Глаза отчима округлились, он закашлялся. Мама вскочила, села, схватилась за голову.

— Милиция? Может, они ошиблись?

Отчим инстинктивно вытер руки о свитер и помотал головой, прожевал и сказал:

— Нет, не ошиблись. Они назвали мое имя.

— Господи, Вася! — воскликнула мама. — Почему? За что⁈

— Сейчас узнаем, — ответил Василий и направился к двери.

Глава 21

Надежды нет

Мама вскочила, побледнев. Шагнула вслед за Василием, но он вскинул руку, останавливая ее. Повернулся в профиль и сказал:

— Оля, все нормально.

— Вася! Что происходит? Что ты натворил? — испуганно проговорила она.

— Спокойно! Ничего я не творил, понятия не имею, чего он пришел.

В моей голове мысли пронеслись вихрем. Что это может быть? Первая мысль — Пацюк написал заявление в милицию, что его избили. Но не слишком ли много времени прошло с момента драки? Почему он засуетился только сейчас? Или отчим что-то учудил и молчит? Например, сжег ему дом, машину или гараж.

Похоже на то. Вот же дурак упертый! Были бы мозги, выждал бы время и мстил хотя бы через полгода, раз уж так хочется.

Или, что еще хуже, кто-то другой свел счеты с подлым ментом, замел следы, и вышло, что все указывает на отчима. Если так, остается только молиться, чтобы у него было алиби.

Минута — и все будет ясно. Мы с мамой рванули в прихожую и замерли.Припасть ухом к двери постеснялись, осталось догадываться, что происходит на лестничной клетке. Мама приложила палец к губам и замерла. Донеслось бормотание — говорил в основном мент, причем тон у него был извиняющийся. Василий только буркнул единожды. Судя по голосам, кроме них двоих, больше никого не было.

Прошла минута, и стало ясно, что никто никого ломать и запихивать в ментовский бобик не собирается. От сердца отлегло, а вот у мамы ни разу не отлегло, она так и стояла, боясь дышать. Снова забормотал отчим, извиняющимся тоном ответил опер, и опять тишина.

Наконец дверь распахнулась и вошел бледный и озадаченный Василий Алексеевич с листком бумаги в руке, помахал им и отчитался.

— Вручили повестку. Сказали, что я прохожу как свидетель по уголовному делу.

— Какому? — все так же взволнованно спросила мама.

— Говорит, делов на пятнадцать минут, но явка обязательна. Ничего конкретного.

Отчим выглядел растерянным и напуганным, его рука подрагивала, и листок трепетал. Он старался выглядеть уверенным, чтобы не пугать маму, но получалось не очень.

— Как это — не сказали? — воскликнула мама. — То есть ты вообще не знаешь, что и чего, и зачем? Почему?

У меня-взрослого не было дел с правоохранительными органами, и я не знал, что там у них и как работает, потому просто предположил:

— Если ничего не предъявили и никуда не потащили, значит, угрозы нет.

— Они всегда не говорят, что за дело? — спросила мама с возмущением. — То есть ты поедешь туда не зная куда?

Василий пожал плечами.

— В понедельник в четыре вечера. Ментовка в центре. Следователь Капустин. — Он положил на стол повестку и повторил: — Явка обязательна. Черт, день пропал.

Я подумал, что завтра мы с Канальей поедем на промысел, и придется мучиться неведением два дня.

Мама вставила свои пять копеек:

— Хоть к Даромире езжай узнавать.

— Я лучше потерплю. Не понимаю, почему бы не сказать сразу, зачем меня вызывают? Мне же ничего не грозит.

— Чтобы вы не подготовились, не сговорились с подозреваемым или заинтересованными лицами. — предположил я. — Или не сочли, что это неважно и незначимо для вас.

— Что это вообще может быть? — задумался отчим, потер переносицу. — Ума ни приложу. Я — и чего-то свидетель? Ну бред. — Он перешел на шепот: — Вот за яйца меня взять есть за что. Может вот это вот — вызов на допрос? Лёха, черт поганый, написал на меня заяву — и здравствуйте.

— Тогда, наверное, предъявили бы обвинение, — предположил я. — Что гадать? Съездите туда и узнаете.

Отчим уселся, подпер голову.

— Обидно будет, если это Лёха. Ну не гнида-человек? Машину отжал, теперь посадить меня хочет.

— Не факт, — покачал головой я.

— Ну а что это тогда⁈ — Он хлопнул по столу и надулся.

Мама обняла его, поцеловала в макушку, как маленького.

— Все будет хорошо, Васенька!

— Мне пора, — проговорил я. — Рад был повидаться.

За собственными проблемами отчим, похоже, и не заметил, что испарился раздражитель в виде Бори. А если и заметил, его совершенно не тронуло, что мальчишка ушел из дома и непонятно как живет. Но, может, и к лучшему, что он не сует свой нос в наши дела.

Ну а мне прибавилось размышлений. Все еще непонятно, что с Наташкой, теперь и отчим застыл в неизвестности, и за него было тревожно. Похоже, он и правда не понимал, во что влип. Я мысленно перебирал варианты и ни одном не мог остановиться.

— Что думаете с торговлей? — спросил я, просто чтобы отвлечь его от панических мыслей.

Василий перевел на меня абсолютно пустой взгляд, дернул плечами.

— Буду на «Волге» ездить без прицепа, — ответил он. — С прицепом гаишники задалбуют. Но ниче, по двести тысяч чистыми получается. Это на грузовик собирать чуть больше месяца, еще же жить на шо-то надо.

— А магазин не хотите открыть? — подбросил ему идею я. — Грузовик, конечно, дело хорошее, но такая торговля будет актуальна еще год в лучшем случае. Все как поедут с таким же товаром, и что? К тому же грузовик гайцы останавливают. А если не магазин открывать, то несколько точек с вещами.

Отчим почесал в затылке и выдал:

— Не! Я бы — лучше продуктовый на рынке. Люли едят всегда, и мы будем всегда с деньгами. Или еще лучше — взять большой участок у сели, растить свиней и курей. И на рынке продавать потом.

Я мотнул головой.

— Перекупом быть выгоднее. И труд не такой адский.

Не хватало, чтобы он маму в деревню перевез и поставил на лопату, вон как у него глазки загорелись при мысли о своем хозяйстве. Мама, хоть выросла и в селе, но всю жизнь провела в квартире, а дача — так, для души. Там огород копал отец, а уже лет с двенадцати — я.

— К тому же вы — человек предприимчивый и хваткий, у вас должно хорошо получиться. Только возле центрального рынка не надо ничего открывать, там большая конкуренция, а вот у нас в поселке — к лету вполне можно. Отдыхающие понаедут, будешь им фрукты продавать.

— Да сколько там тех отдыхающих, — проворчал он.

— Будут, — улыбнулся я.

А ведь и правда, почему бы не попробовать организовать трафик людей? Пляж у нас не то чтобы супер, но нормальный. Горы, парк, винзавод — красота! Достаточно с одноклассниками поговорить, узнать, кто готов сдавать за деньги — и вперед. Осталось придумать, кто будет этим заниматься в Москве. Сейчас-то ни нормальных отелей нет, ни даже флигелей, а тут место пока непопулярное, и куча площадей простаивает. Можно сделать туристическую мекку.

Люди после Союза пока не избалованы отелями, где олл инклюзив, и, если предложить им что-то подобное за вменяемые деньги, люди поедут. Не просто поедут — косяком попрут.

Пока еще реально за три копейки купить песок и засыпать нашу лагуну, как сделали в Турции на многих пляжах. Ну и договориться с администрацией поселка об аренде пляжа. Когда раскрутится, его у нас, конечно, отожмут, зато красота будет. Да, и еще можно земли накупить прямо на пустыре, гостиниц понастроить. И, помимо платных, сделать льготную для малообеспеченных. Лучше даже детский лагерь сделать. Или приют для детей, вон, сколько бездомных подвержены внушению и хотят меняться к лучшему. Вопрос, где взять персонал и столько денег.

Нужно узнать, есть ли какие-то государственные программы поддержки благотворительности. Насколько знаю, в нашей стране в девяностые заинтересованы только в том, чтобы ободрать заинтересованное лицо. Желательно — и кожу ободрать, на сумочки сгодится.

Ну и главный вопрос, кто будет управляющим, на кого оформлять все это богатство. Первой на ум пришла Анна Лялина, у нее все по полочкам, порядок в душе и мыслях. А оформить можно и на меня, а мама выступит как мой представитель. Ну, или на Наташку. Как раз, когда все будет готово, она достигнет совершеннолетия.

Это года на три работы. Но пока можно приманить людей в частный сектор. Отключением воды их не напугать, туалетом на улице — тоже. Граждане Союза не были избалованы пляжным отдыхом. Море есть, и это главное. Осталось придумать, кто этим будет заниматься в Москве, собирать народ. На ум приходил только отец Лекса-крепыша. Пока дети в летнем лагере, родители могут отдыхать рядом. Надо будет с ним поговорить.

— Ты чего затих? — спросил отчим.

— Да увидел перспективу твоего магазина, и самому захотелось такой иметь, — почти не соврал я.

Отчим серьезно призадумался. Вряд ли он прислушается к моему совету. Пока выручка не начнет падать, он будет колесить по деревням с товаром. Ну, пусть тренируется.

— Идея хорошая, но забот много, — отмахнулся он.

Меня же захватила мечта моей бывшей жены: открыть гостевой дом возле моря и с этого жить. Я отлично понимал, что в мечтах все прекрасно: ты делаешь красивое, приезжают благодарные клиенты и наслаждаются отдыхом. На деле же так: ты создаешь красоту и уют, приезжают быки со своими телками, разносят номера под блатняк, не дают спать нормальным людям и блюют в бассейн. Увы, пока наш народ не приучен культурно отдыхать. Придется нанимать охрану, заставлять каждого гостя читать правила пребывания на территории и подписывать их, а если это не поможет, и отдыхающие все равно начинут быдлячить, выкидывать их с помощью охраны.

Осталось узнать, не распилили ли еще землю на пустыре, где самое сладкое место для постройки гостиниц.

— Василий Алексеевич, — закинул удочку я, — вы не знаете, земля на пустыре напротив платана — чья?

— Государственная, — буркнул он, погруженный в свои мысли. — Не думаю, что кто-то будет строить дома на болотах, там же речка разливается. На моей памяти это случалось раза два. Снесет же все.

Я и сам читал в новостях, что в 2021 году на черноморское побережье Кавказа обрушился настоящий тропический тайфун, смыл несколько домов, разбросал по окрестностям дохлых кур. Но, насколько помню, особняки, которые построили на месте пустыря, только чуть подтопило, серьезные разрушения были выше по течению. Придется ставить высокий фундамент и каменный забор. Забор — это обязательно, чтобы защищал территорию от зимних ветров, и растения не погибали.

Зато на этих участках есть близко грунтовые воды, можно пробурить скважину и решить проблему с отключением воды. Установить на крыше баки, чтобы, как в Турции, нагревались от солнца, и была горячая вода. Единственная проблема — канализация, ведь центральной у нас в поселке вообще нет. Построить несколько отдельно стоящих корпусов, бездетные пары и семьи селить отдельно, чтобы одни не мешали другим. Сделать шведский стол…

Нет, на фиг. Голодный народ будет выносить все вместе со столами. Поначалу придется по-жлобски выдавать порции в руки.

— Два дня мучиться, до понедельника, — пожаловался отчим. — Что мне в милиции скажут? Вот как узнать?

— Какой следователь ведет дело? Капустин? — уточнил я.

Отчим кивнул, скривившись, уточнил:

— У отца спросишь? Ты с ним общаешься?

— Не у него.

Отчим выдал неожиданную мудрость:

— Зря не общаешься. Родителей у тебя только двое: отец и мать, и других не будет. Я не смогу заменить отца, даже если сильно захочу.

«Да и поздно уже», — подумал я, а сказал другое:

— Спасибо за совет. Я бы общался, да он считает нас предателями и игнорирует. Он упрямый, деда во враги записал, теперь — нас. Наверное, уже и вторую жену. Он сложный человек. Спасибо, что вам с мамой не мстит, когда мог бы.

— Да я ему ноги повыдергаю! — набычился отчим.

«Одному менту выдернул уже, ага», — подумал я и снова промолчал. У кого бы узнать, как перекупить землю возле моря?

— Не советовал бы никому выдергивать ноги, особенно — ментам. Все, теперь — точно уехал! — я пожал протянутую руку и отправился на тренировку в школу.

Крепатура только прошла. Нельзя так надолго бросать занятия!

Мне предстояло два сложных дня торговли, а пока надо было ехать в мой новый дом, к которому я начал привыкать. Мышь мы поймали в ловушку из трехлитровой банки, и она уже не скреблась противно. Зинаида Павловна была приветливой и улыбчивой, место — удобным.

Выйдя на остановке, я увидел пожилую до боли знакомую женщину с изможденным лицом, которая подкармливала котов, которых пришло пять штук: три взрослых и два котенка-подростка. В автобус она не села, повернула голову и проговорила:

— Здравствуй, Павлик.

Я сперва поздоровался с ней и только потом узнал. Это была Людмила, пожилая мать Барика. Потеряв единственного сына, она здорово сдала, осунулась и почернела. Но глаза у нее больше не были мертвыми. Видимо, поддавшись моему внушению, она нашла смысл жизни в служении… бездомным животным.

— Котика тебе в дом не нужно? — спросила она. — Смотри, какие красавцы, особенно этот.

Она подтянула к себе рыжего котенка-подростка и взяла на руки.

— И ласковый такой! Ручной. Жалко.

— Мама категорически против животных в доме, — сказал я, думая о том, что и Зинаида Павловна вряд ли обрадуется живности, у нее уже есть огромный черный кот. Да и у нас сейчас живет Лаки. Ну а вдруг нам переселяться надо будет? С животными сдают жилье неохотно. Вот будет свой дом, тогда можно подумать и о котах с собаками.

— Детки вы мои, — проговорила она, баюкая котенка.

Если тетя Ира, потеряв Андрея, еще может родить второго ребенка, то эта женщина — уже нет. Но, если в ее душе осталось много нерастраченной любви, она могла бы пригреть сирот, как это сделала тетя Лида. Вот только люди почему-то предпочитают посвятить себя служению животным, но не хотят делиться своим теплом с детьми, которые в этом так нуждаются.

— Сколько их у вас? — решил поддержать разговор я — вдруг получится сблизиться?

Познакомлю ее с сиротками, расскажу историю Лидии, может, и ей захочется взять детей. Причем не просто детей — помощников, которые сами себя обеспечивают.

Женщина оживилась, глаза ее заблестели.

— На этой остановке десять. На Ленина пять постоянно приходят, но там в основном домашние, и я там их не кормлю. А здесь — бездомные. В городе много бездомных, но у меня не на что их кормить. Так-то я кашу на костях варю, и вон, кто голодный, тот ест.

— И детей, — закинул удочку я. — В городе много бездомных детей. И котов. Я, помню, детей кормил бездомных, потом их женщина забрала, сейчас усыновляет. Троих, представляете?

— Тяжело это, — вздохнула она. — Непонятно, чьи это дети. Вдруг, как и родители, алкоголиками вырастут, а ты только сил вложил.

На языке вертелось, что коты вообще людьми не вырастут, а сил на них потрачено море, но я промолчал, потому что знал логику таких людей: люди приручили животных и не чувствуют за них ответственности, выбрасывают, обрекают на голодную смерть. А что обычный домашний кот — вполне себе боевая единица, способная выжить в дикой природе, они в расчет не берут. Голодный кот вполне способен задрать голубя, коих тут изобилие, и обеспечить себе полноценное питание. Не только голубя кот может побороть, знавал я и таких, что загрызали фазанов.

Детям обеспечить себя пропитанием гораздо сложнее. Им еще и одеться нужно, и согреться. Кот защищен лучше, у него хотя бы шуба есть.

Я сказал женщине, что она молодец, и зашагал домой.

Сегодня дежурным был Боря, потому рассчитывать на вкусную еду не приходилось. Он сварил суп с макаронами и бабушкиной курицей, причем макароны превратились в кисель, только мясо и спасало ситуацию.

— Где Натка? — спросил я у брата, что-то рисующего за столом.

— У себя, — ответил он, обернулся и прошептал: — Грустная чего-то. Наверное, по дядьке своему скучает. А что там мама?

— При мне Квазипупу вручили повестку. Вызывают на допрос. К кому и зачем — непонятно. Вроде нигде он не накосячил, единственный его проступок — избил мента-напарника, который грузовик отжал. В общем, ничего не понятно. Как появится ясность, я скажу.

— Офигеть! — воскликнул Боря. — Это потому, что он мента побил?

— Тоже так подумал, но не факт. Ничего не понятно. Как появится ясность, он скажет.

Я подошел к выкрашенной в белый двери, постучал к Наташке.

— Да, — проговорила она. — Павел? Входи.

Я посмотрел на Борю. Который вернулся к рисунку, и вошел к Наташке. Она лежала на кровати со страдальческим видом. Сжала пальцами горло и проговорила:

— Тошнит, блин! Хреново, сил нет. Так что тест можешь не покупать, и так все ясно. Все надежды напрасны.

Глава 22

Планов громадье

— Да погоди ты, — проговорил я Наташке, присаживаясь на край ее кровати.

— Да что тут… погодить… погождать? — она положила руки на живот. — Дальше только больше. Мне страшно. Дико страшно! Что будет, когда мать узнает? Она-то ладно, а одноклассники? — Сестра развернулась и прошептала, уткнувшись лбом в подушку: — Позор! И можно только… ничего не делать. Ждать.

Ненадолго повисло молчание. Отчаянье передалось мне, и захотелось завыть вместе с Наткой. Она процедила еле слышно:

— И еще Андрей. Мне так тяжело было с ним расстаться, забыть, запретить думать о нем, и почти получилось. Это, знаешь, как когда ты голодный, а рядом — кусочек торта. Но нельзя. А теперь, выходит, мы навсегда связаны. И знаешь… это единственная радость. Теперь не надо себя убеждать, что он старый, что мне надо спасаться, у меня вся жизнь впереди, а он свою спускает в унитаз и меня за собой тянет. Не надо запрещать себе любить.

— Ты так говоришь, будто жизнь кончилась. Все только начинается.

— У меня не хватит сил и воспитывать ребенка, и учиться. Я не супермен! Про Москву придется забыть, я растолстею и потеряю вид. В театральном полная и абсолютная занятость!

Она была права, разубеждать ее в этом — обманывать и себя, и ее. Я попытался вспомнить актрис, которые поздно начали карьеру, и не смог, потому что был не силен в этом. Был вариант, чтобы она уехала в Москву с Андреем и, пока он занимается с ребенком, она училась бы, но есть одно огромное «но»: мне пришлось бы содержать взрослого мужика. К тому же семья и карьера актрисы — сложно совместимые вещи, учитывая, что успех этой самой карьеры подразумевает крайнюю степень распущенности.

Может, Наташка и не смогла бы там учиться, когда залог успеха — лечь под нужного человека. Нравится он, не нравится, надо иначе не пробьешься. А пока найдется тот нужный… да и найдется ли. Но это все «может», пока она сама не столкнется, не поверит, а если и поверит, то не примет, как и тысячи девочек, которые считают, что именно они особенные, и именно у них все получится.

Плох тот солдат, что не мечтает стать генералом. Но у генералов-то свои дети есть.

Потому я перешел к конкретике:

— Давай так. Завтра после работы я покупаю тебе тест. Ты получаешь подтверждение своего… интересного положения. Твои дальнейшие действия? Скажешь Андрею?

Она кивнула, грустно улыбнувшись, и в этой улыбке было столько нерастраченной нежности, что мне стало тепло. Все-таки она его любит. Но смогла отказаться, а теперь она наконец честна с собой и с ним.

— Скажу.

— Это правильное решение. Но ты понимаешь, что он никогда не сможет содержать семью, и это ляжет на твои плечи? Ты, по сути, будешь играть мужскую роль.

— Понимаю, — ответила она уже бодрее. — Да, он не умеет зарабатывать, зато должен быть хорошим папой. И понимаю, что с театром… с профессиональным театром — все. Надо искать другой смысл. Наверное, его можно найти в ребенке… Но это ведь неправильно. Ребенок — это другой человек, только маленький, он вырастет и создаст свою семью, а я… В общем, надо придумать себе что-то. Куда расти, куда развиваться. Наш театр я не брошу, там все без образования, и ничего.

— Как ты смотришь на то, чтобы заниматься гостиничным бизнесом? — закинул удочку я.

Наташка округлила глаза.

— Это как? В гостиницу устроиться?

Я мотнул головой.

— Возглавить свой гостиничный комплекс.

— Свой⁈ Откуда? — Ее глаза стали еще круглее, и я поделился своими мечтами, расписал, как у нас все будет красиво и здорово, как люди в очередь выстроятся в один из первых отелей, где все включено.

И я, и она воспарили на крыльях мечты, хотя понятно было, что все это очень сложно. Что ни возьми — везде сложности: и землю выбить, и все правильно построить и оформить, и избежать того, чтобы это потом не отжали и не занялись вымогательством на государственном уровне: если не заплатишь столько-то, не получишь разрешение на открытие комплекса. И постигнет мое детище участь многих отелей, пришедших в запустение. И как бороться с вымогательством на государственном уровне? Взятками?

Нет. Был единственный способ — развивать дар убеждения. А в том, что он развивается, сомнений нет: раньше я мог влиять только на совсем ослабленных, сейчас — даже некоторые гнилушки поддаются внушению, бандит раскаялся и Наташке деньги вернул. За два-три года дар окрепнет, и тогда…

И тогда из этого города можно сделать рай на земле. Мысль полетела дальше. А что, если я смогу влиять на разумы власть имущих? Если не всех, то хотя бы некоторых…

Но как прокачивать дар, когда нельзя влиять на чужую волю? Или ради благого дела можно?

Тренироваться придется на бомжах, которые нежильцы. На гнилушках, на тех, кто творит беспредел. Это, конечно, фантастика, но что, если у меня в конце концов получится поработать Чумаком, только не воду заряжать, а прогнившие мозги: не воруй, не убий, не укради…

Или в том и смысл, чтобы человек сам решал, воровать или нет, убивать или миловать?

Черт побери, это вопрос не развития сущности, души, энергополя индивида или что там у нас, а судьбы мира, который на грани гибели.

Главным для меня сейчас было не это, а то, что моя сестра наконец улыбалась. И то, что из колючего озлобленного подростка она превратилась в очаровательную девушку, умненькую, рассудительную, пусть порой и не справляющуюся с темпераментом. Но это пройдет, а человек — останется.

Сейчас Натка, забыв о проблемах, делилась своим видением развития бизнеса. Больше всего ее интересовал шведский стол, о котором я сказал. Она не верила, что такое существует в природе, что люди просто берут, сколько могут съесть, а не набивают чемоданы, не прячут еду в одежду. Призналась, что она спрятала бы, а значит, все так будут делать, и мы на питании разоримся, надо что-то такое, что сложно будет вынести: омлет, например, супы, котлеты и пюре. И вообще, крутая задумка, ни у кого такого нет.

О тонкостях закупок, алчной санэпидемстанции, пожарных и прочих контролирующих органах, которые созданы, чтобы помогать людям правильно и честно работать, а сами превратились в вымогателей, я умолчал. Это не ее забота. О ленивых и хамоватых сотрудниках я тоже умолчал, это отчасти лечится достойной зарплатой, ну, или более радикально — увольнением.

— Раньше, чем через три года, построить такой комплекс нереально, — подытожил я, — как раз ребенок подрастет, и тебе станет полегче. Ну а насчет школы… Повторюсь: директор меня любит, я подкидываю ему полезные идеи. Думаю, он пойдет навстречу, и ты сдашь экзамены в индивидуальном порядке.

Наташка задумалась и выдала:

— Как думаешь, замуж за Андрея пойти? У ребенка должны быть папа и мама, я так считаю. Никогда, ни за что не буду бить своего ребенка, как наш отец. Если нарушу обещание, убей меня!

— Уверена? — прищурился я.

— На все сто! Ни за что не хочу, чтобы было, как у родителей. У-ужас! Ну а насчет выйти замуж что скажешь?

— Ничего, — пожал плечами я, — это только тебе решать. Как и то, оставлять ребенка или нет. Одно я знаю точно: женщинам в положении нельзя нервничать, тогда ребенок родится тоже нервным и будет орать ночи напролет. Так что отставить хандру, ничего не закончилось, все только начинается, как бы ни повернулось. Слышишь меня?

Наташка рывком поднялась, обхватила меня крепко-крепко и поцеловала в щеку.

— Теперь я знаю, что все будет хо-ро-шо! — Она принялась загибать пальцы. — Сначала тест, потом… — ее перекосило, — гинеколог. А можно как-то не у нас к нему пойти? Это ж все будут знать, как когда Чечурина-старшая залетела. Гиня растрепала врачам, те — медсестрам, мама — мне. И со мной так же будет!

— Думаю, никаких проблем не будет, если мы договоримся с врачом в другом городе.

И снова она меня обняла и поцеловала. Потом спросила:

— А что там с отчимом? Слышала обрывки вашего с Борей разговора.

Я пересказал то, что уже говорил, и закончил:

— В понедельник вечером все будет ясно.

— Бедный, — вздохнула сестра. — Как я его понимаю! С ума сойти можно от неизвестности. А мне уже не так страшно, когда появилась определенность… Слушай, а вдруг это отец отчиму гадит? Что если у Лялиной спросить, пусть по своим источникам выяснит, что за Капустин такой.

— Она не будет. Не до того ей со слабым малышом на руках. И сама она еле ходит.

— Диана, — произнесла сестра, будто бы пробуя имя на вкус. — Красиво назвала! А я бы мальчика хотела, мужикам проще живется, вы не беременеете, не толстеете от этого, можете вообще от ребенка отказаться, а нам растить его всю жизнь. Хорошо если есть кому помочь, а если нет?

— Ну, это спорный вопрос, — сказал я. — Если с этой стороны смотреть, то да, мужчинам проще, мы сильнее и можем отделаться копеечными алиментами.

— Вот-вот!

— Но есть и другая сторона медали. Ребенок всегда остается с матерью. А если мужчина его любит, а бывшая жена настраивает против отца? Получается, расставаясь с женщиной, мы можем безвозвратно потерять своего ребенка. К тому же мужчины почему-то меньше живут.

Видимо, я наступил на больной мозоль — сестрица ударилась в спор:

— Да фигня это все. Самкой быть хуже. Хорошо, если мужчина волк, глава стаи, все дела, а если он кобель или кот? Коты, бабушка говорила, убивают котят, чтобы кошка с ним гуляла. Вот папаша наш — точно он. Паш, ты хотел бы быть женщиной?

Само собой вырвалось:

— Нет!

— А я хотела бы — мужчиной, да поздно. И многие женщины хотели бы. Так-то.

На помощь пришел опыт взрослого, и я возразил:

— Ну, это естественный ответ, потому что на ум сразу гомики приходят.

— Все равно я права, — уперлась Наташка. — Но раз уж мы женщины, придется смиряться.

Переубеждать ее я не стал. Главное, что она перестала хандрить и обрела веру в будущее.

Моя задача теперь — не прозевать, когда будут раздавать землю у моря, выкупить три-четыре участка…

Зазвонил телефон в прихожей. Отвечать побежал Боря и вскоре крикнул:

— Пашка! Это тебя! Алексей!

Я подмигнул Наташке и рванул отвечать.

Алексей начал сходу:

— Забыл сказать кое-что важное, — тон у него был таким, словно что-то плохое случилось, и я насторожился.

Выгоняют из гаража? Ограбили? Мотоцикл разбился? Работники бастуют? Кто-то что-то украл? Он продолжил:

— Автомастерская — серьезное дело, найдется много желающих поживиться, а отстреливаться мне не хотелось бы. Я подумал и решил вступить в РСВА, союз ветеранов Афганистана.

— Фух… конечно вступай, если это поможет делу!

— Так да не так. Это преступная группировка, мне не хотелось бы иметь с ними ничего общего. Но лучше такая крыша, когда ты свой среди своих, а не просто дойная корова. Буду отстегивать взносы, а если какие разборки, скажу, что инвалид и никакой помощник.

— Это правильная стратегия, — поддержал его я.

— Ну да. Нужна крыша, нужны связи.

— Кстати, владельцы авто — люди состоятельные, при должностях, — сказал я. — Вот тебе и связи. Хороший ремонтник на вес золота.

— Это да. Прокурор, вот, на «Опеле» приезжал, масло менять хочет. Надо расходники заказать в Москве. Ну и тормозные колодки. Позвонишь Шевкету Эдемовичу? И еще много чего надо. Развиваемся!

Я вырвал из тетради листок.

— Говори, записываю.

Зафиксировав все необходимое, я прикинул, хватит ли денег, которые приносит торговля в Москве, чтобы закупить запчасти. Не хватит, тут на штуку баксов точно. Придется деньги деду передавать — впрочем, не впервой.

Потом я спросил у Канальи, можно ли через организацию добиться выделения земли на пустыре. Каналья пообещал узнать. Разговор перетек в то, что интересовало Алексея — в проектировку ангаров. Как ни крути, их понадобится три. В одном ремонт ходовой, двигателя и прочего, во втором шиномонтаж и балансировка, в третьем склад и в перспективе — автомойка. Тысячи две-три баксов уйдет только на стройку, столько же или даже больше — на оборудование, бывшее в употреблении можно заказать в Европе, Каналья уже все разнюхал, осталось найти надежных людей, через которых это можно провернуть.

Такого оборудования в городе и подавно нет, хотя в той же Германии оно морально устарело. Истинные мастера-ценители будут в очередь выстраиваться, только чтобы поработать с ним.

Договорившись о работе на завтра, мы распрощались, и я сразу же набрал деда, поручил ему достать редкие детали, послушал, как он по нам соскучился, потому непременно приедет в гости на мой день рождения, который уже не за горами, а заодно и внучку повидает.

Я задумался о персональном празднике. По сути, день рождения каждого человека — это появление новой вселенной. Не стоит им пренебрегать, тем более что я стольким людям небезразличен.

Как его отметить? На природу не пойдешь, все может испортить дождь. Арендовать ресторан? Такое взрослым интересно, ровесникам будет мало от этого радости, вот выпускной я отмечу именно в ресторане, воспользуюсь подарком Гоги Чиковани.

Организовать квест типа поиска сокровищ двумя командами? Опять же — дождь. Никаких лазертагов, как и толковых организаторов, которые могли бы развлечь толпу, пока еще нет, а в моем городе — и подавно. Хотя… Если разобраться, мы и так собираемся на базе и развлекаемся, порой весьма изобретательно. А вот деликатесы и вкусные сладости многим недоступны. Это мне, отягощенному памятью взрослого, такой досуг кажется попсовым, а друзьям, многие из которых впервые пойдут в ресторан, все будет в новинку и в радость.

Еще полмесяца впереди, время на раздумья есть. Посоветуюсь с Ильей, может, он что интересное подскажет. Собрать дома такую толпу я в любом случае не смогу, она попросту не поместится.

— Боря, — позвал я брата, — если бы у тебя было много денег и много друзей, как бы ты отметил день рождения?

Боря оторвался от живописи, задумался.

— Сильно много? Баксов двести?

— Допустим.

— Я видел в городе лимузин! Вот нанял бы лимузин и катался!

— Не влезут все туда. Это ведь не свадьба.

— Два лимузина!

— Но он же всего один, — осадил его я. — Но в общем понятно, тебе интересно было бы поколотить понты.

Праздник для взрослых будет отдельно, мне хотелось бы объединить семью, ведь у меня появились новые родственники… Отца тоже приглашу. Узнав, что будет отчим, дед и его пока еще жена, он вряд ли придет.

Ну а друзья… Все-таки это будет кафе на целый день. И надо подумать над культурной программой, чтобы гости не заскучали.

Когда я уснул, видел во сне свой праздник, когда никто не пришел, кроме отца. Он смотрел с укоризной и пытался меня убедить, что я никому, кроме него, не нужен. Потом пришла Наташка с двойней, мальчиком и девочкой, и он переключился на нее.

Прервался бытовой кошмар по звонку будильника, я тихонько собрался, и мы с Канальей поехали зарабатывать деньги на мои проекты. Идея с гостиницей ему понравилась, и он всю дорогу акцентировал внимание на сложностях, что-де идея издали кажется красивой, а при детальном изучении она очень и очень сложна. Но в итоге сам увлекся и предложил купить «Рафик» и катать отдыхающих по окрестностям, проводить экскурсии.

Больше всего его вдохновил рукотворный песчаный пляж, но он засомневался, что море все не снесет.

— В Турции не сносит, и тут все нормально будет. А брать песок можно в дюнах никому не нужных на западном побережье, там люди не знают, как от песка защититься. Ну и в карьере за небольшие деньги нам с радостью продадут этот песок. А если заберут у нас пляж… Красота-то останется. И отель останется в привлекательном месте.

Перед тем, как вернуться домой, я купил для Наташки фрау-тест, заскочил на рынок, обменял рубли на баксы — их получилось шестьсот тридцать — и подумал, как же мне повезло с валютчиком! Другой бы меня уже десять раз сдал бандитам, этот же честно работает.

Ну а деньги все равно держать опасно, их надо вкладывать.

Утром Наташка проснулась вместе со мной т побежала в туалет. На ее лице не было страха или обреченности — только решимость. Ни визгов радости не донеслось оттуда, ни всхлипываний. И мне, и ей все было ясно.

Вышла она совсем немного обескураженная, шепнула:

— Две полоски. Ты удивлен? Я — ни капельки.

— Что теперь? Гинеколог, потом скажешь Андрею? Вдруг все-таки гормональный сбой.

Она пожала плечами.

— Да какой там сбой. Все признаки. Тошнота, все воняет и еще… другие, женские. В общем, все, здравствуй новая жизнь. Ну а что я сделаю? Сначала — Андрей, надеюсь, он примет новость с радостью, а потом… Потом пусть он, а не ты, со всем этим носится. По мере сил, конечно. Ведь это его ребенок. Ты не против, если я его Павлом назову, чтобы вырос, как ты, пробивной и с мозгами?

Я улыбнулся. В крестные меня уже позвали. Теперь, вот, детей в честь меня собираются называть.

— Если Андрей согласится участвовать… а я уверен, что он будет счастлив, ты не со мной, а с ним обсуждай имя ребенка.

Глава 23

Шампанского всем!

Выходные прошли спокойной и успешно: суббота — плюс шестьсот тридцать долларов, воскресенье — плюс пятьсот восемьдесят. Да с такими деньгами, что заработал за месяц, я мог бы купить три квартиры! Но я не собирался копить себе прибавки к пенсии, мне нужно было максимально положительно менять реальность.

Домой я возвращался на мопеде, с выручкой, голодный, как волк. Кишки стенали, выли и рычали, как алчные демоны. Ничего, еще немного — и вожделенная еда! И тепло, потому что здорово похолодало, и за мной гналась чернильная дождевая туча.

Вчерашние деньги я положил в банку и закопал в огороде Зинаиды Павловны возле крана на улице, уверенный, что до тепла хозяйка точно огородом заниматься не будет.

Сегодня у Наташки репетиция в театре, и она должна серьезно поговорить с Андреем. Так что, скорее всего, мы с Борей скоро останемся в этом домике вдвоем, а Натка переедет к будущему мужу — ровно до той поры, пока новые наследники не поселят в квартиру кавказцев, чтобы выжить Андрея. Еще и это на голову моей бедной сестры, поскольку оспаривать наследство Андрей, как я понял, не стал.Мог бы иметь квартиру в Москве, а теперь и свою потеряет.

Может, конечно, он и пойдет в отказ, типа ты от меня легко отказалась, девочка, а если случилось раз, может произойти и во второй раз — нет тебе веры, так что дальше как-нибудь сама. Так что была интрига, определенность появится только после восьми, когда закончится репетиция. Даже скорее после девяти — им же поговорить надо, а это небыстро.

Вполне возможно, что сестра сегодня вообще домой не приедет. Посмотрим. Как только я подъехал к воротам, начал срываться мокрый снег. Вот повезло, успел!

Мне нужно было хоть что-нибудь бросить в желудок, который начинал болеть от голода, потом в срочном порядке позвонить деду, узнать, как скоро он вышлет запчасти. После я планировал узнать у Лекса телефон Алекса-мажора, который он обещал достать.

Дома было тепло — Боря растопил печь и не давал огню угаснуть. Все-таки, когда ухает печка, кажется, что дом живой, и бьется его огненное сердце.

Брат вышел мне навстречу с Наташкиным портретом, где она улыбалась, стоя вполоборота. Я аж ахнул.

— Офигенное сходство! Шикарно передан… даже характер. Талант, определенно талант!

Боря смутился, покраснев, и в этот момент в дверь постучали. Мы переглянулись, лицо брата вытянулось.

— Мальчики, — позвала Зинаида Павловна, — поговорить нужно.

— Уголь забыл набрать? — прошептал я, Боря качнул головой, накинул куртку, и мы вышли из домика.

Зинаида Павловна вид имела просящий. На ней был теплый халат с красными маками, шерстяные носки до середины голени, калоши и шапка-ушанка.

— Я была у терапевта, — сказала хозяйка, скривилась, упершись в поясницу рукой, — в третий раз уже. Нет, в четвертый. Так ноги болят, так боля-ат! Он посмотрел, пощупал, выписал таблетки и мазь, сказал, легче будет, это от варикозного расширения вен. Я, значится, пропила их, помазала, пришла черед десять дней, жалуюсь, что боль не ушла. Он прописал уколы, таблетки, другие уже. Вроде полегче стало. А потом — опять болят. На третьем приеме врач сказал, что только операция поможет, пейте таблетки, должно полегчать. Все проделала — болят и все. Доктор долго меня крутил-вертел, говорит, что в доме у меня неблагоприятный электромагнитный фон, и нужно излучение нейтрализовать с помощью щита.

Видимо, так старушка достала врача, что он прописал ей шапочку из фольги на совершенно серьезных щах, лишь бы отстала.

— И что за щит? — заинтересовался Боря.

— Отражающий. Из фольги! — поделилась она. — Нужно простелить его под матрасом, а кровать переместить на север, туда, где шкаф. А сама я его не сдвину.

— Этот врач — шарлатан, — не выдержал я. — Он прописал вам глупость.

Взгляд хозяйки налился свинцом, она пробормотала:

— Я все уже сделала, но кровать очень тяжелая. И шкаф. Я одна не сдвину. — На ее глаза навернулись слезы. — Сколько вам заплатить? Я заплачу.

— Идемте, — процедил я, понимая, что бесполезно объяснять этой женщине, что шапочки из фольги не работают — авторитетом не вышел. Врач сказал в морг, значит — в морг.

Хозяйка сразу обрадовалась, похромала к дому, на ходу рассказывая нам о своей незавидной доле:

— Игорь уехал, денег дал — и на год, а то и на два в свой Мурманск. Я говорю, забери меня с собой. Я хотя бы на балкончике тихонько поживу, но — рядом с ним. — Она всхлипнула. — Внучка приезжает раз в месяц, продукты привозит и нет чтобы поговорить, погостить — сразу домой. Говорю, поживи со мной, тут, вон, пляж. Нет — домой, бегут от меня, как от чумной. Чем я не такая, а?

Она скинула калоши, и вслед за ней мы вошли в пахнущий сыростью дом. Окна маленькие, потолок так низко, что руку протяни — достанешь. Но оказалось, что так только в прихожей-мазанке. Проходная комната и спальня были полноценными.

Кровать у старушки оказалась добротная, стальная, с напластованиями матрасов, где наверняка завалялись деньги, актуальные до реформы 1961 года. А шкаф… Шкаф Сталина и немцев помнил. Потускневше-коричневый, деревянный и громоздкий, он так хорошо сохранился, видимо, потому что занимал пространство с правильной энергетикой, а теперь, бедняга, подвергнется вредному облучению.

Зинаида Павловна сделала виноватое лицо.

— Понимаю, он тяжелый. Давайте я вам помогу.

— Вещи там есть? — спросил я, с раздражением осознавая, что мое желание пожрать прямо сейчас накрылось медным тазом.

— Конечно, они ж мало весят. Может, не будем…

— Дай бог, чтобы мы его пустым с места сдвинули, — проговорил я.

Причитая, хозяйка распахнула дверцы, явив взгляду белье, вещи, шубы, одеяла.

— Мальчики, вы же мне поможете?

Живот жалобно взревел. А может, он взбунтовался и выказал свое несогласие с бессмысленной работой. Но обставлено все было так, что отказать мы не могли. Если уйду звонить, то подставлю Бориса. Потому я кивнул и сказал:

— Давайте уже приступим, а то есть очень хочется.

И началось большое переселение вещей из шкафа в угол комнаты, в процессе которого выяснилось, что там не убрано, и Зинаида Павловна побежала за веником, долго скребла-мела, после чего мы начали сваливать туда сперва одеяла и белье, потом — вещи. Минут через пятнадцать шкаф-монстр был пуст, мы с Борей уперлись в него, и он со скрежетом поехал по дощатому полу, оставляя полосы на коричнево-оранжевой краске.

На благое место встала шелестящая фольгой кровать, она показалась нам невесомой. Хозяйка разулыбалась.

— Спасибо, мальчики! Может, теперь вещи сложим, и я вам пирожков дам? Только нажарила. А то что вы пельменями давитесь.

— Нам уроки делать. Не успеваем, — потупившись, буркнул Борис.

Тяжело вздохнув и театрально ковыляя до вещей, старушка уронила:

— Что ж, я понимаю. Идите.

И мы ушли.

На кухне выяснилось, что Боря действительно приготовил пельмени, сизые покупные, в которых мясо можно найти разве что под микроскопом.

Наложив себе в тарелку сей деликатес и залив их майонезом и томатной пастой, я спросил:

— Откуда она знает про пельмени?

— Приходила в гости, — ответил Боря, наблюдая, как я давлюсь пельменями, вспоминая суп-блевунчик. — Пирожки ее, кстати, отвратные. Она один принесла, я не доел.

— То есть просто пришла с инспекцией? — насторожился я, этого нам только не хватало.

— Да нет. Типа в гости. Узнать, не померли ли мы тут с голоду.

— То есть она не предупредила, что вечером у нас будет работа?

— Нет. Но уже знала, наверное. Думаешь, она тогда именно за этим пришла, попросить помочь?

— Типа того, — ответил я, прожевав. — Увидела, что ты один, и решила дождаться меня. Ты же понимаешь, что так не делается. Такие вещи заранее обговариваются.

— Ну да. Вдруг мы уже помылись, да мало ли что.

И я наконец отследил причину своего раздражения. Если надо помочь человеку — да не вопрос. Но нужно заранее сказать об этом, чтобы мы были готовы. Это раз. Два — возникло подозрение, что она будет вот так периодически набегать, внезапно, как песец. Ну и главная причина — нас заставили напрягаться из-за маразма, и есть вероятность, что у бабули прогрессирует деменция.

— Надеюсь, она не заставит нас дежурить у двери, чтобы черти, которых она увидит, не ворвались, — проворчал Боря, а я понял, что с хозяйкой нужно поговорить и предложить ей более приемлемую схему взаимодействия. Но уже не сегодня, конечно.

Доев, я отправился звонить деду, бабушке и узнавать, что там и как. Потом набрал маму, она долго говорить не смогла, потому что с работы вернулся отчим. Сказала, что он ночь не спал, думал о предстоящем допросе и уже всю голову сломал.

— Как думаешь, это может быть из-за вашей торговли? — спросила она шепотом. — Он говорил, что какой-то мужик вас поджидал.

— Исключено, — без тени сомнений ответил я. — Во-первых, тогда он был бы подозреваемым, ему предъявили бы обвинение и скрутили. Во-вторых, мы были предельно осторожны, никто не знал, кто мы и откуда.

Вроде бы она немного успокоилась, и в этот момент в прихожую вошла Наташка, вся мокрая от дождя, но счастливая-счастливая. Казалось, она аж светится.

— Привет, Боря, — крикнула она и кивком пригласила меня на улицу.

Мы отошли под козырек к бойлерной. Все и так было понятно, кроме деталей, которыми она со мной с радостью поделилась:

— Я сказала ему после репетиции. До того искала его, а он прятался.

— И?

— Думала, умру от страха, хорошо, играть мне приходилось мало. Потом я его все-таки нашла… Господи, как он осунулся! Прям худой стал. Смотрит на меня обреченно и не моргает. И я застыла, растерялась, все слова из головы вылетели. Потом он сказал: «Как же я тебя люблю». Я разревелась и обняла его, а потом сказала, что… ну, ты понял. Он как давай меня целовать — лицо, руки, на колени встал и к животу прижался. Наговорил много всего, что он недостоин, он слабый и не соответствует времени, не может быть мужиком. Пообещал сделать все, чтобы защитить нас, потому что теперь у него появилась цель. И работать он будет где угодно и сколько угодно.

«Мышка пообещала отрастить крылья и клыки», — подумал я, но промолчал.

Девяностые — время хищников, когда обычные люди обречены выживать, и не все дотянут до нулевых. В Союзе или в начале двадцать первого века Андрей непременно нашел бы себя, и зарабатывал бы пусть немного, но достаточно для того, чтобы кормиться.

— Как думаешь, у него получится?

— Посмотрим, — уклончиво ответил я. — А обратно замуж он тебя позвал?

Она улыбнулась, демонстрируя старинное помолвочное кольцо, потом погрустнела.

— Но я ж несовершеннолетняя. Нужно будет согласие родителей, а я пока не готова матери сказать. Так что отложили до дня рождения. А потом он поговорит с нашей мамой.

Я отметил, что благодаря театру Наташка изменилась в лучшую сторону, ее словарный запас здорово обогатился, изменилась осанка, она научилась немного контролировать вспышки гнева.

— Достойное заявление, — оценил я и представил, как Андрей говорит с мамой, бледнея и падая в обморок. — Где ты будешь жить?

Наташка задумалась.

— Пока то тут, то там, как и раньше. К нему насовсем переезжать опасно, потому что он собирается подавать в суд! И в Москву поедет. Может, дед ему поможет, он-то знает все ходы и выходы?..

— Дед его прибьет! — без раздумий ответил я, подумал немного и добавил: — Если хочешь, я с ним поговорю. Но вряд ли он обрадуется, что станет прадедом.

Наташка сложила руки на груди.

— Поговори, пожалуйста! К тебе он точно прислушается.

— Когда Андрей возьмет билеты в Москву, тогда и поговорю… Сделаю все возможное.

— Спаси-ибо! А еще Андрей накупит товара в Москве и будет торговать, вот! Говорит, что круглые сутки готов стоять на рынке.

— И на какие деньги накупит? — осторожно поинтересовался я. — Узнай это.

— Уверяет, что у него есть. Накопил.

Наташка поежилась, и мы вернулись домой, а я подумал, что в первую очередь надо поговорить не с дедом, а с Андреем, и не по телефону, а с глазу на глаз. В то, что взрослые меняются кардинально, я не верил. Они могут попытаться, но в итоге получается только хуже. Потому что кошка не научится петь, соловей — ловить мышей, мыши — загонять хищников.

Например, поедет Андрей в Москву, а его там обчистят или продадут ему брак. Мелкие хищники нутром чуют, кого можно трогать, а с кем лучше не связываться.

Увидев Борины пельмешки, Наташка закрыла рот рукой и побежала в туалет — хорошо брат не видел. А я спрятал деньги в банку, закопал ее и улегся спать, думая, что место это ненадежное, а также о том, что Алексу звонить поздно.

* * *

В понедельник после уроков мы втроем отправились домой, то есть в квартиру, чтобы поддержать маму, которая места себе не находила перед допросом отчима.

Дома Василия не оказалось — поехал искать запчасти для «Волги», которой надо крутить гайки каждую неделю, иначе старенькая машина встанет. Мама нам обрадовалась, накрыла на стол и сказала:

— Паша, мне звонила Гайде Синоверовна. Она подумала над твоим предложением и согласна попробовать открыть платный врачебный кабинет.

— Ого! — Наташка замерла с поднесенной ко рту ложной.

— Но она не очень верит, что получится, потому что слишком много всего надо, а это очень дорого. И с оформлением сложности, никто не знает, как все правильно сделать. Ну и где искать клиентов — вопрос. Но она все расписала, хочет со мной встретиться, обсудить, а я ничего в этом не понимаю!

— Договаривайся на вечер любого буднего дня, вместе пойдем.

— Ну а отчима чего вызвали? — спросил Боря.

— Еще ничего не понятно, ждем четырех часов. Паша прав, вряд ли там что-то страшное, но все равно волнительно.

Мы поели жаркое, закусили манником, узнали, что тетя Ира начала спиваться и вести себя неадекватно, а Толик навострил лыжи к бывшей жене и детям. И если он уйдет, тетка что-то с собой сделает. Понятное дело, бабушке от этого несладко. Она держится, но очень переживает, и у нее начало подниматься давление.

Выход был только один — еще раз попытаться сделать внушение тетушке — вдруг подействует, пока она ослаблена алкоголем? Ей еще жить и жить, а она на себе крест поставила.

Как всегда, когда чего-то ждешь, время тянулось медленно. Прошел час, а казалось — день. Два часа — а будто сутки. Мы с мамой умаялись, а Боря засел под телевизором — соскучился по нему, ведь у нас телика не было. А я соскучился по магнитофону, но он был маминым, вряд ли она его отдаст, но удочку я на всякий случай закинул:

— Ма, а ты магнитофон слушаешь?

Она перевела на меня задумчивый взгляд, качнула головой и выдала:

— Нет. Если хочешь, забирай его.

Я аж подпрыгнул на табуретке и, пока она не передумала, рванул в зал, засунул его в пакет, упаковал свои кассеты и убрал с глаз — вдруг передумает? Но мама не передумала. Если бы я сейчас начал выносить из квартиры все, ей было бы все равно.

Наступило четыре вечера, все напряженно замерли. Я представлял, как отчим заходит к следователю Капустину, они разговаривают минут двадцать, потом столько же будут заполнять протокол и делать бог весть что еще.

— Он освободится не раньше, чем через сорок минут, — сказал я. — Так что позвонит около пяти.

— Так чокнуться можно, — сказала Наташка. — Давайте в дурака, что ли, сыграем.

Сыграли мы втроем. Потом еще и еще раз. Маме катастрофически не везло, но она принимала поражение равнодушно, постоянно поглядывала на часы.

В без пятнадцати пять отложила карты, не завершив партию, начала грызть ногти. В пять принялась мерить шагами комнату, делясь предположениями:

— Чего он не звонит? Вдруг его уже закрыли, и нужно ехать, — ее голос дрогнул, — отдавать передачку. Носки, бритва, еда… что там еще. Как несправедливо! — Она запрокинула голову, будто бы предъявляя претензии высшим силам. — Ну почему? За что⁈ Почему я не могу быть счастливой⁈ Если это дело рук Ромки, я его уничтожу!

В ее голосе звенела злая решимость. Вот тебе и мама-тихоня! Уверен, что она найдет силы, чтобы пырнуть ножом отца, посмевшего встать на пути ее счастья.

Пять часов вечера. Пять пятнадцать. Пять двадцать.

Мама села за стол, уронив голову на сложенные руки.

— У них там бюрократия, — пытался утешить ее я. — Очень много формальностей, потому так долго.

Но чем больше уходило времени, тем меньше я себе верил. Неужели все-таки закрыли⁈ Как там говорили, был бы человек, а дело найдется.

Дверь распахнулась в полшестого. Мы все рванули навстречу взбудораженному отчиму. Его усы топорщились, глаза сияли. Истерично скалясь, он вскинул бутылку шампанского. Разулся и водрузил ее на кухонный стол, потер руки.

— Ты чего так долго? Убить нас решил⁈ — набросилась с обвинениями мама.

— Садитесь, готовьте вуха, я вам тако-ое расскажу, закачаетесь!

Глава 24

Бог шельму метит

Боря мгновенно забыл о своей вражде с отчимом, прибежал на кухню и оседлал табуретку, разинув рот. Наташка тоже навострила уши. Я уселся на раскладное кресло, где она раньше спала, и приготовился внимать. Мама проворчала:

— Вася! Неужели нельзя было позвонить, мы тут чуть с ума не посходили!

— Нельзя! — сверкнул глазами он. — Сейчас вы поймете, шо никак нельзя. Потомушо это надо отмечать!

Отчим вытащил пробку, и она выстрелила вверх, обдавая его пеной, которая залила усы. Разлив шампанское по бокалам — себе и маме, отчим вытащил бутылочку «Фанты» и побаловал нас, поднял бокал:

— Давайте выпьем за то, шобы Бог шельму метил! — И опустошил бокал залпом, вытер пену с усов и, сев рядом со мной, начал рассказ:

— Приглашает меня, значит, тот Капустин. Я захожу, ног не чуя, думаю, ну все, конец мне. Опускаюсь на стул, как бурдюк, жду приговора. А он и каже: «Василий Алексеевич, а есть ли у вас такой знакомый Алексей Пацюк?» Ну, все, думаю. У меня ж на лице усе написано. — Отчим коснулся еще заметного фингала. — И шо тут отпираться? Ясно, шо есть. «Ну, есть», — говорю. А дальше самое интересное началось. Капустин сказал: «Он уверяет, что у вас в совместной собственности есть „КАМАЗ“, — и номер называет. — И шо я эксплуатирую ту машину». Я и замер. Все, думаю, конец мне. Посодют за избиение милиции.

Он сделал театральную паузу, налил шампанское себе и маме.

— Хватит уже нас мучить! — воскликнула она. — Дальше что?

— Ну, Капустин увидел, шо я трымтю весь, и говорит: «Мы вас ни в чем не обвиняем. А он хочет переложить на вас вину в незаконной торговле, подделке документов и печатей». И тут до меня дошло, шо обвиняют-то Пацюка! И закрыли — его, а он хочет переложить вину на меня. Я тут как психанул! Говорю, шо, да, было такое, но Пацюк машину у меня отобрал и не давал давно, и вообще на продажу выставил, могу газету показать. Бросил мене в лицо десять тысяч, говорит, вот твое, и проваливай! Так шо ничего я не знаю. Капустин как будто обрадовался, все это записал. Да грамотно так записал, шо я ни при чем, а Пацюк виноват. А я, дурак, сижу и понимаю, шо Пацюка хотят посадить и топють. И я его топлю, вру, шо ни при делах, и совесть грызет. Но вспоминаю, как он меня ограбил, дружбу нашу предал, и аж приятно на душе.

— Так что, за твою торговлю посадили Пацюка? — удивилась мама.

— А нечего было меня кидать! — проворчал отчим. — Так ему и надо! И хорошо, шо печати мне не отдал. Правда, там мои отпечатки пальцев, и на руле они есть. И вот это страшно — вдруг проверят?

— Уже проверили бы, — успокоил его я и вспомнил рассказ Лялиной, что Пацюка этого все ненавидят. — Опросили бы свидетелей, устроили бы очные ставки с ними, чтобы они тебя или его узнали. Ничего этого не сделали, потому что давно копали под Пацюка, он у всех поперек горла. Значит, кинул он не только тебя, но и кого-то серьезного, и поступил заказ его закрыть.

— Сам себя закопал, гнида! — оскалился отчим. — Пусть теперь сидит, паскудник.

Мы чокнулись, выпили. Отчим помрачнел и сказал:

— Вот только надо мне будет на суд прийти. Сказали, повестку вручат недели через две-три, как там у них станет все ясно.

— Ну сходишь, — улыбнулась мама, обняла его, бормоча: — Как же мы все за тебя волновались! Я чуть не поседела! Никто и подумать не мог, что так все обернется. — Она запрокинула голову к небу и будто Бога поблагодарила: — Спасибо!

Словно делать Ему больше нечего, кроме как следить за ней, карать и миловать. Если Он и есть, то далековато, гораздо ближе девушка-парень, с которым я иногда беседую. Ноосфера или кто оно там, и оно помогает, только когда это выгодно — ему.

Так, теперь мне нужно еще и встретиться с Гайде, вникнуть в тему, в которой я мало что понимаю, но вижу перспективу. Плюс позвонить Алексу, узнать, что там с акциями «Газпрома». Или ну их? Так деньги будут просто лежать, а иначе я их буду крутить и приумножать.

Домой мы вернулись в шесть, когда уже стемнело. Я включил свет во дворе, и нам навстречу рванул Лаки, собрался прыгнуть на меня, но я пресек его попытки командой:

— Нет!

Пес послушался, остановился, перебирая лапами. Боря вышел вперед и скомандовал:

— Да!

Лак прыгнул. Перехватил его лапы, Боря и затанцевал с ним ламбаду. К нам приковыляла хозяйка, держащаяся за спину.

— Вот вы где, детки! Что ж так поздно-то из школы?

Боря отпустил лаки, и он стал виться вокруг Зинаиды Павловны.

— У родителей были, — сказал я, напрягшись.

— Вы мне не поможете? Днем вас ждала, а все нет и нет. Ничего тяжелого, просто мусор вынести! Два ведерка!

Боря набычился. Наташка вскинула брови. Я сказал брату и сестре:

— Идите домой, — а сам обратился к хозяйке: — Зинаида Павловна, я понимаю, что помочь вам некому, и всегда готов. Но давайте договоримся, что вы будете сообщать нам заранее о необходимости этой помощи. Потому что мы же можем и у родителей заночевать, и как вы тогда? И вам так удобнее, и мы сможем планировать время. Договорились?

По лицу хозяйки пробежала тень — не понравилось ей мое предложение, но она согласилась:

— Конечно ты прав. Если надо будет, я заплачу, я ж все понимаю!

— Платить не надо. Просто предупреждайте заранее.

Вроде бы я был не против ей помогать, как и Боря с Наташкой. Почему же она так раздражает? Сможет ли она соблюдать договоренности?

— Где мусорные ведра? — спросил я.

— Идем, Павлик. Спасибо тебе огромное!

Она завела меня в прихожую, взяла массивный фотоальбом.

— Ты же Игорька видел? Давай покажу, каким он маленьким был, вот тут фотографии…

— Извините, мне в туалет надо, — попытался спастись я.

— Ну так заходи, вот он, здесь. — Зинаида Павловна открыла дверь в ванную.

Черт, не получилось!

Когда я вышел, меня ждали фотографии детей и рассказ минут на пятнадцать, какой Игорек неблагодарный, что не забрал мать с собой, и какая у нее дочь алкоголичка. Хозяйка пошла за вторым альбомом, а я схватил ведра и спасся бегством.

Старушку, конечно, жалко, но, похоже, у нее начинается деменция, и скоро нас ждет много интересного.

Мусорные баки находились недалеко, чуть ниже по дороге. Вывалив туда содержимое ведер, я вернулся, но только ступил за калитку, как увидел во дворе поджидающую меня Зинаиду Павловну с альбомом. Лаки смотрел на нее так, словно хотел слушать ее.

Если пойду домой — перехватит и будет час мариновать. Потому я юркнул в ванную, оставив ведра у входа. И принялся растапливать титан, но и здесь хозяйка меня настигла. Подождала, когда я закончу, и долго показывала фотографии, рассказывая про своих бабушек, дедушек и родителей.

Я слушал, думая о предстоящих звонках, но старушка и не собиралась заканчивать. Спас меня Боря, выглянув из домика и прокричав:

— Паша, у тебя межгород! Давай скорее!

Я рванул к телефону. Хозяйка поковыляла следом, причитая, что щит из фольги не помог, надо кровать в другое место передвинуть.

На всякий случай я закрыл домик на ключ и ответил на звонок.

— Здорово! — радостно воскликнул Лекс-крепыш. — Спасибище тебе! Все получилось!

— Что — все? — осторожно поинтересовался я.

— Батя договорился с директором вашей школы, что летом там будет лагерь! Я приеду на море! Спасибо еще раз.

Директор передо мной не отчитывался, потому новость приятно удивила.

— Вау! Подробности будут?

— Пока все на словах. В июне поедет мелюзга, у которой нет экзаменов, в июле-августе — кто постарше. Одномоментно будет четыре отряда по тридцать человек. Во сколько это выльется, пока считают. Тысяч тридцать с человека примерно.

— Скажи отцу, чтобы в долларах считал, — посоветовал я. — Потому что инфляция. Ну а ты-то приедешь?

— Логично, че. Разве что в августе приеду, у меня ж экзамены. Многие родители пойдут воспитателями, чтобы бесплатно жить и в море купаться. Вообще все рады. Пятнадцать баксов — сумма вполне подъемная. Если самим ехать на море, выйдет дорого и голодно, в пионерлагерях плохо кормят. Старшеклассники пионервожатыми поедут, во шара! Заплатят только за билет. И вообще школа гудит, потому что поедут только отличники и хорошисты.

— Здорово, что увидимся! Ты скажи парням, что я могу для них зарезервировать место в августе, у нас с директором такая договоренность.

— О, клево, ок…

Начались помехи, и связь прервалась. Ко мне подошел Боря и прошептал:

— А что это Зинаида под окнами ходит и вздыхает?

— Общаться хочет, — предположил я. — Или хочет, чтобы мы перенесли ей кровать.

— А я мыться хотел. Блин!

— Начнется дождь — ее прогонит, — обнадежил брата я.

Все-таки как это страшно, потерять разум! Как трехлетка, караулить старших детей, чтобы с ними поиграть, потому что добровольно с ним дружить они не хотят. Надо бы донести до Игоря, что мать его начинает терять разум, потому что это его зона ответственности, а не наша. Мы не можем ее нянчить. Пока она более-менее вменяемая, но эта болезнь быстро прогрессирует. Она может выйти из дома и потеряться или включить газ и забыть. Или вызвать милицию, поскольку не вспомнит, что за хулиганы в ее домике живут.

Грустно это все.

Как и планировал, я позвонил Алексу-мажору. Оказывается, он помнил о моей просьбе и регулярно расспрашивал отца, но новостей от «Газпрома» пока не поступало. Точно решили приватизировать предприятие в самую последнюю очередь и, скорее всего, не предавая событие огласке. Ну и ладно, я найду деньгам более выгодное применение.

Боря погасил свет и следил, когда Зинаида Павловна уйдет. Наконец дверь в хозяйский дом хлопнула, он схватил полотенце и рванул в пристройку мыться.

— Какая доставучая бабка, — резюмировала Наташа. — А поначалу такой не казалась. Похоже, надо искать квартиру дальше.

— Тоже так подумал, — кивнул я. — А еще надо, чтобы Игорь забрал мать к себе. Пока она более-менее вменяемая, но скоро у нее начнутся серьезные проблемы с головой. И пролечить бы ее от головы, а не от ног.

— Ну, поговори с Ильей, — предложила Наташка. — Это ж его матери знакомые.

— Немного еще понаблюдаю за хозяйкой, вдруг показалось, и у нее не маразм, а такие особенности?

* * *

Утром Зинаида Павловна, исполненная решимости, караулила нас и обрушилась, как мы только вышли из домика.

— Доброе утро, — улыбнулся я и попытался пресечь попытки с нами поболтать: — В школу собираемся. Автобус скоро.

— Я быстро, по важному вопросу, — виновато проговорила она. — Вы не видели мои мусорные ведра? Не помню, куда подевала их. Помню, они были полны мусора, собралась вынести и теперь не могу найти.

Мы с Борей переглянулись.

— Так вы вчера меня просили. Я вынес мусор, оставил ведра возле сарая, где титан, вы пришли ко мне поговорить. Я думал, вы их забрали.

Хозяйка нахмурилась.

— Да? Не помню этого. Как же так? И что тебя просила, не помню

— Идемте посмотрим, — предложил я, отвел хозяйку к сараю, где стояли два ведра, наполненные дождевой водой, скопившейся за ночь.

— Видите? Дождик их помыл.

Вид Зинаида Павловна имела растерянный. Покачала головой и прошептала:

— Я схожу с ума, да? Как же это страшно!

— Это возраст, — попытался ее утешить я и показал Наташке и Боре, чтобы шли на автобус. — Вам нужно пролечиться, и память восстановится.

— Как же страшно! — пожаловалась она, топая со мной до ворот. — Вчера еще молодая и полная сил, а тут оп — и безумная. Простите меня, старую, если что не так.

— Не переживайте, у меня есть знакомая врач, хорошая и грамотная, которая поможет вам.

— Ой, спасибо! — обрадовалась она, погладила по голове Лаки, который нас сопровождал.

С улицы донесся Борин голос:

— Автобус идет, быстрее!

— Извините, мне пора.

Я рванул на автобус, выбежал на улицу Ленина и увидел, как Наташка и Боря забежали в заднюю дверь и растопырились в проходе, чтобы я успел. К ним присоединился Мановар, который сперва получил по лицу во время разборки с заводскими, а потом попал в больницу с бронхитом и вышел только сейчас. Я рванул на автобус, который тронулся с открытыми дверцами — сегодня был вредный водитель, не желающий никого ждать — и заскочил на ходу.

Все-таки у нашей хозяйки начинается старческое слабоумие. Жалко ее, нужно к Гайде сводить — но уже после того, как я с ней поговорю о нашем рискованном деле. На то, что мини-клиника принесет доход, я не рассчитывал. Если будет на самоокупаемости, уже хорошо. Буду считать, что это мои первые попытки благотворительности. Пока клиника будет платной, я не настолько богат, потом — посмотрим. Но нуждающихся близких и хороших знакомых я готов спонсировать.

Сегодня после школы я должен был поехать к бабушке, отдать ей денег, чтобы передала деду на запчасти, а после с Канальей обсудить проект будущей мастерской, сгонять на участок и прикинуть, что и где будет располагаться.

В автобусе меня тотчас обступили одноклассники.

— Ты чего вчера на тренировку не пришел? — спросил Памфилов.

— Отчима на допрос вызвали, надо было маму поддержать.

— Его посадили? За что? — забеспокоился Димон Минаев.

— Не посадили. Оказалось, это была дача свидетельских показаний.

Все дружно выдохнули.

— Как я тебе завидую! — воскликнул Памфилов. — Живешь один, никто на мозги не капает. Эх-х-х, мне бы так!

— Заработай и снимай, — сказал Мановар и приблизился ко мне с предложением: — Слушай, а ты можешь в Москве достать постеры? Ну, мне на перепродажу. Гаечка фигню всякую продает, а я бы постерами торговал. И кассетами! Если че, у меня есть стартовый капитал — двадцать баксов.

— Сложно. Это мне в Москву ехать надо, смотреть, где, что и по чем продается. Закупками-то дед занимается, и если с носками и трусами все просто, то в модной музыке он вообще ничего не понимает.

— Эх, — разочарованно вздохнул он.

Вспомнилось, что я же счастливый обладатель компьютера! Теоретически я могу создавать макеты для типографии и заказывать постеры там. Вряд ли это будет сильно дорого. Остался один вопрос: где брать те самые изображения рок-групп и сисястых теток. Нет, два вопроса: есть ли в типографии оборудование, чтобы читать дискету. Если тут нет, наверняка оно имеется в областном центре.

В будущем все просто: скачал из волшебного интернета картинку, распечатал на… на принтере — все. А сейчас? Где брать те самые картинки, когда нет интернета? Есть ли такие дискеты, интересно, с фотографиями? Если да, это золотое дно. Можно ли смотреть клипы на моем чуде техники, останавливать видео и делать скрины? Достаточно ли он мощный?

У меня же есть Алан, компьютерный гений, который может достать изображения на дискете! Ну, теоретически может. Вот у него и спрошу, реально ли осуществить идея.

— Погоди киснуть, — ободрил я Мановара. — Есть одна задумка. Если выгорит, расскажу!

— Во круто будет! — потер ладони юный металлист.

Похоже, я почуял еще один источник дохода. Слушавший нас Боря сказал:

— Пацаны, я такое могу рисовать тушью хоть километрами! Хотите, сделаю, вы посмотрите, годится или нет.

— Тушью — это когда черно-белое? — уточнил Мановар.

— Ну да. Цветные тоже можно, но дольше выйдет, — объяснил Боря. — Это акрил. Тогда получатся такие… в стиле Уорхола.

— А кто это? — спросил Мановар.

— Художник такой, основоположник поп-арта, — с неким превосходством объяснил Боря. — ну что, рисовать? Сгодится самодельное?

— Сгодится! — кивнул Мановар. — Не глядя говорю. У тебя крутые работы.

Так даже лучше. Если дело пойдет, то и братишка заработает, и приятель.

— Паш, — сказал Мановар, — а у тебя реально днюха двадцать второго?

— Ну да.

— И у меня, прикинь! А где праздновать будешь? Давай вместе, а? А то ж ко мне никто не придет, все будут у тебя.

— Голову сломал, не придумал еще, — не стал кривить душой я. — Хотелось бы эпично отметить, а как, когда дождь льет и льет? Нужно большое помещение.

— Давай в заброшке на краю села, — блеснул глазами парень. — Я магнитофон возьму, еды, туда-сюда. Круто затусуемся! Парни еще придут, металлисты.

— Не очень идея, — проворчал Боря. — Мы там околеем. То снег, то дождь, то ветер

— День-два подумаю и скажу, — пообещал я. — Сложная это задача, учитывая, как нас много.

Кормить народ однозначно надо, это в девяностые не обычное событие, а роскошь. Значит, придется или полностью арендовать кафе, или — школьную столовую. Но тогда день рождения будет напоминать выпускной, да и чужих туда не пустят. Нет, не годится.

Получается, что судьба мне отмечать в кафе. Утром приглашу туда взрослых, вечером — друзей, и пусть никто не уйдет обиженным. Осталось придумать развлечения для молодежи. Очень надеюсь, что в этом мне поможет Илья.

Глава 25

Все сделаем в лучшем виде!

Среду я выбрал организационным днем. Сразу после школы заскочил домой в квартиру, и с мамой на автобусе мы поехали к Гайде.

Плакал февраль, оставляя на стеклах автобуса водяные дорожки. Равномерно-серое небо вгоняло в унынье. Так будет до конца марта, и это надо перетерпеть, втайне надеясь на редкие ясные деньки. Потом войдет в свои права весна, девчонки наденут мини-юбки, и можно будет не таскать на себе тонну лишней одежды.

А дальше — лето, экзамены, выпускной… Интересно, как директор совместит экзамены и летний лагерь? Наверное, придумал как, он изворотливый. А еще дальше — два месяца свободы, ставрида, абрикосы, черешня… Нагретые солнцем камни, плеск волн, густой хвойный аромат, звон цикад…

Всю жизнь из года в год я, да и не только я, живу ожиданием лета, обещаю взять от лета все, а в итоге получается урвать две недели, и оно проносится, как свадебный кортеж, яркий и шумный.

Нет! Этим летом все точно будет по-другому. Главное — запустить процессы. Автомастерская уже работает, перепродажа фруктов налажена. Теперь надо начать стройку века… И больничка еще на мне повисла. Эх, зря я в это ввязался, чувствую, попьет она мне крови! Еще я хотел замутить агентство по сдаче жилья, надо будет кинуть клич в школе, чтобы слух расползся по собственникам, и они подготовили комнаты и флигели для сдачи, плюс распространить информацию в Москве через того же директора, отца Лекса, пусть приезжают люди, синие, как советские курицы. Пусть оздоравливаются, запасают витамин D, получают положительные эмоции. Нужно предложить, чтобы в определенные часы для них открыли школьную столовую, пусть повара тоже заработают.

Интересно все-таки развивать бизнес, как в «Цивилизацию» играешь! И приятно, когда на глазах появляется что-то полезное.

Но главное, лето — это встреча со старыми и новыми друзьями! Парни из Москвы, Тимофей-толстяк, Чумаков… Так интересно посмотреть, каким он стал! Мы созванивались пару раз, он научился разговаривать по-человечески. Гений из него вряд ли получится, но достойный член общества — вполне.

Гайде уже ждала нас, напекла татарской пахлавы, это как хворост, только тесто тоньше и пропитывается медом. Хворост трещит на зубах, это штука похрустывает и тает во рту.

Я поставил на стол пачку заварного кофе — у Гайде загорелись глаза.

— Добрый день это вашему столу от нашего стола.

— Вы не против, если я его сварю в турке? Это ж отличный кофе! Помню его, у нас в Фергане такой был, а потом пропал.

Определив турку на газ, Гайде продолжила:

— До сих пор жалею, что уехала, — сказала она, стоя спиной, чтобы следить за кофе — тонкая, черноволосая. — Сорвались, как дураки, в Крым. Отец все персики местные нахваливал! Говорил, какое там все вкусное и красивое. Нам же там землю пообещали, вот мы и продали все: квартиру двухкомнатную большую, родители — дом. С работы я уволилась, а я там заведующей кардиологическим отделением была. — Гайде тяжело вздохнула.

— И что, — спросил я, — обманули с землей?

— Ну как тебе сказать, — ответила она, так же не оборачиваясь. — Дали. Десять соток. В поле, где ни воды, ни света, ни газа.

— А провести коммуникации? — возмутилась мама. — Это ж вроде несложно.

— Слишком большой счет выставили. Неподъемный. Заплатить надо было больше, чем мы выручили с продажи недвижимости. Еле-еле отцу на разваленный дом наскребли.

— Как же так? — не поверила своим ушам мама. — Это ж ничего сложного — провести коммуникации!

— Это здесь не так уж сложно. Крым ведь — другая страна. А здесь мужу работу в порту предложили, вот и переехали.

— Ну а персики-то хоть вкусные? — поддержал беседу я.

— Какой там! — махнула рукой она. — По сравнению с узбекскими — мелкие и кислые. Все какое-то мелкое, брат увидел овец и спросил: «Это бараны или собаки? Их есть-то хоть можно?»

Захотелось расспросить ее поподробнее, но я чувствовал, что ей неприятно об этом говорить. Все-таки родина — место, где человек родился, а не место компактного проживания его народа. Все мы — продукты местности, как персики, как виноград. Вбираем в себя воду, микроэлементы, пейзажи… Нет, это пейзажи вбирают нас, впечатывают в себя навеки. И куда бы ни уехал, где и как бы ни жил, все равно будет тянуть туда, где прошли детство и юность, на улочки, по которым ходил в школу, во дворы, где дрался и впервые целовался с девчонками. Гайде отказалась от исторической родины и лишилась фактической.

— Я же думала, мы от неотесанных бабаев к европейцам едем, в цивилизацию, — продолжила жаловаться она. — У нас в Фергане чисто было, порядок. Оконные рамы все беленькие. Если зеленые — значит, там алкаш живет. И вот приехали в Инкерман, а там разруха. Дома обветшалые, одни алкаши и наркоманы, а на более приличное место денег не хватило. Кто пораньше приехал, те успели купить квартиры у бегущих из Украины в Россию, а мы везде опоздали.

— Вас выгоняли из Ферганы? — спросил я. — Знакомая рассказывала, что в Душанбе прямо убивали русских.

Она качнула головой.

— Не то чтобы выгоняли. Но все наши уезжали, и мы поехали вместе с ними, потому что европейцы уехали, а на их место пришли эти, из кишлаков, и давай свои правила диктовать. Скорее выдавили, чем выгнали. Городские узбеки-то — все равно что наши, а эти: «Рюский, поезжай домой». Мы все, кроме турок, для них были «рюские» — татары, евреи, немцы, греки, украинцы. А тут вроде все свои, но человек человеку волк.

— Ну да, у меня… в нашей автомастерской узбек работает, Алишер, он прям молодец. Наверное, из городских.

Гайде сбыла похожа на турчанку: высокая, длинноногая, с газельими глазами. Я иначе представлял себе крымских татар. Мне казалось, это потомки ордынцев.

— В любом народе есть нормальные люди и есть отбросы. Вот из-за отбросов и складывается… определенное впечатление, — объяснила она. — А вот отец мой терпеть их не может. Видит узбека — аж трясется от злости.

В комнате запахло кофе. Гайде разлила первую партию по чашкам и занялась второй, а я рискнул задать неудобный вопрос, который просто требовала память взрослого:

— Так получается, что депортированные татары дружили с русскими, из-за которых пострадали?

Она повернулась к нам и усмехнулась.

— А как иначе выжить на чужбине? Все чужаки сбиваются в стаи и поддерживают друг друга, дружат против общего врага. А что в прошлом, то в прошлом. Есть те, кто затаил злобу, но их было мало. Татары очень разные, внутри нашего народа, скажем так, три субэтноса.

— Расскажите! — буквально взмолился я, впервые общавшийся с представителем этого народа.

Мама посмотрела на меня с неодобрением, ей хотелось поскорее приступить к делу, и она нервничала. А вот Гайде с удовольствием поделилась знаниями:

— До завоевания Крыма османами там жили многие народы: готы, греки, генуэзцы, армяне, евреи, караимы… И все они, когда пал последний оплот Византии, Мангуп, встали перед выбором: ассимилироваться, приняв ислам, или погибнуть. Потомки тех, кто выбрал жизнь — так называемые ялобойские татары, они жили в основном на юге и имели европейский тип внешности, часто — светлые волосы и глаза. Таты, мои предки — потомки выходцев из Турции. Ногайские — жители степей — больше азиаты. Это разные касты, до депортации их представители даже друг на друге не женились.

— Спасибо, интересно.

Подоспела вторая партия кофе, Гайде долила нам в чашки и принесла тетрадь на сорок восемь листов, положила на нее руку.

— Теперь переходим к делу. — Отхлебнув из чашки и зажмурившись от удовольствия, она продолжила: — Начнем с глобального: аренда помещения. Там должно быть как минимум три комнаты: кабинет терапевта, какого-нибудь узкого специалиста и процедурный кабинет. Кроме того, необходим туалет и полноценные окна. Подходит только высокий цоколь, такие помещения в ведомстве ЖЭКов, и их можно на пальцах перечесть. Стоимость аренды — от тридцати долларов. Причем все помещения, что я видела, убитые, будет необходим косметический ремонт. Это тоже стоит денег.

Гайде требовательно посмотрела на маму, думая, что это она главный спонсор и инициатор идеи. Мама посмотрела на меня с мольбой и сказала:

— Это вот к нему. Он все придумал.

Надо отдать должное Гайде, она быстро справилась с удивлением.

— Нормально, — сказал я. — Работаем.

— Ладно. Еще глобальное. Стерилизация тех же шпателей, анализы. Своей автоклавной у нас нет, шкаф стоит очень дорого, и я договорилась с больницей и лабораторией, набросала предварительный договор сотрудничества с нашей фирмой. Ну и главный вопрос, как будем оформлять фирму?

— А чего бы хотелось вам? — спросил я.

— Зарплату врача, но без задержек, и чтобы не мешали работать, — без раздумий ответила она.

И я понял, что не ошибся в этой женщине.

— И все? Этого слишком мало. По сути, это ваша фирма, я ничего не понимаю в медицине. Предлагаю пятьдесят на пятьдесят. Сначала я плачу вам зарплату, вне зависимости от доходности фирмы. Потом, когда выручка превзойдет ее, будем делить доход пополам. Вы уже проделали колоссальную работу безо всяких гарантий, что будет какой-то выхлоп.

— Я оценивала риски. Самой интересно стало, а получится ли? А что для этого нужно? Так что расчеты проводились с интересом, и зря время я не потратила. Очень хотелось бы просто нормально работать, делать то, на что я училась, а не… — Она махнула рукой.

Мама спросила:

— На новом месте тоже плохо?

— Если начну рассказывать, кто там работает, не поверите. Как они университеты закончили? У них совсем нет мозга! Одна грамотная врач на всю поликлинику, и та без денег не лечит. Не заплатил — будет лечить по скрипту и прописывать антибиотики при насморке. А что погубит человеку иммунитет, на это ей плевать.

— И все бабули побежали к тебе? — предположила мама. — Как и у нас? И коллегам не понравилось, что их не любят?

— Давайте лучше о деле. — Гайде открыла тетрадь и придвинула ко мне. — Здесь список всего, что нам необходимо, и цена. Этот столбец — цена нового оборудования, этот — цена бывшего в употреблении, которое несложно достать. От большего к меньшему.

Список возглавлял холодильник, дальше шел стеклянный шкаф, банкетка для посетителей, бокс для анализов, кушетка, стол. Потом начинались мелочи: от штативов для капельницы, лотков, шпателей до ручек и тетрадей. Итоговая сумма — около тысячи долларов. Жаба квакнула и сжала горло, захотелось присвистнуть.

— Потянем? — спросила Гайде, глядя на меня пристально.

Поздно включать заднюю. В конце концов, в лучшем случае мы откроемся месяца через два, вложения буду делать постепенно, тогда не так больно.

— Потянем. Начинаем.

Гайде посмотрела на меня как на безумного.

— И теперь главный вопрос. Кто к нам пойдет при тотальном обнищании населения, когда людям есть нечего?

На стол легла рекламная газета с объявлением о продаже «КАМАЗа» отчима.

— Мы должны попытаться, — я расправил газету. — Вот тут будет наша реклама. Люди никогда не экономили на здоровье и, как вы говорите, вынуждены платить в любом случае, при этом они чувствуют, что деньги в бесплатных учреждениях у них вымогают, а хамят по привычке. Как там в анекдоте? «Здравствуйте, бесплатный доктор!» «Здравствуйте, неизлечимый больной!» Вы покажете хорошее отношение и профессионализм, и люди пойдут, ведь толковых специалистов мало.

— Потому узкие специалисты нам тоже нужны. Хирург, невропатолог, гинеколог. Я найду толковых врачей, они есть. Но поначалу придется направлять к узким специалистам в других местах, желательно — практикующим врачам из стационара. — Гайде открыла тетрадь в середине, там преобладали цифры. — Допустим, мы не будем работать в минус. Допустим, прием будет стоит две тысячи. Я могу принять в день десять человек. Двадцать тысяч. Двадцать дней — четыреста тысяч, двести долларов, грубо говоря. Из них расходов как минимум на сто: заплатить стерилизационной, лаборатории, мне. Еще ж медсестра мне нужна. И аренда немаленькая. Ну и получается сто долларов дохода, если не меньше. Это с учетом полной моей загруженности, а в этом я сомневаюсь.

— Уколы бесплатно, что ли? — возмутилась мама. — Сто рублей внутримышечная инъекция советским шприцем, триста — одноразовым. И никакой ваты и бинта со спиртом не надо нести километрами, это все с нас. Так и выйдет, что и медсестра себе на зарплату заработает. А искать никого не надо, я с тобой, Гайде. А еще ж внутривенные есть, я их хорошо умею! За них, если на дому капать, минимум тысячу берут, и это без самой капельницы.

Маму идея тоже захватила.

Вспомнились современные московские клиники, компьютеризированные, с ресепшеном, и аж неловко стало, что мы тут тужимся и, по сути, собираем самолет на коленке.

Но вдруг дело пойдет, и у нас тоже так будет? И я смогу выделить бесплатные приемы хотя бы для знакомых моих друзей, которые действительно нуждаются.

— Помещения я нашла через знакомую в санэпидемстанции, — продолжила Гайде. — На Ленина четыре комнаты. На Пушкина целый этаж. И возле администрации, четыре комнаты. Все они подходят, но требуют ремонта. Я склоняюсь к четырем комнатам с заделом на будущее.

Представив, сколько Гайде уже сделала, сколько инстанций оббегала и времени потратила на наш проект, я мысленно расслабился, сомнения отпали полностью. Она тоже хочет сделать мир лучше. Если бы для нее главным были деньги, она обсуждала бы сейчас свою зарплату и пыталась выбить процент побольше.

— В этом я полностью полагаюсь на вас! — улыбнулся я.

Вот такого человека я искал! И теперь был уверен, что дело пойдет.

— Спасибо, Гайде Синаверовна! — улыбнулся я. — Вы проделали колоссальную работу. Но больше спасибо за то, что вы есть. А значит, есть врачи, которые живут своей работой и помогают людям. Есть учителя, которые не уходят на рынок несмотря ни на что.

Вспомнился Наташкин Андрей, беда которого именно в том, что он находился на своем месте, но не мог прокормиться. И сколько таких Андреев!

После того, как обсудили дела, мама попросила погадать ей на кофейной гуще. Оставив ее с приятельницей, я побежал искать кафе для проведения дня рождения. Хорошо, что маме интересно с Гайде, мне она очень понравилась.

Что касается праздника. Вчера мы с Ильей до ночи придумывали, как развлечь толпу. Набросали план конкурсов. Ведущей вызвалась быть Наташка. А я все думал, приглашать ли алтанбаевцев. Если площадь кафе позволит, почему бы и нет? Стараясь понравиться Наташке, они будут полностью контролируемыми. Пусть привыкают к общению с нормальными людьми, правда, пока сидя за отдельным столиком.

Соответствующих заведений в городе было раз, два и обчелся. Армянский бар, где у меня чуть не отобрали кофе, я сразу же отмел, все злачные места, что выросли в девяностые и обрели дурную славу — тоже. В итоге — оставшееся еще с советских времен кафе-мороженица «Алеся», кафе «Театральное». Из приличных заведений это все. Ну не в стрип-клуб же их вести? Некоторые деятели, конечно, будут довольны, но…

Кафе «Алеся» находилось посреди аллеи возле кинотеатра, круглое и приметное, обожаемое местными детьми, потому что тут можно было поесть местное мороженое в красивых стальных мороженицах. Сам я был тут лишь дважды и в детстве мечтал, чтобы мама организовала мне день рождения именно здесь, потому это заведение было в приоритете.

Без раздумий я забежал внутрь. Идеально! Зеркальные стены, светлые столики с такими же стульями, расположенные в зале-полусфере, опирающемся на две белоснежные колонны. Если чуть сдвинуть столы, появится пространство для активностей.

Из посетителей тут была мамаша с мальчиком лет восьми, который не мог усидеть на стуле. За стойкой, похожей на обычные холодильники, виднелась седая макушка с гулькой, пронзенной спицами. Такие гульки ассоциировались с добрыми бабушками и вязанием, потому я без раздумий зашагал к женщине.

Но когда приблизился, и она меня заметила, понял, что ошибся. Да, она пожилая — это все, что я угадал. Ее оплывшее лицо, казалось, состоит из острых углов и морщин с заломами. Причем привычное состояние мимики, зафиксированное этими морщинами, говорило отнюдь не о доброте.

— Чего тебе? — буркнула она, откладывая в сторону книгу с гривасто-сисястой дамой на обложке.

Поздоровавшись по возможности приветливо, я сказал:

— Мне нужно поговорить с хозяином заведения. Хочу провести тут день рождения и арендовать зал.

— Со мной говори, — дама поднялась и уперлась руками в столешницу.

Желание праздновать в «Алесе» мгновенно отпало, но я изложил свои требования. Дама скривила рот.

— Некому тут тебе готовить. Видишь — никого. Приходите и празднуйте. В наличии пирожные, мороженое и чай. — Она указала на кремовых лебедей на витрине.

Попразднуешь тут, ага. Квест называется: «Как за свои деньги сделать себе больно». Минус одно заведение. Осталось кафе «Татральное».

Там я ни разу не был. А когда добрался до него, расположенного в самом центре недалеко от набережной, подумал, что именно такое помещение идеально подошло бы для клиники: высокий цоколь, арочные окна, маски грустного и веселого клоуна над входом.

Как оказалось, эти маски — все, что связывало кафе с театром. И не кафе это, а бар, даже скорее ресторан с шестью деревянными столами, накрытыми алыми скатертями, никак не сочетавшимися с обивкой деревом, кабаньей мордой в рамочке и массивной хрустальной люстрой. А еще тут играл шансон и что-то хрипела неизвестная певица.

Ко мне подбежала молоденькая официантка и даже улыбнулась, протягивая меню. Я присел за единственный свободный столик, ознакомился с меню. Недешево, но и не космос, порции большие — судя по тому, что едят посетители. Я подозвал официантку и попросил пригласить начальника. В будущем его будут называть администратором, сейчас вряд ли слово в ходу.

Поскольку двадцать второе февраля выпадает на вторник, торжество я решил делать в субботу двадцать шестого, но пока никого не пригласил.

«Начальник» — лысый маленький мужичок, объяснил мне, что в субботу у них свадьба, и в пятницу, и в воскресенье. И вообще, у них не принято закрывать заведение, даже когда свадьба, так что нет.

Вышел я совсем разочарованным и двинулся вдоль набережной, прикидывая, в какое заведение можно заглянуть. В одних было слишком дорого, в других — тесно, в третьих меня встречали, как директор «Театрального».

Н-да, не думал, что будет так трудно арендовать кафе. Уже дойдя до середины набережной, я свернул на перпендикулярную улицу с фонтаном и на самодельной халабуде увидел вывеску «Улыбка». Зашел туда от отчаяния, но внутри оказалось на удивление мило. По-европейски, я бы даже сказал. Светлые стены, пластиковые новые столики на шесть человек, а в середине — проходящий сквозь строение ствол платана с прикрепленными к нему картинами музыкантов и актеров шестидесятых. Музыка — джаз, посетителей немного, но они есть.

За барной стойкой был мужчина лет сорока, рыжий и бородатый, как ирландец. По залу порхали такие же рыжие официантки-близняшки, из кухни выглядывала рыжая, как солнце, маленькая женщина.

Видимо, семейный бизнес. Я подошел к стойке, начал излагать суть проблемы. Мужчина позвал жену:

— Адель, иди-ка сюда.

Выслушав меня, они переглянулись, посмотрели на меня.

— Сделаем? — спросил муж у жены, она кивнула и добавила, поправляя фартук:

— Конечно. Присаживайся, Павлик, обсудим детали.

Домой я возвращался довольным. Все получается в лучшем виде!

Набрав угля для хозяйки, я принял душ и сразу вырубился. И оказался в белой квадратной комнате.

Глава 26

Ясно-понятно

В этот раз было ясно, почему и за что я сюда попал. И ясно, что сегодня мир именно что вознаградят несколькими месяцами жизни. Потому что я не включил заднюю и сделал действительно то, что полезно: дал толчок к развитию клиники.

Все это было уже десятки раз, но все равно я волновался. А вдруг наоборот? Вдруг я что-то сделал не так, не помог Зинаиде Павловне, например. Или не убедил ее в том, что шапочки из фольги не работают…

Я уставился на оживший таймер…

В плюс! Да-а-а!

18. 11. 2032! Моя клиника подарила миру полгода жизни! Значит ли это, что все получится? Настоящей победой будет, когда таймер выставит 2033, а то топчусь туда-сюда, то тридцать второй, то откат в тридцать первый и медленное доползание до тридцать второго — и мучайся. Ошибка стоит слишком дорого.

Разговор с таинственной незнакомкой не состоялся.

Проснулся я в шесть утра в приподнятом настроении. Растопил титан, подбросил дрова в печь, сунулся в холодильник, достал яйца, творог и муку и принялся готовить сырники, просматривая учебники, но мысли перетекали к другой теме, к будущему празднику. Поскольку сейчас не сезон, хозяева «Улыбки», чета Афанасьевых, согласились сдать мне в аренду кафе с полудня до последнего клиента. После восьми за каждый час буду доплачивать по пять тысяч.

В общей сложности получился пир на сто долларов. Если кому скажу — в обморок упадут. Люди год на такую сумму живут, а я решил прогулять ее за день.

Если получится порадовать такое количество людей, то почему нет? Заодно посмотрю, как дикие люди реагируют на шведский стол. Афанасьевы знали, что это такое. Три часа мы составляли меню, аж голова закружилась от цифр. Зато хозяева обязались все организовать самостоятельно, чтобы у меня голова не болела ни о чем. Единственное, что от меня требовалось — закупить продукты по списку. Но я решил рискнуть и пообещал занести деньги на днях под расписку.

Шведский стол будет для взрослых, плюс немного вина и шампанского, никакого крепкого!

Придут не только члены семьи, но и те, кто хотел бы меня поздравить. Думаю, это много кто. Сердце защемило от мысли, что я увижу Веру не на уроке, а наряженную, веселую…

Ну вот опять. Запретил же себе думать о несбыточном! Лучше подумаю, что я — плохой сын, не приглашу отца. Зато приглашу Андрея, чтобы тот просил руки Натальи публично. Надеюсь, бабушка смирится и не станет на него кидаться, портить мне праздник. Еще приглашу тетю Иру и Толика. Вдруг она придет, выпьет, расслабится, и я ее закодирую и от пьянства, и от меланхолии. Еще бы ляльку ей накодировать, которая подарит смысл жизни, вообще прекрасно было бы, но я не маг.

Друзья начнут собираться к пяти, для них планируется полноценный стол и культурная программа, где звездой будет Наташка. Второму имениннику, Мановару, я пока ничего не сказал. Если захочет приглашать металлистов, пусть сам за них платит, что вряд ли произойдет.

Мановар! Вылетело из головы, что обещал ему узнать про типографию, он не напомнил, я забыл, хотя тема интересные. Боря тоже не особо старался, если бы занялся постерами, уже мозг бы мне выел. Надо им напомнить.

Сырники скворчали на сковородке, источая аромат. В спальне затанцевал наш пузатый будильник, и обиженно застонал разбуженный Боря. А я выспался. Казалось, запасся сном впрок, как верблюд, и был бодр как никогда. Схватив сырник, Боря уселся на табурет с листом бумаги, развернутым к себе, и сказал:

— Тебя срубило мгновенно, не успел показать.

Он повернул лист ко мне, и я рот открыл от удивления. Нарисованный черно-белый Фредди Меркьюри, зажмурившись, орал в микрофон.

— Обалдеть круто! Я б купил!

— Сотен пять дал бы? — спросил он.

— Еще бы! Заверните два. Только постер должен быть побольше.

— Знаю я. Разрежу ватман напополам, — ответил Боря, воодушевившись, и побежал в комнату. — Вот, смотри!

Джимми Моррисон, тоже черно-белый. Че Гевара. Джон Бон Джови (пропали девчонки!) Заламинировать — и как фабричная работа. Однозначно надо в типографию! Еще он отдал мне пригласительные билеты — просто листок, черно-белый цветок в углу и рамка, в которую вписано имя пригашенного, место и время — я заказал пригласительные для взрослых вчера перед сном, а уснул в полдевятого.

— Шикарно! Но есть к тебе один ма-аленький вопросик: ты уроки сделал?

Боря скосил глаза в сторону и кивнул.

— Конечно.

— Врешь ведь!

— Не-а.

— А если проверить?

Вот теперь он посмотрел мне в глаза взглядом наркомана, которого лишают дозы, и вызверился.

— Ты че мне, мать? Жена будет показывать! Вообще офигел? Трусы тебе не показать? Давай тебя проверим! Тебя вообще дома не было, типа ты все выучил, да?

Это было так несвойственно моему брату, что я остолбенел, но быстро взял себя в руки. Хотелось схватить его за грудки и припечатать к стенке, но я сдержался, уставился ему в глаза и отчеканил.

— Давай проверим. Спорим, что получу сегодня минимум две «пятерки»? Послушай-ка меня, дорогой. Если ты напряжешь память, то вспомнишь, какие были договоренности. Да, мы переселяемся, но все ведут себя как взрослые: не прогуливают школу, готовятся к урокам. Ты начал косячить и быковать на безобидное замечание. Так?

Боря возмутился:

— Дома мама везде лезла, без спроса в портфель! Теперь ты.

— Ты нарушаешь договоренности, — продолжил я так же холодно. — Сперва учеба, потом все остальное…

— А как ты неделями прогуливаешь? — не сдавался брат.

Учится себя отстаивать — хорошо, в той реальности он совершенно этого не умел.

— Тоже так хочешь? — вкрадчиво прошептал я и, увидев, как он сделал стойку, сказал: — Сдай все пропущенное, как экзамен сдают, за учителями побегай — и вперед. Сможешь так? И чтобы на «пятерки»! И, когда типа прогуливаешь, надо столько денег принести, чтобы троим на месяц жизни хватило? Ну?

Он снова потупился, поджав губы.

— Тогда вперед! Не можешь? Тогда или соблюдай договоренности, доказывая, что ты взрослый и не нуждаешься в контроле, или возвращайся домой, к маме и Квазипупу.

«Не нуждающийся в контроле взрослый» — это я загнул, конечно. Уловка только для детей, которые верят во всемогущих взрослых, которые придут и все исправят. А кто в мире взрослых побывал, тот знает, что ох, как мало взрослых могут принять ответственность.

Каналья, Гайде, бабушка, дед — еще как. Отчим и отец — с серединки на половинку. Остальных взрослых я не настолько хорошо знаю. Дрек, Вера, некоторые учителя… Или так только кажется, потому что мы зависим от учителей, они распушают перед учениками хвост, а по факту перед нами те же растерянные дети.

Илья — точно может взять ответственность, хоть он и не взрослый, но еще в большей степени на это способен Ян, ребенок с обожженным лицом, которого мать предпочла котам, и он был вынужден выживать на улице.

Сегодня я приглашу на день рождения всех, кого запланировал. И — сердце пропустило удар — Веру. Я придумал единственный верный способ, как это сделать, ни на что не намекая. Вот разочарование будет, если она не придет!

По сути, ради нее и затевалась первая часть дня рождения, я это только сейчас понял. Вся суета, беготня, нервотрепка — ради единственного шанса увидеть ее, так сказать, в естественной среде обитания и посмотреть, как она будет на меня реагировать, когда я — виновник торжества, а не просто ученик, один из многих. Впервые в жизни я понял бедолаг, готовых состояние спустить ради благосклонности женщины. Вот только если бы из меня начали вить веревки и продавать себя, я бы такого не потерпел. Вера была мечтой. Скорее всего, она мечтой и останется. А ради мечты ничего не жалко.

Боря все-таки обиделся, засопел и молча поедал сырники, приготовленные вражьей рукой.

Человек ленив. Нам только дай волю делать то, что хочется, вместо того, что нужно. Как говорил… точнее скажет Борис Стругацкий в одном из последних интервью: «„Внутренний дьявол“ — это слишком красиво (пыльный камзол с осыпавшейся позолотой, шпага в битых ножнах, готика-романтика): никакой не дьявол сидит в нас, а голая, ленивая, нелюбопытная обезьяна, обожающая, „чтобы было весело и ни о чём не надо было думать“».

Только я отхлебнул чаю и съел сырник, как Лаки во дворе разразился лаем, а после — жалобным визгом, будто он кому-то на что-то жаловался. И только потом прозвучала переливистая треть звонка. Первым порывом было вскочить и бежать открывать, но я усадил себя на место. Вряд ли это ко мне, скорее к хозяйке подруги пришли. Хотя не замечал у нее гостей. Однажды пожаловали проповедники и получили нагоняй — вот и все ее гости.

За окном мелькнул ватник Зинаиды Павловны, грохнула калитка, радостно тявкнул Лаки, и донеслось:

— Павлик! Это к тебе, иди скорее!

Кто там, интересно? Даже предположения не было, потому я накинул куртку и рванул на зов. За калиткой стояла Лидия с поводком. Лаки пытался на нее напрыгнуть, Зинаида Павловна не пускала его.

— Лаки, нет! — скомандовал я, и он уселся, колотя хвостом и перебирая лапами, а я кивнул Лидии: — Доброе утро!

— Пришла за ним, — она указала на Лаки. — Дети соскучились.

Лидия застегнула ошейник с поводком на шее нашего Счастливчика и отчиталась:

— Вчера только приехали. Документы детей забрала, завтра буду писать заявление на усыновление всех троих, и — суд. Очень волнуюсь!

— Все будет хорошо, уверен, — ободрил ее я и кивнул на Лаки. — Мы его тут немного воспитали, в основном Боря, конечно. Когда Лаки собирается прыгнуть, нужно сказать «нет», и он не будет. Если можно, то… вы поняли. Но обязательно добавлять «Лаки».

Пес обернулся и тявкнул. Я продолжил:

— Еще он научился давать не только одну лапу…

Пес поднял лапу и дернул ею.

— Но и вторую.

Глядя на меня и улыбаясь, Лаки махнул другой конечностью, я обнял его.

— Умница. Еще он знает команду «Лаки, стоять». «Голос». Жаль расставаться с ним. За эту неделю как родной стал.

Лидия погрустнела.

— Я понимаю, это твой пес, но дети по нему скучают. Вот, первым делом за ним прибежала. Но если нет, значит нет…

— Конечно да! — сказал я.

Лаки только и ждал команды «ДА», подскочил и исполнил ее — прыгнул на Лидию. Она еле устояла на ногах и воскликнула:

— Нет, Лаки, нет! — И пес виновато встал на четыре лапы.

Зинаида Павловна, наблюдающая за нами, рассмеялась, обнялась с Лаки на прощание.

— Даже мне жаль отдавать такого красавца, но он мне весной все грядки вытопчет.

На крик выбежал Боря, увидел Лидию и совсем погрустнел. Подошел, погладил пса, но тот отреагировал на него вяло, хозяйкой он признал Лидию.

— Приходите в гости, — проговорила она, выводя Лаки со двора — он чуть ее не утащил, желая обнюхать кусты.

— Стоять! — скомандовал я, и пес замер, а я обратился к Лидии: — Вот еще одна важная команда.

Мы с ней обнялись.

— Держите меня в курсе. Если что-то понадобится, говорите.

— Вы в школу не опоздаете? — вернула нас в реальность Зинаида Павловна, и мы побежали собираться.

— Извини, что наехал, — проговорил Боря, обуваясь. — Но было противно.

— Да не собирался я лазать по твоим вещам. Просто подколол.

Я протянул руку, Боря пожал ее. Схватив вещи, мы побежали на автобус. Мне предстоял день организационных моментов: всех пригласить, кого не увижу лично, тому позвонить. Но мысли мои были в основном об одном: Вера. Хотя бы она не постеснялась прийти на мой праздник!

* * *

Слава богу, дождь не пошел, и все наши собрались возле шелковицы. Партия из Верхней Николаевки приезжала позже остальных, и все уже собрались. К нам бежала Лихолетова. Надо же, редко когда в сборе ну прямо все.

Дождавшись Раису, я хлопнул в ладоши, привлекая внимание.

— Народ! Важное объявление.

Мановар догадывался, о чем пойдет речь, потому не удивлялся, жевал себе жвачку. Остальные замолчали и окружили меня.

— Знаете, где находится кафе «Улыбка»? — начал я издали, вспоминая солнечных Афанасьевых.

Воцарилось секундное молчание. Памфилов ответил за всех:

— Возле поля конопли.

Все захохотали, включая девчонок. Памфилов раздулся от гордости. Подождав, пока все отсмеются, я продолжил:

— Платановая аллея в центре, возле фонтана, до набережной пятьдесят метров. Там есть огромное кафе. В субботу, двадцать шестого февраля, торжественно приглашаю вас в кафе «Улыбка» в пять вечера на празднование моего дня рождения и днюхи Егора.

— Прямо в кафе? — уточнил Памфилов.

— Да, прямо в кафе, — кивнул я и подмигнул Борису.

Илья пожал мою руку и улыбнулся.

— Нашел помещение! Отлично.

— И еда будет, или только торт? — уточнил Рамиль.

— Приходить голодными — это главное условие, — сказал я.

Лихолетова почесала кудрявую макушку, задумалась ненадолго и воскликнула:

— Это ж бабла немерено! Нам что, машину тебе дарить?

Я немного слукавил:

— У меня есть один должник, он проставляется, так что не парьтесь.

— Ну че, крутяк, — оценил Кабанов.

Мы двинулись к школе. Друзья делились опытом, кто и когда был в кафе с родителями. Только Кабанову посчастливилось обедать в ресторане, когда его отец еще был жив. Ну и Рамиль частенько ел в забегаловке при рынке, но это совсем другой уровень. Гаечка не была в кафе ни разу в жизни, остальных родители водили есть мороженое в «Алесю», когда они были мелкими и агрессивная тетка еще не озверела.

— А там почему нет? — спросил Димон Чабанов про «Алесю».

— Там зверюга работает, которая не даст веселиться.

— А мы будем веселиться? — округлила глаза Алиса.

— Еще как будем, — пообещал я.

— И танцы-шманцы? — Рам покосился на Алису, видимо, представляя, как будет ее приглашать.

— Конечно. Мы будем там до ночи, хозяева согласились.

Только Мановар был не радостным, плелся в хвосте, повесив голову. Оставив толпу делиться впечатлениями, я подошел к нему и спросил:

— Что-то случилось?

— Еще как случилось, — злобно процедил он.

Егор пришел веселым, это моя новость так его расстроила. Интересно, почему? Я крикнул друзьям:

— Народ, вы идите, нам поговорить надо с Мановаром.

Когда идущие позади Гаечка с Алисой удалились метров на пять, я прошептал:

— Что тебя так расстроило? Факт, что празднуем в кафе?

— Я не приду, — буркнул он.

— Офигел? — воскликнул я. — Почему?

— Я не потяну скидываться, у меня ваще нет бабла, билеты склеиваю, чтобы ездить.

— Да не парься, если бы я хотел от тебя денег, наверное, посоветовался бы. Просто приходи.

Он немного воспрянул, выдохнул с облегчением. Я сказал:

— Про типографию помню. Еще не ходил туда и ничего не спрашивал. Если не выгорит, просто рисованные постеры продавать будешь. Постараюсь помочь.

Шумно сглотнув слюну, Егор пожал мою руку.

— Спасибо. Со своими отмечу потом, на «Утюге», например. Но хоть торт-то можно принести? Мама печет на продажу, у нее классно получается.

— Торт лишним не будет. Приноси конечно. Погнали! Мне еще в учительскую надо заглянуть.

Я догнал основную толпу, отмахнулся от вопроса Гаечки, чего хотел Мановар, рванул по лестнице на второй этаж, в учительскую. Оробев, остановился у двери, отошел к окну, достал пригласительные из кармана рюкзака. Руки подрагивали.

Как это будет выглядеть? Что сказать? А если Вера откажется сразу? Я мотнул головой. В горле стало горячо. Широким шагом в учительскую вошел дрэк… Наверное, все в сборе.

Вдохнув и выдохнув, я постучал и вошел, не дожидаясь приглашения.

— Доброе утро! — поздоровался я так громко, что все обернулись, нашел взглядом Веру и тотчас отвел его, дальше говорил, глядя на дрэка: — Попрошу минуточку вашего внимания. Маленькое объявление! На следующей неделе у меня день рождения, мне пятнадцать лет. Дорогие учителя! Буду очень рад вас видеть в субботу, в двенадцать дня в кафе «Улыбка».

Я принялся раздавать пригласительные учителям, которые у нас ведут уроки. Первому вручил пригласительный директору, потом сразу же — Вере, Илоне Анатольевне, математичке Инночке, химичке, физюле, Кариночке, Елене Ивановне, которая пришла позже, и ей пришлось объяснять все заново.

Она посмотрела, как на больного, и спросила:

— Ты пригласил учителей? На свой день рождения?

— На первую его часть, которая для взрослых, — ответил я. — Это наименьшее, что я могу сделать в благодарность за ваш труд.

Англичанка, Илона Анатольевна, чуть не прослезилась от моих слов. А мне было неудобно перед учителями, которые у меня не вели, приглашение не получили, хотя тоже тут присутствовали.

— Огромное спасибо, Павлик! — поблагодарила англичанка. — Мы все придем. Да, Геннадий Константинович?

Дрэк смутился, потер лысину — он с таким сталкивался впервые.

— Конечно придем.

А я тайком взглянул на Веру, вертящую в руках пригласительный.

Глава 27

Достать чернил и плакать

Кабинет русского языка находился прямо возле учительской. Закончив с приглашениями, я юркнул в открытый кабинет, положил рюкзак на стул и встал возле учительского стола, наблюдая за одноклассниками.

Впервые за две недели на учебу вышла Анечка Ниженко, бледная, осунувшаяся — видимо, она влюбилась в педофила и страдала по нему. Что эта тварь испугалась и больше не выходила с ней на связь, я не сомневался. Но лучше так, чем — с животом, и жизнь под откос пустить.

Гаечка что-то писала в тетради, видимо, сочиняла стих. Напишет, задумается, напишет. Когда сочиняла, мир для нее переставал существовать. Илья знал о моей задумке и молча ждал. Димоны играли в морской бой. Желткова смотрела на меня преданными глазами, приоткрыв рот. Заячковская лихорадочно читала учебник русского языка, косилась на дверь…

Прозвенел звонок. В класс вошла Вера, я спросил у нее, можно ли сделать маленькое объявление. Она препятствовать не стала, и я сказал:

— Друзья! Приглашаю вас всех в кафе «Улыбка» двадцать шестого февраля, в субботу.

Теперь самое интересное — реакция одноклассников. Попова с Белинской переглянулись. У Желтковой, которую никто никогда никуда не приглашал, аж губы затряслись, и она прошептала, не веря своим ушам:

— И меня? Меня тоже приглашаешь?

— Конечно, Люба. Я приглашаю всех.

Карась, еще один изгой класса, расплылся в улыбке. Он и Любка были счастливы.

Баранова съязвила:

— Че, и мне можно приходить?

— Конечно приходи, — совершенно без злости сказал я, отчего ее перекосило.

— Спасибо за внимание, — обратился я ко всем и сел на место.

* * *

Как и обещал Боре, в четверг я получил две пятерки. Как дела у брата, спрашивать не стал, подозревал, что неважно, потому что он не день — как минимум два посвятил постерам. Те, что в стиле Уорхола, у него получились так себе. Говорит, что не хватило цветов и не нашлось того самого акрила, пришлось использовать тушь, акварель и гуашь.

Мне много чего нужно было сделать: первое — съездить в типографию, второе — отвезти деньги в кафе, третье — позвонить бабушке, тете Ире и пригласить их на следующую субботу в «Улыбку».

Итак, типография. Располагалась она, как и многие значимые объекты — в центре города. Все газеты выпускались там, включая рекламную. Заодно и узнаю, сколько объявление на первой полосе.

Открыв калитку, я приготовился, что меня выбежит встречать Лаки, но вспомнил, что Лидия его забрала, и сделалось грустно. Привязался к нему, пока Лидия уезжала.

Вместо Лаки мне навстречу ковыляла Зинаида Павловна. Судя по ее решительным шагам, она чего-то от меня хотела. Блин, договорились же, что она будет заранее говорить, что нуждается в помощи. Или Боря чем-то провинился, вон, как у хозяйки глаза сверкают!

Загородив мне дорогу, она тряхнула щеками и проговорила:

— Павлик, ответь мне на один вопрос, только честно. Вы сегодня утром мыслись?

Вопрос был явно с подвохом, я покосился на сарай, в котором ванная, пытаясь вспомнить, что забыл после себя убрать.

— Да, — честно ответил я.

— А вечером мылись?

Что за вопросы дурацкие! Или она взяла своим долгом контролировать, чтобы мы тут не завшивели и не завели клопов? Прошлый я иногда игнорировал гигиенические процедуры, как и многие подростки. Утренний душ тоже. Но вечером все непременно принимали душ, так было принято, я не представлял, что может быть иначе. Если воду отключали, мылся из тазика. Теперь же, понимая, насколько интенсивно работают сальные железы у подростков, стал бегать в душ чаще, и брата с сестрой приучил.

— Конечно мы моемся! — уверил ее я. — Причем дважды в день…

— Все трое? — всплеснула руками она.

— Ну конечно…

Думал, она обрадуется и отстанет, но хозяйку перекосило.

— Вы моетесь слишком часто, — вибрируя всем телом, как желе, возмутилась она. — Вас три человека! Да у меня от вас может канализация засориться, а почистить ее никак, машина туда не доедет.

От неожиданности я аж остолбенел. Вот и здравствуй, новый год! Хотелось ответить: «Ладно. Мыться — раз в неделю, в туалет по-большому — не чаще раза в день, по-маленькому — не чаще трех».

— Подождите. Так не было договоренностей мыться раз в неделю. И по дровам не было договоренностей. Но я понимаю…

Хозяйку затрясло еще больше.

— Я-то думала, что вы, как нормальные люди, раз в неделю титан будете топить. И дрова уходят! Много дров!

— Мы заплатим, — все так же по-доброму улыбнулся я. — И дрова привезут. А если что-то засорится, вызовим рабочих, и все починят. Как же не мыться-то неделями?

— Как нормальные люди воду экономят, так и вы не мойтесь! Как, вот, я, например. Потому что засорится яма, и что мне делать? Вы в школу свою уйдете, а я? А дерьмо ваше как начнет из земли сочиться?

У нее что, маразматический припадок? Почему было сразу не сказать, что мыться нельзя? Мы бы не тратили время, не переселялись сюда, искали бы что-то более адекватное. Хотя время такое, что любые хозяева квартир могут бегать к нам, контролировать каждый шаг. Дом… надо срочно строить дом. Жить хоть в шалаше хоть в вагончике, хоть в землянке — лишь бы спокойно, без припадочных.

Хозяйка разошлась, растряслась, покраснела, глаза вылезли из орбит:

— Вот что мне делать, когда вы меня утопите, а говновозка не доедет?

Что это к деньгам, я говорить не стал, смотрел на распаляющуюся женщину и понимал, что в ней говорит природная вредность, помноженная на деменцию. Потому и сын ее к себе не берет, и внучка не приезжает, и друзей нет.

Стиснув зубы, я сказал:

— Хорошо. Что вы нам предлагаете?

— Мыться по субботам. Или пятницам. Или в другой день. Вас и так трое!

Ходить и вонять, ага. Я посмотрел на домик. Блин, только привыкать начал! Выводок мышей мы поймали, положив приманку в стеклянную банку, и стало тихо-тихо. Наташка обработала заплесневелые обои хлоркой, и стало пахнуть не сыростью, а обитаемым жильем. И что, уходить? Куда? Как показала практика, в девяностые сложно найти адекватное жилье. Но раз уж Наташка — почти замужняя дама, нам с братом и однушки хватит.

— Чего молчишь? — немного успокоившись, спросила Зинаида Павловна.

Я перевел на нее взгляд и спокойно ответил:

— По идее, нам положены две недели, пока мы подыщем новое жилье. Постараемся освободить помещение раньше. Учитывая, что нас тут теперь двое, Наташа съехала, вопрос о помывке утрачивает… эээ… злостность. Мы обязуемся воду расходовать по минимуму, парни это умеют. Что касается прочего, все договоренности остаются в силе. Мыться мы будем когда хотим, потому что не привыкли к антисанитарии. Итак, сегодня у нас семнадцатое февраля. Третьего марта мы освободим помещение.

Видимо, хозяйка не ожидала, что я способен грамотно дать отпор, и рассчитывала, что настоит на своем и запретит нам лить воду. Встретив сопротивление, она растерялась. Вот теперь я начал давить:

— Еще раз повторю: если по нашей вине случится авария, мы обязуемся все починить. Не волнуйтесь об этом.

Оттеснив ее, я зашагал к себе. Только расслабился, блин! Только занялся интересным — и надо опять искать жилье.

— Павлик! — окликнула меня Зинаида Павловна, я обернулся.

Она схватилась за голову, покачала ею.

— Господи, что это я! Совсем плохая стала. Раз мы, фронтовики, жили в землянках, не значит, что молодежи не надо мыться. Прости меня! Не надо никуда съезжать! — в ее голосе прорезалась паника. — Как я тут одна?

Нет у нее никакого слабоумия, просто вредность, да такая, что сын сбежал на край географии. Оставаться тут нежелательно, потому что претензии со временем будут усугубляться, а оно нам совершенно не нужно.

В прихожей меня ждал Боря.

— Чего она тебе на уши присела? — спросил он.

— Грязные мы, моемся часто, воду льем, дом подтапливаем. Хотела запретить мыться.

— А ты что?

— Сказал, что съезжаем. — Я перешел на шепот, подозревая, что хозяйка нас подслушивает под окном: — Она сначала права качала, потом испугалась, что мы уйдем, и кто тогда ей уголь набирать будет и мусор выносить?

— Вот блин! — Боря поскреб макушку. — И что нам делать? Я только жить начал и не хочу к Квазипупу.

— Мы и не пойдем. И отсюда срываться не будем. Если подвернется что-то толковое — сразу сбежим. Но уже не будем рассматривать такие домики, которые на одном участке с бабулями.

— Вот же… кто бы мог подумать, — вздохнул Боря и резко сменил тему: — Давай я тебе плакаты покажу.

Не дожидаясь ответа, он принес из комнаты альбом для рисования и показал Сандру и какую-то грудасто-жопастую даму.

— Круто, — оценил я. — Сейчас поем и в типографию поеду. Давай свои художества.

Боря отдал мне картинки, которые я уже видел.

— Можно же на дискету разные фотки скопировать, и пусть печатают, как с фотографии, — предложил он. — Правда непонятно, как их на ту дискету загнать.

— Не факт, что в старой типографии будет современное оборудование, — сказал я. — Съезжу, узнаю. Может, все проще, чем мы думаем. А вообще, надо еще актеров размножить, которые девчонкам нравятся, календари с ними будут разлетаться, как горячие пирожки. Ну и полуголые бабы, их мужики потащат в гаражи, а дальнобойщики украсят ими салоны своих фур.

— И вообще, что-то крутое нарисовать! Шреддера, терминатора, робокопа, Бетмена. Да, ты прав. Надо рисовать не только певцов.

— Сначала уроки, — напомнил я.

Это мне со знаниями и опытом взрослого учеба давалась более чем легко, Боре приходилось обращаться за помощью, а иногда даже зубрить.

— Да, — вздохнул Боря, и я понял, что, пока меня нет дома, он будет рисовать, а как появлюсь, для видимости засядет за учебники.

Сейчас, пока «двоек» не нахватал, гонять его бесполезно. А как только успеваемость начнет снижаться, мне учителя скажут.

Приготовленного обеда дома предсказуемо не оказалось. Я перекусил бутербродами, вышел на улицу и запрокинул голову, глядя на серые тучи. Будет дождь или нет? На мопеде ехать или на автобусе?

Будто отвечая на мой вопрос, на нос упала капля. Спасибо, мироздание, ответ понятен. Вытащив из старых ботинок заначку — пятьдесят долларов мелочью — я прихватил зонт и направился на остановку, думая о том, что в Москве наверняка есть все, в том числе типографии, работающие с цифровыми носителями. Проблема, что меня там нет, а на пальцах не объяснишь, что тебе нужно.

Вернусь — позвоню Игорю боксеру, он-то парень современный, должен разбираться в молодежных течениях. Кого любят мои ровесницы? Бон Джови, Джексона, «На-на»… Кого еще? Без понятия. Надо будет у девчонок и спросить.

* * *

— Дискеты? — прищурился сотрудник типографии, похожий на Шурика в старости.

Видно было, что он так же далек от компьютеров, как я — от Южного полюса.

— У нас оборудование еще со времен Союза, какие компьютеры⁈ — Он разложил Борины рисунки, почесал свалявшиеся космы. — Надо это сфотографировать, отретушировать, вот тогда я смогу сделать пятицветную печать…

— Они же черно-белые. — Я выложил на стол рекламную газету с цветными картинками. — А вот это вот где печатали?

— Это — в областном центре, — вздохнул Шурик. — У нас нет такого оборудования. То, что тебе надо, есть в Москве точно, я слышал. Насколько помню, называются они Чеховский и Можайский полиграфкомбинаты. Если тебе так надо, думаю, можно договориться.

— Спасибо.

Я достал ежедневник и записал названия, чтобы не забыть. Все замыкается на Москву. Сам я в ближайшее время туда не собираюсь, дед мне в таком молодежном деле не помощник… И снова вспомнился Игорь боксер! Сегодня же ему позвоню и все выясню, а потом выясню, кто нравится девчонкам.

— Скажите, а сколько стоит, чтобы разместить объявление на первой полосе? — Я разгладил рекламную газету.

— Тридцать пять тысяч четыре выпуска, десять — один. Именно такого формата, на четверть страницы. Примерно двадцать долларов, если в валюте, — ответил Шурик, теряя ко мне интерес.

Эх, сюда бы комп из будущего, диск с фотографиями и цветной принтер! Озолотиться можно было бы, Мановар стал бы миллионером. Но пока таких технологий нет, наверное, даже в Москве.

Простившись с ним, я побежал в «Улыбку», готовый внести тридцать долларов задатка. Только сейчас в голове шевельнулась мысль о том, что меня могут кинуть. Теоретически — да, такой вариант всегда существует. Практически… Кинув меня на копейки, Афанасьевы создали бы себе проблемы. Ведь ясное дело, что у богатого мальчика есть родители, которые не обрадуются тому, что сына кинули на деньги.

Да и достаточно посмотреть на Афанасьевых, увидеть, сколько сил и души они вкладывают в заведение, и становится ясно, что это порядочные люди.

Меня захватила идея открыть точки с плакатами и постерами. По одному возле каждой школы! Интересно, реально ли это и сколько будет стоить?

Когда-то я посочувствовал талантливому интернатовскому мальчику и поддержал его на соревнованиях. Теперь у меня есть бесценный контакт человека, который по сути — мост между прошлым и будущим. Уверен, Алан не откажется мне помочь, и тогда друзья без работы не останутся. Постеры продавать круто, это не какие-то трусы и носки.

* * *

В голове зрел дерзкий план создания собственной империи. Империи, где учитываются интересы всех граждан, а не только правящей элиты. Если думать, что наш город существует отдельно от мира большой политики, получалось очень круто! Например, если создать свою газету, где немного новостей, немного гламура, а остальное — объявления, то будет рычаг формирования общественного мнения. И нужна своя программа на телевидении…

Только я размечтался, как проснулась память взрослого и объяснила, как долго все это просуществует. Стоит чуть-чуть высунуться, и сразу находится кто-то более сильный, желающий у тебя все отнять. В девяностых было полно предпринимателей, которые вовремя нашли ниши и заработали миллионы. Потом ниш стало меньше, а миллионеров сколько было, столько и осталось, но развернулась борьба. Когда победили сильнейшие и с помощью чиновников и ментов уничтожили конкурентов, пришел черед их самих.

Где в этой пищевой цепочке мое место?

А ведь рано или поздно разинут роток на что-нибудь мое. У меня нет знакомых генералов милиции, и политических деятелей знакомых нет. Единственное, что есть — дар внушения, который срабатывает только на слабых. Или со временем я научусь влиять и на сильных?

Гадостно стало от мысли о том, что сейчас все легко и бодро, но придет время, когда у меня все отнимут. Нет. Не позволю. Неразумные существа сами не понимают, что они приближают собственную кончину.

Надо подумать, кого приглашать на день рождения, чтобы случайно никого не забыть. Конечно же Каналью. Скорее всего, он не придет, потому что работа и наконец приедут запчасти для иномарок. Лялиных? Хотелось бы увидеть Анну и Веронику, и Лику, и маленькую Дианочку, но как это воспримет мама? Наверное, стоит с ней поговорить.

Андрей с Наташкой приглашены, они объявят о желании пожениться. Гайде Синаверовна — она мне интересна, это раз, два — маме будет с кем поболтать, ведь из-за огромного количества приглашенных мой день рождения будет напоминать скорее светский прием.

Наверняка злые языки скажут, что я колочу понты и покупаю расположение значимых взрослых. На самом же деле мне просто хочется, чтобы учителя, перебивающиеся с картошки на капусту, хотя бы нормально поели и у них появился повод выйти в свет.

Да что я вру себе? Совсем другие у меня мотивы, у них даже имя есть — Вера.

Кого точно приглашать не буду — отца. Или зря я так? Все равно он не придет, а формальности будут соблюдены? Нет, не буду. И так поводов испортить мне праздник будет много. Чего стоит одна Наташкина женитьба! Интрига года, как мама и бабушка отреагируют.

Каретниковых приглашу. Тетя Лора должна была положить Яна на обследование в конце февраля — с перспективой операции по восстановлению глаза, но все перенеслось на середину марта. Обязательно приглашу Лидию с детьми именно что как с детьми. Даже Бузя маловат для равноправного общения с нами, пусть подрастет немного. А вот Каюк вполне дорос и прокачался, уже не на помоечного котенка похож, а на человека. По выходным он помогает в автомастерской, общается с Канальей и набрался ума-разума.

Казалось, что в феврале время тянется недопустимо-медленно, словно его поставили на паузу. Хотелось отмотать его до момента, когда мы начнем строить ангары для мастерской и закрутится-завертится.

Еще в конце марта-начале апреля я наконец начну строить дом. А там и лето, новые приключения, друзья, море солнце, лагерь в школе!

Глава 28

Внутренняя кухня

26 февраля 1994 г.

Еще вчера я был абсолютно уверен, что в кафе все пройдет без сучка без задоринки. Но едва проснулся утром в субботу, как обрушились сомнения. А что, если меня кинут? Гости придут, а Афанасьевы разведут руками — ничего не знаем, никаких денег не было. А что, если они что-то перепутали: время, дату, количество гостей? А что, если просто не успевают?

Поворочавшись в кровати и не желая просыпаться, я все-таки решил поехать в «Улыбку» раньше, чтобы все проконтролировать. Потому тихонько встал с кровати, чтобы не разбудить Борю. Набрал угля хозяйке, растопил титан, принял душ, ведь я назад уже не поеду — смысл мотаться туда-сюда? — выпил кофе с бутербродом.

Панические мысли все не покидали меня. А что, если все-таки меня кинули? Вот почему вчера не съездил и не проверил? Пустил все на самотек, осел, людей пригласил, пир на весь мир анонсировал…

Потому я спешил. Афанасьевы обещали начать работать в восемь, поначалу всем семейством — поварами: и повариха Адель, и ее муж Федор, и близняшки Аня и Яна. Потом отец семейства займется подготовкой зала и монтажом стереосистемы с микрофоном — даже такое чудо техники у них есть.

Я посмотрел на часы: половина восьмого. Пока доберусь, как раз восемь будет.

Двадцать второго февраля меня так напоздравляли, что до сих пор уши горят и телефон красный. И Тимофей меня вспомнил, и московские парни, даже Алекс-мажор не забыл. И Чума поздравил, и Игорь боксер. Пользуясь случаем, я попросил позвать Алана и рассказал ему о задумке с постерами. Он обнадежил, что соответствующее оборудование имеется, не у него, а в типографиях, и обещал узнать, сколько будет стоить тираж. Подкинул идею, что лучше — календарь со звездами, а не просто постер. И намекнул, что сисястых теток берут всегда, у дальнобоев есть деньги.

Осталось решить, на чем добираться: на автобусе или мопеде. Что там у нас с погодой?

Синоптики обещали переменную облачность без осадков, но лучше самому убедиться. Потому я вышел на улицу, запрокинул голову, глядя в равномерно-серое небо. По ощущениям где-то плюс восемь тепла, легкий ветер…

— Павлик! — позвала Зинаида Павловна с порога своего дома.

Она будто караулила меня и спикировала, как только я появился.

— Доброе утро, Зинаида Павловна! У меня сегодня день рождения, скоро автобус, и я убегаю, — попытался я пресечь попытки меня заболтать.

Она всплеснула руками и заковыляла ко мне.

— Ой, а мне так помощь нужна! Покрасить решила батареи, начала, а оказалось, краска закончилась…

— Прямо утром начали? — удивился я.

— Да! Думала, покрашу быстренько, к ночи запах уйдет, а краска кончилась, представляешь? Так не хочется на завтра переносить, пары ядовитые нюхать. У тебя же мопед есть? Может, привезешь мне быстренько краски?

Ну вот, начинается.

— Нет, — отрезал я. — У меня срочные дела. Все завтра.

У нее задрожали губы.

— Как же я нюхать это буду два дня подряд?

— Надо было предупредить заранее, — сказал я, пятясь к двери. — Договаривались же ведь.

— Да? — удивилась она.

— Письменно не оформили, увы. Наверное, надо это сделать. Но не сейчас, сейчас я спешу. Извините.

Пойди пойми, она под дурочку косит или и правда ничего не помнит? Я спрятался в доме и закрыл дверь. Казалось, что негодование хозяйки просачивается в щели, пытается пробудить чувство вины — бедной одинокой женщине отказали!

Ну уж нет. Сейчас действительно безотлагательное дело, прости, бабуля.

Поскольку возвращаться сегодня я не планировал, надо было одеться в парадное. Или ну его на фиг? Точно, ну его. Поеду на мопеде в косухе и спорных штанах, а джинсы и рубашку повезу в рюкзаке, а то еще изгваздаюсь — вдруг надо будет помочь Афанасьевым.

Упаковав одежду, я отодвинул шторку и выглянул в окно. Зинаида Павловна решила меня взять измором, ходила под окнами туда-сюда, караулила. Пять минут прошло — караулит, десять — караулит. Что мне теперь, шарахаться от нее? Нет уж!

Потому под ее укоризненным взглядом я прошагал к мопеду, выкатил его за ворота и помчал в «Улыбку». Сегодня должно быть много интересного. Мама не стала возражать, чтобы пришли Лялины всем женским царством. Хотелось бы, чтобы они подружились, ведь им совершенно нечего делить, а с появлением Дианы мы стали одной семьей.

Еще должен прийти Андрей — об этом никто, кроме Натки, не знает — просить руки Натальи Романовны. Тоже очень надеюсь, что все пройдет мирно.

Тетю Иру я пригласил вместе с Толиком, она пообещала прийти, а бабушка — посодействовать этому.

Ну и, конечно, Вера. Никто из учителей не ответил ни да, ни нет, и будет ли она, я не знал. Одно обнадеживало: Вера узнала, что у меня день рождения на самом деле во вторник, поздравила перед классом и подарила очень символичную книгу Стругацких, «Трудно быть богом». Как будто она догадывалась, кто я на самом деле. Я-взрослый ее читал и хорошо помнил, но я все равно решил составить собственное мнение и полночи просидел в Наташкиной пустующей комнате. Меня грел и вдохновлял тот факт, что Вера-Верочка видит во мне нечто особенное. Или книга — просто совпадение?

Но этот подарок мог означать и то, что она уже отстрелялась, и на праздник не придет.

А мне так хотелось, чтобы они все почувствовали себя героями американского фильма, которых пригласили на вечеринку. Больше чем уверен, они никогда не были на таких мероприятиях!

Празднество для взрослых планировалось до пяти, потом начнется развлечение для друзей.

Дождь меня пожалел, не хлынул, и я прибыл в «Улыбку» в начале девятого. Вывеска на двери, украшенной шарами «Извините, 26 февраля кафе закрыто на спецобслуживание» вмиг развеяла сомнения, и на душе стало солнечно и радостно. Словно откликаясь на мое настроение, разошлись тучи, и улицу залил солнечный свет.

Дверь была закрыта, и я постучал, но мне никто не открыл. Пришлось тарабанить в приоткрытое окошко кухни, откуда одуряюще пахло выпечкой.

— Доброе утро труженикам! — поприветствовал я обернувшуюся Адель, сглотнул слюну. — Впустите, пожалуйста!

— Аня! Яна! — позвала женщина дочерей. — Откройте имениннику!

Звонко откликнулся девичий голосок, и спустя десяток секунд меня впустили. От запахов закружилась голова. Как все-таки сложно и голодно без маминой кормежки!

— Привет! — поздоровалась рыжая курносая девушка, пропуская меня внутрь. — Мама просила проводить тебя на кухню, показать, где у нас что.

Столы еще стояли, как и прежде, занимая весь зал, но стены уже украшали искусственные цветы, шарики и две электрические новогодние гирлянды.

— Ты Аня или Яна? — спросил я у девушки, она рассмеялась.

— Мы на оба имени откликаемся, но вообще Аня. Но если спутаешь, не обижусь, все путают. Мама говорит, что, возможно, перепутала нас в глубоком детстве и, возможно, Яна — это я.

Она остановилась посреди зала, тронула стол.

— Мы сдвинем четыре стола, выставим на них лотки с закусками и компот. Если что-то закончится, будем добавлять. А между лотками — вино и шампанское. Решили ставить прямо в бутылках, или все-таки нужны бокалы, а бутылки спрячем?

— Вроде алкоголиков нет, с горла никто пить не будет.

— Ну смотри сам. Сладкое решили потом, как и кофе. Кстати, принес?

Я поставил рюкзак, полез за кофе, но Аня положила руку мне на плечо.

— На кухне отдашь. Тарелки и стаканы с компотом будут вон там, возле стойки. Там же хлеб. Идем!

Она поманила за собой, и я оказался в царстве ароматов, где на нескольких сковородках скворчало мясо, которое помешивала Яна, что-то варилось в огромных закрытых кастрюлях. В углу помещения отец семейства, Федор Афанасьев, сосредоточенно нарезал колбасу.

— Ну и задачку ты нам задал! — улыбнулась Адель, переворачивая блин в блиннице. — Я только в теории о таком слышала, на практике ни разу не делала. Интересно, как все пройдет. Приятная задача, хоть и сложная.

В ее голосе проскользнули сомнения, и я даже догадывался, с чем они были связаны: она думала, что гости начнут тайком набивать сумки продуктами, которые просто так лежат, бери — не хочу. Хочется верить, что постесняются, учителя и прочие мои гости все-таки люди интеллигентные.

— Самому интересно. У брата «Полароид» есть. Можно сделать несколько фотографий для портфолио, — предложил я. — Будете клиентам показывать, может, еще какой коллектив созреет на нечто похожее. Подумают, что так модно, и начнут друг за другом повторять, и все к вам пойдут. А чтобы заманить народ, придумайте модное название. Например, «Праздник по-европейски».

— Тяжело это. Еле успеваем. Как хорошо, что ты пришел! Сможешь помочь? Я понимаю, что у тебя праздник…

— Мне самому интересно, — с радостью согласился я, — как далекий от готовки человек, хочу увидеть, так сказать, внутреннюю кухню.

— Федор! — позвала Адель мужа, тот прервался. — Ты скоро? Павлик готов двигать столы. Готов ведь?

— Всегда готов! — козырнул я.

— Пять минут, — сказал Федор и заработал ножом интенсивнее.

Лезть не в свое дело и инспектировать блюда я не стал, и так вижу, что все в порядке. Вместе с рыжим Афанасьевым мы сдвинули столы к стенам, соединив четыре в середине. Почесав в затылке, Федор принес еще стол, сказав:

— Маловато будет. А так нормально.

Видимо, заведение никогда не видело столько гостей, потому осталось шесть столов по шесть мест.

— Пусть отдельно стоят, или сдвигаем? — спросил Федор.

— Отдельно. Сдвинем вечером, когда молодежь придет.

— Хватит? — засомневался Афанасьев. — Сколько гостей будет?

— Должно хватить. Сколько гостей, не знаю. Я просто пригласил людей, они не подтверждали свое присутствие.

— Можно стойку соорудить. Ну, чтобы, кто хотел, стояли. У меня есть строительные лестницы с чехлами. Наверх прикручиваем столешницу — и готово. Будет весьма необычно. Адель против, а мне кажется, будет уместно.

Видели бы мои ровесники из будущего, как мы на коленке мастерим стойку!

Вспомнились шведские столы заграничных отелей с лобстерами и ананасами. Это все раздобыть негде, даже огурцов и помидоров не найти, но Адель уверила, что выкрутится, и получится все вкусно и красиво.

Расставив столы и соорудив стойку, мы занялись интерьером: повесили бордовые бархатные занавески на два окна, застелили столы скатертями такого же цвета, Федор принес и расставил салфетки, соль и перец на столики, проговорил задумчиво:

— Если бы все шторы такими сделать, было бы круче, но уж сколько есть.

Из кухни выпорхнула то ли Аня, то ли Яна, повесила на стенах три картины с бордовыми элементами, прощебетала:

— Вот теперь совсем хорошо.

Действительно, теперь не хуже, чем в большинстве ресторанов.

Потом мы вытащили установку для музыкантов. Синтезатора не было, зато имелось подобие трибуны, микрофон, усилитель и колонки. Федор объяснил мне, что и как работает.

Только сейчас до меня дошло, что в зале прохладно — придется гостям быть в верхней одежде. Несмотря на работающую вытяжку, пахло едой. Но это их вряд ли испугает. Не фуршет в отеле «Редиссон», но по нынешним временам более чем достойно.

Так мы не заметили, как пролетело полтора часа, и вот почти одиннадцать.

Адель и девочки начали выносить салаты в лотках. Оливье. Сельдь под шубой. Морковка по-корейски. Квашеная капуста. Соленые огурцы, помидоры. Маринованный баклажаны и еще какие-то овощи.

— Это кимчи, — объяснила Аня. — Мамин фирменный рецепт. Пальчики оближешь!

Потом свое место заняли сырная нарезка, колбаса и ветчина. Чую, это все в первую очередь сметут. Горячее и гарниры выставили без десяти двенадцать. Куриные крылышки, окорочка, свиные отбивные, шашлык, сосиски. Пюре, спагетти (паста, если по-модному), бобы с орехами, картошка по-домашнему, блинчики с мясом, блинчики с грибами.

Адель схватила меня под руку и увлекла на кухню.

— Идем, покажу, что еще у нас есть.

Она откинула полотенце с противня, там были эклерчики с шоколадными боками, кексы, круглы воздушные пирожные с заварным кремом и безе.

Я не сдержался, шумно сглотнул слюну.

— Роскошно. Бедные мои гости завтра будут мучиться с больными животами.

— Оно все свежайшее. Всю ночь пекли.

— Я вижу, что свежайшее. Объедятся просто.

Адель протянула круглое пирожное. В голове вертелось его название… тролле… профелле… Профитроль! Естественно, я его съел. Нежнейшее, вкуснейшее!

— М-м-м… божественно.

Адель отчиталась:

— А чтобы гости не объелись от жадности, тарелки будут небольшими. Человек положит ровно столько, сколько сможет съесть.

Девчонки понесли бокалы. Федор откупорил шампанское. Адель потащила поднос со стаканами. Началась такая суета, что я предпочел ретироваться в зал, тем более, скоро начнут собираться гости, и будет много интересного. Надеюсь, все пройдет мирно, никто ни с кем не поссорится и тем более не подерется.

Как и должно быть, первыми пришли мама и отчим, замерли в середине зала. Мама испуганно вцепилась в Василия Алексеевича, держащего сверток — подарок для меня. К ним подбежала рыженькая официантка, переодевшаяся в клетчатое оранжево-коричневое платье и передник, указала на барную стойку со столовыми приборами.

Я подошел к маме. Она потянула меня за уши и расцеловала, с испугом глянула на стол.

— Это как? Просто подходить и брать?

— Да, там есть специальные щипцы, — я подошел к столу, указал на щипцы. — Берешь и накладываешь что хочешь и сколько хочешь.

Отчим принес две тарелки. Вспомнил про приборы, и они с мамой деловито пошли вдоль угощений, надолго останавливаясь возле каждого блюда. Видя, что они освоились, я отошел к стойке, развернул сверток и достал… То, что надо! Шикарный черный рюкзак с кожаными вставками и множеством карманов! В том числе внутренних. Отлично, мой совсем выцвел и потерся.

Ровно в двенадцать пришли англичанка Илона Анатольевна и физичка, которая оторопела, сняла серое пальто, закуталась в неизменный серый платок, потом опять накинула пальто. Англичанка взяла ее под руку и повела к столу, объясняя, что делать.

Прибежала праздничная Наташка — накрашенная, в короткой курточке и роскошном длинном платье под цвет занавесок, завертела головой, увидела меня. Я отвел ее к трибуне с микрофоном, спросил:

— А где Андрей? Все в силе?

— В силе. Он немного позже придет, ему-то идти пять минут. Сказал, когда все немного выпьют и расслабятся, тогда он и подойдет к маме.

— Какая ты красивая! — сделал комплимент я.

Наташка не зарделась, а лишь с достоинством кивнула, слегка улыбнувшись, как светская дама, привыкшая к комплиментам. Сняла курточку, взяла микрофон.

— Надень сейчас же, — велел я, невольно взглянув на ее пока еще плоский живот. — Тебе нельзя переохлаждаться.

Противиться она не стала, окинула взглядом зал, наполняющийся гостями.

— Когда начинать? Кто почетный гость?

— Лялину ждем и бабушку… вон она! Каретниковых. Лидию.

Сперва вошла тетя Ира под руку с угрюмым Толиком, за ними — бабушка. Я зашагал к ним, провел к столу, принял свертки. Тетя Ира, не глядя мне в глаза, поцеловала в щеку и сразу убежала к столовым приборам. Раскрасневшийся Толик долго тряс мою руку, поздравлял и говорил, как все круто.

Я отметил, что пришел Дрек и физрук, оба в костюмах, при полном параде. А вон химичка замерла в сторонке, не зная, что делать. К ней подбежала рыженькая официантка, начала объяснять правила.

Где же Вера? Придет ли она? Вон и классная наша Еленочка с огромной математичкой, смутившейся, будто девочка. Еленочка подбежала ко мне, расцеловала.

— Пашка, ты с ума сошел? Это же пир на весь мир! Вот уж не ожидала!

Такого пира не ожидал, похоже, никто, все оделись скромно… Все, кроме Кариночки… И Веры. На ней было голубое, под цвет глаз, платье. Кариночка вырядилась в леопардовый брючный костюм с плечами, как у чабана.

— Дорогие гости! — прозвучал усиленный микрофоном Наташкин голос. — Берите угощения, рассаживайтесь за столики. Пожалуйста, не стесняйтесь!

Слушая ее, я неотрывно смотрел на Веру. Удивление на ее лице сменилось спокойствием, глаза засияли, как подсвеченные солнцем кусочки льда. Сжав плечо Кариночки, она указала на меня, улыбнулась. Кариночка развела руками, выражая крайнюю степень восхищения, а мне стало не по себе. Неуютно стало и захотелось спрятаться, как маленькому.

На выручку пришли Каретниковы, увели меня в угол. Тетя Лора протянула коробочку, говоря:

— Павлик, мы очень счастливы, что у нашего сына такой друг! Возьми, пусть он тебя защищает.

В коробочке был серебряный крест с цепочкой.

Я обнял тетю Лору, сразу же надел цепочку, и только сейчас в воцарившемся гуле проступил усиленный микрофоном голос Наташи:

— Где же виновник торжества? Павел! Иди сюда. Скажи пару слов гостям!

Я подошел к трибуне, взял микрофон, нашел взглядом Анну Лялину с младенцем, Лидию, окруженную детьми.

Все слова, которые я готовил, показались вычурными и фальшивыми, как цыганские безделушки. Не это нужно сказать, совсем другое. Пусть мои слова и прозвучат странно.

Глава 29

Взрослый праздник

Здесь собрались все взрослые, кого я хотел бы видеть, кроме Канальи (надеюсь, он приедет позже) и деда, у которого не получилось вырваться, но он обещал взять недельный отпуск и появиться в начале марта.

— Друзья, — проговорил я и взял паузу.

По залу носились Ваня и Светка, Бузя строил из себя взрослого и пытался их приструнить. Послушались они только Лидию, взявшую обоих за руки. Я продолжил:

— Я не просто так сказал это слово. Вы действительно мои друзья. Еще год назад мне казалось, что учителя нас мучают, занимаются принуждением, но недавно понял, что тому, какими уже стали и какими станем, мы обязаны вас. В каждом из нас частичка вашей души, спасибо за это и за то, что вы пришли.

— Это тебе спасибо! — крикнул физрук, словно был поддатым, и поднял бокал с шампанским, но пить никто не спешил, и он смутился.

— Мама и Василий Алексеевич! Бабушка, тетя Ира и Анатолий — семья. Мы очень разные, но это не помешало нам быть вместе и поддерживать друг друга. И отдельное спасибо человеку, благодаря которому состоялся этот праздник. Он сейчас в Москве, это мой дедушка Шевкет Эдемович Джемалдинов.

Все знают, что у меня крутой дед, вот пусть и думают, что банкет за его счет. Я продолжил:

— Каждый человек — не только он сам, но и люди, которые его окружают. Вы — мой мир и моя вселенная, и не только это. Каждый из вас делает добрые полезные дела. Может быть, они не видны сразу, но, если каждый сделает что-то хорошее, то и мир станет лучше. Необязательно изобретать что-то грандиозное — новый двигатель для космического корабля, лекарство, которое спасет миллионы. Если каждый сделает что-то хорошее, то не только вокруг вас, но и в принципе мир станет лучше. — Я поднял бокал с газировкой. — За вас, ведь если бы не вы, не было бы праздника. За добрые дела, и пусть мир станет лучше.

Странное ощущение, будто это не я говорил, а слова сами рождались и лились, и все внимали с интересом, а потом подняли бокалы и загудели, принялись чокаться. Кто-то уже сидел за столом, кто-то стоял. Кто набирал еду, тот на время оставили свое занятие и слушал меня.

Ко мне подошли Илона Анатольевна с физичкой, наперебой начали поздравлять, но я поднял руку.

— Спасибо! Успеете. Сначала отдыхайте, расслабляйтесь, разговаривайте.

Зазвенела посуда. Федор Афанасьев включил музыку — это были «Битлы», они никого не раздражали и создавали приятное настроение.

Первым опустел лоток с оливье, потом — с сосисками. Быстро растащили сырную нарезку и копченую колбасу. Лишь спустя десять минут, когда гости воздали должное другим блюдам и расселись, официантки Аня и Яна наполнили пустующую посуду, поставили шампанское на каждый столик и две бутылки — на стойку, которую облюбовали директор, физрук и Инночка-математичка.

Гости так увлеклись едой, что я попросил Аню и Яну немного оставить гостям, которые припозднились, это Каналья и Андрей… хотя нет, Андрей вон он идет.

Престарелый зять шагал, подергиваясь, спрятав руки в карманы. Войдя в кафе, остановился, закрутил головой. К нему бросилась Наташка, а я отметил, что Андрей похудел чуть ли не вдвое — все-таки разлука с любимой ему тяжело далась. Мама сидела спиной и его не замечала, увлеченная банкетом. А вот бабушка, что, естественно, соседствовала с ней, Ириной и Толиком, заметила, напряглась и подалась вперед. Андрей встретился с ней взглядом и втянул голову в плечи. Наташка взяла его за руку и потянула за собой. И тут случилось странное: он расправил плечи и зашагал за ней, занял единственное свободное место за столиком напротив бабушки, потом встал, упершись в столешницу, и усадил на это место Наташку.

Мама с отчимом развеселились и раскраснелись от бокала шампанского, уставились на него с интересом. Бабушка что-то сказала — видимо, обидное, потому что Ирина накрыла ладонью ее руку. Андрей мужественно стерпел, положил руки на плечи Наташки и заговорил, будто бы обращаясь к бабушке.

Надеюсь, про беременность он пока ничего не расскажет — незачем им знать раньше срока и портить нервы Натке. Чтобы не начался сыр-бор, я проигнорирован директора, направившегося ко мне от стойки, и поспешил к ним, встал чуть в стороне и навострил уши, готовый вмешаться.

— Какой замуж, когда ей всего шестнадцать? — возмущалась бабушка. — А тебе сколько, Ромео великовозрастный⁈

— Любви все возрасты покорны! — огрызнулась Наташка.

Раскрасневшаяся мама приложила ладони к пылающим щекам. Андрей очень спокойно заговорил, его волнение выдавало лишь подергивающееся веко.

— Поверьте, я мне было непросто решиться на этот разговор, я знал, что столкнусь с осуждением. Но правильнее быть честным. И, прося ее руки, я демонстрирую серьезность своих намерений. Я люблю Наталью, обязуюсь ее жалеть, оберегать, заботиться о ней.

— Чтобы она тебя, старика, потом досматривала? Хороша забота! — съязвила бабушка.

Андрей не стал обижаться и спорить.

— Я мог бы не приходить, так мне было бы спокойнее. И я сейчас уйду, раз беседа не ладится. Но послушайте, пожалуйста. Я понимаю, что у нас огромная разница в возрасте и даю отчет, что старюсь, когда Наташа становится все красивее и ярче. Что будет потом? Я не знаю, как любой из нас не знает, сколько нам отмерено. Может, я умру через пару лет. Но одно знаю точно и готов поклясться, что, если стану для нее обузой, то освобожу Наталью от своего присутствия, даже если она будет против, повинуясь чувству вины. А пока позвольте нам побыть счастливыми — не только мне, но и ей, потому что чувство у нас взаимное.

Его слова звучали пафосно, но я был уверен, что он искренен и именно так и поступит.

— Да, — кивнула Наташка. — Я тоже тебя люблю. И не говори так!

Бабушка заметила меня, тяжело вздохнула, махнула рукой и отвернулась от Андрея вместе со стулом. Мама же, которая тоже влюблена, была, похоже, солидарна с дочерью. Ирина и Толик делали вид, что происходящее их не касается, и ковыряли еду в тарелках. Толик не выдержал, поднялся вроде как за добавкой и увлек за собой Ирину, но Андрей не стал садиться на освободившееся место.

— Именно потому, что она несовершеннолетняя, я прошу у вас, — Андрей посмотрел на маму, — чтобы к Наташе не было вопросов, и все законно.

Бабушка делала вид, что не слышит, сосредоточенно жевала сосиску, заедая пюре и бобами, злобно поглядывая на меня. Мама хлопала глазами, раскрыв рот, и вроде была довольна происходящим. Отчим слушал без эмоций, топорщил усы, но не вмешивался.

Закончив, Андрей сказал:

— Спасибо за внимание. — И они с Наташкой ретировались.

На Наташкино место сел я, посмотрел на поджаристое куриное крылышко, и мой живот заурчал.

— Паша, — покачала головой бабушка и сказала, чуть не плача: — как ты это допустил?

— А что я должен был сделать? Запереть Наташку? Запретить ей? Так она не послушалась бы. Замуж — это ведь сейчас не навсегда, — попытался ее успокоить я. — Могло быть и хуже. Наташка могла влюбиться в подонка, в бандита… Да так и было! С Андреем она хотя бы учится и под присмотром.

— Какой позор, господи, — разочарованно проговорила бабушка и оставила тему.

Можно выдыхать? Я не рассчитывал, что они с Андреем обнимутся и расцелуются, думал, начнется скандал. Не начался — и на том спасибо. Я нашел взглядом источник второго возможного скандала — Лялину с Вероникой Игоревной и младенцем. Они сели за самый дальний столик, боясь пересечься с мамой, но она или не знала, как выглядит Лялина (что вряд ли, насколько знаю женщин, они интересуются соперницами и даже следят за ними), или, что более вероятно, ей стало все равно, и она перестала воспринимать Лялину как соперницу.

Взяв свой бокал с газировкой, я поднялся и направился к Лялиным. Меня заметила Анна, кивнула и улыбнулась. Вероника Игоревна подняла бокал, чокнулась со мной.

— С днем рождения, Павлик! Тебе сколько исполнилось? Шестнадцать?

— На год меньше, — улыбнулся я, присел рядом с Анной. — Спасибо, что пришли, теперь семья в сборе. Ну, почти. Только деда нет.

— Жаль, — вздохнула Вероника, — хотелось бы познакомиться с ним.

Анна придвинулась ближе, опустила сверток с Дианой, отогнула уголок.

— Диана Романовна спит, но тоже поздравляет тебя. Спасибо, что пригласил.

Малышка выглядела худой, изможденной и напоминала маленького сморщенного инопланетянина. Я-взрослый держал сына на руках и даже научился его мыть, я нынешний в сознательной жизни не видел младенцев так близко. Видимо, удивление отразилось на моем лице, и Анна пояснила:

— Она слабее, чем другие дети, потому что родилась раньше срока. Но хорошо набирает вес, и аппетит у нее отличный. Так что скоро будет пухлой и розовенькой.

— Я рад, что Мартыновых стало больше, — сказал я, и тут засвистел микрофон.

Я повернул голову на звук и увидел маму, пытающуюся сказать речь. Федор Афанасьев помог настроить микрофон, мама испуганно огляделась и проговорила:

— Сынок! Ты у меня такой взрослый уже, — она всхлипнула и продолжила будто через силу: — Такой… ответственный. Праздник такой всем нам устроил, я ни разу на подобном не была, это же надо! Вместо того, чтобы подарок себе купить, нам праздник устроил. А вообще, когда дети взрослеют, это с одной стороны здорово, а с другой — грустно. Только бегал такой вот карапуз, — она подняла руку на полметра от пола, — и вдруг — мужчина. Иногда мне кажется, что ты взрослее меня, и это пугает — с одной стороны. С другой я знаю, что у меня есть родной человек, на которого можно положиться и который никогда не предаст! Расти большим, сынок! Удачи тебе, ведь и ум, и внешность, и упорство — это все есть. И я не удивлюсь, если вдруг стану матерью президента страны! — Мама подняла бокал. — За тебя сынок!

Первой ей зааплодировала Лялина, овации подхватили, пара секунд — и гости рукоплескали, а мама улыбалась, смахивая слезу.

Проигнорировав отчима, который держал ее тарелку, мама прошагала ко мне, обняла и разрыдалась, расчувствовавшись. Погладив ее по спине, я скосил глаза на Веру, которая с интересом смотрела на меня.

Все принялись чокаться, Вера поймала мой взгляд и подняла бокал. Настроение сразу воспарило, на губах застыла улыбка, я кивнул ей.

— Напарник, с днем рождения! — с порога прогрохотал знакомый голос.

Вместе со всеми я повернул голову к выходу. Широким шагом к микрофону направлялся Каналья. В теплой джинсовой куртке, черных штанах и лаковых туфлях, чистый и благоухающий, будто сошедший с обложки. Молодых учительниц словно касалась его магия: они начинали сиять, приосанивались, хорошели, стройнели — словно волшебник касался их волшебной палочкой и превращал из обычных женщин в особенных. Еленочка наша Ивановна аж куртку сняла, оставшись в скромном черном платье с нескромным декольте. Огромная Инна Николаевна, математичка, наконец увидев мужчину, который был выше нее, сразу обозначила его как цель и томно приоткрыла ярко-красные губы.

Даже официантки Аня и Яна приосанились и заулыбались больше обычного. Математичка бросилась наперерез Каналье, Еленочка наградила ее недобрым взглядом. Но Каналья, держащий в руках картонную коробку, уклонился от атаки разочарованной Инночки, успешно избежал Елену и подошел ко мне, стиснул в объятиях, похлопал по спине и вручил коробку.

— Тебе, братишка! Должны подойти. Эльза Марковна подсобила с размером. Я заглянул туда и увидел черные джинсы с цепями.

Он взял микрофон и прогрохотал:

— Всем добрый день. Я знаю Павла меньше года, но вот что хочу сказать… Нет — говорю с полной уверенностью. Это — человечище! У меня нет детей, но я был бы счастлив, если бы мой сын был похож на этого парня. В свои уже пятнадцать лет он слово держит лучше, чем иной взрослый. Будь таким же крутым парнем, и пусть огонь твоего сердца горит ярче с каждым годом!

Вместо бокала он поднял кулак, легонько стукнул им по бокалу подошедшей Инночки. Наша классная руководительница Еленочка оказалась расторопнее и поднесла Каналье бокал шампанского, но он отвел его, как мужик с советского плаката, пропагандирующего трезвость.

— Спасибо, красавицы, но я не пью. Вообще.

Радовало, что Алексей перестал замечать маму, просто кивнул ей и отвел взгляд. Инночка с Еленой принялись объяснять ему, как правильно пользоваться шведским столом, каждая пыталась утянуть его в свою сторону, что лишь веселило напарника, сердцееда со стажем.

Поздравления посыпались, как из рога изобилия. Говорили директор, Еленочка, физрук, потом — Лидия. Наконец решилась на речь бабушка, которая поначалу злилась на меня, а потом ее сердце смягчилось.

Не разумом, а будто каждой клеткой тела я ощущал: здесь и сейчас происходит что-то очень важное. Я пытался поймать это ощущение, осмыслить его — и не мог. Оставалось одно логическое объяснение: я ждал, когда меня поздравит Вера, но она молчала.

Отчим, Кариночка, Лялина…

Когда речь взяла Анна с ребенком на руках, мама с интересом ее рассматривала. Как мне показалось, совершенно без злости. А когда Анна закончила, подошла к ней, отвела в сторону и заговорила. Я насторожился, Василий — тоже. Вероника Игоревна на всякий случай встала возле дочери, готовая отбивать ее. Но не случилось ничего плохого. Чуть охмелевшая мама говорила с чувством и страстью, хлопая себя по груди, Анна слушала. Улыбнулась и, кивнув Веронике, пошла за стол к маме.

Вот и хорошо!

Напряжение рассеялось. Федор включил музыку громче. Инночка уволокла Каналью танцевать, маму пригласил Василий, Толик — Ирину. Дрэк закружил в танце Кариночку, которая была выше него на полголовы. Географичка запорхала бабочкой, бросая томные взгляды… На Каналью, на кого же еще!

А физрук скромно топтался в сторонке, ему нельзя в Бельдяжки, он женат. Когда выпили все шампанское и опустошили стол, а отяжелевшие гости расселись за столами, официантки унесли лотки и вынесли кофе и чай на огромных подносах, расставили по столикам. Потом Адель определила на столы в середине зала подносы с десертом. Остались всего две бутылки шампанского, и девочки разлили их по бокалам всем поровну. И вот только сейчас поднялась Вера, огладила платье и направилась к трибуне. Я замер, а сердце — зачастило. Ради этого момента все и затевалось… наверное.

Воображение нарисовало, как мы танцуем, как моя рука лежит на ее спине, там, где она переходит в… черт, о чем ты думаешь! Слушай.

— Паша, — проговорила Вера в микрофон, — тебе столько теплых слов сегодня сказали, и все было от души. Но мне есть что добавить. Ты самый яркий, самый необычный парень, которого мне доводилось учить. Помните момент из фильма, как Алиса Селезнева отвечала на английском? Мне иногда кажется, что ты тоже из будущего.

У меня дыхание оборвалось: она поняла, прочувствовала меня как никто другой…

— А ты просто человек, опередивший время. Спасибо, Паша, за помощь и за то, что ты есть. Родители, — она посмотрела на маму и отчима, — вы в праве гордиться сыном. Пашка, как говорил твой друг, сохрани огонь своего сердца. За тебя.

Вера подняла бокал и сделала глоток.

Я стоял и млел, и на губах растягивалась улыбка. Безумно захотелось пригласить ее на танец… Но сперва я пригласил Карину, чтобы не вызывать подозрений, потом — маму и лишь затем — Веру. Это была песня «Энджи» «Роллингов» — пошел сборник медляков.

Вера улыбнулась, положила руки мне на плечи. Какая же она маленькая и хрупкая! Как девочка. Я робко обнял ее… Хватит, Пашка, дрожать! Женщины любят уверенных, и мои руки скользнули чуть ниже талии, а разум поднял из глубин памяти навыки взрослого, который не был супертанцором, но с девушками танцевал неоднократно, и я уверенно повел Веру в танце, глядя в ее раскосые синие глаза.

Рядом образовались еще пары, но я никого не замечал. Это был мой триумф, мое мгновение счастья, которое хотелось длить, длить и длить. И бесконечно смотреть в ее глаза, и руками ощущать тепло ее тела.

Но все подходит к концу. Музыка стихла. Я осмелился поднести руку Веры к губам.

— Благодарность прекрасной даме!

Чуть поклонившись ей и нехотя разжав пальцы, я направился к Ирине и Толику. Толик, который попивал крепкое из фляги, быстро спрятал ее, встал, потянулся к моим ушам, но я увернулся, уселся напротив. Тетушка уставилась на меня выцветшим взглядом, и на ее глаза навернулись слезы.

— Спасибо, что пришли, тетя Ира, мне очень приятно.

— Прости меня, Павлик, — пролепетала она. — Мне просто… просто…

— Не просто, — сказал я, — очень сложно. Адски сложно. Давайте — за вас. Чтобы раны побыстрее зарубцевались и вы нашли новый смысл. Он обязательно найдется. Так и будет, вот посмотрите. — Я перевел взгляд на Толика: — А вы ей не будете препятствовать. Вы — ее самый близкий человек, и если не вы, то кто?

Ирина соприкоснулась бокалом с моим.

— Сложно, да… — Она поправила ворот платья, словно он ее душил.

— Вы молодая красивая женщина. Будьте счастливой!

Она не набросилась на меня. Значит, внушение подействовало. Помолчав немного, Ирина кивнула на Лялину, беседующую с мамой.

— А это кто?

— Бывшая жена отца с моей сестрой на руках.

В глазах Ирины полыхнула зависть — видимо, из-за младенца. Заиграли «Скорпы», я обернулся, чтобы посмотреть на Веру… Она улыбалась пригласившему ее Каналье. Твою мать, сердцеед хренов! Ну что ты делаешь? Ну зачем? Тебе других женщин мало?

Каналья же, похоже, решил осчастливить всех молодых учительниц. С какой целью, оставалось только догадываться. Танцуя с ним, Вера нашла взглядом меня, и я не стал отворачиваться.

Глава 30

С днем рождения, Павел!

Можно сказать, что праздник для взрослых удался. Всем так понравилось, что гости не хотели расходиться, разговаривали, танцевали, снова разговаривали. Наташка растерянно стояла у микрофона, не зная, как их разогнать. Шампанское кончилось, но откуда-то появилась бутылка вина, потом еще одна.

Похоже, меня никто не услышал, когда я сказал, что праздник до пяти, все только расслабились. Уже пять! Нужно успеть расставить столы по-другому, убрать помещение… ну не выгонять же их!

Наташка сделала вывод, что таки надо разгонять, подошла к Еленочке, что-то нашептала ей на ушко. Учительница, слава богу, услышала ее и подошла к микрофону.

— Друзья, коллеги, — проговорила она, привлекая внимание. — Огромное спасибо Павлу за замечательный праздник! Честно, это самое яркое событие за последние несколько лет.

Учителя закивали.

— Но наш праздник подходит к концу, нам пора уступить место молодым.

Ее сменил я, еще раз поблагодарил гостей. Лидия подошла ко мне попрощаться, меня облепили дети, начали наперебой благодарить, делиться, как было вкусно. Родственники принялись собираться, а учителя продолжили гудеть. Ни Федор их не смутил, двигающий столы, ни Адель со шваброй. Если бы дрэк не вмешался, так и сидели бы они до ночи.

— Коллеги, — объявил он, — праздник закончился, пусть теперь молодежь отдохнет.

Он подмигнул мне и остался у трибуны, наблюдая за столиком, где сидел Каналья, Еленочка, Карина, Вера и Инночка. Молодые учительницы, все, кроме Веры, конкурировали за внимание Алексея, а его, стервеца, похоже, именно она интересовала. Взяла злость от того, что тетки вокруг него скачут, а он именно Вере помогает надеть пальто…

— Павел, — отвлек меня директор, подошедший ко мне. — Насчет летнего лагеря… Похоже, все получается. Хорошая идея, спасибо за контакты с Москвой! Я к чему… ты говорил, что хотел бы видеть своих иногородних друзей. Напиши, кого именно, надо включить их в списки и застолбить за ними место.

— Здорово, что все получается, — улыбнулся я. — Надеюсь, в школе наконец появится компьютерный класс, и у нас будет информатика.

Директор вздохнул.

— Ты же понимаешь, чтобы что-то получить, надо что-то отдать, время такое. Если все получится, точно выбью компьютеры, будет вам информатика. Только где учителя найти… — Он потер подбородок.

Я проводил взглядом Каналью, окруженного женщинами. Вот как ему это удается?

Гостей удалось выпроводить в половину шестого, я сразу же бросился помогать Федору двигать столы. Мы решили их не соединять, как на свадьбе, пусть стоят отдельно, и гости рассаживаются по шесть человек, так алтанбаевцы не почувствуют себя изгоями. Место в центре помещения должно остаться свободным — для танцев и конкурсов.

Приглашая недавних гопников, я взял с Егора слово, что они будут вести себя скромно. Помимо одноклассников, я позвал на день рождения Лику Лялину и Каюка — пусть вливается и учится общаться, он уже достаточно взрослый.

Я планировал сидеть за столом с Наташкой, Борей, Ильей, Яном и Каюком — как раз шесть человек. Поскольку до последнего оставалось загадкой, кто придет, договорились с Афанасьевыми выставить еду на больших блюдах на столы, и пусть каждый себе накладывает.

Понеслась жара. Наташка, надев передник, помогала Ане и Яне разносить посуду. Андрей остался и мыл пол. Адель едва успевала раскладывать все по тарелкам. Федор уселся за хлеборезку. Двадцать минут — и все почти готово.

Я на огромном подносе нес хлеб, когда увидел первого гостя. Точнее гостью. Это была Желткова в юбке-плиссировке по колено и пожелтевше-белой, видимо, еще бабушкиной блузе с рукавами-фонариками. Поверх нее алели бусы, так же алели губы Любки и по-матрешечьи нарумяненные щеки. Короткие волосы она залила гелем, а глаза не просто накрасила — залепила тушью.

Я сделал вид, что не заметил ее, перехватил Наташку, и мы спрятались за барной стойкой.

— Ната, просьба есть. Там Желткова пришла, отведи ее в туалет и умой. Если увидят ее в такой раскраске, засмеют.

Натка выглянула из-за стойки и прыснула в кулак.

— Господи, она совсем дура? Она ж среди людей живет, неужели не видит, как девчонки красятся. Это же ужас!

— И я о том же. Сможешь объяснить, что надо умыться?

— Неудобно как-то, но постараюсь, жалко дурочку.

В зеркальном потолке я видел, как Наташа подошла к Любке и повела ее за локоть умываться. Противиться Желткова не стала. Перестаралась, переоценила масштаб праздника. А ведь, если так разобраться, это для нее не просто посиделки, а Праздник. Ее мать не знает косметики, стрижется под ноль и похожа на мужика. Детей она не балует. Видимо, даже не разговаривает с Любкой, ничего ей не объясняет, о гигиене не рассказывает.

Нашей шизанутой хозяйке Любка показалась бы идеальной квартиранткой: дрова не расходует, воду не льет…

Так, девочки ушли, можно покидать убежище. Расставив посуду с хлебом по столам, я отметил, что все, как в ресторане: и рулетики из ветчины, и красиво оформленные салаты: сельдь под шубой, оливье, мимоза. Вон исходят ароматом отбивные, вон румянятся окорочка. Запеченные грибы. Лобио. Овощи по-корейски.

Неплохо бы раздать ребятам активированный уголь, ведь многие мяса месяцами не видят. Когда девочки вынесли графины с виноградным и абрикосовым соком и определили на столы, распахнулась дверь, и вошли Илья и Ян с огромным пакетом, Боря и Каюк, устремились ко мне, принялись поздравлять, жать руку, вручать подарки.

На предыдущем празднике внимания было так много, что я вскрыл не все, подаренное взрослыми. Только соберусь это делать, кто-то набегает и тянет за свой столик. Илья вручил мне пакет, говоря:

— С днем рождения! Уверен, тебе понравится.

— Это и от меня тоже, — добавил Ян, поправляя челку.

В пакете был мотоциклетный шлем и боксерские перчатки, новенькие, красно-черные. Я сразу же их надел и выписал «двойку» Илье, который сымитировал, что отбивает серьезные удары.

— Круто! Спасибо. Именно то, что надо.

Каюк подарил кассету «Айрон Мейден», Боря — картину. Не мой портрет, а изображенный акрилом… или тушью?.. черно-белый автомобиль из шестидесятых на фоне небоскребов и неоновых вывесок. В общем, в отличие от взрослых, подаривших кучу тетрадей, носков и шоколадок, друзья действительно знали, что мне нужно.

Вручив подарок, брат сразу побежал фотографировать стол.

Наташка вывела из туалета Любку. Она не только умыла Желткову, но и навела ей красоту, обновила макияж. Только сейчас я заметил, что Любка не страшная. Если ей волосы отрастить, будет миленькая девчонка! Илья кивнул ей и сразу отвернулся.

Следующими пришли Алиса с Гаечкой, обе в джинсе, нарядные, модные. Сперва меня Алиса поцеловала, оставив отпечаток розовой помады, потом — Гаечка в другую щеку, пометив территорию бежевым отпечатком губ.

— Это от нас! — Алиса вручила четыре книги, перевязанные лентой. — Про «Чужих»!

— Две первые по фильму, — объяснила Гаечка, — а вот по третьей и четвертой фильма еще нет, так продавец сказал.

В прошлой жизни именно у Гаечки я подрезал эти книги. Впечатленный четвертой книгой, она называлась «Контакт», я вывалив язык бегал по книжным развалам города, искал продолжение, но не нашел. Много позже узнал, что Алекс Ривендж, который эти книги написал — коллективный псевдоним русских авторов. Была в девяностые мода на иностранных писателей, наши считались не столь крутыми, они ведь наши, потому их или не издавали, или приходилось англицироваться.

— Спасибо, девчонки! — Я обнял обеих и заметил на пороге…

Моргнув пару раз, я протер глаза, но видение не истаяло. В зал вошли Баранова, Семеняк и Райко. Это что же, капитуляция, или они гадость мне готовят? Видеть гниль на своем празднике совершенно не хотелось. Да, я пригласил всех, но не рассчитывал, что вражины припрутся.

Илья и девчонки аж рты раскрыли. Я же нацепил самую беззаботную свою улыбку и двинулся навстречу, пожал протянутую руку Петюни.

— Привет. Твой визит означает, что мы больше не враги?

— Да че уж там! — улыбнулся он, вручая мне коробку. — С днем рождения! Желаю здоровья, счастья в личной жизни… Он усмехнулся, приложив руку к щеке. — Вижу, с этим все пучком.

Вспомнилось, как Вера уходила с Канальей, и захотелось ему врезать.

В коробке оказались блок «Сникерсов» и блок жвачек, «Терминаторов». Я сразу же распаковал их и предложил собравшимся. Никто не отказался, в том числе сам Петя и Баранова. Желткова, бедная, аж затряслась от счастья, улыбнулась наклейке и отправила жвачку в рот. Будет, наверное, неделю ее жевать.

— У кого кто? — спросил Каюк. — У меня Джон!

— У меня терминатор, вот, смотри! — улыбнулась Любка и показала ему наклейку, вспомнила про подарок и вручила мне что-то, завернутое в фольгу.

Это оказался брелок для ключей, медный лев.

Баранова подарила мне суперценный подарок: рамочку для фотографий. С одной стороны счастливые китайские подростки, с другой должен быть счастливый я. Семеняк подарила альбом для фотографий.

Боря вертелся вокруг с «Полароидом», на ним тянулся хвост желающих посмотреть, что получилось. Пришли Димоны, Памфилов, Кабанов, Лика Лялина, Рамиль, Мановар. Следом за ними — Белинская, Попова, Заячковская, Лихолетова

Карась вломился в кафе, громыхнув дверью, и замер, пораженный едой, аж сглотнул, но терпел вместе со всеми.

Плям явился в составе алтанбаевской группировки, они оцепенели и истекли слюной, увидев еду. Но пока никто не садился за столы. Наконец Наташка вышла к трибуне, поздравила меня и объявила начало праздника.

Из одноклассников не пришла только Фадеева — ее не было, когда я всех приглашал, и Анечка Ниженко, жертва педофила. Но это ли послужило причиной? Она никогда не ходила на школьные праздники.

На отдельно стоящем столе выросла гора подарков. Мы расселись по местам. Я думал, поднимется гул, но все набросились на еду — только посуда звенела. Меня даже поздравлять никто не вышел, пришлось Наташке с микрофоном отдуваться. Ну и хорошо, а то слова такие сладкие и так их много, что может слипнуться.

Я сел так, чтобы видеть гостей и следить за Барановой с Петюней — вдруг все-таки решат напакостить? — и заметил, что образовался столик изгоев: Карась, Любка и обескураженная таким соседством Лялина. Плям не влез к алтанбаевцам, и его переселили за этот столик четвертым.

Еще один столик изгоев — тот, куда Сели Баранова, Райко и Семеняк.Белинская и Попова не захотели к Желтковой и прибились к ним.

Как все изменилось! Когда-то я боялся ходить в школу. Особенно боялся попасться на зуб Барановой, а сейчас они все ко мне подлизываются. Зяма, который меня чуть не прибил, теперь, что говорится, «подо мной», перевоспитывается на добровольных исправительных работах. Верю, что труд сделает из него человека

Девчонки скучковались вместе: Гаечка, Алиса, Заячковская, Лихолетова, причем они недобро косились на Лялину, видимо, разглядев в ней соперницу.

Парни — с парнями: Димоны, Денчик, Кабанов, Рамиль, Мановар. Поев немного, я сменил Наташку у микрофона, поблагодарил гостей за то, что пришли, сказал, что одноклассники — все равно что родственники. Бывает, что они ссорятся, не понимают друг друга, но в итоге все равно приходят на помощь.

Только смолк, как к микрофону выбежал Денчик:

— Пашка, ты реально крутой! Такой пир забабахал — ваще! Желаю удачи и просто море бабла. Ну и друзей верных рядом.

Понеслась!

Следующей речь взяла Гаечка. Покраснела до кончиков волос и сказала:

— С днем рождения, Павел! Я верю, что ты станешь президентом… нет! Желаю стать властелином вселенной! Тогда всем станет хорошо.

— Черным властелином! — сострил Памфилов.

Я следил за столиком алтанбаевцев, не уверенный в том, что они не протащат водку. Но нет, пьют сок, не рогочут, никого не задирают. Все как один роняют слюну на Наташку: Егор, Заславский, Крючок, Зяма, Понч и армянин Хулио. И ведь столько симпатичных девчонок — нет, Наташку им подавай, которая почти замужем. Коллективный разум — страшное дело.

На улице стемнело, в зале царил полумрак, и вместо стробоскопа мигали елочные гирлянды. Я включил рок-сборник, но негромко. Как раз на место свое шел, когда распахнулась дверь, и в зал вошла… Инна. Аж перекреститься захотелось, чтобы не видеть ее. Столько проблем она нам всем создала.

Ее увидела Гаечка, вскочила и собралась наорать на гостью, но я вскинул руку и прошел к Инне сам. Девушка опустила глаза, ее ресницы задрожали.

— Прости, я услышала, все село гудит, что пацану дед днюху в ресторане заказал. Я и поняла, что это ты. И не дед заказал. Я быстро, скажу пару слов и уйду.

Инна окинула взглядом одноклассников — ей были рады только за столиком Барановой. Я кивнул на трибуну с микрофоном. Девушка поджала губы, прошла туда и проговорила:

— Павел, с днем рождения тебя. Я пришла извиниться и перед тобой, и перед… перед всеми, у кого из-за меня были проблемы. Я много горя вам причинила… В общем… Будь счастлив, Пашка. Просто будь. Вот.

Ее губы задрожали, она зашагала к выходу под воцарившееся молчание. Только Карасю было все равно, он жрал, гремя тарелкой.

— Инна, спасибо, это мужественный поступок. Останься.

Она сбилась с шага, словно ее подстрелили, обернулась. И тут ей путь преградил Крючок, приложил руку к груди, заулыбался. Наверное, он решил, что я хочу ее оставить, и исполнил мою волю по-своему, по-гопничьи, схватив оторопевшую девушку за руку. А может, ему просто девочка понравилась.

Но Инна ходила к нам в секцию, помнила, как освобождаться из захвата, вывернула руку и убежала за секунду до того, как я велел Крючку отпустить ее. Надеюсь, она наконец освободилась от чувства, которое ее мучило.

Музыка заиграла громче. Начались поздравления. Пружинящей походкой к микрофону вышел Алтанбаев и проговорил:

— Пашка, ты реальный пацан, короче… Желаю, чтобы все у тебя было, но тебе за это ничего не было!

Поблагодарив его кивком, я уселся на свое место, чтобы наконец наесться, потому что на взрослом празднике не получилось, некогда было.

И опять поздравления. Поначалу ребята смущались микрофона, но в конце концов осмелели. Если бы их слова да Богу в уши, я стал бы Рокфеллером, только самым здоровым на Земле.

Когда наконец все расслабились и насытились, начались конкурсы. Сперва — интеллектуальные. Наташка говорит слово, две команды вспоминают тексты песен с этим словом, выигравшие получают групповое фото. Битва развернулась не на жизнь, а насмерть. В одной команде были Гаечка, Лихолетова, Баранова, Желткова, в другой Памфилов, Кабанов, Райко и Карась. Слово было — снег.

Битва длилась, наверное, полчаса. Выиграли девчонки — в основном усилиями Гаечки. Желткова, как и Карась, ничего вспомнить не смогли и лишь хлопали глазами.

Боря сфотографировал каждую, раздал фотографии. Желткова уселась на место и долго собой любовалась. Интересно, у нее есть еще фотографии, кроме этой и групповых школьных? Учитывая заинтересованность мамаши в воспитании детей, вряд ли.

Потом Наташка объявила конкурс, когда надо без слов изобразить кого-то из гостей, но не обидно. Если отгадывали, тот, кто отгадал, шел на место ведущего и получал жвачку. Первым кривляться вышел Памфилов. Приложил руку ко лбу, огляделся, как капитан судна, потом глянул вниз и принялся гладить по голове воображаемых детей.

— Это я! — обрадовалась Баранова, побежала на его место, задумалась, почесала голову.

— Желткова! — крикнула Заячковская, подразумевая, что раз чешется, значит, вши, а вши — это Любка.

Баранова прищурилась, надула губы и, выпучив глаза, интенсивно заработала языком:

— Лла-ла-ла-ла, лла-ла-ла-ла! Лла-ла-ла-ла.

— Гы! Заячковская! — вскочил Заславский.

Зая покраснела и набычилась, а я понял, что конкурс плохой, и обидным он не может не быть.

— Хватит, — объявил я. — Игорь, ты будешь последним.

Заславский просто вышел, вывернул губы и выпучил глаза.

— Карась! — хором крикнули Райко, Гаечка и Илья.

Крась аж куриной ножкой поперхнулся, встал и сделал лицо, точно как то, что показал Заславский.

— Ты че, убью!

Грянул взрыв хохота.

Без дурацких конкурсов тоже не обошлось. Нужно было с закрытыми глазами угадать, кто перед тобой, потрогав волосы.

После соревновались парни. Наташка задавала вопрос и сразу на него отвечала. Если все правильно, надо было упасть и отжаться, если нет, следовало стоять на месте. Кто дернется или согнется, когда неправильно, тот выбывал. Кто медленно среагирует и не отожмется, когда надо, тоже выбывал.

Выиграл Ян, удивив эрудицией тех, кто плохо его знал.

На этом первый блок конкурсов закончился, заиграла музыка, и началась дискотека, но никто не танцевал. Пришлось самому приглашать недавнего недруга Баранову, хоть она и намного выше меня. Рамиль побежал к Алисе, Минаев — к Гаечке. Натка Попова вытащила Илью. Алтанбаевцы всей толпой ломанулись к Наташке, но она всем отказала.

Танцуя с Барановой, я вспоминал, как Каналья уводил молодых учительниц, и не мог отделаться от мысли, что сейчас он точно так же танцует с Верой, но еще и прижимается к ней, лапает ее. Проснулась такая жгучая ревность, какую я никогда в жизни не испытывал. Фантазия рисовала, как Каналья провожает Веру домой, она просит его остаться, и он…

— Ты неплохо танцуешь, — похвалила меня Янка Баранова.

Я приподнял голову, заглянул в ее кошачьи глаза и вспомнил, что она гнилушка. Вот кто их поймет, обычная на вид девушка, если не брать в расчет рост, а гниет заживо. Моя функция — уничтожать таких, а я танцую с потенциальным врагом. Чтобы убедиться в ее гнилой сути, я убрал блок… и не почувствовал вони! У меня нюх отрубился, или она… как это сказать… исцелилась?

Это возможно! Наверное, в том есть моя заслуга! Была дрянью, стала обычным человеком, а значит, мне не придется убивать гнилушек!

Но, когда поравнялся с Райко, почуял трупный запах. Этот не исправился. Жаль. Но убивать его я все равно не буду. Если Баранова исправилась, то и у него есть шанс.

Потом вынесли торты, а после мы играли в «крокодила» — кто-то загадывал слово, кто-то изображал это молча, и все покатывались со смеху. Памфилов выходил несколько раз, ему нравилось смешить толпу.

Все прошло весело и мирно, Райко усмирил гнилое нутро не испортил праздник. По домам гости начали разбредаться в девять. К этому времени у меня в голове будто разлили свинец, я чувствовал себя выпотрошенной тушкой, единственное, что меня оживляло — злость на Каналью.

Домой мы поехали все вместе, навьюченные подарками, которые я пообещал себе посмотреть позже. Когда мы ввалились в заднюю дверь автобуса, он ожил, наполнился голосами — будто на поляну опустились голодные до эмоций весенние скворцы и засуетились, загалдели. Мопед я взял с собой, заплатил за него, потому что ехать самостоятельно был не в состоянии, да и куда столько подарков девать?

Пока все веселились, я сыто и довольно зевал, вспоминая, как я-взрослый женился. Будущая жена настояла на пышной свадьбе, мы потратили кучу денег. При этом благоверная думала, что будет блистать в своем великолепном платье, все дамы ослепнуть от ее блеска. Все прошло весело и хорошо, если не считать, что на свадьбе были два овоща — жених и невеста. А гости веселились, да. Когда напились, перестали обращать на нас внимание, мы же вяло шевелились и не могли дождаться, когда все это закончится. Вот сейчас я снова почувствовал себя женихом.

Наташка поехала вместе с нами. Друзья помогли занести подарки — они завалили весь пол. Боря растопил печь, я прилег отдохнуть и вырубился, едва голова коснулась подушки.

И оказался в белой комнате-кубе. Но что-то было не так. Сон еще не отпустил меня, потому не сразу дошло, что экран-то не черный — светлый, с иконками! Настоящий живой экран! Мгновенно проснувшись, я бросился к мыши, шевельнул ее, и по экрану скользнул курсор…

Продолжение здесь: https://author.today/work/484733

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Вперед в прошлое 12

Content

Вперед в прошлое 12

Глава 1 Выслушай меня!

Глава 2 Лучшее в тебе

Глава 3 Покайся, сын мой!

Глава 4 Благими намерениями…

Глава 5 Наше — верните!

Глава 6 Мороз красный нос

Глава 7 Крестный отец

Глава 8 Жизнь и смерть

Глава 9 Где ты, новый дом?

Глава 10 Это ты мне?

Глава 11 Ты парень или девушка?

Глава 12 Этого нам не хватало!

Глава 13 Никому нельзя верить!

Глава 14 Никогда!

Глава 15 По какому праву⁈

Глава 16 Что люди скажут⁈

Глава 17 Их время

Глава 18 Не время драконов

Глава 19 Хулиганы зрения лишают!

Глава 20 Милиция, откройте!

Глава 21 Надежды нет

Глава 22 Планов громадье

Глава 23 Шампанского всем!

Глава 24 Бог шельму метит

Глава 25 Все сделаем в лучшем виде!

Глава 26 Ясно-понятно

Глава 27 Достать чернил и плакать

Глава 28 Внутренняя кухня

Глава 29 Взрослый праздник

Глава 30 С днем рождения, Павел!

Nota bene