Катерина Ромм

Флориендейл

По краю земли

Nosce te ipsum

Познай самого себя

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения издательства «Полынь».

© Катерина Ромм, текст, карта, 2025

© ООО «ИД «Теория невероятности», 2025

От автора

Дорогой читатель, добро пожаловать во Флориендейл! Сейчас вы держите в руках «По краю земли» – мою вторую книгу и однотомник в рамках цикла о магическом мире, где четыре стихии существуют в идеальной гармонии и нельзя нарушать обещания. Однотомник означает, что история, рассказанная здесь, на последних страницах подойдёт к своему логическому концу. Однако за её пределами история самого Флориендейла не завершается, а только начинается. Знакомиться с книгами можно в любом порядке.

Если вы уже читали «Флориендейл. Одна из них», то в этой части сможете увидеть мир, каким он был за пятьдесят лет до событий, затянувших в свой безжалостный водоворот Веронику, Мари и Кассандру. Вы сумеете понять и прочувствовать, что же случилось потом, между этой книгой и пришествием Роттера. Вам также будет приятно встретить на страницах «По краю земли» некоторых уже известных персонажей. И, наконец, моя личная рекомендация: перечитайте пролог Damnatio memoriae «Одной из них» сразу после эпилога «По краю земли». Это две детали одного пазла.

Если вы ещё не знакомы с Флориендейлом, то «По краю земли» станет идеальной обзорной экскурсией: погрузит в глубины мира и познакомит с его – очень светлой, как мне хочется надеяться, – философией. В главной роли здесь юная Венда, и она значит очень много для меня и всего Флориендейла. Своё имя Венда получила в честь немецкого понятия die Wende: так называют время перемен в Германии накануне падения Берлинской стены и объединения ГДР и ФРГ. Венде всего 15 лет, так что эту книгу я посвятила взрослению – тому трудному времени, когда кажется, что во всём мире для тебя нигде нет места. Тогда как на самом деле ты и есть целый мир.

С огромной благодарностью всем моим читателям, издательству «Полынь», семье, друзьям и коту. Я вас люблю.

Катерина Ромм

Телеграм-канал @katerina_romm

Действующие лица

Семья старейшины Ориендейла

Венда из Ориенталя

Деметрий, отец Венды, старейшина

Ивжени, мать Венды

Королевская семья Амейн

Аргелен Амейн, король

Ариана Амейн, младшая сестра короля

Лиэста, жена короля

Алеона Амейн, королева-на-покое, мать Аргелена

Дамиан Амейн, отец Деметрия, брат Алеоны

Аристократия Флоры

Граф Алилутский, Ларс Рэдмон

Рене Ульвиде, невеста Ларса

Герцогиня Алилутская, Томира Рэдмон, мать Ларса

Виконт Ангорский, Винтекью Сэптен

Граф Ангорский, Сэптен, отец Винтекью

Гимель Маттос, магистр земли

Флорийцы

Фелтон, потеряшка

Айлек, травник в общине травников

Марель, травница, сестра Айлека

Меркурус, мастер в Набреге

Камила, подруга Меркуруса

Эмме, мать Меркуруса

Эргард, дядя Меркуруса

Грацан, слуга Винтекью Сэптена

Ориендельцы

Лилаш из Ориенталя, мельник

Рика и Арри, собаки Лилаша

Седериж из Ориенталя, лекарь

Родевиш из Ельны, старейшина Ельны

Люшьель, жена Родевиша

Миражет из Малакки, воспитательница

Гжен из Ориенталя, преподаватель естественных наук

Орден Орили

Снешана

Надир

Атлас

Mea maxima culpa [1]

α

Ориенталь [2] давно не видел такой грозы.

Лилаш протянул руку к окну – и тут же отдёрнул. Яркая вспышка ослепила его, небеса пришли в движение и загрохотали там, в бесконечной вышине, похожей на кипящее черничное варенье. Лилаш пробормотал про себя пару слов утешения стихии воздуха. Он привык обращаться к воде, а не к воздуху, но сегодня ливень пугал его куда меньше, чем смерч.

Снова залаяли собаки: Лилаш держал на дворе двух полудиких сук для охоты. Этот лай, переходящий в вой, раздражал его весь вечер. Он понимал, что собакам неуютно на улице в такую погоду; может быть, им даже страшно. Но пустить их в дом? Да в таком состоянии они разнесут всю мельницу ещё до следующей вспышки молнии!

Лилаш пересёк комнату и осторожно приоткрыл дверь. Ветер так и норовил ворваться внутрь, но Лилаш крепко сжимал ручку. Отсюда ему не было видно колеса мельницы на нижнем этаже, однако он слышал, как мощные потоки воды бьют по лопастям и приводят в движение сложный механизм. Лишь бы не поломало, лишь бы не заклинило… Нет, вода не подведёт его, ведь они понимают друг друга.

Он уже хотел снова запереть дверь, как вдруг заметил, что собаки, не прекращая лаять, сбились в дальнем углу двора. Они рвались вовсе не в тёплую комнату, где в печке на чёрных поленьях танцевали языки пламени, где было сухо и безопасно и где хозяин даже мог бы, наверное, приласкать их – сегодня, в виде исключения.

– Арри! – окликнул он. – Р-р-рика!

Рика – с белым пятном на спине – обернулась на голос, взглянула на силуэт в проёме двери и тут же снова ткнулась мордой в прутья ограды. Лилаш видел, как натянулись цепи, удерживающие собак у мельницы. Если бы не эти цепи, искать ему Арри с Рикой по всему лесу… Словно угадав его мысли, Рика завертелась на месте, рыча и пытаясь захватить пастью собственный поводок. Арри завыла, долго и протяжно, не отрывая внимательных глаз от чащи леса.

Лилаш в недоумении застыл на пороге. Ноги уже подмокли от хлёстких струй дождя, на бороде серебрились капли воды. И всё же он сделал несколько шагов вперёд, прикрывая рукой редеющую шевелюру. Собаки беспокоили Лилаша. Что они учуяли? Мельница стояла за городом, выше по течению, но Ориенталь был ближе, чем могло показаться сейчас, когда вокруг бушевали стихии и сквозь чащу не проглядывали ни поля, ни дороги. Что угодно могло случиться. А вдруг всё‐таки смерч?..

Рика бросилась к Лилашу и, жалобно повизгивая, подтолкнула его к калитке. Идти в лес, сейчас? Лилаш покачал головой, развернулся и направился к мельнице; разочарованная Рика опустила нос и побрела к Арри, шлёпая широкими лапами по жидкой грязи. Однако уже через минуту Лилаш вернулся, прихватив из дома ружьё и лампу. Может, собаки отлично видят в темноте – кто их знает, – а вот Лилаш точно нет.

Он отворил калитку и спустил собак с цепи. Бешено виляя хвостами, они тут же скрылись среди листвы. Лилаш вытер лицо, пригладил волосы и вгляделся в чащу. Следуя за собаками, он двинулся на запад, прочь от реки. Арри унеслась далеко вперёд, но Рика, чуть более чуткая к человеку, то и дело замирала в нескольких метрах от него и поджидала, пока медлительный хозяин догонит. Её белое пятно на спине хорошо было видно при слабом свете коптящей лампы.

Но вдруг и она понеслась – словно вихрь, собака вспорола тёмно-зелёный, глянцевый от дождя подлесок, проскакала зигзагом между деревьями и с оглушительным лаем скрылась в овраге. Лилаш не мог так же легко, как Рика, пробраться сквозь колючие кустарники репины и торопливо пошёл в обход. Лампа горела тускло, но ровно; пламя вздрагивало от особо сильных порывов ветра и всё же не гасло. Лилаш взобрался на бревно на краю оврага и посветил вниз.

По земле катался чёрный визжащий клубок, в котором Лилаш не без труда распознал Арри. Рика стояла тут же: заливалась лаем, рычала и плевалась, пытаясь выдворить из узкого оврага двух хищных животных – не таких крупных, как собака, но с длинными щетинистыми мордами. Дикие лисы! Лилаш поставил фонарь и вскинул ружьё.

– Арри, стоять!

Собака не слышала. Лилашу пришлось повторить заветную команду несколько раз, прежде чем Арри откликнулась, нехотя оторвалась от лисицы и прижалась к кустарнику.

Не медля, он щёлкнул затвором и выстрелил наугад, в темноте, сквозь дождь… Лилаш не попал, однако лисы всё равно испугались, почуяв присутствие человека, и тут же скрылись во мраке.

– Ко мне! – рявкнул Лилаш. Он промок насквозь, до исподнего, и был недоволен собаками – на кой чёрт они вытащили его из дома в этот шторм? Неужели лисы настолько не давали им покоя?

Но собаки скулили и отказывались вылезать из оврага. Они сгрудились у корней толстого дерева, о которое опирался Лилаш, стоя над обрывом.

– Что там? – спросил он и не получил, конечно же, никакого ответа.

Лилаш покачал головой и принялся спускаться по крутому склону. Наверно, Арри повредила в драке лапу – только этого ему сейчас не хватало!

Однако собака была в порядке. Завидев хозяина, и Арри, и Рика сдвинулись, уступив ему место. В очередной раз сверкнула молния – гром за ней не последовал, гроза уже удалялась, – и на мгновение Лилаш разглядел в хитросплетении корней ребёнка.

Судя по длинным волосам, это была девочка. Лет пяти от роду, она забилась под корни, насколько это было возможно, и поджала руки и ноги. Лилаш тронул её за плечо.

– Эй? Слышишь меня?

Она не ответила. Лилаш посмотрел на собак. Арри, вымазанная в грязи, скалилась, глядя в ту сторону, куда убежали лисы. Рика встряхнулась, рассеивая вокруг себя капли воды, заскулила и ткнулась холодным носом в спину ребёнка.

Девочка слабо шевельнулась и что‐то пробормотала. Лилаш поспешно перекинул ружьё за спину и стал вытягивать ребёнка из ямы – сначала за плечи, за пояс, затем высвободил её голову, острые локти, коленки и наконец прижал к себе трясущееся тельце. Лампа осталась наверху, и было сложно рассмотреть что‐либо, но Лилаш ощутил тёплую липкую кровь на своих руках. Лисы всё‐таки добрались до неё! И если бы не собаки…

Он коротко потрепал Рику по мокрой холке. Не время и не место для нежностей, но она заслужила благодарность. Вместе они начали осторожно выбираться из оврага. Арри уже ждала у бревна, возле дрожащего огонька лампы.

Стоя у окна, Лилаш ожидал рассвета. Ливень утих, гроза уползла за горизонт; колесо мельницы размеренно вращалось и привычно поскрипывало, но в этом скрипе не было успокоения. Лилаш гадал, доживёт ли девочка до утра, и считал минуты. Ещё чуть-чуть, и можно будет отвезти её в город или же самому съездить за лекарем – вот только как оставить её одну?

Он посмотрел на бедного ребёнка на своей постели. Девочка истекала кровью, пока он нёс её через лес, и только дома Лилаш сумел как следует рассмотреть рваную рану на боку. Он был мельник, а не лекарь: мог обработать рану и прикрыть её чистым платком, не более того. Этого явно было недостаточно.

С тех пор девочка пришла в себя всего один раз; её стошнило, после чего она снова потеряла сознание. Лилаш отмыл её руки и лицо от грязи и положил на лоб мокрую повязку. Она оказалась чуть старше, чем показалось ему в овраге, и теперь он ломал голову, как ребёнок оказался в его лесу в такую погоду. Может, это потеряшка из Флоры? Тогда, если девочка выживет, он мог бы оставить её у себя – у Лилаша не было детей, и иногда он об этом жалел. Конечно, лучше было бы взять мальчика, чтобы тот помогал на мельнице, но раз такое дело…

Водяная кукушка пронзительно заверещала за окном, и Лилаш вздрогнул. Не стоило терять времени. Если малышке станет хуже, он ничем ей не поможет. Тащить её на телеге через лес тоже не лучшая затея. Пусть Рика остаётся – собака лежала на коврике перед кроватью и, как и Лилаш, за всю ночь не сомкнула глаз, – а он приведёт помощь.

Вымазанный в грязи и крови, с мешками под глазами и спутанными волосами, Лилаш, должно быть, производил страшное впечатление. Соскочив с лошади у дома лекаря, мельник забарабанил в дверь. Он знал, что ещё рано, но уж врачевателю, наверное, не привыкать. Большого опыта в таких делах у Лилаша, правда, не было: последние лет десять он ни в чём не нуждался, сушёные ягоды от кашля заготавливал сам или покупал на ярмарках, ожоги терпел, на царапины не обращал внимания. Поэтому только сейчас обнаружил, что ближайший к мельнице старый лекарь куда‐то исчез: судя по деревянной табличке на двери, теперь здесь принимал некто Седериж.

Заспанная хозяйка, упёрши руки в боки, наотрез отказалась пускать его в дом, и Лилаш ждал на крыльце, пока Седериж соберётся. Сквозь неплотно прикрытую дверь Лилаш расслышал, как герра настаивает на завтраке или хотя бы кружке чая для Седерижа, и поспешил заверить её, что и сам в состоянии приготовить для лекаря чай, если будет нужно. Хозяйка выглянула из комнаты и с сомнением посмотрела на Лилаша. Его кулинарным способностям она явно не доверяла.

Наконец Седериж вышел – и оказался на удивление молод и немногословен. Он молча вывел из конюшни невысокую, крепко сложенную лошадь, перекинул через плечо лекарскую сумку и натянул поводья. Лилаш даже засомневался, правильно ли поступил, пригласив такого зеленца – неопытного мастера; всё‐таки рана ребёнка выглядела прескверно. Однако Лилаш был не из тех, кто кусает локти после принятого решения. Он торопливо пробормотал слова благодарности воде и поскакал вперёд, указывая дорогу.

Девочка всё так же лежала на постели и слабо дышала, цепляясь за край одеяла тонкими пальцами. К облегчению Лилаша, за тот час, что его не было, ей не стало хуже. Рика вскочила и завертела хвостом при виде хозяина – она странно вела себя в присутствии ребёнка, будто стала совсем домашней. Седериж поспешно разобрал сумку с лекарствами и принялся прочищать рану.

– Лиса могла быть больной, – пробормотал он. – Посмотрим…

Лилаш отвернулся. Он не хотел смотреть: снова видеть разодранный бок и лиловые подтёки на этом хрупком тельце, с тревогой следить за каждым движением Седерижа. Ему необходимо было сбежать отсюда, совсем как Арри, не пожелавшей сегодня ночью даже войти в дом, когда он принёс ребёнка.

И Лилаш ушёл, благо на мельнице хватало дел после длительного простоя. Внутри него всё как‐то сжалось и замерло. Он был уверен, что девочка не выживет.

β

За очередным поворотом показалось усыпанное дикими ромашками поле. Деметрий придержал коня. Вдруг Ивжени наблюдает из окон усадьбы и заметит их… Не хотелось, чтобы она подумала, будто он торопится домой с новостями.

Нет, новостей не было, а значит, не было и утешения. Третья по счёту ночь миновала и растворилась в рассветном зареве, но они так и не смогли отыскать следы пропавшей дочери.

Отряд старейшины возвращался с пустыми руками, хоть они и прочесали пол-округа. Обнаружить удалось только мальчишку – ещё одну жертву страшной грозы. На него упало дерево, и мальчик оказался в плену жёстких ветвей, но в остальном почти не пострадал. Повезло. Деметрий надеялся, что они знакомы с Вендой, что дочь где‐то рядом… Однако всё было тщетно. Мальчик ошалело помотал головой и возвратился в свою деревню, а Венду так и не нашли. Что с ней случилось?

– Ну, добралися, – вздохнул Лашет и первым въехал в ворота усадьбы. Деметрий озабоченно скользнул взглядом по окнам большого дома, но Ивжени не увидел.

Они спешились, и люди увели лошадей в конюшни. Деметрий направился ко входу в дом дальним путём, через огороды. Он заглянул в парники, кивнул работникам, втянул упоительный аромат помидоров. Совсем как в той, другой жизни, когда мама выращивала помидоры на балконе, потому что у них была только квартира и никакой дачи…

Деметрий помотал головой, отгоняя неуместные воспоминания, и двинулся дальше. Серебристые ориентальские облепихи волновались на ветру и цеплялись колючками за одежду и шляпу; Деметрий стянул головной убор и сунул в сумку. За облепиховой рощицей потянулись пышные кустарники – плодовые, уже в июне налившиеся яркими ягодами, и вечнозелёные лечебные. Когда‐то здесь был всего лишь пустырь, и Деметрий гордился своим садом почти так же сильно, как он гордился всем Ориендейлом. «Начинаем с малого, – из года в год внушал он дочери. – Посади семечко, взойдёт росток. Тогда уже делай следующий шаг, посложнее. Не надо хвататься за всё сразу и бросать на полпути». Вот дурак, ну! На что он рассчитывал? Венда пропускала мимо ушей эти проповеди. Довольствоваться малым было не в её духе.

Три ступени крыльца взвизгнули под сапогами Деметрия – давно стоило проверить и, может, заменить их. Но не сегодня… На сегодня забот было достаточно. Деметрий прошёл сквозь сени в коридор и тут же столкнулся с приказчицей. Герра Жанета ойкнула и вцепилась в соскочившие с носа очки.

– Не вышло?.. – вернув очки на место, Жанета вопросительно посмотрела на Деметрия.

Он опустил глаза, и Жанета не стала больше ничего говорить, только сухо кивнула. Как обычно, она держалась прямо, не позволяя ни печалям, ни катастрофам сбить её с курса. Говорили, что герра стареет, что глаза её слабеют, и всё равно она оставалась лучшей управляющей усадьбы во все времена.

Поначалу, когда его только избрали старейшиной Ориенталя, а значит, и главой всего Ориендейла, Деметрий пытался всё делать сам. Ивжени помогала по мере возможностей, но даже их совместных сил не хватало. Деметрий отвечал за семью, за усадьбу, за Ориенталь – а теперь и за совет старейшин со всех концов севера. Это было нелегко. Полвека назад Ориендейла не существовало вовсе и каждая община устанавливала свои правила без оглядки на других. Старейшины торговали друг с другом, охотно женились, а потом шли на войну и грабёж, как настоящие варвары или те же кочевники. Лишь возвышение их южного соседа, королевства Флоры, натолкнуло отдельные общины на мысль, что им тоже не мешало бы объединиться. Так на знаменитом сходе двадцати шести старейшин было торжественно положено начало Ориендейлу. Однако и по сей день каждый старейшина стремился урвать себе как можно больше власти. Деметрию приходилось мягко, но настойчиво бороться с этим самоуправлением, а точнее – самодурством. Без герры Жанеты, однажды появившейся на пороге усадьбы, словно благословение стихий, Деметрий бы не справился. Зато вместе у них выходило на славу.

Деметрий надеялся, что однажды Венда займёт его место – передача власти по наследству, хоть и через выборы, была в Ориендейле привычным делом. Пока что, впрочем, говорить об этом было рано. Малышка Венда воротила нос: «старейшие» дела, как она их называла, её вовсе не интересовали. И для начала следовало её найти!

– Как там Ивжени? – осведомился Деметрий у Жанеты.

Они направились к спальным комнатам. Когда Деметрий выезжал из усадьбы больше суток назад, жену уложили в постель. Ивжени была в мучительном трансе, на границе между сном и явью. Взгляд казался стеклянным: заставь его сфокусироваться, и он разобьётся. Только успокоительные настойки и порошок искры от травников из Флоры заставили её наконец заснуть.

– Всё то же. Вы осторожней с ней, ольда [3]. Не разбудите, – шепнула Жанета, отворяя дверь. – Ой, постойте! Вот ещё телеграмма из Флоры, с час назад принесли.

Деметрий наскоро проглядел несколько строк, в которых его кузина Ариана, принцесса Флоры и младшая сестра короля Аргелена Амейна, сообщала, что немедленно выезжает к ним в Ориенталь.

– Это очень кстати. Вы читали, да? Подготовьте комнату для её высочества, пожалуйста.

– Уже сделали, – кивнула Жанета и, усмехнувшись, добавила: – Но герра Ариана была бы недовольна, что вы величаете её здесь, на севере, высочеством.

Деметрий улыбнулся – впервые за три дня.

– Вы совершенно правы. Спасибо, Жанета, – сказал он и вошёл в спальную.

Окна были занавешены, и в полутьме горел огонёк синей стихийной свечи. Ивжени молилась воде, несмотря на грозу. Ведь это не гроза и не дождь отняли у неё ребёнка: Венда убежала сама, чтобы позлить няню, – только пятки сверкнули. Теперь няня с горя бросила службу в усадьбе и вернулась в родную деревню. Ивжени не стала её удерживать.

Деметрий опустился на край постели, стараясь не потревожить зыбкий сон жены. Светлые волосы выбились из толстой косы. У Венды были такие же золотистые волосы и такая же ямочка на подбородке. От Деметрия она унаследовала серебристо-серые глаза, прямые брови и баранье упрямство.

– Где же, где же ты? – одними губами прошептал Деметрий.

В отсутствие новостей ему оставалось лишь довериться своему чутью. Он прикрыл глаза. Не решился взять Ивжени за руку, хотя так было бы легче. И в очередной раз за последние дни принялся перебирать тонкие струны души, стараясь уловить присутствие энергии, из которой был соткан мир.

Это не было стихийной силой, не было магией. Деметрий лишь пытался нащупать след Венды, в которой текла та же кровь, что в нём самом. Та же кровь – королевская, ангельская, что текла в короле Аргелене Ройнаре Амейне далеко во Флоре и умела откликаться на зов стихий.

Расшифровать послание было непросто. Деметрий хмурился и погружался глубже и глубже, стараясь не отвлекаться на прерывистое дыхание Ивжени рядом с собой. Не сразу, но ему удалось снова дотянуться до Венды. Он был уверен, что дочь по-прежнему находится в тихом месте вдали от больших дорог. Состояние Венды не менялось. Ей не становилось хуже, а это главное.

Но где она и что случилось?

– Гер Деметрий? – Дверь в углу приглушённо скрипнула, и темноволосая служанка просунула в спальную острый нос. – К вам лекарь пожаловал. Ждёт в северной гостиной.

– Почему только сейчас? – Деметрий поднялся и прошёл к двери, чтобы не шептаться через всю комнату. – Два дня назад нужно было его вызывать!

Служанка как‐то странно на него посмотрела, но ничего не сказала.

Когда Деметрий вошёл в маленькую угловую гостиную окнами на северо-запад, лекарь его не заметил. Засунув руки в карманы кожаной жилетки, он с любопытством разглядывал книги – большинство на флорийском или ориендельском, но были среди них и книги на языках Поверхностного мира, – а также коллекцию фигурок Деметрия. Фигурок было два десятка. Крошечные, размером меньше мизинца, человечки с ножками, ручками и приплюснутыми головами с волосами или шляпками обычно вызывали оторопь у прислуги и гостей. Каждая ручка оканчивалась полукруглой ладонью, и некоторым фигуркам полагался реквизит: воин держал меч, маг – волшебную палочку, а повар – огромный стейк и половник. На глазах Деметрия лекарь вплотную приблизился к ярко-жёлтым фигуркам, чуть не уткнувшись в них носом. Как и всех, его интересовал блестящий, удивительно гладкий на ощупь материал – пластик. В этом мире никто не видел ничего подобного.

– Спасибо, что заехали, – сказал Деметрий, в три широких шага пересекая гостиную.

Честно говоря, он не ожидал застать в гостиной незнакомца. Обычно Ивжени осматривал другой лекарь, бородатый старец с двумя сумками: одна для трав, другая для инструментов. А этого парня в белом лекарском жилете Деметрий видел впервые. Он казался наивным зеленцом, слишком юным для столь трудной профессии. Однако, когда парень обернулся, его голубые глаза сверкнули безусловной самоуверенностью.

– Когда вас вызвали, гер?..

– Седериж. – Голос у него был негромкий, но твёрдый – и совершенно безразличный, словно шелест осенней листвы. – Но меня не вызывали.

Деметрий нахмурился.

– Тогда как вы узнали?

– О чём?

– Что моей жене требуется медик… то есть лекарь?

Седериж пожал плечами и вынул руки из карманов.

– Я и не знал. Вот. – Он протянул Деметрию фотокарточку.

Это была переводная копия – и надо сказать, первоклассная копия – фотографии Венды с последней семейной съёмки. Венде в тот день исполнилось шесть, и она с задорным прищуром смотрела прямо в камеру, совершенно не испытывая страха перед громоздким устройством. Деметрий коллекционировал эти фотокарточки, собирал их в альбомы, трогательно подписывал каждый снимок и прокладывал страницы полупрозрачной калькой. Ивжени боялась камеры и всякий раз пыталась избежать фотосессий, Венда же была от них в совершенном восторге.

Разглядев в руках Седерижа портрет Венды, Деметрий едва не захлебнулся вышедшей из берегов надеждой. Грудь сдавило так, что последующие слова дались ему с трудом:

– Вы знаете где?..

Лекарь кивнул, но остался серьёзен, и сердце Деметрия забилось чаще. Казалось, оно сейчас вырвется из тела, наплевав на хрупкие рёбра, и само бросится на поиски дочери.

– Во время грозы она заблудилась в лесу, и на неё напали дикие лисы. Нет-нет, девочка жива! – поспешно добавил Седериж, потому что Деметрий схватился за спинку ближайшего кресла. – Её вовремя нашли, и я два дня был при ней. Всё в порядке, всё хорошо!

– Но… поче… – Испытав столь сильное потрясение, Деметрий никак не мог вновь взять под контроль мышцы. Тело качало, лицо свело судорогой, губы кривились и выдавали нечленораздельные звуки.

– Почему мы не сообщили раньше? Так это вверх по реке, за Орешниковым лесом, где мельница. Мельник её и нашёл, а потом уже меня кликнул. Девочка долго была без сознания – мы и не догадывались, кто она, откуда взялась. Я только сегодня выбрался в город, увидел карточки. И сразу к вам.

Деметрий впился в руки лекаря и сжал их вместе с фотографией.

– Спасибо!

– Да что вы… – Лекарь, кажется, смутился. – Её рана и без моего вмешательства выглядела неплохо. Вернее, плохо, но обнадёживающе. Я никогда ещё не видел, чтобы глубокие укусы так быстро затягивались. Ей повезло.

Деметрий помотал головой.

– Не преуменьшайте своей заслуги, гер Седериж. Что я могу для вас сделать? У вас будут все привилегии, все необходимые материалы. Что вы хотите? Деньги? Знакомства?

Молодой лекарь залился краской до самой макушки, отвернулся и очевидно не знал, куда деться от смущения. Деметрий ждал. Наконец Седериж собрался с мыслями – щёки из пурпурных стали просто розовыми – и твёрдо сказал:

– Спасибо, но это ни к чему. Помогать людям – моё призвание, ольда Деметрий. И справедливости ради не будем забывать, что я всего лишь выходил вашу дочь. Но нашёл её и спас от диких зверей гер Лилаш, мельник.

γ

– О, нет-нет, мне ничего не надобно! – замахал руками Лилаш, когда старейшина заявился в его дом с обещаниями всех благ и богатств.

Девочка приподнялась на кровати и с тревогой смотрела на родителей. Она очнулась вчера утром, но до сих пор не проронила ни слова. Поначалу ей, кажется, было не по себе – она ведь наверняка не понимала, где оказалась. Лишь когда обезумевшая от радости собака запрыгнула на кровать и облизала девочке лицо, та, скорчив рожицу, засмеялась. В обнимку с Рикой она свернулась калачиком на огромной для неё кровати Лилаша и на все его вопросы только мотала головой. В конце концов Лилаш сдался и решил, что она немая. Пока Седериж не появился на пороге мельницы в сопровождении старейшины Ориенталя с геррой матерью, Лилаш и не догадывался, кто его маленькая гостья.

Жена старейшины присела на край постели и крепко обняла дочь. Венда не ответила на искреннее приветствие и только скривилась из-за того, что мать согнала с кровати собаку.

– Тебе больно? – спросила герра, явно задетая реакцией девочки.

Венда передёрнула плечиками и отвернулась.

Лилаш чуть не крякнул от изумления. Перевёл взгляд на гера Деметрия и успел заметить, как тот поджал губы.

– Мы очень волновались, – продолжала герра. – Венда… как ты могла?! Зачем ты…

Но она оборвала себя на полуслове: Венда прикрыла глаза и откинулась на подушку, не обращая на мать никакого внимания.

– Что с ней не так? – не сдержался Лилаш. – Седериж, это из-за укуса?

– Нет, – старейшина ответил вместо лекаря, – это характер такой.

Он помолчал несколько секунд и снова заговорил, ни к кому не обращаясь, но Венда, конечно, не могла не слышать его слов.

– Дети, наверное, по природе своей эгоисты. Но есть особенно бессовестные. Неважно, что мама с ума сходит от страха за неё, неважно, что няню подставила, неважно, что весь округ её ищет! Эта девочка будет молчать как партизан, и – нет, Ивжени, чего ты ждёшь? – она тебя не поцелует.

Лилашу было неловко присутствовать при этой сцене. Что такое «партизан», он не знал и с огромной охотой ушёл бы сейчас вниз, на мельницу, но старейшина стоял между ним и дверью.

– Может, нам оставить её здесь, раз ей тут так нравится? – предложил гер Деметрий.

Его жена вскинула голову.

– Полагаю, это доставит неудобства уважаемому геру Лилашу, – мягко сказал Седериж. – Давайте всё‐таки отвезём девочку в усадьбу и я продолжу лечение?

Венда облизнула губы, не открывая глаз, и тяжело вздохнула. Мать зашептала ей что‐то на ухо.

– Не надо её успокаивать, Ивжени, – строго сказал гер Деметрий. – Доктор прав: мы отвезём Венду в усадьбу. Ей нужно время, чтобы выздороветь. Много-много времени… несколько лет.

– Лет? – переспросила герра Ивжени.

– Лет или даже десятков лет, – кивнул старейшина. – Никогда больше девочка Венда не выйдет за пределы усадьбы одна. Никаких путешествий, никаких друзей. Будет с нами ездить в гости во Флору, в школу ходить под присмотром – и это всё.

Венда распахнула глаза и повернулась к отцу.

– Так нечестно! – выпалила она, и это были первые слова, которые Лилаш от неё услышал. Высокий детский голос, с явными нотками обиды и еле сдерживаемых слёз.

– Почему нечестно? – удивился гер Деметрий. – Не вижу ничего нечестного.

– Я хочу гулять в городе!

– Ты уже погуляла. И маму довела. Так что нагулялась, хватит. Наша задача – чтобы ты дожила до того возраста, когда у тебя наконец появится инстинкт самосохранения. А раз ты не слушаешь взрослых, сломя голову лезешь на каждую башню и спешишь купаться в озере зимой, то будешь сидеть дома.

Венда снова вздохнула и положила руку Рике на холку.

– Я хочу эту собаку.

– Это не твоя собака, – отрезал старейшина. Ни один мускул на его лице не дрогнул. – Гер Лилаш, будьте добры, уведите пса, пожалуйста.

Лилаш свистнул и хлопнул по бедру. Рика встрепенулась, посмотрела на него, на Венду, открыла пасть и вывалила язык.

– Ко мне, – нахмурился Лилаш.

Собака нехотя повиновалась и затрусила к выходу, цокая длинными когтями по половицам. Гер Деметрий отступил, пропуская Лилаша и Рику. Мельник вышел на свежий воздух и чуть не споткнулся об Арри, поджидавшую у самой двери. Собака вопросительно наклонила голову, заглядывая в глаза Лилашу.

– Да уж, она ни в чём вам не уступает, – усмехнулся он и протянул руку, чтобы погладить Арри, но собака извернулась и отскочила в сторону. – Хар-р-рактер!

Семья старейшины и молодой лекарь уехали только через час. Венда противилась: капризничала и каталась по кровати, пока не разошлись швы у неё на боку. Лишь снова ощутив боль, девочка несколько утихомирилась, и отец смог отнести её в повозку.

Лилаш был озадачен произошедшим. С одной стороны, он жалел Венду, с другой – её родителей. Похоже, это действительно был маленький чертёнок. Но запереть девочку в усадьбе – как можно? Впрочем, наверняка это просто слова, неосторожно обронённые старейшиной в минуту сильного волнения. Венда повзрослеет, отрастит голову на плечах, и всё у них наладится. Рассудив так, Лилаш притворил калитку, с облегчением поблагодарил воду и направился к жерновам.

δ

Бывают такие дни, когда всё идёт к чёрту. Ещё вчера Аргелен Ройнар Амейн был королём Флоры, правителем могущественного государства, потомком Ангела и главой королевской семьи. Он строил планы: новые, более современные мануфактуры, в первую очередь в Индувилоне; железные дороги, по которым Аргелен мечтал пустить яркие паровозы; фонды помощи бедным и больным; телеграф… Признаться, некоторые неординарные решения Аргелен подсмотрел у кузена. Невольно они с Дмитрием соревновались между собой, хотя это было смешно – сравнивать Флору и диковатый Ориендейл. Так или иначе, вдохновения и идей хватало, а главное, у короля имелись необходимые ресурсы. Да и время было на его стороне: правление Аргелена только начиналось. Казалось, жизнь прекрасна и удивительна. Но больше удивительна, чем прекрасна… В этом он убеждался снова и снова.

Вчера у него было всё – сегодня же планы обратились пеплом. Аргелен лишился главного: силы и воли что‐либо делать. Зачем? Ничто больше не имело смысла. Всякий раз, стоило только поверить в лучшее, как Аргелен убеждался, что родился под несчастливой звездой. И пусть эта мысль была кощунственной, ведь Ангел завещал, что будущее не предопределено: Аргелен Амейн давно потерял веру.

Он выхватил из кармана батистовый платок и промокнул лоб. На террасе было невыносимо жарко – июньское солнце нещадно облизывало лучами белые камни замка, глянцевую листву в саду и металлические оградки и карнизы, к которым сейчас нельзя было прикоснуться. Аргелен продолжал вариться в собственном соку в плетёном кресле на террасе кабинета, впустую надеясь, что телесные страдания смогут заглушить душевные.

Надвинув пониже широкополую шляпу, он в очередной раз развернул письмо от сестры и перечитал послание – внимательно, до рези в глазах вглядываясь в каждую округлую букву.

Дорогой Арги!

Пишу, потому что многое хочется рассказать. Венду вернули домой в усадьбу ровно перед моим приездом. Главное: она в порядке. Её искали в Ориентале, а она, оказывается, потерялась за городом, в лесу. Я вчера там была. Просто невероятно, как далеко ребёнка могут унести эти маленькие ножки! Предупреждаю вас с Лиэстой на будущее: когда родится наследник, за ним глаз да глаз.

Так вот, налетела гроза (а ты ведь знаешь эти ориентальские грозы… кажется, весь мир выворачивается наизнанку), и Венда совсем отчаялась. Вдруг откуда ни возьмись – лисы! Ты видел когда‐нибудь настоящую дикую лису, Арги, а не тех, что у нас на фермах? Венда, конечно, испугалась. Она пыталась спрятаться, но куда там. Лисицы окружили её в овраге… Мне даже писать это страшно.

По счастью, её вовремя обнаружили. Мельник, добрый человек, прогнал лис, принёс малышку к себе и три дня за ней ухаживал. Три дня тишины! Ивжени и не верила, что всё обойдётся. К сожалению, у неё снова приступ.

Сейчас уже ясно, что Венда полностью поправится. Её лечит местный медик, он совсем молодой и весьма милый. Я пригласила его во Флору, чтобы показать нашу библиотеку, – надеюсь, ты не против? Деметрий его очень ценит. Прошу прощения, я хотела написать «Дмитрий», но уже привыкла, что ориендельцы зовут его иначе.

Обычно я много гуляю, когда приезжаю в Ориенталь, но в этот раз, конечно, всё время провожу с Ивжени и Вендой. Да и сезон ветров, так что не хочется никуда выходить. Венда в своём особо строптивом настроении – тебе и не снилось. Иногда она плачет. Вероятно, от боли, но никому в этом не признаётся. Медику приходится давать ей обезболивающее, полагаясь на одно только чутьё. Когда надо есть – она не ест, отталкивает поднос. Когда надо спать, она ищет, что бы съесть. В первую ночь, когда я только приехала, она упала с кровати и молча пролежала на полу до самого утра. Дмитрий, уж на что он сдержанный, раздражён и грозится запереть Венду в усадьбе на всю жизнь, «пока она не выйдет замуж» – это я тебе дословно привожу. Думаешь, он серьёзно? Я же вовсе не собираюсь замуж, может, и Венда никогда не захочет. Видит Ангел, ещё несколько лет, и она каждый день будет убегать из усадьбы, если он не перестанет на неё давить…

Расскажи, как у вас дела? Как себя чувствует Лиэста, можно ли ей снова вставать? Очень волнуюсь за вас и ребёнка. Я вернусь через три недели.

Обнимаю вас и шлю ветреный ориентальский привет. Поцелуй от меня маму.

Ex aequo et bono [4],

Ариана

Свернув письмо в трубочку, Аргелен Амейн посмотрел через него, как сквозь подзорную трубу, в сторону города. Самого города, конечно, не было видно с этой террасы, зато Аргелен разглядел неподвижные верхушки деревьев, гнездо среди ветвей и шпили замковых башен. Король вздохнул, сунул письмо в карман, тяжело поднялся из кресла и вернулся в кабинет. Двери он оставил распахнутыми – в надежде, что ориентальский ветер доберётся до Флоры и хоть немного разбавит летний зной.

На краю изогнутого буквой «С» письменного стола лежало прошение графа Сэптена из Ангоры занять освободившийся пост магистра науки и искусств. Аргелену давно уже следовало составить ответ, но он устал раз за разом отказывать Сэптену, который совершенно не понимал вежливых намёков. И о чём граф только думал, когда подавал такие прошения! Науки и искусства явно были не по его части. Единственным, что Аргелен, положа руку на сердце, мог бы доверить Сэптену, был магистрат доходов и расходов, и он даже собирался это сделать в прошлом месяце, но вмешалась Лиэста. Жена отговорила его от назначения Сэптена, сославшись на плохое предчувствие. И Аргелен её послушал. Он шутил, что предсказания Лиэсты надёжнее, чем подсказки Атласа всех времён, и безоговорочно доверял её чутью – кроме тех редких мгновений, когда она сквозь сжатые зубы с непроницаемым лицом твердила, что у них никогда не будет детей. «Пусть она будет права во всём, кроме этого!» – взывал он к звёздам.

Однако с каждым годом всё ближе подкрадывалось осознание: Лиэста не ошибается. Ни один медик Флоры не мог объяснить Аргелену, отчего королеве не удаётся выносить долгожданного наследника. И прошлой ночью, как и год назад, как и три года назад, всё повторилось вновь… На исходе второго месяца Лиэста потеряла ребёнка. Ну почему? Почему именно они?! И как пережить это – опять?

Аргелен мрачно уставился на прошение Сэптена и отпихнул его подальше. Сейчас он точно не станет ему отвечать. И завтра, скорее всего, тоже.

Карман сюртука жгло письмо Арианы. Аргелен не знал, писать ли сестре об их потере сейчас или стоит дождаться её возвращения во Флору. С одной стороны, лучше рассказать всё лично. С другой, если он напишет сейчас, она передаст новости Дмитрию с Ивжени и Аргелен избежит ещё одной мучительной сцены. Кроме того, надо было подготовить Ариану к тому, на что уже давно – и довольно откровенно – намекала Лиэста. Если у них не будет детей, корона Флоры после Аргелена перейдёт к младшей сестре и её будущим наследникам. А значит, Ариане всё‐таки придётся подыскать себе подходящего партнёра, даже если сейчас ей совсем этого не хочется.

– Да помогут нам небеса, – пробормотал Аргелен, склонился над столом и взял чистый лист бумаги и перо.

Часть 1

α

Когда все на свете спят, а ты – нет, мир принадлежит только тебе. Можно делать что хочешь, идти куда хочешь, и никто не остановит! Это днём всё иначе, с его правилами, занудным распорядком, докучливыми обязанностями. С людьми, которые только и знают, как бы поглубже влезть в твою жизнь и перекроить её на свой лад.

Конечно, не стоило обманывать себя: и правила, и люди ночью никуда не исчезают. Даже под покровом темноты она не могла позволить себе всё что хотела. И всё же ночью многое скрыто от глаз и много куда легко проскользнуть незамеченной… Ночью можно выкинуть из головы протокол и условности и мечтать от души.

Венда чихнула и ударилась головой о деревянную балку. Ужас, сколько здесь пыли! Наверное, никто, кроме неё, не забирался на этот древний чердак со времён строительства башни. Было исключительно темно, жарко и трудно дышать, но Венда уже приметила цель – синий круг неба в оконце впереди – и упорно пробиралась вперёд. Сегодня ей во что бы то ни стало необходимо было выбраться на крышу.

Окно оказалось заперто на обычную щеколду – приятная неожиданность, на которую Венда, впрочем, рассчитывала со свойственной ей убеждённостью, что раз она так хочет, значит, так оно и будет. Девушка откинула щеколду, и рама легко поддалась, стоило надавить на неё посильнее.

Венда выглянула наружу и тут же невольно отшатнулась. От увиденного дух захватывало – не зря же это была самая высокая башня замка! Ловко переставляя ноги, Венда перебралась с безопасного чердачного пола на покатый козырёк, опоясывающий башню. Прижалась спиной к шершавой черепице и замерла от ужаса и восторга. О да! Этот мир принадлежал ей, и только ей одной. Разве люди, жившие там, внизу, могли чувствовать то, что чувствовала она? Могли по-настоящему знать, что такое свобода?

Круглое оконце выходило на север – Венда столько раз с тоской глядела на него и на величественную башню из своих комнат на третьем этаже в гостевом крыле замка. Третий этаж – это скучно, это настоящее наказание: слишком высоко, чтобы убежать, и в то же время вид открывается самый посредственный. Не то что сейчас!

Венда стояла на крыше и смотрела на север. Города отсюда было почти не видно, лишь самый краешек; в основном перед Вендой простирались поля да пологие холмы. Широкая лента дороги на Ориенталь исчезала среди этих холмов, чтобы вынырнуть в пустыне, пронзить её прямой стрелой и скрыться в прохладе лесов Ориендейла. Ох уж эта дорога, всегда такая пыльная, такая длинная! Венда ужасно жалела, что между столицами Ориендейла и Флоры невозможно путешествовать по воде – опасные Грозовые пороги затаились на реке Вирене, препятствуя судоходству.

Медленно переступая по узкому козырьку, Венда сдвинулась на запад, и теперь перед ней во всей красе предстала Флора. Столица спала. В холодном свете полной луны тёмно-синие крыши силились остыть от лучей безжалостного августовского солнца.

На вкус Венды, август был жарковат для визитов на юг, но что поделать – не каждый день король Флоры приглашает тебя отпраздновать пятнадцатый день рождения в своём роскошном замке. Мило с его стороны: они с дядей Аргеленом, конечно, родственники, но точно не друзья. Венда терялась в его присутствии – ну какие у них могут быть общие интересы и темы для бесед? Однако труднее всего ей было рядом с его женой, чопорной тётей Лиэстой. Она так откровенно избегала общества Венды – это действовало на нервы. Венда привыкла считать, что королева терпеть её не может за шум, за детскую суету и проказы. Лишь недавно ей пришло в голову, что тётя, возможно, просто завидует. У них с дядей не было своих детей.

Впрочем, несмотря на жару и на тётю, Венда всё равно была счастлива выбраться из Ориенталя. После стольких лет заточения любая поездка или прогулка радовала её больше других подарков. Домашнюю усадьбу она давно исследовала вдоль и поперёк, Ориенталь и окрестные деревни уже не могли утолить её любопытство. Пусть Флора и не была для Венды чем‐то совсем новым, но всё же город таил в себе ещё достаточно секретов, и ей не терпелось к ним приобщиться. Прильнув к крыше самой высокой башни королевского замка, Венда во все глаза смотрела на прекрасный спящий город.

Ей казалось, она видит далеко на западе тоненькие шпили ангорских храмов и блеск реки Вирены, но, возможно, это был лишь обман зрения. Как говорит дядя Аргелен: ночью все эльфы серы. Центральная улица, уходящая от площади Звёзд в сторону Ангоры, пустовала. Где же их торговцы, булочники, молочники? Наверное, было ещё слишком рано даже для них. Венда никогда прежде не видела Флору такой застывшей, словно вмиг опустевшей. На мгновение она представила себе, будто люди на самом деле покинули город, – и усмехнулась при этой мысли. Чтобы такое случилось с Флорой? Да скорее упадёт Занавес!

Город простирался далеко на запад и на юг. Южные улочки были у́же и короче – настоящий лабиринт. Венда хотела бы плутать по ним в одиночку, заглядывать в окна, гладить бродячих кошек на чужих террасах и мечтать, мечтать… но её никогда не отпускали из замка без сопровождения. Унылые гувернантки водили её одним и тем же опостылевшим маршрутом по широким и прямым улицам, прямиком к дому Рене Ульвиде, единственной подруги Венды в этих краях. А дом Рене – вон же он, огромный трёхэтажный особняк из белого камня. Даже ночью парадный вход ярко освещён, хотя вряд ли там ждут гостей в такой час. Вот богачи, и не жалко им факелы! Рене хоть и не досталось знатного титула, зато её семья была весьма состоятельна: родители владели самым успешным домом моды во всей Флоре. Когда‐то простая портниха, бабушка Рене вдохновилась картинами художника из Поверхностного мира – Венда всё время забывала его звонкую фамилию – и принялась шить одежду из золотистой ткани, с цветастыми узорами, высокими воротниками и струящимися шалями. Эти совершенно безумные по флорийским понятиям костюмы за одну ночь сделали её знаменитой, и полвека спустя дамы по-прежнему продолжали заказывать у дома Ульвиде платья и мантии на выход.

Перебравшись на юго-восточную сторону крыши, Венда со счастливой улыбкой взглянула на озеро, отражавшее сияющий кружок луны. Городской пляж в обрамлении прямых парковых аллей и железнодорожный мост над водой – оба пустовали и даже немного пугали своей жутковатой неподвижностью. Мост был новый: дядя Аргелен всего пару лет назад затеял строительство железнодорожной ветки в направлении Пустынной полосы. Сначала он убедился, что проект отца Венды – университетский городок Манола – успешно развивается, а вовсе не отталкивает молодёжь засушливым климатом и удалённостью от границ обеих стран. Теперь железная дорога соединяла Манолу с Флорой, а через Флору – с Ангорой, Алилутом и Индувилоном… В то время как по другую сторону Пустынной полосы, в родном Ориендейле, до сих пор не было ни одной станции! Венда обиженно закусила губу, подумав об этом, и отвернулась от моста.

Где‐то на востоке был Занавес, но, конечно, слишком далеко. Он возник из ниоткуда много лет назад и, словно огромное полотно, отсёк часть территорий Флоры. Кажется, раньше там были какие‐то сады – Венда не помнила точно. Родители никогда не пытались объяснить ей природу Занавеса; отец не желал вдаваться в подробности. И Венда сдалась, принимая Занавес как должное. Он просто был – простирался в виде гигантского купола от Тёплого моря через восточные окраины Флоры, рассекал Пустынную полосу и заканчивался на востоке Ориендейла, у Алмазных гор. Купол Занавеса отражал мир, как зеркало: и небо, и горы, и пески пустыни. И на ощупь, говорят, он тоже был как зеркало – гладкий, твёрдый и холодный.

С высоты своей башни Венда вглядывалась во тьму на востоке, но для рассвета было ещё слишком рано. Однако если задержаться на крыше на пару часов, то она сможет увидеть, как солнце выныривает из-за Занавеса. Ради этого Венда и пришла.

Потому что сегодня этот рассвет принадлежал только ей. Как и мир под её ногами, такой крошечный, но такой огромный. Сегодня ей исполняется пятнадцать лет – во Флоре это первый этап совершеннолетия. Значит, начиная с завтрашнего дня никто больше не вправе удерживать её в стенах усадьбы! Ни родители, ни учителя, ни гувернантки не смогут запретить ей быть свободной!

Венда усмехнулась, представив себе выражения их лиц. Она любила их – не гувернантку, конечно, а родителей – и понимала, что они так пеклись о ней все эти годы лишь потому, что опасались за её жизнь. Она и сама иногда боялась, и старый уродливый шрам на левом боку служил напоминанием, что некоторые приключения заканчиваются плохо. И всё же ей нужна была эта свобода, такая, как сейчас: стоять на краю обрыва на вершине высоченной башни, обнимать небо, замирать от ужаса, ликовать от восторга.

Да, родители будут разочарованы. Но она не собиралась идти по стопам отца и становиться старейшиной! Венда вообще сомневалась, что кто‐то проголосует за неё, даже если она всё‐таки предложит свою кандидатуру. Пускай мама с детства внушала ей, что голосовать за наследника прежнего старейшины – негласная традиция, Венда знала уже несколько случаев в других округах, где всё сложилось иначе. Времена меняются! И тем лучше – к чему ей это звание? Венда не могла даже представить себя на месте отца. Жизнь слишком коротка, чтобы посвящать её служению другим.

Пристроившись в удобной выемке на козырьке крыши и подложив руку под голову, Венда продолжала смотреть на восток. Она не чувствовала холода и не думала об усталости, которая, верно, настигнет её позже, вечером, во время бала – а как же тогда танцевать? Венда довольно улыбалась и ожидала зарю своей новой жизни.

β

Очередная бессонная ночь. Душно. В комнате непривычно светло: луна на небо выкатилась ровная и совершенно круглая – похоже, полнолуние. В самом деле, стыдно травнику не знать лунный календарь наизусть.

Ясный свет свободно проникал сквозь ничем не занавешенное стеклянное оконце, и Айлек видел, как блестят в дальнем углу глаза Марель. Значит, тоже не спит, бедняга. Давно уже они не видели такого сухого лета – это взрослые говорили, конечно. Айлек ещё никогда не видел или же просто не помнил. Над огородами развернули тенты, углубили каналы, но и этого оказалось мало, поэтому вчера ему пришлось полдня таскать воду из озера. Теперь спину ломило и хотелось повернуться на другой бок, но Айлек знал, что старая кровать скрипит, а малыши чутко спят – Марель и так едва угомонила их сегодня. И потому он терпел.

Отчаявшись уснуть, он просто лежал и слушал доносившуюся сквозь приоткрытое окно глухую перекличку ночных птах, шебуршание свиней в подлеске, далёкое повизгивание всякой мелюзги у озера. Наверное, зверью сейчас не легче, чем людям или травникам. Айлек вздохнул.

Марель приподнялась на одном локте – её кровать не скрипела. Хорошая была кровать, её сделали в подарок, когда они с Сэльмаром объявили, что будут жить отдельно.

– С днём рождения! – прошептала Марель и поманила его рукой.

Айлек растянул губы в улыбке, но вышло криво и неубедительно. Осторожно, стараясь не шуметь, он поднялся с матраса и пересёк комнату. Марель ждала, прислонившись к подоконнику: такая бледная, такая беззащитная в лунном свете. Айлек знал, конечно, что она уже взрослая, на три года старше его, но по-прежнему видел в ней хрупкую девочку, какой она была прежде, ещё до рождения близнецов. Он присел на краешек постели, и Марель тут же подалась к нему, крепко обняла и потрепала по голове.

– С днём рождения, братец, – повторила она.

– Ты разбудишь мелких, – укорил её Айлек.

Здорово было сидеть с ней вот так, совсем как раньше, когда их было только двое.

– Что ж, разбужу, значит, снова будем укладывать. Всё равно не уснуть.

Сестра отпустила его, и Айлек был вынужден отстраниться.

– У меня нет подарка, – с сожалением сказала Марель. – Но Сэльмар обещал принести что‐нибудь подходящее, и я вырежу тебе оберег.

Обереги Марель делала лучше всех в общине. Правда, дома их скопился уже целый мешок, начиная с самых корявых, десятилетней давности. Айлек поджал губы. Значит, Сэльмар скоро вернётся… И что ему, Айлеку, с очередного оберега?

– Я в этот раз тебе на любовь заговорю, – настаивала Марель. – Такого у тебя ещё нет, правда?

На любовь? Смешно… Айлек повернулся к луне, надеясь, что серебристый свет смягчит и разгладит черты его лица, сгонит с него хмурую печаль, да поскорее, пока Марель не заметила. Луна зависла над самой землёй и казалась огромной, как бывает только в августе. В зимние месяцы, когда она уменьшалась, на небе показывалась вторая луна, тёмная и не такая чёткая. Айлек пристально рассматривал серые полосы и завитки на обманчиво плоской поверхности. Хотел бы он знать, что там, на обратной стороне луны. Но шагнуть за край было нельзя и даже заглянуть невозможно. Недопустимо. Немыслимо…

Он вздрогнул, почувствовав прикосновение руки Марель. Сестра указала на дверь. Айлек мотнул головой. Он хотел и в то же время боялся оказаться с ней на улице в этот час, когда вся община спала и только эта луна могла подсмотреть за ними. Но выбора не было – если Марель что‐то предлагала, он всегда слушался безоговорочно.

Стараясь не шуметь, они выбрались наружу. Марель успела склониться над близнецами – убедиться, что они крепко спят, – и надеть сандалии. Айлек вышел босиком. Он с отчаянным удовольствием зарывался пальцами ног в колючий песок и терпел покалывания сухой травы о голые ступни. Для травников с их тонкой и чувствительной кожей эти ощущения были неприятны, и никто, кроме Айлека, не отваживался ходить по тропинкам без обуви.

Марель тихо подошла ближе и прислонилась к его плечу. Какое‐то время они оба молчали – обычно это была уютная, смиренная тишина между ними, но сегодня опасные слова так и рвались с языка.

– Ты довольна своей жизнью? – проронил Айлек. – Счастлива?

Марель усмехнулась.

– Какой странный вопрос, Айлек. Ведь я у себя дома, здесь мой народ, мои родные. Мы растём вместе, и наши корни крепки.

– Но ведь ты – не корни, – возразил Айлек. – Если уж на то пошло, ты – дерево. Молодое и цветущее, вишнёвое например. Твоё дерево – оно счастливо?

Марель молчала – наверное, обдумывала сравнение. Айлек посмотрел в лицо сестре: она закусила губу и прикрыла глаза, так, чтобы лишь чуть-чуть лунного света могло просочиться сквозь густые ресницы. До чего же прекрасным деревом была Марель!

– Я не понимаю твоего вопроса, – наконец призналась она. – Разве цветущее дерево может быть несчастным?

Она вдруг схватила брата за руку и потянула за собой, приложила его ладонь к шершавому стволу ближайшего к ним дерева – это был стройный, полный сил ясень. Он дремал сейчас, и всё равно Айлек чувствовал, как пульсирует жизнь под его корой, как миллионы мельчайших частиц дрожат под рукой травника, объединённые общей целью и судьбой.

Община была их садом, а сад – общиной. Труд был жизнью, а жизнь – само по себе безусловное счастье. Ибо есть только жизнь и смерть. Счастья, отделённого от бытия, просто не могло существовать – это выдумки людей… Марель не нужно было ничего говорить, Айлек и так всё знал: это было их коллективным началом. Корни крепче воздушных крон и тонких веточек, они надёжнее, они – основа. Только что же тогда не так с Айлеком, неужели, как говорят, «дурное семя»?

– Я несчастлив, – твёрдо сказал Айлек, впервые решаясь произнести эту мысль вслух. Он долгие месяцы носил её в себе, перекатывал на языке, стремился задавить столь неожиданные, неуместные в общине травников ростки эгоизма. Всё началось с того, что у него забрали его Марель – Сэльмар забрал, – но в этом он не мог ей признаться.

– Как мне помочь? – отчаяние в голосе Марель. Глаза в глаза, её серебряный блеск против его тёмных угольков, скрывающих столько печали.

– Я люблю тебя, – сказал Айлек, отрывая руку от ясеня и отступая на шаг от Марель. – Ты не можешь мне помочь.

Её лицо исказилось, но не от обиды или испуга – от непонимания. Конечно, откуда ей знать, что он чувствует, когда её корни крепчают с каждым днём, когда её сад полон побегов, которые она взрастила собственными руками! Она не была больна, как он.

– Я побуду здесь, – сказал Айлек, указывая на землю под деревом. – А ты возвращайся к детям, Марель.

– Но… – она колебалась, – как же ты один…

– Спокойно. Мне здесь легче дышится. И потом, сегодня день моего рождения… – добавил он. – Пусть это будет твой подарок – ведь другого у тебя нет.

– Я сделаю оберег, – снова повторила Марель, но было видно, что она сдалась, уступила Айлеку.

Сестра снова хотела дотронуться до него – может, провести рукой по его щеке, как она часто делала, или обнять, – но Айлек сделал вид, будто не заметил её движения, и отвернулся. Марель обескураженно пожелала ему доброй ночи и направилась к дому.

Их разделяла всего дюжина шагов, но Айлек знал, что со временем они станут пропастью, больше – они станут вечностью. Его корни прогнили насквозь.

γ

Круглую площадь Звёзд отделяли от королевского замка четыреста тридцать две ступени. Засмотревшись на старинные дома с изогнутыми фасадами, на цветущие клумбы и разноцветные флаги, мало кто обращал внимание на скрытую среди зелени лестницу, круто уводящую вверх. Ею редко пользовались: парадный вход в замок и широкий, удобный для лошадей подъезд располагались с обратной стороны холма, и почти никто не поднимался в гору пешком. За лестницей тем не менее тщательно следили: зимой её чистили ото льда и посыпали песком, летом – смахивали листву, мыли и ремонтировали ступени. Забраться по ним наверх можно было без особых трудностей даже ночью: у подножия лестницы, освещая начало подъёма, горели факелы, и надёжные каменные ступени светлыми пятнами выделялись среди листвы.

Высокая фигура в плаще на мгновение остановилась у факелов, оглянулась по сторонам – площадь была пуста – и решительно направилась вверх. Она не боялась быть обнаруженной: в конце концов, она не делала ничего предосудительного, – и всё же было бы лучше, если бы ей удалось проскользнуть к замку незамеченной.

Ступенька за ступенькой она поднималась всё выше. За деревьями проглядывал город: тёмные крыши, серые силуэты домов, и лишь изредка то там, то тут мелькали в окнах огоньки свечей, словно звёзды на ночном небосклоне. Засмотревшись на это мерцание, фигура в плаще едва не споткнулась, зацепившись ногой за подол. Тонкие девичьи руки вынырнули из рукавов и подхватили складки длинной юбки; тёмные локоны выбились из-под капюшона. Девушка поправила плащ и продолжила подъём, внимательно переставляя ноги в мягких кожаных туфлях и больше не отвлекаясь. Это был её город – что она там не видела…

Запыхавшись, она добралась до верхней площадки, проскользнула под аркой и прильнула к стене замка. Выждала несколько секунд, но никто её не окликнул: стража не заглядывала в сад. Флора переживала свой золотой век – чему семья девушки изрядно способствовала, – и пусть обычные уличные воры и мошенники никуда не делись, никто не мог представить себе, что посторонний дерзнёт проникнуть в королевский замок. Девушка усмехнулась и скинула капюшон, подставляя бледное лицо свету звёзд и полной луны.

Она прошла сквозь сад, то и дело ныряя в тень при виде газовых фонарей – всё‐таки не хотелось, чтобы план раскрылся, когда она почти у цели, – обогнула павильон из белого камня и опустилась на колени перед полукруглыми окнами. Она хорошо помнила их. Если смотреть изнутри, они будут вовсе на не уровне земли, как кажется с улицы, а наоборот, под самым потолком. Просторное помещение использовали как читальный зал, а когда во Флору приезжала Венда, это была её классная комната. Прошлым летом Венда случайно – как это у неё обычно бывало, во время претворения в жизнь очередной шалости, – обнаружила, что одно из окон не закрывается. Замок был сломан, и Венда не стала никому об этом сообщать. Она поделилась только с Рене, и за две ночи, остававшиеся до отъезда Венды в Ориендейл, девушки успели устроить настоящий пикник в парке и искупаться в озере, прямо под носом охраны и королевской семьи. И никто не заметил!

Проведя ладонью по мутному стеклу, Рене осторожно надавила на раму. Она переживала, что могла перепутать окно или что замок починили за прошедший год, но стоило ей приложить немного силы, как окно поддалось. Вовремя ухватив ускользающую раму, Рене мягко опустила её на книжный шкаф.

Окно было довольно узкое, но Рене изловчилась и пролезла внутрь, даже не снимая плаща. Перебралась на шкаф и глянула вниз – метра два, слишком высоко, чтобы прыгать. Однако шкаф примыкал к стеллажу поменьше, а тот стоял прямо у стола, за которым Венда учила уроки, – Рене иногда присоединялась к ней ради интереса, когда приходил преподаватель по языкам.

Почти бесшумно, словно эльф, коснувшись пола читального зала своими мягкими кожаными туфельками, Рене скинула плащ, туго его свернула и спрятала под столом. Против обыкновения, сегодня она была не в золотистом наряде дома Ульвиде, а в скромном платье с широким поясом и воротничком, какие носила прислуга замка; раздобыть его оказалось непросто, но на что только не пойдёшь, чтобы удивить подругу! Уже предвкушая, как она разбудит сонную, ничего не подозревающую Венду, Рене поспешила к галерее.

На лестничных пролётах горели лампы, но тихие, безлюдные коридоры дремали в полумраке, и лишь рассеянный свет с улицы просачивался сквозь высокие окна. Казалось, весь замок спит. Рене предполагала, что это не так: наверняка уже готовились к новому дню горничные, кипела работа в кухнях, убирали парадный двор и украшали холлы – ведь сегодня вечером должен состояться пышный бал. Однако здесь, на жилых этажах, укрытых от глаз посторонних, всё будто застыло. Для прислуги существовали отдельные коридоры и закоулки, куда Рене решила не соваться – так бы она ни за что не нашла комнату Венды.

Когда старейшина Ориендейла с женой и дочерью приезжали во Флору, их всегда размещали в северном крыле замка. У Венды были отдельные покои из двух комнат: учебной и спальной. Родители настаивали, что Венда должна заниматься ежедневно, даже летом, пока все остальные прохлаждаются на каникулах. Венда обижалась и сопротивлялась, и Рене её понимала, хотя лично ей нравилось учиться в любой сезон. И всё же было в этом что‐то нечестное – разве Венда не заслужила свои каникулы?

Добравшись до нужного коридора, Рене медленно повернула ручку и вошла в первую комнату. В спальне Венды горели лампы, через открытую дверь освещая беспорядок на рабочем столе в кабинете: сваленные в кучу листы бумаги и книги, россыпь карандашей, обрезки кружев и леденец на палочке. Рене задумчиво осмотрела обе комнаты. Венды здесь не было.

– Ты убралась у меня на столе?

– Что?..

Рене вздрогнула и распахнула глаза. В ожидании Венды она сама не заметила, как задремала. И вот подруга стояла перед ней – вся покрытая пылью, с всклокоченными волосами, но зато глаза сияют, а на щеках прелестный румянец. Рене сонно моргнула и погасила лампу: пока она спала, взошло солнце.

– Ради Ангела, Венда, где ты пропадала? Видела себя в зеркале?

– Тут зеркала на каждом углу, ещё бы я не видела! – прыснула Венда. – Ничего, сейчас умоюсь, пока Каролина не явилась. А ты‐то что здесь делаешь?! Тайком проникла в замок, чтобы навести у меня порядок?

– Кстати, об этом. Ты же только вчера приехала – как можно было устроить такой бардак за один вечер? – Рене потёрла глаза, потянулась и встала с кресла. Как и год назад, она по-прежнему была чуть выше Венды. – С днём рождения!

Венда растянула губы в счастливой улыбке, сморщила нос, прикрыла глаза – и засмеялась. Когда подруга так радовалась, Рене казалось, будто мир с каждой секундой становится лучше. Венда, словно солнце в человеческом обличье, поистине лучилась теплом и любовью; эта энергия была для всех, и черпать её можно было бесконечно. Рене знала про себя, что зависит от настроения окружающих. А вот Венда не зависела ни от кого. Когда ей хотелось хохотать, она делала это от всей души. Точка.

Рене улыбнулась в ответ и крепко обняла подругу, стараясь не вдыхать частицы пыли с её замызганной одежды и волос. Как же она скучала!

Венда занялась своим туалетом: подогрела воду для ванны на комнатной горелке, разложила полотенца и мыло. В семье Ульвиде, как и во флорийском замке, для этого имелась прислуга, но в Ориендейле, особенно в северных округах, о такой роскоши то ли не слышали, то ли не могли себе позволить – а может, просто не видели нужды? Венда, хоть и была дочерью главного старейшины, привыкла обслуживать себя сама.

Рене пристроилась на полу ванной комнаты, с любопытством наблюдая за действиями Венды и слушая её болтовню. Они не виделись целый год, и ей тоже, конечно, не терпелось поделиться новостями, однако Венда была слишком возбуждена. Она тараторила, не делая пауз: описывала Рене красоту Флоры, какой она только что видела её с башни, жаловалась на новую гувернантку Каролину и предвкушала сегодняшний бал в честь себя, любимой.

– Венда! – наконец прервала её Рене. – Я тоже кое-что хотела рассказать… А ты даже не спросила, как у меня дела.

– Да? – Венда с намыленной головой выглянула из ванны. – Ну прости. А что такое?

Рене поджала губы. Сердце забилось чаще, и она нервно принялась накручивать на палец тёмный локон.

– Ну, не тяни же! Мне теперь любопытно.

– Я… выхожу замуж, – выдохнула Рене.

Венда замерла. Клочки пены с её волос беззвучно падали на пол.

– Так рано? – наконец выдавила она.

Рене сникла. Она‐то надеялась на поздравления, восторженные восклицания, может, даже на слезинку-другую… Но с Вендой никогда не знаешь наперёд.

– Ты что, совсем не рада за меня? – тихо спросила Рене.

– В общем, рада, конечно. – Венда передёрнула плечами. – Просто это значит… Ларс увезёт тебя в Алилут. И мы больше не будем видеться.

– Это не так. Моя семья по-прежнему здесь, и я буду приезжать время от времени, как и ты! Мы всегда сможем договориться.

– Ну да! – Венда зажмурилась и принялась смывать пену. – Ты будешь герцогиня Алилутская в своих южных краях, а я…

Она не продолжила.

– Может, ты всё‐таки станешь старейшиной Ориенталя? – предположила Рене.

– А чем это поможет, если я в Ориентале, а ты в Алилуте?!

Венда выскочила из ванны и обернулась полотенцем. Не глядя на Рене, она босиком прошла в комнату, оставляя за собой мокрые следы, и остановилась у окна. Уставилась на башни замка.

– Я не хочу сейчас ничего решать, – глухо сказала Венда. – Мне только пятнадцать, у меня много времени. Зачем все на меня давят?

Привычное мягкое сияние и тепло выветрились из её голоса. Казалось, Венда пытается скрыть за своими словами другие, более личные и горькие мысли. Рене покачала головой. Она волновалась за подругу, потому что отлично знала этот сложный характер и душу, которой всегда хотелось больше, чем было доступно.

Рене подошла к Венде, взяла её за руку и стянула со своей шеи кулон. Наверное, она поступала сейчас не совсем правильно: подвеска в виде лука и стрелы была подарком Ларса. Она не представляла особой ценности – Рене уточнила у мастеров дома Ульвиде, – однако это было чуть ли не главное сокровище в семье герцогини Алилутской. Ларс отказывался носить её, считая девчоночьим украшением.

Повинуясь порыву, Рене вложила кулон в ладонь Венды и сжала пальцы.

– Что это? – удивилась Венда.

– Подвеска, которая приносит счастье, – пояснила Рене. – Мне кажется, что тебе она сейчас нужнее, чем мне. Носи… только обещай, что не потеряешь! В следующий раз отдашь. – Она поцеловала подругу в раскрасневшуюся после ванны щёку. – С днём рождения!

δ

Ариана позволила себе выспаться: день обещал быть долгим и нервным. В последнее время она всё чаще ночевала не в королевском замке, а в своих ангорских комнатах с видом на канал, где никто её не беспокоил. Тут не было ни прислуги, ни членов её семьи. Тут она могла быть наедине с самой собой и Ангелом.

Если бы Аргелен оказался в её квартирке – она, правда, ни разу его не приглашала, – он бы поразился, увидев, как скромно живёт его сестра. Спит на тонкой циновке на полу, работает и обедает за низким столиком, а единственным украшением во всех трёх комнатах служат синие, расшитые бисером портьеры, призванные защитить покой её жилища от ослепительных ангорских закатов. Ариана несколько месяцев искала себе подобную квартиру и устала объяснять то одному, то другому домоправителю, что ей не нужны ни отдельный этаж, ни целое крыло здания. Кто‐то даже вознамерился возвести для неё новый дворец на окраине! Ариана чудом уговорила очередного домовладельца сдать ей эти три комнатки. Брат ни за что бы не проникнулся её аскетизмом, она знала – потому и не звала его.

Был уже почти полдень, когда Ариана наконец спустилась по узкой лестнице во внутреннем дворе, прошла под аркой и оказалась на мощёной улице. Солнце замерло в зените, было безветренно и душно. Ариана поправила шляпку и скинула лёгкий плащ. Можно было бы вернуться, оставить плащ наверху, но она не хотела терять времени – и так уже провозилась пару часов, отвечая на письма и заполняя альбом.

Ближайший мост через канал был за углом, и Ариана решительно двинулась в его сторону. Владельцы окрестных лавок улыбались ей и низко кланялись. Принцесса кивала в ответ и каждый раз снимала шляпку, приветствуя пожилых людей. Это была дань традиции, которую современная молодёжь, похоже, начала забывать.

Декорированные узорчатыми голубыми, синими, белыми и бежевыми плитками фасады ангорских домов обрамляли улицу; они стояли, прижавшись друг к другу, и лишь иногда пёстрые стены сменялись островками сочной зелени за коваными оградами. Балконы нависали над каналами и проулками, но такие балконы были и во Флоре, а вот ангорская плитка там не прижилась: в столице предпочитали строить из белого камня и украшать дома лепниной и колоннами, а некоторые даже пробовали новомодный материал из Ориендейла – красный кирпич. И пусть в Ангоре было грязновато и пахло застоявшейся водой, рыбой и водорослями, Ариане здесь нравилось больше, чем дома. Атмосфера торжественности, какого‐то едва уловимого высокомерия Флоры претила ей и гнала прочь – на запад, на юг, на север… На север!

Споткнувшись об эту мысль, Ариана сложила ладони и переплела пальцы. Да простят её воздух, огонь, земля, вода и Ангел! Ловить себя на неодобрительном отношении к окружающему было непросто, но она старалась, и с каждым месяцем это получалось у неё всё лучше и лучше. Ариана прижала руки к груди и поправила себя: она любит Ангору, любит Флору, любит весь мир.

Наконец она замедлила шаг и остановилась у самой приметной лавочки в этом квартале, а может, и во всём городе. Витражные стёкла молочно-белых, красных, зелёных и синих тонов искрились на солнце. Хозяин лавки, мастер чудес, сделал эти витражи сам – он действительно был Мастером с большой буквы. Ариана особенно уважала его за то, что он, по собственному заявлению, служил стихиям, а не королю. Толкнув дверь, принцесса вошла внутрь.

– Криа, криа! – тут же сообщил оранжевый попугай с ветки деревца, растущего в кадке прямо посреди лавки. Помещение было высоким, в два этажа, и от прилавка поднималась и исчезала в узком коридоре кованая винтовая лестница.

– Не «кря»! – раздался мужской голос. – А «клиент», мы же сто раз с тобой… А! Ты имеешь в виду миледи Ариану.

– Криа, – подтвердил попугай.

Ариана завертела головой. И как только мастер её заметил? Наверняка с помощью очередного хитроумного изобретения вроде всевидящего глаза. Секунду спустя мужчина появился на верхних ступеньках лестницы и отвесил принцессе несерьёзный полупоклон. Одетый в льняные штаны и рубашку, заляпанную краской и клеем, в очках, тяжело сидящих на переносице, он выглядел так, что Ариана сразу поняла: она оторвала его от работы.

Однако мастер был рад её видеть. И даже не пришлось ничего говорить – на мгновение исчезнув под прилавком, он выложил на стойку большую плоскую коробку, перевязанную пурпурной лентой.

– Всё вышло как задумано? – спросила Ариана, дотрагиваясь до серебристого картона.

– Лучше, чем задумано.

Ариана взяла коробку. Она хотела сказать спасибо, но встретилась глазами с мастером чудес – и не смогла выговорить ни слова. Между ними были только толстые линзы его волшебных очков, и они, к счастью, защищали её, как тёмное стёклышко защищает от яркого солнца. Ариана знала, что нравится ему. И он тоже был ей весьма интересен… как человек. Но при мысли о чём‐то большем Ариану всегда обуревал ужас и в груди становилось пусто и глухо. Она опустила глаза. Мастер тут же перевёл взгляд на витражное окно.

– Я надеюсь, это поможет ей, – произнесла Ариана и пригладила праздничные ленты на коробке, – найти своё место.

– Ты даже не посмотришь?..

– Нет, – она покачала головой. – Я доверяю тебе. И хочу в первый раз увидеть свой подарок её глазами, а не твоими.

Его губы дрогнули, но он ничего не ответил.

Ариана покинула лавку с гулко бьющимся сердцем. Мысленно она перебирала знакомые ей молитвы, песни и обращения к Ангелу – но ещё долго не могла успокоиться и всё бродила в переулках возле лавки, не в силах сосредоточиться и найти нужную дорогу в дебрях ангорского лабиринта. Символично, ведь то же самое происходило у неё в душе.

Наконец она вышла к воде. Ветер тут же хлестнул по щекам, приводя в чувство, а река Вирена сверкнула на солнце так, что Ариана даже зажмурилась. Одной рукой она крепко прижала к груди подарочную коробку, а другой придержала шляпу, норовившую улететь вместе с ветром. Часы на ближайшей башне пробили один раз – час. Нужно торопиться, если она хочет прибыть в замок раньше гостей.

– Кхм… Принцесса Ариана, миледи?

На лицо ей упала тень. Ариана распахнула глаза. Высокий и худощавый молодой человек торопливо поклонился, приложив обе руки к сердцу.

– Виконт! – Ариана кивнула. Из-за ветра, шляпки и коробки она не могла протянуть ему ладонь для поцелуя и, в общем‐то, не хотела этого – хотя тут же укорила себя за такую неучтивость.

Винтекью Сэптен был сыном графа Ангорского, человека сложного и не слишком близкого к королевскому двору, несмотря на его бурное желание. Граф годами пытался пробиться в совет магистров, но Аргелен, а до него и Алеона Амейн всякий раз ему отказывали. Виконт, ещё никак не успевший проявить себя в свои двадцать лет, был новой надеждой деятельного отца.

– Вы заблудились, миледи?

Вопрос застал Ариану врасплох. Несколько вариантов ответа пронеслись у неё в голове, прежде чем она осторожно отозвалась:

– Я живу здесь, Винтекью. Помните, мы говорили об этом с вашим отцом, когда вы принимали меня у себя две недели назад?..

– Это была большая честь для нас, миледи, – качнул головой Винтекью, ни капли не смутившись. – Куда вы направляетесь? Я могу вас проводить?

Ариана не обрадовалась предложению, но тем важнее было согласиться. Всё‐таки Винтекью – такой же человек, как она, её брат или мастер чудес, и не было ни одной причины избегать его или недолюбливать. Когда они свернули с моста в переулки и Ариана смогла отпустить свою шляпку, она даже запоздало взяла Винтекью под локоть. Так они чинно прошли два квартала.

Виконт первым заговорил о предстоящем празднике и о Венде. Они с отцом, конечно, были приглашены на сегодняшний бал, и Винтекью, не видевший Венду больше года, с удивительной настойчивостью расспрашивал Ариану о её самочувствии и делах. Ариана уклончиво отвечала, что Венда только вчера прибыла во Флору и они ещё не виделись.

– Я весьма интересуюсь историей Ориендейла, – произнёс Винтекью тем невыразимо серьёзным и скучным тоном, какой обычно отбивает всякое желание комментировать сказанное.

– Ориендейла? – глухо повторила за ним Ариана.

– Да. Удивительное место, Венде донельзя повезло со своей страной.

– Её страной?..

– Под этим я подразумеваю, что миледи, скорее всего, будет избрана старейшиной Ориенталя, а значит…

Ариана на мгновение опустила глаза, но тут же перевела взгляд на Винтекью. Виконт Сэптен рассуждал, сдвинув брови и уставившись в одну точку.

– Я и не знала, что Ориендейл так популярен у молодёжи, – заметила Ариана. – А давно вы увлеклись севером, Винтекью?

– Должен признаться, что это отец обратил внимание… То есть я всего лишь хочу сказать… Ангора находится, по сути, на границе с Ориендейлом, и наш интерес чисто географически обоснован.

– Так говорит ваш отец? – усмехнулась Ариана, не упустив это «наш».

– Да, и ведь он безусловно прав, миледи.

– Безусловно, – эхом отозвалась Ариана, останавливаясь у арки, незаметной среди пёстрых изразцов на стенах. – Вы хороший сын, виконт. А вот мы и пришли.

Винтекью чопорно поклонился, вернул Ариане коробку, которую, как хорошо воспитанный юноша, нёс вместо неё, и подождал, пока принцесса скроется во внутреннем дворе.

Ариана поднялась к себе, взглянула на часы и стала торопливо переодеваться. Она ещё не решила, предупреждать ли Венду, что та стала объектом повышенного внимания со стороны виконта Ангорского. Может быть, наоборот, стоило предупредить виконта?

ε

Если уж предпринимать рискованные ночные вылазки из замка, то лишь в самые любопытные места. Венде оставалось чуть больше двух недель до отъезда в Ориенталь, и вряд ли им с Рене удастся ускользать каждую ночь. Конечно, на правах совершеннолетней первой ступени Венда могла бы открыто рассказать о своих планах родителям, и они должны были бы её отпустить – однако она подозревала, что из этого ничего не выйдет. Венда прямо‐таки видела перед собой суровое лицо отца и сотряающий небеса голос: «Это выдумки Флоры, а в Ориентале нет никакого „первого совершеннолетия“. Ночные гуляния – опасное баловство. Ты с ума сошла?» – и мамино «Ни в коем случае!».

К тому же гулять без разрешения гораздо увлекательнее – романтичнее, что ли. Венда уже придумала, куда пойдёт в первую очередь. В одном из кварталов Флоры жили гномы – это было их единственное поселение за пределами Заповедника, где обитали все четыре стихийных народа. В Заповеднике Венда уже была: однажды они ездили туда с мамой, и Венда обожгла руку о хвост испуганной саламандры. Но гномы в городе!.. Чтобы поверить, нужно увидеть своими глазами. Ведь, как и остальные три народа – эльфы, саламандры и русалки, – гномы не обладали ни внешностью, ни разумом человека. Они были порождением стихий, служили только стихиям и никогда – людям; общались между собой на собственных языках, создавали общины и строили жилища, совершенно не похожие на человеческие.

После гномов Венда обязательно намеревалась посетить настоящий кабак – такой, что открыт всю ночь и где музыканты на маленькой сцене играют что‐нибудь непристойное. И раз уж во Флоре она теперь совершеннолетняя, Венда заказала бы себе лёгкий пряный коктейль. Рене, правда, могут узнать, а значит, место нужно выбрать с умом…

– Венда, я тебе не мешаю? – Возмущённый голос учителя выдернул её из кабака и вернул в унылую повседневность.

Венда бросила грызть кончик карандаша и сфокусировала взгляд на чёрной доске. На мгновение она даже забыла, что за предмет сегодня по расписанию. С трудом продравшись сквозь написанное, она узнала кое‐какие философские термины. Родители заставляли её изучать не только стихийное религиоведение Ориендейла и Флоры, но и философию Поверхностного мира, которая здесь мало кого интересовала. Для этого из Ориенталя на две недели выписали постоянного учителя Венды – очевидно, никто другой не осилил бы такую нудятину.

– Ну ведь день рождения… – протянула Венда.

– Верно. И я тебя поздравил, – учитель кивнул на вазу с цветами. – Но сейчас у нас теория общественного договора и Гоббс.

Венда блестяще умела кивать и калякать что‐то в тетради, делая вид, что она слушает и записывает. Так и сегодня – прошло, наверное, минут двадцать, прежде чем учитель догадался, что она снова думает о своём. Он отложил мел и засунул руки в карманы.

– Ещё долго? Я не хочу опоздать на бал, – протянула девушка.

– Старейшина сказал отпустить тебя, когда мы пройдём весь урок. Бал без тебя не начнут, не беспокойся.

Старейшина повелел, великий и могучий… Венда скривилась. Отец не давал ей спуску, особенно после того как она завалила три итоговых экзамена в ориентальской школе. Это означало, что её оставят на второй год – чему Венда обрадовалась несказанно, предвкушая, как попадёт в класс на год младше и будет повторять уже знакомый – а значит, лёгкий – материал. Но отец решил иначе: он полностью перевёл её на домашнее обучение, совсем как в детстве, после истории с лисами и мельницей. Основной учитель Венды, а также учитель точных наук и учитель по языкам – все были приглашены в усадьбу, получили отдельные комнаты, дополнительные выходные и прибавку к жалованию.

– Но этот… социальный договор. Это слишком сложно, – сказала Венда.

– Никто не обещал, что будет легко, – отозвался учитель.

Венда мрачно посмотрела на него, скользнула взглядом по скучному серому сюртуку в крошечную клетку, от которой рябило в глазах, по зализанным волосам… Неудивительно, что он готов был переехать в усадьбу ради неё. Да у него небось нет ни других интересов, ни друзей, ни личной жизни! Только и думает, что о своих теориях, диалектике, софизмах и дискурсе.

Венда потянулась, бросила карандаш, забралась на стул с ногами и сложила руки на груди.

– Allez! [5]– сказала Венда. – Я вся внимание.

ϝ

Чтобы не опоздать на королевский бал, герцогиня Алилутская с семьёй выехали из города рано утром накануне дня рождения Венды. Они переменяли лошадей четыре раза, а ночь провели в уютной гостинице в Цветочном округе, где привыкли останавливаться по пути во Флору. Ларс Рэдмон хорошо знал дорогу – в последние месяцы он часто ездил к Рене один. Он успевал проделать тот же путь за сутки, но, конечно, странно было бы ожидать такой скорости от их официального кортежа: в сопровождении слуг, с подарками, парадными и сменными одеждами.

В итоге до Флоры они добрались чуть раньше, чем рассчитывали. Мать тут же исчезла в своих комнатах, чтобы отдохнуть после дороги. Ларсу тоже следовало привести себя в порядок, но ему не терпелось увидеться с невестой. Он представлял, как Рене сидит сейчас в своём поместье в центре города, за туалетным столиком перед широким зеркалом, и расчёсывает каштановый водопад волос… Она не раз порывалась их подстричь, но родители умоляли её этого не делать – опасались, что граф Алилутский не захочет жениться на «мальчишке». «Конечно, не женюсь, – ухмылялся Ларс, – а ты как думаешь? Ведь все знают, что главное качество жены – это длинные блестящие волосы, как хвост у лошади!» Рене в ответ смеялась и толкала его в бок. На самом деле она могла бы побриться налысо и всё равно осталась бы самой женственной и прекрасной девушкой в королевстве.

Но прежде чем выезжать в особняк Ульвиде, Ларс хотел удостовериться, что она не у Венды. Рене вполне могла прийти в замок заранее, чтобы поздравить подругу.

Он вышел в галерею. Замок Флоры впечатлял своими размерами, богатством, хитроумной планировкой, и всё же Ларс чувствовал себя здесь чужим. И не только замок – весь город был чужим: расположенный на равнине, за исключением единственного холма; с широкими улицами в обрамлении ярких фонарей. Даже трава здесь, казалось, была слишком зелёная, не как в Алилуте – мягкого яблочного, оливкового цвета.

Гостям из Алилута всегда отводили одни и те же западные комнаты. Там было светло и достаточно места, вот только Ларса удивляло, что ближайшая башня с винтовой лестницей вечно заперта из-за ветхого состояния ступеней. Когда Ларс спросил короля, собираются ли они чинить эту лестницу, Аргелен Амейн улыбнулся и ответил положительно. Однако с тех пор прошло уже несколько лет – и ничего не изменилось. Из-за этого неудобства перейти с галереи в основные залы или спуститься можно было лишь через другую башню, куда Ларс и направился.

Свернув в очередной коридор, он оказался в просторном холле. Одно из высоких окон было распахнуто настежь, и ветер вяло колыхал занавески. Среди вазонов с цветущими кустарниками притаились пианино, кресло и стол. За столом, погружённая в работу, сосредоточенно подписывала какие‐то карточки сестра короля, кронпринцесса Ариана Амейн.

Увидев Ларса, она улыбнулась и отложила перьевую ручку. Леди Ариане было, кажется, лет тридцать. Её титул и разделявшие их года не позволяли Ларсу думать о ней как о женщине, которая могла бы ему понравиться, хотя у неё было приятное лицо с острым подбородком и лёгким румянцем на бледных щеках. Принцесса, похоже, уже надела бальное платье: кремово-белое и совсем простое. Со времени их последней встречи она остригла свои тёмные волосы, так что теперь они едва доходили ей до плеч. Невольно Ларс снова вспомнил о родителях Рене. Такая причёска – необычный, даже дерзкий шаг для знатной дамы. Может, это новая столичная мода?

– Вам идёт, миледи, – первым нарушил тишину Ларс.

– Ларс, Ангел добр! Так давно не виделись. Обнимемся?

Она, конечно, не обняла его по-настоящему, но всё же крепко пожала руку. Ларс вдруг вспомнил, что забыл поклониться, и сделал это с опозданием и неуклюже. Хорош граф Алилутский, нечего сказать! Ему стало смешно. Принцесса, кажется, догадалась, о чём он думает, и совсем не по-королевски ему подмигнула.

– Ты один? А где герцогиня Томира?

– Мы только что приехали, они разбирают вещи. Я… случайно здесь оказался, если честно, – признался Ларс. – Вообще‐то я искал Венду.

Леди Ариана кивнула.

– Венда хотела выйти в город, – с усмешкой сказала она, – «на пляж, на полчасика». Мы её едва остановили – знаем мы эти полчасика. Отправили готовиться к балу, так что она у себя. Иди прямо по коридору, поднимись на один этаж, а потом налево. Я надеюсь, она уже собралась.

Ларс поблагодарил принцессу и бросил взгляд на карточки, разложенные на столе: на них были изящно выведены фиолетовыми чернилами имена гостей.

– Всё в последний момент, – пояснила леди Ариана. – Мы долго готовились к этому празднику, но…

Она не продолжила и, казалось, вовсе позабыла, о чём они с Ларсом только что разговаривали. Улыбка сползла с её лица. Ариана стиснула губы и уставилась в стену. Ларс поспешил покинуть гостиную.

Знатный приём, пышный бал, карточки рассадки!.. Он не мог понять, зачем королевская семья вообще устроила такой ажиотаж вокруг дня рождения Венды. Праздновать пятнадцатилетие, которое в Ориендейле даже не считалось совершеннолетием, во Флоре, с толпами приглашённых гостей – опять же из Флоры, не из Ориендейла, – это было по меньшей мере странно.

Комнату Венды легко было узнать по украшавшему её дверь огромному венку из цветов, какие по традиции вешали при входе в дом именинника. Видимо, размещать такой венок на воротах замка было бессмысленно – замок и так утопал в цветах круглый год, – вот его и пристроили здесь. Ларс постучал дважды, подождал, прислушался – и постучал снова.

– Венда! – позвал он.

– Кто там? – послышался голос почти у самой двери.

– Твой приятель из Алилута.

Дверь резко распахнулась. Венда выглянула из комнаты, повертела головой, схватила Ларса за ворот рубашки и потянула за собой. Захлопнув дверь – просто чудо, что венок не рухнул с крючка, – она шумно выдохнула и сдула волосы с лица.

– Я уж думала, это Каролина!

– Кто такая Каролина? – спросил Ларс.

– Мой новый дракон. Гувернантка то есть. Папа посчитал, что с предыдущей мы слишком сдружились и она мне потакает… Что вообще неправда! В общем, неделю назад ко мне приставили Каролину.

Ариана зря надеялась, что Венда уже готова. Она не успела ни одеться, ни причесаться – если бы Ларс знал, что девушка в таком виде, он бы ни за что не постучался. Венда стояла перед ним в лёгкой белой блузе и практически в одном нижнем белье и чулках, прижимая к груди полотенце.

– Венда, – с укором произнёс Ларс и демонстративно отвёл глаза.

– Ну ты и ханжа, – ответила Венда со смешком, развернулась и побежала во вторую комнату.

– Ты вообще знаешь значение слова «ханжа»? – крикнул он и последовал за ней.

Зацепившись взглядом за раскиданные гольфы и лужи воды на полу, Ларс не сразу заметил, что творится в спальной комнате. Ему понадобилось сделать ещё несколько шагов и перешагнуть порог – и лишь тогда…

Огромная птица с грязновато-белыми блестящими перьями и жилистыми когтистыми лапами толщиной, наверное, с шею Венды занимала большую часть широкой постели. Направив на Ларса левый глаз, пронзительно-синий, обрамлённый воинственно распушёнными ресницами, существо распахнуло длинный брусничный клюв. Обнажило заросли мелких острых зубов и испустило пронзительный крик… Ларс отшатнулся, чувствуя, как у него немеют пальцы рук, – признак сильного волнения. Венда тут же бросилась на шею монстру и что‐то горячо зашептала.

– Ты напугал её, – сердито сказала девушка. – Посмотри – все перья дыбом!

– Что это за тварь? – сипло спросил Ларс, не решаясь подойти ближе.

– Птенец сирлы. Они живут высоко в горах, мы часто видим их в Ориентале. Смотри!

Венда провела рукой по красному клюву в обратном направлении: шея чудовища затряслась, и после нескольких секунд конвульсий сирла распахнула клюв и чихнула, словно человек. Её перья тут же улеглись, а глаза из синих стали серыми, почти прозрачными.

– Забавно, да? – сказала Венда. – Я уже давно выяснила, что им нравится чихать, но для этого нужна другая птица или человек – короче, кто‐то, кто мог бы погладить клюв. Они так между собой играют. Это как поцелуй. Здорово?

– Э-э… – выдавил Ларс. – И что, эта… сирла… прилетела во Флору, чтобы ты ей клюв погладила?

– Да нет же, она прилетела поздравить меня с днём рождения.

Ларс засмеялся.

– Я серьёзно! – воскликнула Венда. – Сирлы понимают, что такое день рождения. В своей стае они празднуют их каждый месяц, ну, потому что живут не так долго, как мы. Они вообще очень умные, почти как эльфы. Могли бы быть стихийным народом воздуха!

– Ну ты скажешь. – Ларс наконец осмелился сделать пару шагов вперёд. – Какой же это народ? Эльфов создал Ангел.

– Ангел создал весь мир, – возразила Венда. – Значит, и сирл тоже! Твой аргумент – не аргумент.

Строптивая и привлекательная, она сидела на кровати, поджав ноги. Рядом с зубастым гигантом она казалась хрупкой и беззащитной, но Ларс знал, что это не так. Он помнил Венду с самого её рождения. С детства их мучило подозрение: вдруг родители однажды захотят свести будущего герцога Алилута и дочку старейшины, чтобы устроить блестящий союз между Флорой и Ориендейлом? Но почему‐то взрослым было всё равно. И хорошо, потому что Ларс не мог вытерпеть Венду дольше одного дня, и почтительного трепета, который ощущал в присутствии королевской семьи Амейн, он тоже перед ней не испытывал. Неважно, станет она старейшиной Ориенталя или нет, Венде точно не быть королевой Флоры – то есть его сюзереном. Венду, в свою очередь, мало интересовало, что он какой‐то там граф.

Словно прочитав его мысли, Венда повернулась вполоборота, медленно вытянула длинные ноги, томно посмотрела на Ларса и сказала:

– Кстати, поздравляю с помолвкой! Рене мне рассказала. – И прежде чем он успел ответить, добавила, размахивая руками: – А теперь иди, я переоденусь. А то ещё опоздаю из-за тебя.

«Опоздает из-за меня, ну конечно…» – подумал Ларс. Он вышел из комнаты и захлопнул за собой дверь с такой силой, что едва успел подхватить соскочивший венок онемевшими пальцами.

ζ

Ровно в шесть вечера, под бой часов на Астрономической башне, Аргелен Ройнар Амейн с супругой официально открыли бал. Начали с фиолины, традиционного быстрого танца Флоры, который дамы исполняли с букетами. Впереди всех выступала, конечно, Венда: волосы убраны на удивление скромно, светло-синее платье в пол с широким декольте – не совсем по возрасту, но отец позволил. В руках она сжимала дикий пучок ориенты. Аргелен мог ошибаться, и всё же ему казалось, что ориента, этот простой полевой цветок, распускает бутоны только в темноте. Он спросил об этом у Дмитрия, шагавшего в такт музыке рядом с королём.

– Да, – подтвердил Дмитрий, – у неё букет из искусственных цветов. Венда всегда танцует с ориентой, неужели ты раньше не обращал внимания? Ну чем не старейшина Ориенталя! – И он с гордостью улыбнулся.

Аргелен промолчал. Не в первый раз он подумал о том, что его замысел может не понравиться кузену и племяннице. Но с другой стороны – это же всего лишь предложение: приглашение, протянутая рука. И он протягивает её без всякого снисхождения, наоборот, со смирением и даже унижением. Он просит помощи… Он жалок. Аргелен поморщился, поспешно отогнал дурные мысли и сосредоточился на мелодии.

После фиолины он решил больше не танцевать. Сорок лет не возраст, но в этот особенный вечер ни музыка, ни ритм его не увлекали. Ему отчаянно хотелось побыть в тишине и взглянуть на гостей со стороны, так, чтобы никто не смог вовлечь его в бессмысленную светскую беседу. Оставив Лиэсту в зале – она что‐то живо обсуждала с дамами, – Аргелен поднялся по одной лестнице, затем по другой, узкой, извилистой, с покрытыми пылью крутыми ступеньками, и оказался на неприметном балконе под самым куполом бального зала.

Аргелен знал свой замок, как никто другой. Знал его сквозь пространство и сквозь время – десятилетия, даже столетия. И было странно осознавать, что те невесёлые дни, когда наследники боролись за престол, прошли, но сменились другими, ещё более тревожными: когда наследников попросту нет. Ангел подарил им волшебную силу стихий, Ангел завещал служить добру и справедливости… Но кто из них ещё несёт в себе эти драгоценные капли священной королевской крови? Аргелен взглянул с балкона на пёструю толпу далеко внизу. Вот они: Ариана, которая, конечно, не танцует, Дмитрий с высоким бокалом алилутского игристого и Венда в паре с виконтом, сыном графа Ангорского. Не следовало забывать и королеву-на-покое, но она не присутствовала – сказала, что спустится только к ужину.

Вальс сменился полькой, и Венда бросила Винтекью Сэптена посреди зала. Аргелен наблюдал, как она выбежала в галерею, чтобы поставить свой букет ориенты в воду. Король усмехнулся. Искусственным цветам не нужна вода, но девушкам иногда необходим предлог, чтобы улизнуть от кавалера. Самое трудное, впрочем, было впереди: Венда ещё несколько дней назад получила от Винтекью приглашение на мазурку и не могла его не принять. Однако после мазурки, как правило, партнёр сопровождал даму к столу, садился рядом и за время трапезы мог пригласить её на танец ещё раз. Всеми правдами и неправдами пытаясь избежать компании Винтекью, Венда за шесть часов до начала праздника уговорила Ариану организовать протокольную рассадку вместо свободной – и разместить Сэптена подальше. Ариана сама взялась подписать карточки для каждого гостя.

Пропустив польку и последовавший за ней ориентальский народный танец, Аргелен стоял на балконе, разглядывая утопающий в цветах и золотых лентах зал. Обычно его украшали в четырёх стихийных цветах Флоры, но Венда попросила золотой. Племянница всё это время провела в галерее, открывая подарочные коробки и разворачивая свёртки. К ней то и дело подходили гости, и тогда Венде приходилось отвлекаться на поздравления, поклоны и объятия.

Неумолимо приближался час мазурки, и Аргелен поспешил обратно в зал, чтобы не опоздать к началу и не подвести Лиэсту. Последние пятнадцать лет он танцевал мазурку и сидел за ужином только со своей женой – и неважно, какой была рассадка.

Лиэста уже ждала внизу. Её тёмные, едва заметно тронутые сединой волосы были приподняты, зачёсаны назад и украшены диадемой из розового золота. Всегда сдержанная и даже строгая, Лиэста не улыбнулась – просто шагнула к нему и взяла под руку. Отчаянно сжала его плечо. Аргелен вопросительно посмотрел на жену. Если у неё кружится голова, им, наверное, не стоит танцевать?

– Пойдём, – шепнула Лиэста, – всё в порядке. Я просто волнуюсь.

Аргелен кивнул. Здесь он ничем не мог ей помочь.

Они прошли в зал, раскланиваясь с опоздавшими гостями, которых сегодня ещё не видели. Венда уже стояла рядом с Винтекью и вроде бы внимательно слушала, что он говорит ей на ухо. Однако, поймав взгляд Аргелена, племянница вскинула брови и демонстративно закатила глаза. Аргелен понимал её чувства и всё же неодобрительно качнул головой. Всё‐таки Венда была на балу – на королевском балу в свою честь! – и на неё смотрели десятки глаз. Сколь многому ей ещё предстоит научиться…

Наконец воздух наполнился музыкой, танцмейстер махнул рукой, и Аргелен обхватил Лиэсту за талию. Больше он не смотрел ни на Венду, ни на гостей – только на жену. Она двигалась рядом с ним легко и грациозно, будто эльф, и ловко проскальзывала под рукой, словно была рождена в танце. Так видел её Аргелен. Он часто слышал совсем другие, гораздо менее лестные замечания, однако ему не было дела до злых языков, вещавших, как неуклюжа королева с её несоразмерными ступнями и длинными руками. Даже когда давным-давно его собственные приятели без зазрения совести намекнули, что Аргелену следовало бы подыскать себе молодую жену вместо женщины на восемь лет старше его, он остался верен Лиэсте – потому что любил и ни за что, ни за что не позволил бы себе её потерять! Теперь эта лёгкость в танце, мягкие прикосновения ладоней в шёлковых перчатках к его плечам и искорки в её серьёзных глазах были ему наградой.

Оркестр завершил композицию звонким аккордом; музыканты опустили инструменты, но после мимолётной передышки продолжили играть. Неспешная мелодия растеклась по бальному залу, приглашая гостей в соседнее помещение, где накрытые овальные столы утопали в цветах и золотых лентах. На каждой салфетке лежала рукописная карточка с именем гостя.

Аргелен и Лиэста первыми прошли в приёмный зал. За ними должна была бы следовать Венда, однако они с Винтекью оказались слишком далеко от дверей и не могли, конечно, продираться сквозь толпу только ради того, чтобы именинница оказалась на своём стуле раньше других.

Такая неловкость заметно раздосадовала Венду. Когда несчастный виконт наконец подвёл её к столу в центре зала, она вырвала руку, кивнула и тут же отвернулась. Сэптен молча снёс унижение, и было неясно, задело его поведение Венды или он считал такое в порядке вещей. Он чинно поклонился, хотя девушка уже даже не смотрела на него, и отправился искать места для гостей из Ангоры. Несмотря на близость города-на-реке к столице, Сэптены никогда не сидели за одним столом с королевской семьёй. Такой чести удостаивались лишь Рэдмоны из Алилута.

Венда упала на стул между Аргеленом и Арианой. Сестра, поглощённая беседой с Рене Ульвиде, племянницу даже не заметила. Аргелен окинул их взглядом: Ариану в закрытом кремовом платье, Рене в золотом, в пол, с яркой сложной вышивкой. Если не знать в лицо, так сразу и не разберёшь, кто здесь принцесса Флоры, а кто дочка ремесленников… За королевским столом Рене Ульвиде сегодня оказалась впервые. Аргелен не знал, была ли в этом её заслуга как подруги Венды или как невесты графа Рэдмона. В любом случае девушка крайне смущалась, и только Ариане удалось её разговорить.

Дмитрий и Ивжени сидели чуть дальше, рядом с королевой-на-покое Алеоной Амейн. Родители Венды улыбались, глядя на дочь, и казались довольными и расслабленными. Аргелен не мог сказать того же о себе.

На противоположной стороне овального стола, разделив гостей из Ориенталя и Алилута, собрались магистры стихий. Аргелен приветствовал их стихийным жестом: раскрытой ладонью с прижатым большим пальцем. Дельта, самая молодая из магистров, улыбнулась – и фонтан в центре зала взметнул столп серебристых искр, украсив скатерти, букеты и причёски дам драгоценным блеском.

– Красота! – воскликнула Венда, присоединяясь к восторженному хору других гостей.

Фонтан словно подал знак оркестру. Музыка сменилась, и официанты направились к столам, чтобы разлить напитки. Когда они подошли к королю, Аргелен указал на Венду:

– Сначала именинница.

Венда попросила алилутского вина, и никакие протесты Ивжени с другого конца стола не могли её остановить. Так, со смехом и шутливыми пререканиями, начался ужин.

Гостям было из чего выбрать: шесть салатов, среди них – лёгкий цветочный с сельдереем, из южных провинций Флоры, и северный ориентальский, декорированный крошечными еловыми шишками, с копчёным мясом и сытным сырным соусом. Были грибы, маринованные и свежие; тарталетки и булочки бриошь; креветки из Тёплого моря и спаржа в беконе; множество сыров, мягких и твёрдых; свежий лосось и сельдь из Набреги и, конечно, все виды фруктов, какие только можно найти в августе.

Зачарованный этим разнообразием, Аргелен всё кивал и кивал официантам, позволяя накладывать ему закуски с каждого серебряного блюда. Лишь когда тарелка наполнилась до краёв, он осознал, что совершенно не голоден. Несколько долгих минут король ковырялся в салатах вилкой, попробовал и с трудом проглотил одно канапе, а потом всё‐таки сдался и отложил приборы. В конце концов, он же не маленький мальчик. Не хочет – не ест.

– Ты почему не ешь? – спросила мать, выглядывая из-за высокого плеча Лиэсты. Королева-на-покое выразительно вскинула брови – она их подкрашивала, как и волосы, желая скрыть свой возраст, хотя это было совершенно ни к чему.

– Неполезно, мама. Всё такое солёное, – с усмешкой ответил Аргелен.

– Соглашусь, – отозвалась она. – Только раньше надо было думать – или с тобой меню не обговаривают? Вот в моё время…

– Может, и неполезно, но очень вкусно! – встряла Венда, перебивая королеву-на-покое. Возможно, ей просто не было слышно, что говорит мать на другом конце стола. Аргелену хотелось верить в это единственное оправдание возмутительному поведению племянницы.

Он пристально посмотрел на неё. Венда задорно улыбнулась и подняла бокал. Тарелка перед ней уже опустела: вот что значит здоровый подростковый аппетит, да и сладкое южное вино тоже явно способствовало хорошему настроению.

– Значит, ты всем довольна, тебе нравится? – спросила её Рене.

– Ну, если бы не Винтекью… – Венда осеклась, потому что Аргелен, не выдержав, толкнул её локтем. – Если бал… то есть… – и она замолчала.

– Конечно, ей нравится, – вмешался Дмитрий. – Столько времени и средств вложено – мы вам бесконечно благодарны за гостеприимство.

– И будем рады принять вас у себя и тоже что‐нибудь отпраздновать, – добавила Ивжени. – У нас, конечно, всё несколько скромнее, но нам бы хотелось влить свой кувшин в общий колодец.

Аргелен накрыл ладонь Лиэсты и сжал её.

– Повод найдётся, – бодро сказал он.

– Ваше величество?

Король вздрогнул. Распорядитель вечера напугал его, подкравшись со спины.

– Время первого тоста, – полушёпотом подсказал тот и протянул на серебряном подносе сложенный лист бумаги с гербом Амейн.

Звуки музыки таяли в воздухе, становясь всё тише и легче, словно несмелый первый снег. В зале будто бы стало светлее, хотя никто не вносил дополнительных свечей, – это наверняка было делом рук Бета, магистра огня. Аргелен взял протянутый ему листок, развернул и пробежал глазами заранее подготовленную речь. Появившийся из ниоткуда официант ловко наполнил его бокал и снова исчез. Аргелен промокнул рот салфеткой, поднялся с места и бросил взгляд на Венду. Она понимала, что этот тост – для неё, и вся лучилась счастьем от внимания, которое ей сегодня оказывали. Наверняка она думала, что у неё есть всё. Она не догадывалась, что у неё могло быть намного больше.

С высоко поднятым бокалом Аргелен обратился к гостям.

– Дорогие гости… граждане Флоры и жители Ориендейла. Все вы, конечно, знаете, по какому поводу мы сегодня собрались, для чего были устроены этот бал и замечательный ужин. Впрочем, всё лучшее ещё впереди. Итак, сегодня пятнадцать лет исполняется нашей Венде, дочери Деметрия, старейшины Ориенталя и правителя Ориендейла… Поэтому я предлагаю… эм… добавить немного музыки.

По залу пронёсся неуверенный шепоток.

– Да-да, – кивнул король. – Как насчёт традиционной песни?

Этого не было в плане, но распорядитель вечера на другом конце зала не растерялся – дал знак, и музыканты резво подхватили инструменты. Аргелен вступил, не дожидаясь первых нот. Его низкий голос и голоса флорийцев – ориендельцы не знали слов – тут же слились в один.

Нынче в доме гости и вино рекой,

Это день рожденья твой,

Только твой – пой!

Мы тебе желаем, так уж повелось,

Чтобы всё свершилось и сбылось,

Всё сбылось, и счастья было через край,

Ничего не бойся, не унывай.

Неподвластно время нам, но постой,

Этот день рожденья твой,

Только твой – пой!

Если не хватало света и любви,

Загадай сегодня – и они твои.

Пусть всегда поддержат верные друзья:

Одному на свете быть нельзя.

Мир к тебе с протянутой рукой,

Это день рожденья твой,

Только твой – пой!

И добра желаем так, как завещал

Ангел прежде всех остальных начал,

Верить в справедливость и в саму себя.

А через год споём мы для тебя:

Нынче в доме гости и вино рекой,

Неподвластно время нам, но постой —

Мир к тебе с протянутой рукой,

Этот день рожденья твой,

Только твой – пой!

Только твой – пой!

Песня быстро затихла, стоило прозвучать последнему слову, будто ей неловко было здесь, в королевском замке вместо простой таверны. Но зато гости заулыбались, раскраснелись. Им пришлась по нраву придумка короля. Что ж, значит, можно продолжать… Аргелен кивнул сам себе.

– Нам, старикам, кажется, что пятнадцать лет – совсем немного, но на самом деле это целая жизнь и огромный опыт, недооценивать который нельзя. Вы вспомните себя в пятнадцать лет! Когда я достиг этого внушительного возраста – как-никак совершеннолетие первой ступени, – у меня случились… определённые затруднения…

Мать что‐то неразборчиво пробормотала за его спиной. Аргелен усмехнулся. На него смотрели две сотни глаз. Глаза, бокалы и драгоценности сверкали при свечах, и блики дрожали, словно испуганные отражения звёзд в ночном озере.

– …Я немного запутался. И один мудрый человек сказал мне тогда, что на самом деле всё очень просто. Нужно уметь отпускать прошлое, каким бы сладким или горьким оно ни было. Ведь самое главное происходит здесь и сейчас. «Однажды ты станешь королём, – сказал он мне. – Остальные пойдут следом за тобой. Вот и веди их вперёд, а не тащи назад». С тех пор я каждое утро до рези в глазах вглядывался в горизонт и пытался разглядеть будущее – всё‐таки боялся вас подвести…

Смешки в зале. Кто‐то крикнул: «Будущее не предрешено!», но не слишком громко. Аргелен не обратил на него внимания.

– Конечно, тот человек был совершенно прав. И это был мой дядя Дамиан – некоторые из вас, возможно, его помнят. Сегодня пятнадцатилетие празднует его внучка, поэтому я хочу завещать ей эти слова. Смотри в будущее, моя дорогая Венда. Иди вперёд. И я, пока остаюсь королём Флоры, тоже продолжаю смотреть в оба. Итак, что же я там вижу?..

У Аргелена пересохло в горле, но для глотка из бокала время ещё не пришло. Он оглянулся на герцогиню Алилутскую: она внимала каждому его слову. Заметив, что он смотрит на неё, Томира Рэдмон приложила руки к груди и ободряюще кивнула. И Аргелен продолжил.

– Несмотря ни на какие… обстоятельства, – слово оставило горькое послевкусие, – дядя Дамиан был полноправным членом нашей семьи. В нём текла королевская кровь – кровь Ангела. И то же самое справедливо и для его сына, и для его внучки. Наша именинница Венда из Ориенталя такая же Амейн, как я или моя сестра. Поэтому сегодня я хочу подарить ей нечто большее, чем новое платье или какую‐нибудь безделушку… Подойди ко мне, Венда.

Ариана помогла ей отодвинуть стул и выбраться из-за стола. Грациозно не получилось, Венда споткнулась, выпрямилась и пустым взглядом уставилась на Аргелена. Он успокаивающе положил ей руку на плечо.

– Венда. Именем короля Флоры и волей Ангела я предлагаю тебе теперь уже официально стать частью королевской семьи Амейн и принять титул кронпринцессы Амейн, наследницы флорийского престола!

Гости ахнули, а громче всех – Ивжени. Её возглас скорее напоминал короткий отчаянный крик. Кажется, она попыталась вскочить из-за стола, но Дмитрий удержал её на месте.

Только Венда ничего не сказала и даже не шевельнулась. После нескольких секунд молчания она открыла рот и нерешительно выдавила:

– Э-э… Что?

Ариана наклонилась к ней и прошептала:

– Ты можешь стать королевой после Аргелена. Королевой Флоры!

Венда перевела взгляд на Ариану и округлила глаза.

– Я? Зачем?

Никто не ответил. Аргелен хотел обнять племянницу, но Венда отшатнулась.

– Зачем?! – крикнула она.

На мгновение в зале повисла колючая тишина, но музыканты быстро сориентировались и продолжили играть громче прежнего.

Венда стояла, расставив руки в стороны, будто ждала, что на неё будут нападать с двух сторон. Кажется, она выпила слишком много вина – может, поэтому не понимала того, что говорил ей Аргелен? Он знал, что объявление станет для неё сюрпризом, даже шоком, но совсем не ожидал такого отчуждения.

Тогда со своего места поднялась Рене. Она взяла Венду под руку и обратилась к Аргелену так, чтобы все слышали:

– Венде нехорошо. Она случайно съела оливки, я видела, а у неё ведь на них аллергия! Ей нужно прийти в себя.

– Но… как же нам продолжать бал без Венды? – шепнул Ларс.

Рене не отозвалась. Едва не наступая на подол небесно-синего платья Венды, она потащила её прочь из зала. Аргелен посмотрел на гостей: не зная, какое выражение лица принять, они по-прежнему сжимали в руках свои бокалы.

– За здоровье Венды из Ориенталя… её высочества принцессы Амейн! – провозгласил он и поспешно глотнул терпкое белое вино.

η

Венда понятия не имела, куда они идут. Она хорошо знала замок, но ничего не соображала и просто неслась вперёд по коридорам и лестницам вслед за Рене. Рене вцепилась в её руку, словно боялась, что Венда вырвется и убежит. Но Венда послушно следовала за подругой. Она так странно себя чувствовала… Сколько вина она выпила за вечер? Родители обычно не позволяли ей больше одного бокала, так что сегодня она явно пеле… перебач… как оно там? Не в силах вспомнить слово, Венда фыркнула, прикрыла глаза на мгновение и тут же чуть не рухнула на ступенях.

– Ты что, спишь на ходу? – поразилась Рене. – Давай сюда, здесь пусто!

Девушки ввалились в узкую тёмную комнату и захлопнули за собой дверь. Рене на ощупь пробралась к окну, отдёрнула шторы и впустила в комнату бледный уличный свет. Венда опустилась на пол, нашарила рукой то ли плащ, то ли покрывало и подложила под голову.

– Ты как? Что думаешь? – спросила Рене.

Венда лежала в темноте и кусала губы – дурацкая привычка, за которую её постоянно пилила мама. Жалко, ведь она так долго держалась, не кусала их, чтобы на балу быть с красивой помадой, и вот…

– Венда? – позвала Рене.

– Ну что, что-о-о? Чего вы все хотите от меня?

– Ты слышала, что сказал твой дядя?

– Он пошутил, – пробормотала Венда.

– Я так не думаю. – Рене подошла ближе и тоже села прямо на пол. Кажется, в этой странной комнате не было ни одного стула или кресла.

– Конечно, он пошутил! Что за бредятина? Он король, после него править будут его наследники!

– Но… я, конечно, не всё знаю… но у них с королевой до сих пор нет детей…

– Тогда не от королевы! – огрызнулась Венда. – Не он первый, не он последний.

Рене покачала головой.

– А если нет, то вообще‐то королевой должна стать Ариана, – добавила Венда. – Это же всем понятно!

– Может, она не хочет? – предположила Рене.

– А я что, хочу? Ты на чьей стороне вообще?! У меня на эту жизнь совсем другие планы! Почему я должна под всех подстраиваться?! Старейшина, теперь это…

– Зачем только они объявили об этом на балу, при всех? – нахмурилась Рене. – Это очень неудобно. А твои родители знали?

– Ты же видишь, у нас была куча времени обсудить, – съязвила Венда. – Но вообще они не могли не знать, дядя же не сам это придумал! Наверное, только и мечтали, как сделать меня этой… королевой…

Рене не ответила. Темнота наполнялась густой и горькой тишиной. Венда лежала на полу и смотрела на полоску света на потолке. Полоска дрожала, и Венда дрожала вместе с ней.

– Никто меня не понимает, – еле слышно пробормотала она. – День за днём проходит жизнь… Я ничего этого не хотела… Почему я должна страдать из-за своих родителей?

– Это ты называешь «страдать»? – хмыкнула Рене. – Серьёзно? Ты знаешь, что такое по-настоящему страдать? Это явно не про тебя и не про меня. Ты посмотри…

– Ну конечно, – перебила Венда. – Если у тебя всё идеально, не значит, что у всех так!

– Почему ты…

– Нет, ты послушай! Ми-ми-ми, у меня любимый жених! Ми-ми-ми, у меня славненькая семья и богатство! Я поеду в Алилут, прекрасный город! Я такая счастливая, такая влюблённая – знаешь, Рене, иногда это просто бесит!

– Да что бесит‐то… – Голос Рене дрогнул.

– Как ты думаешь только о себе и о своём Ларсе. Твоя забота – просто лицемерие!

– Ну, знаешь ли!..

Рене поднялась, отряхнула платье – золотая ткань Ульвиде в темноте казалась самой обычной, скучной – и подошла к двери.

– Боюсь, что бессовестная эгоистка и лицемер тут ты, – тихо сказала она и повернула ручку. – Счастливо оставаться!

Венда лежала на спине и глотала слёзы. По полу метался сквозняк, но ей было жарко от собственных эмоций. Слёзы выкатывались из уголков глаз и скользили вниз, а когда высыхали на щеках, Венда ощущала их колючий след и солоноватый привкус во рту и снова начинала плакать. В руке она сжимала бесполезную подвеску Рене, жалея, что не успела её вернуть. Она ведь нарочно взяла кулон с собой на бал – на удачу, спрятала его под платье… Хорошенькое же он принёс ей «счастье»!

Ей было так себя жаль. Почему она вынуждена всю жизнь бороться против: против их амбиций, против их идей и проектов? Они никогда её не понимали. Они её ненавидели – каждый из них! Наверное, сегодня ночью она самый несчастный человек на земле.

И как теперь быть? Сказать им, что она не хочет быть королевой? Так они наверняка выдумают что‐то новое! Она ведь уже говорила, что не хочет быть старейшиной, и вот вам пожалуйста! Ещё сделают её императором всея земли. Неужели так сложно понять, что ей не сдалась их власть и влияние?! Стать королевой – это всё равно что убить, предать себя! Принести в жертву – и ради чего?! Зачем они её заставляют?

Да ещё и в день рождения… Это же надо было так выбрать момент, чтобы всё испоганить! День, когда она совсем не ждала подвоха… Какой радостной она была сегодня вечером до этой дурацкой речи! Даже танец с Винтом теперь не казался ей такой катастрофой. Настоящая катастрофа – вот она.

От негодования и боли, разрывающей грудь, Венда перевернулась на живот и зарылась лицом в ткань, стараясь завернуться в неё, как в кокон, – но тут же вскрикнула, когда что‐то острое впилось ей в плечо. Поспешно отпрянув, Венда нащупала в ткани булавку – одну, вторую, третью…

Венда подняла голову и снова осмотрела комнату. Теперь, когда её глаза более или менее привыкли к темноте, она сообразила, что Рене затащила её в примерочную, где с королевской семьи, почётных гостей и Ангел знает кого ещё снимали мерки для новой одежды. В комнате было несколько зеркал в пол, огромный старомодный шкаф и стол с инструментами. Великолепно!

Она немедленно схватила портновские ножницы – неудобные, тяжёлые, с толстыми лезвиями – и принялась яростно кромсать подол чудесного синего платья. Ей было его не жаль. «Ты выглядишь как принцесса!» – сегодня вечером она слышала это слишком часто.

Так вот вам, получите! Она не хотела ни выглядеть ею, ни быть – она хотела выскочить из собственной кожи.

θ

Рене так и не смогла уснуть в эту ночь. Она вернулась на ужин и попросила родителей уехать домой. Пришлось извиниться перед Ларсом, его семьёй и королём, но это было лучше, чем оставаться на празднике. Они были не одни такие, решившие покинуть бал раньше: у входа уже выстроились вереницей конные экипажи.

Когда король Аргелен спросил её, где Венда, она ответила «не знаю», и это была правда – она действительно не знала, где оставила подругу. Ей пришлось признаться, что они поссорились. Никто не удивился. Старейшина Деметрий с женой и принцессой Арианой молча ушли искать горе-именинницу. Рене это разозлило: все без исключения только и делали, что плясали под дудку Венды, исполняли каждую её прихоть и прощали любую выходку, словно весь мир крутился вокруг неё. А Венда этого совершенно не замечала!

Но потом Рене стало стыдно. Она умылась и легла в постель, чувствуя себя разбитой, и ожидала, что тут же провалится в сон, но мысли о Венде не давали покоя. Как она, Рене, могла так ранить её в трудную минуту? Да, Венда тоже не постеснялась в выражениях, но такой уж у неё характер. Рене старше, и ей следовало быть умнее. А она что сделала? Ушла, хлопнув дверью, – очень по-взрослому!

Рене перевернулась на другой бок и судорожно вздохнула. Теперь ничего не поделаешь, остаётся только выждать утра и отправиться к Венде с предложением мира – или хотя бы перемирия. У Венды, кроме неё, здесь нет друзей, и ей нужна будет поддержка.

Как только рассвело, Рене вскочила с кровати, поспешно оделась и села за туалетный столик. Вместо вчерашней красотки в золотистом платье с закрытой грудью и с разрезом до бедра по последнему писку моды, с собранными в высокий пышный хвост волосами и золотыми блёстками на лице на неё хмуро смотрела растерянная девчонка с тёмными кругами под глазами. Рене попыталась замазать синяки, но вышло плохо. Тогда она попросила горничную просто расчесать ей длинные тёмные волосы и украсить их заколками с драгоценными камнями, чтобы не идти в замок совсем уж как пугало.

Мать ещё не встала, а отец уже уехал по делам. Никто не чинил ей препятствий и не приставал с расспросами – Рене сказала, что идёт гулять и будет к обеду, вот и всё. Венда не могла даже вообразить себе такой вольной жизни, и Рене опять почувствовала угрызения совести.

Как обычно, она поднялась к замку по старой лестнице от площади Звёзд и сразу направилась к парадному входу. В саду было зябко – утреннее солнце освещало лишь верхние этажи замка, а нижние галереи, дорожки, беседки и кустарники всё ещё кутались в густые тени. Рене прошла мимо высоких окон бального зала и разглядела женщин в форменных передниках, снимавших золотые ленты с карнизов и арок. Обычно балы в замке продолжались до утра, но чем всё закончилось в этот раз, она не знала. Вернулась ли Венда к гостям? Снова закатила истерику? Или заперлась в своей комнате?

Обогнув основное здание, Рене вышла на центральную аллею парка и чуть не столкнулась с дворецким. Запыхавшийся мужчина с пышными бакенбардами отпрянул от неё и поклонился.

– Доброе утро, Реджен, – сказала девушка.

– Миледи, слава Ангелу! Я как раз за вами.

– За мной?..

Дворецкий указал ей на парадную лестницу и объяснил, что они увидели Рене из окна. Король потребовал привести её в замок как можно скорее.

– Что случилось? – спросила Рене, торопливо шагая вслед за дворецким.

– Леди Венда… принцесса Венда пропала. Вы – последняя, кто видел её сегодня ночью.

Рене сдвинула брови. Этого ещё не хватало!

– Она наверняка спряталась где‐то. На башне, например. Да где угодно…

– Да-да, мы тоже так думаем. Но леди Ивжени и старейшина Деметрий очень сильно беспокоятся, потому ждали вас – буквально пару минут назад написали записку для посыльного и вдруг увидели вас в парке.

Рене ничего на это не ответила, пытаясь собраться с мыслями.

Леди Ивжени, очевидно, даже не ложилась – она была всё в том же зелёном бальном платье, только собрала волосы в пучок и сняла украшения. Отец Венды, кажется, тоже не спал, но успел переодеться. Они были одни в комнате, куда дворецкий провёл Рене. Она коротко поклонилась и замерла, не зная, чего от неё ждут.

– Покажи нам, где вы вчера поссорились, – тут же сказал господин Деметрий. – Да-да, ты говорила, что не помнишь, где это было, но если мы вместе пойдём в бальный зал и оттуда проследим ваш путь… Может быть, получится?

– Может быть, – неуверенно отозвалась Рене.

Леди Ивжени не участвовала в разговоре, только молча кусала губы.

Вместе они прошли в просторный зал со стеклянным куполом, откуда уже вынесли всю посуду и скатерти. Остались лишь голые столы, стулья и цветочные композиции, по-прежнему пышные и свежие, словно только что собранные, – наверное, магистр земли приложил свою руку.

– Мы вышли через ту дверь, – указала Рене и направилась в коридор, – и пошли налево.

– Так, – кивнул господин Деметрий.

– Галерея кончилась. – Рене остановилась перед лестницей. – Мы… спустились на этаж.

– В подвалы? – удивился старейшина. – Зачем?

– Мы об этом не думали…

Старейшина прихватил со стены переносную лампу: лестница, как и ночью, едва освещалась. Пока они спускались, Рене всё пыталась сообразить, почему «подвал» не отложился у неё в памяти. Разве в комнате, где они прятались с Вендой, не было высоких окон? Рене отчётливо помнила, как отдёрнула шторы и увидела за окном озеро.

– Служебные помещения, – заметил господин Деметрий, выше поднимая лампу. – Я никогда здесь не был.

– А я была на днях, – хрипло сказала леди Ивжени. – Где‐то здесь Венде подшивали платье.

Рене толкнула несколько дверей, но все они были закрыты на ключ. Возможно, Венда заперлась изнутри и уснула или это были не те двери. Как назло, выглядели они совершенно одинаково. Две комнаты оказались открыты, но Рене хватило одного взгляда: она сразу же покачала головой и вышла. Наконец она коснулась очередной ручки и, ещё даже не повернув её, вдруг чётко поняла, что это именно та комната.

Рене распахнула дверь и отступила в сторону. На гладком тёмном полу яркими пятнами выделялись клочки светло-синей материи, бывшие несколько часов назад платьем Венды. Шёлк, атласная подкладка, расшитые рукавчики – всё было раскидано, словно по комнате прошёл ураган. Только Венды не было.

– И куда она направилась в одном нижнем белье, интересно? – спросил, ни к кому не обращаясь, господин Деметрий и отчего‐то закашлялся.

– В свою комнату? – предположила Рене.

Леди Ивжени закрыла лицо руками и покачала головой.

– Она не поднималась к себе, – глухо отозвался старейшина. – Мы там первым делом посмотрели и оставили человека дежурить. Должно быть другое место…

Опустившись на колени, Рене задумчиво перебирала остатки платья. Туфель не было – Венда сбросила одежду, но не стала разуваться. Почему? Могла ли она отправиться в таком виде на свою любимую башню? В туфлях на каблуке это было довольно опасно, она бы не рискнула. Или же она сняла их позже. Впрочем, в замке было достаточно укромных уголков, куда она могла залезть в туфлях, не рискуя жизнью. В замке…

– И её никто не видел в замке? Всю ночь? – спросила Рене. Ей вдруг стало душно в маленькой комнате.

– Нет, – еле слышно прошептала леди Ивжени.

– Давайте посмотрим в другом месте, – сказала Рене и бросилась в коридор.

Путь был неблизкий: они шли не меньше десяти минут, минуя холл за холлом и галерею за галереей. Рене так торопилась, что старейшина даже не стал задавать вопросов. Несколько раз она, кажется, свернула не туда, чем усложнила себе задачу, но в конце концов всё‐таки вышла к широким двустворчатым дверям.

– Читальный зал? – удивился господин Деметрий. – Но это тупик, это же отдельный…

– Я знаю, – отмахнулась Рене. Она задыхалась от волнения.

В читальном зале было пусто, и старейшина с женой остались стоять в дверях на верхних ступеньках. Однако Рене сбежала вниз, прошла вглубь зала и замерла перед книжным шкафом. Она помнила, как вчера рано утром, выпроводив её после ночного визита, Венда подняла полукруглую оконную раму. Это можно было сделать только изнутри. Снаружи, сколько ни пытайся, рама всё равно падала на шкаф.

– Здесь как‐то зябко, – заметила леди Ивжени.

Рене обернулась к родителям Венды.

– Потому что окно открыто, – вся дрожа, сказала она.

– Окно? – переспросила женщина.

Зато отец Венды сразу всё понял. Он прикрыл лицо рукой и опустился на ступеньки.

– Это ведь не первый раз, да? – спросил он Рене.

Рене было ужасно стыдно. Она чувствовала, как пылает её лицо.

– Нет, – призналась она. – Но… ведь раньше она всегда возвращалась?

– Это раньше, – сдавленно ответил Деметрий. – Сегодня всё иначе.

Часть 2

α

Фелтон проснулся поздно, когда хозяева, приютившие его вчера на своём дворе, уже куда‐то ушли. Они не стали его будить, а на столе предусмотрительно оставили хлеб, масло и сыр, чтобы он не продолжал путь на голодный желудок. Фелтон прищурился от удовольствия, сполоснул лицо и начал одеваться: сначала нижнее бельё, затем длинные гольфы, юбка, сорочка и лёгкая кофта.

Позавтракав хлебцами, Фелтон достал из мешка тонкую бумажку и карандаш. Сжав губы от усердия, он нарисовал большой кружок, изображавший голову, а внутри – глаза и улыбку. На голове три волосины, по бокам крошечные уши. Рядом он приписал: «Спасибо! У вас уютный дом», – и положил готовый рисунок в центр стола, где на скатерти была вышита яркая саламандра.

Улыбающиеся головы Фелтон придумал года три назад, когда жил у матушки, и теперь использовал вместо денег, которых у него почти не водилось. Он знал, что большинство потеряшек ничего не оставляют гостеприимным хозяевам и что не имеет значения, можешь ты оплатить свой ночлег или нет: мало кто рискнёт прогнать одинокого ребёнка и навлечь на себя гнев Ангела. И всё же Фелтону хотелось сделать хоть что‐то приятное тем, кто ему помогал.

Лишний хлеб Фелтон бережно завернул в салфетку и спрятал в мешок, а флягу наполнил водой из кувшина – вот и все сборы. Начинался новый день, и сегодня Фелтон хотел бы добраться до Ангоры. Впрочем, торопиться было некуда. Не успеет, значит, переночует ещё где‐нибудь по пути.

Во Флоре всегда были потеряшки – беспризорные дети, вовсе не знавшие или лишившиеся своих родителей. Они бродили по стране и, в общем, делали что в голову взбредёт. До первого совершеннолетия любой дом открывал им двери и любая школа соглашалась их учить. Эти священные права были у потеряшек от сотворения мира, ведь именно от них – от таких же беспризорников – произошли когда‐то все флорийцы.

Легенда гласила: давным-давно, далеко-далёко на земле Поверхностного мира жила девушка по имени Авенжелина. С самого рождения за ней приглядывал Ангел-хранитель. Невидимый глазу, он держался рядом, помогал и поддерживал в трудные мгновения, не давая ей упасть. А тревог и забот хватало… Ведь Авенжелина была чиста душой, честна, отважна и бесконечно добра, и всё‐таки жизнь её была полна несправедливости.

Не в силах смотреть на страдания своей подопечной, однажды Ангел нарушил правила. Он создал для девушки отдельный тайный мир, в который не могли проникнуть люди с Поверхности. Новый мир был идеален. По зелёным холмам текла полноводная река, и простая вода из этой реки была вкуснее всего, что когда‐либо пила Авенжелина. На юге река впадала в тёплое море, где девушка могла беспечно нежиться на золотых пляжах. В лесах в изобилии росли съедобные грибы, ягоды и полезные корешки. Из гибких веток Авенжелина соорудила себе крышу над головой. Она возвела глиняные стены и взрастила пышный сад вокруг уютного домика. Авенжелина любила свой новый мир и с радостью исследовала горы и долины, реки и заливы…

И всё бы ничего, но в новом мире ей было ужасно одиноко. Авенжелина попросила Ангела населить мир разумными существами – и тогда Ангел создал стихийные народы воздуха, огня, воды и земли. Теперь Авенжелина могла играть в рощах с эльфами и плавать в хрустальных водах озёр с русалками, могла бродить по горам с гномами и саламандрами.

Но прошло время, и ей снова стало грустно. «Ангел, – попросила Авенжелина, – пожалуйста, впусти в наш мир людей. Я знаю, что порой они опасны и что с ними бывает трудно, но без них здесь пусто». И Ангел послушал Авенжелину: он собрал со всего Поверхностного мира тысячи бездомных сироток и тайком увёл их в новый мир. Потеряшками нарекла их Авенжелина и пообещала, что впредь будет заботиться о них. Вместе они построили первые города.

Прошло ещё несколько лет. Потеряшки повзрослели, многие создали свои семьи. По улицам Флоры теперь бегали их дети, босоного сверкая маленькими пятками. Королева Авенжелина горько вздыхала, глядя на них, но не смела жаловаться. «Что‐то тревожит тебя?» – заметил однажды Ангел. «О нет! – поспешно отозвалась Авенжелина. – Я благодарю вас за всё. Теперь у нас есть этот прекрасный мир, стихийные народы и справедливое королевство». – «Спасибо за твои добрые слова, Авенжелина. Однако же мы видим, что ты несчастлива, и хотим помочь, – ответил Ангел и впервые явился перед ней в обличье человека. – Позволь, мы подарим тебе дитя». И на следующий год, когда сошёл снег и поля Флоры запестрели всеми цветами радуги, на свет появился ребёнок королевы, наследник Ангела…

Фелтона мало заботили традиции королевской семьи, и о стихийных народах он тоже нечасто задумывался, зато второй подарок Ангела – появление в мире других людей – касался его напрямую. Теперь во Флоре хватало своих сироток – Фелтон был одним из них. Однако и по сей день потеряшек уважали и непременно заботились о них. Существовали неписаные правила: например, никто не имел права удерживать детей в приёмной семье против их воли.

Фелтон, недавно сбежавший от матушки, с которой он провёл последние четыре года, до сих пор сомневался, правильно ли поступил. Она была добра к нему и ко всем своим детям. Она готова была опекать его ещё много лет. И всё же что‐то тревожило его, что‐то было неправильное в том, как она обращалась с ними – с Фелтоном и другими… Поэтому Фелтон собрал вещи в мешок и ушёл. Первые несколько дней его нестерпимо тянуло назад. Всё казалось, что он не справится в одиночку. Но это была, конечно, чепуха – до матушки он переходил из семьи в семью чуть ли не каждый месяц, и ничего.

После полудня Фелтон сошёл на обочину, постелил кофточку на траву и плюхнулся в тень высоких колосьев, чтобы передохнуть и пообедать. Хлеба с завтрака осталось достаточно, и фляжка была почти полная – красота! Фелтон прильнул к горлышку: матушка учила, что пить нужно перед приёмом пищи, а запивать во время еды неполезно для желудка.

Он поперхнулся, когда золотистые колосья перед ним вдруг задрожали и раздвинулись, выпуская на свет взрослую девушку с растрёпанными пшеничными волосами, в мятом коричневом балахоне и босиком. В руке она сжимала синие туфли с ремешками, украшенными блестяшками, – матушка называла такое «плохим вкусом», и Фелтон не мог с ней не согласиться.

Он кашлял, отплёвываясь водой и не сводя с девушки глаз.

– Извини, что напугала, – бросила она, но вид у неё был не особенно виноватый.

– Да я из-за тебя чуть Ангелу душу не отдала, – кое‐как отдышавшись, выдавил Фелтон.

– Ой, ну не преувеличивай! – Она уставилась на хлеб. – Поделишься?

Фелтон протянул ей кулёк. Он привык делиться с другими потеряшками и никогда не жадничал. Смущало только, что девушка такая большая, наверняка совершеннолетняя. В этом возрасте надо уже профессию получать, а не бродить по дорогам. И всё же он решил не судить строго: мало ли что у неё случилось. «Ангел знает, да тебе не скажет», – говорила матушка.

– Как тебя зовут? – спросила незнакомка, мгновенно проглотив первый ломоть хлеба.

– Фелтон, – сказал он, наблюдая, как она без капли смущения берётся за следующий.

– Что? Фелтон – это мужское имя, – усмехнулась девушка.

– Так… – он растерялся.

– Ну а ты девчонка.

Они посмотрели друг другу в глаза. Фелтон почувствовал, что краснеет. Он вообще легко краснел и сразу становился похожим на морковь.

– Я просто так одета, – наконец выдавил он.

И тут же, чуть ли не крича, поправил себя:

– Одет! Одет!

– Да ты не волнуйся, – спокойно отозвалась девушка. – Какая разница‐то? Ну, одет, одета.

Но для Фелтона разница была. Потому он и ушёл от матушки. Четыре года назад всё началось как игра… Тогда его легко было обмануть. Матушка учила своих дочерей скопом, школу они не посещали и с другими ребятами не общались. Но старшим разрешали иногда выходить в деревню. Прошлой осенью, когда она стала отпускать его одного, Фелтон с удивлением узнал, что в деревне матушку недолюбливают и считают сумасшедшей. А потом долго пытался понять почему. И понял.

Открытие поразило его, и он сбежал, не сказав матушке ни слова.

– А ты‐то будешь хлеб? – спросила девушка.

Он кивнул и взял самый тонкий ломтик, но горло саднило после кашля и есть расхотелось. Фелтон подумал и положил ломтик обратно.

– Ты всё? А то мне идти надо, – объяснил он и стал собирать вещи в мешок.

Девушка закусила губу.

– А куда… ты идёшь?

– Поступать в ангорскую школу. В гимназию. Я слышала… знаю, там есть хорошая.

Она впилась в него взглядом. Стараясь не обращать на неё внимания, Фелтон встал, отряхнул юбку и гольфы и взял кофту. Тогда девушка тоже поднялась, размахивая туфельками.

– Так и я в Ангору! – бодро заявила она. – Давай вместе пойдём? Чтоб не скучно было.

– Мне и так не скучно, – заметил Фелтон, поправляя рыжие волосы, попавшие под лямки заплечного мешка. – Но я не против.

Выйдя на дорогу, девушка всё‐таки надела свою нелепую обувь, чтобы не ободрать ноги. Она пояснила Фелтону, что в городе – она была из Флоры – по каменным мостовым ей приятнее было идти босиком. Фелтон мысленно не согласился. В туфлях было очень даже удобно ходить по плитке. Вот только каблуки стучали так громко…

– А ты долго жила во Флоре?

– А что? – насторожилась девушка.

– У тебя совсем другой диалект, не флорский. Сама не замечаешь, что ли?

– Я из маленького города на севере Флоры, ты его не знаешь, – торопливо сказала она.

– Я все города знаю, – гордо отозвался Фелтон. – У меня есть карта.

Она явно не хотела отвечать на его вопросы и быстро переменила тему, потребовав рассказать, кто он такой и почему разгуливает в «юбочке». Фелтон вздрогнул от её насмешливого тона. Вовсе он не обязан ей ничего объяснять! С другой стороны… Она ведь такая же потеряшка – кому, как не ей? Взрослым он так и не решился рассказать свою историю, в которой сам пока не разобрался, и почти всегда представлялся «Фелти», чтобы избежать расспросов. Впрочем, большинство из них вовсе не обращали внимания на его имя.

– Я же не осуждаю, – заметила девушка, размеренно переставляя ноги по дорожке – правая, левая, правая, левая, так что блестящие штучки на её туфлях ослепляли Фелтона при каждом шаге. – Просто интересно. Знаешь, как часто люди врут друг другу и сами себе? А это хуже всего.

Фелтон подумал минуту и заключил, что она права. Может, ему на самом деле был необходим этот разговор, как необходимо противное горькое лекарство, когда болеешь.

Он начал издалека. Рассказал ей о своих ранних семьях, подробнее всего – о паре, которая жила рядом с Заповедником, так что Фелтон хоть каждый день мог ходить туда и играть с русалочками и эльфами. К саламандрам его не пускали, а гномы не любили маленьких детей. Девушка смеялась и, казалось, совсем позабыла, о чём спрашивала.

Тогда Фелтон перешёл к матушке. Матушка… Сколько нежности и смутной тревоги было для него в этом слове. Когда‐то она спасла ему жизнь, выловив Фелтона из реки – без сознания и с разбитой головой. Он был ей за это бесконечно благодарен, но в последнее время не мог больше отвечать любовью на любовь, и всё из-за той прогулки в деревню. Ведь он должен был помнить, должен был знать, что с мальчиками не обращаются так, как делала она! Однако последние четыре года…

– Скорее! – внезапно вскрикнула девушка и метнулась к обочине. Пшеничное поле давно осталось позади, и теперь они шли вдоль реки.

– Чего?.. – не понял Фелтон, мыслями находившийся в самом эпицентре своей искажённой реальности.

– Ничего! Стой здесь, ничего не делай, ничего не говори! Понял? Если что – ты одна… один идёшь, – бросила девушка.

Смешно пригибаясь к земле, она пронеслась по зелёной полянке, отделявшей дорогу от реки, и с разбегу бросилась в воду. И вот уже Фелтон стоял один на пыльной обочине.

– Хм-м… – пробормотал он и поглядел на горизонт, заслоняя глаза от солнца. Тишь да гладь, ни души.

Тогда он развернулся в сторону Флоры. Отсюда виднелись отдельные домики на самой окраине – и двое всадников в сверкающих фуражках. Отчётливо был слышен приглушённый конский топот, но Фелтон, поглощённый своим рассказом, только сейчас это заметил.

Всадники в лазурных мундирах стремительно приближались и лишь на последних метрах сбавили ход и пустили лошадей шагом.

– Эй, девчуля! – крикнул один из жандармов. – Ты на пути в Ангору?

– Да, – отозвался Фелтон.

– Одна? Видела здесь кого‐нибудь? Девочку постарше?

– Нет… А что?

– Точно? – спросил жандарм. – Нам вроде показалось…

Фелтон едва сдержал дрожь и пожал плечами.

– Может, солнце слепит?

– Это верно! Уже круги перед глазами плавают, ничего не видать. Хорошо хоть лошадка знает, куда ноги ставить. – Жандарм потрепал своего коня по загривку. – Ладно… А ты одна‐то ничего, дойдёшь?

– Дойду, господин жандарм, – с улыбкой ответил Фелтон, уже чувствуя, как заливается краской. – Не впервой!

– Держи! – Второй мужчина, до этого молчавший и то и дело оглядывавшийся на пустую дорогу, бросил Фелтону изумрудную монету.

Монету Фелтон не поймал, она сверкнула и упала в пыль. Он нагнулся, чтобы поднять её, – крупная, с половину его ладони, ему не показалось! На такую можно месяц обедать в тавернах или две недели снимать комнату, купить книги и бумагу для школы… Как удачно!

Фелтон хотел поблагодарить жандармов, но они уже тронули лошадей и не смотрели в его сторону.

– Явно куда‐то торопятся, – пробормотал Фелтон, перебрасывая монету из одной руки в другую.

Чуднáя девушка не спешила показываться на берегу. Когда всадники в лазурном скрылись из виду, Фелтон сам подошёл к реке, чуть не провалившись ногой в воду. Между водорослей виднелись золотистые пряди.

– Эй! – позвал Фелтон. – Вылезай уже. Они проехали.

Девушка тут же вынырнула, отплёвываясь и отфыркиваясь, и первым делом откинула назад волосы. Фелтон знал, как это противно, когда они липнут к лицу; он не раз просил матушку подстричь его, но она не разрешала.

– Ну и кто ты? Опасная преступница? – спросил Фелтон, не успела она протереть глаза.

– Сбежавшая принцесса, – скривилась девушка.

– Я ж серьёзно спросил.

– А я совершенно серьёзно ответила!

Взметнув фонтан брызг, она наконец выбралась на берег, мокрая с головы до ног, и первым делом принялась искать в траве свои драгоценные туфли. «Может, украла их? Потому и прячется», – подумал Фелтон. Обувшись, девушка вытерла вымазанную в тине ладонь о мокрый подол и протянула её Фелтону.

– Будем знакомы: Венда из Ориенталя! Дочь старейшины, двоюродная племянница короля Аргелена и с недавних пор кронпринцесса Амейн…

Он не успел ничего сказать – даже осознать не успел! – как она вдруг отрывисто засмеялась и закрыла лицо свободной рукой. Другую руку уже успел взять Фелтон, и теперь он не знал, что с ней делать. Венда судорожно вцепилась в его ладонь и продолжала то ли хохотать, то ли всхлипывать.

β

– Я оказал ей доверие, предложил титул, а она что? Сбежала?! Это скандал на всю страну!

Аргелен стоял посреди кабинета, широко расставив ноги, словно ожидал землетрясения. Он знал, что до этого не дойдёт: он растревожил стихийные силы, но лишь магистры способны были вызвать настоящие катаклизмы. Тем не менее казалось, что воздух вокруг него, стены, пол – весь замок – вибрируют. Плевать! Стихиям ничего не угрожает, а вот королевству…

– Не на всю страну, – тихо заметила Ариана, но Аргелен покачал головой.

– Не будь так наивна! Напишет пресса, люди раструбят. Да уже завтра об этом будут знать даже на островах!

– Раньше надо было думать, Аргелен.

Дмитрий замер в другом конце кабинета, подальше от Аргелена и Арианы, потупившей глаза, как провинившийся ребёнок. Он напряжённо смотрел в окно. Если бы Аргелен не знал, что окна выходят на террасу, то подумал бы, что Дмитрий высматривает дочь на дорожках парка.

– На фига было устраивать этот театр! – бросил Дмитрий. – Почему ты нас не предупредил? Почему…

– Я хотел вас удивить. И порадовать Венду! – Аргелену пришлось повысить голос.

– Ну вот, пожалуйста, – зашибись как порадовал! Раз уж ты так хотел… Нет, ну должна же у тебя быть хоть какая‐то веская причина для этого безумия? А может, – Дмитрий резко обернулся и пронзил Аргелена таким взглядом, что королю показалось, будто его ранило в грудь, – может, ты мне мстишь? После стольких лет – это твой ответ, да?!

Аргелен закашлялся. Рана в груди углубилась, расширилась, о рваные края легко можно было порезаться. Он не знал, что сказать. Месть? Дмитрий спятил!

Сестра предостерегающе подняла ладонь в стихийном жесте. Аргелену было всё равно, что она хотела ему этим сказать. Тяжело дыша, он открыл рот, чтобы ответить, но Ариана успела раньше:

– Дмитрий, прости. Это была моя идея.

Кузен несколько раз глупо моргнул и уставился на Ариану. С лица словно стёрли все эмоции: и ярость, и тревогу, и досаду.

– В прошлом году мы… разговаривали, – хрипло выдавила Ариана. Аргелен схватил со стола стакан, плеснул воды и протянул сестре. Она сомкнула пальцы вокруг тонкого льелинского стекла и подняла голову. – Нет, я не заслужила.

– Пей! – рявкнул Аргелен. Как же ему надоело её самобичевание!

Ариана поднесла стакан к губам, сделала глоток и снова обратилась к Дмитрию:

– В прошлом году Венда сказала мне, что лучше быть принцессой, чем дочерью старейшины.

– Почему? – нахмурился Дмитрий.

Он отошёл от окна и опёрся о стол, широко расставив руки. Аргелен с сомнением покосился на чернильницу в пяти сантиметрах от ладони кузена, но промолчал.

– Потому что тогда не нужно ничего решать. Если ты наследная принцесса, всё предопределено. А Венде тяжело даётся любой выбор, ты же знаешь… Она сказала, что совсем не хочет быть старейшиной и боится, что люди её не примут. Но чувствует себя виноватой перед вами с Ивжени.

Аргелен подумал об Ивжени, которая потеряла голову после побега дочери. Пока что они не заметили признаков душевной болезни, но Дмитрий всегда готовился к худшему. Он не допустил Ивжени до совещания в кабинете Аргелена и оставил её с Лиэстой. Зная жену – скорее всего, она увела Ивжени в нижние сады, на пляж.

Аргелен отвлёкся и упустил момент, когда Дмитрий снова распалился.

– Ариана, я лучше тебя знаю свою дочь! – впившись в столешницу, гаркнул старейшина Ориендейла. – Это лишь ещё один способ уйти от ответственности и поныть, как ты не понимаешь? Мол, всем хорошо, кроме меня!

Ариана поджала губы.

– Мне казалось…

– Креститься надо, когда кажется! – загадочно бросил Дмитрий.

В дверь постучали, и, прежде чем Аргелен успел откликнуться, обе створки распахнулись. С размеренным скрипом в кабинет вкатилось колёсное кресло. Королева-на-покое Алеона Амейн строго воззрилась на своих детей, даром что смотреть на них ей приходилось снизу вверх.

– Я присоединюсь, если позволите? – сухо сказала мать и подала знак своей помощнице.

Девушка – Аргелен точно знал, что её звали Рината, – подвинула кресло, закрыла двери и отошла в сторону. Мать большую часть своей жизни была прикована к коляске, и для должного ухода ей требовались рядом фрейлины, сиделки и медики. Мало кто обращал внимание на помощниц вроде Ринаты, но Аргелен приучил себя замечать их, даже если они держались в тени.

– Вы ругались, я слышала, – заявила Алеона.

– Ну ещё бы мы не ругались! – Дмитрий взмахнул рукой – и чернильница всё‐таки полетела на пол. Алеона поморщилась.

– Я уберу, – кивнула Рината.

Аргелен сложил руки на груди и взглянул на мать. В очередной раз он подумал, что зря она молодится и красится в тёмный цвет, который всё равно никогда не выйдет таким же красивым, как раньше: Аргелен ясно помнил её вьющиеся локоны шоколадного оттенка.

– Вы взрослые люди, а ведёте себя как вздорные дети, честное слово. Арги, я не собираюсь пререкаться, просто выслушай! Ты, мой дорогой, настоял на том, что останешься с Лиэстой, когда всем стало понятно, что детей у вас не будет. А ведь это одна из твоих обязанностей – продолжать род Амейн. Я наивно полагала, что позаботилась об этом, когда произвела на свет двоих детей. А ты, моя милая… – Алеона посмотрела на Ариану. Мать не повышала голос, но они слушали её затаив дыхание, как вся страна слушала королеву почти сорок лет правления. – Что ж, Ариана, ты решила посвятить себя служению Ангелу. Я не согласна с таким решением, но уважаю твою веру – так же, как уважаю Аргелена за преданность жене.

Дмитрий отошёл от стола, чтобы не мешать Ринате вытирать пол, и Аргелен заметил, что он тоже сложил руки на груди. Они стояли друг против друга, отражаясь в зеркальных дверцах книжных шкафов: высокий и худощавый король Флоры с зачёсанными назад тёмными волосами и широкоплечий старейшина Ориендейла с щетиной на щеках и подбородке, с прямыми бровями вразлёт, придававшими ему особенно упрямый вид. У них было больше общего, чем казалось на первый взгляд. Не стоило об этом забывать.

– Дмитрий же почему‐то оказался у вас крайним, – продолжала Алеона. – Если бы я в своё время не признала Дамиана братом, никто бы даже не узнал, что мы одной крови. Дмитрий занят в Ориентале – насколько я понимаю, он делает большие успехи. Венда – его дочь, и Венду прежде всего должен интересовать Ориендейл, а не Флора. Зачем вы отнимаете у него ребёнка, не посоветовавшись с отцом? Не спросив у больной матери?

И хотя Дмитрий не терпел, когда Ивжени называли больной, на этот раз он промолчал.

Ближе к вечеру пришли первые отчёты из городов, связанных с Флорой телеграфом. Королевская семья и гости из Ориенталя и Алилута пили чай в столовой, когда дворецкий принёс полученные сообщения и подал Аргелену. Он, впрочем, ничего от них не ждал, и чутьё его не обмануло: ни в Ангоре, ни в Алилуте, ни в Маноле Венду не видели.

– Реджен, подскажите… – Аргелен отложил записки и откинулся на спинку стула, – комнаты Венды уже осмотрели? Нашли что‐нибудь?

– Да, ваше величество. Несколько вещей ожидают вас на столике в гостиной. Среди них есть карта Алилута.

Томира Рэдмон звякнула чашкой о блюдце и заметила:

– Если бы Венда собралась в Алилут, она бы взяла карту с собой.

Герцогиня Алилутская вела себя на редкость невозмутимо, словно побег Венды вовсе её не трогал. А ведь это именно она вместе с Арианой долгие месяцы уговаривала Аргелена обратить внимание на Венду как на потенциальную наследницу – и убедила его сохранить всё в секрете до бала. В глубине души Аргелен сердился на неё за это, хотя винить стоило самого себя: никто не заставлял его прислушиваться к Томире.

– Может быть, остались её дневники? Журнал? – с надеждой воскликнула Ариана.

Сколько Аргелен помнил, Ариана всегда таскала с собой какую‐нибудь книжечку для записи собственных мыслей. Правда, он не знал, что стало с этой коллекцией теперь.

– Нет, никаких личных документов, – отозвался Реджен.

– Венда не вела дневников, – добавила Ивжени. – Боялась, что няня или гувернантки прочитают. Да и усидчивости не хватало. В прошлом году наш лекарь попросил её всё записывать… но она даже неделю не продержалась.

Аргелен задумчиво окинул взглядом столовую и своих гостей. Он собирался доверить судьбы этих людей – и тысяч других – в руки нетерпеливой, вспыльчивой девчонки. Разумно ли это, даже если не учитывать, что он «отнимал ребёнка» у Дмитрия с Ивжени, как выразилась мать? Конечно, речь шла об отдалённом будущем, а не о завтрашнем дне. Аргелен полагал, что с возрастом Венда станет более рассудительной. Он видел в ней задатки сильного лидера, уверенного и энергичного правителя, а главное – девочка была совсем не глупой и при этом не злой. Сочетание, которое встречается в людях реже, чем хотелось бы. До вчерашнего вечера ему казалось, что у них с Вендой был шанс… Теперь же его терзали сомнения.

– Когда Венда найдётся, она, скорее всего, откажется от короны, – невозмутимо заметила Томира Рэдмон. – Вы уже знаете, кто следующий в очереди на престол? Так или иначе, Флоре нужен будет наследник.

О, они думали об этом, и не раз! Аргелен встретился взглядом с Дмитрием. Лицо кузена не дрогнуло – только глаза полыхнули так, будто он собирался испепелить Аргелена на месте. Он бы не смог, но Аргелену всё равно стало не по себе. Поверхностный мир был закрыт, отрезан, недоступен даже для короля. Не стоило об этом забывать.

– Мы должны решить этот вопрос внутри нашей семьи, – признал Аргелен, отвечая больше Дмитрию, чем герцогине Рэдмон.

Ариана рядом с ним молча доедала свой кусок пирога. О чём она думала? Мысленно уже на плато Орили, возводила стены нового храма? Аргелен давно перестал понимать свою сестру. Для него служение Ангелу было прежде всего служением королевству. Как Ариана могла ставить религию выше будущего своего народа?

– Так как мы будем её искать? – раздался глухой, охрипший от тревоги голос Ивжени.

– Есть несколько способов. Раз – пусть ищут жандармы… – Дмитрий загнул большой палец.

– Уже ищут.

– Два – куда она могла пойти? Изучить её контакты.

– Это только Ориенталь, – нервно заметила Ивжени. – Здесь у неё нет никаких контактов…

– Почему же, – возразил Аргелен. – Рене, тот же Ларс. С Винтекью она танцевала – кто‐нибудь уже вызвал Сэптенов?

– Три, – продолжил Дмитрий, – магистры. Они могут взять след?

Аргелен задумался. Он не был в этом уверен. Магистры стихий всегда знали, где находится король. Но сбежавшая племянница?..

– Раньше я иногда чувствовал, всё ли с ней в порядке, – признался Дмитрий, – но теперь у меня не выходит.

– Наверное, она закрывается, особенно от тебя… – Аргелен осёкся. – Извини, я не пытаюсь тебя задеть! Просто твоя дочь взрослеет. Поэтому маловероятно, что магистры смогут помочь, но я с ними поговорю и спрошу Атлас.

Дмитрий кивнул и загнул безымянный палец.

– Четыре. У неё нет денег, нет нормальной одежды – мы так и не поняли, в чём она убежала. В примерочной почти ничего не было. Но она взяла с собой бальные туфли.

– Синие, на каблуке, – прошептала Ивжени.

– Значит, нужно предупредить все таверны, перевалочные пункты, закусочные, медиков…

– И мельницы, – кисло пошутила Ариана, припоминая старую историю.

Дмитрий кивнул, уставился на оставшийся незагнутым мизинец и больше ничего не сказал.

«Невозможно, – осознал Аргелен. – Мы никогда её не найдём. С тем же успехом можно гадать на звёздных картах».

Но он не стал говорить этого вслух.

γ

Это была старая дорога в Ангору. Засыпанная гравием, утрамбованная временем и множеством подошв, копыт и колёс, она неспешно петляла среди деревьев и огибала игрушечные пригорки. Венда с трудом заставляла себя идти вперёд. Узнав, что она сбежала из замка и не хочет попасться в руки жандармов, рыжий мальчишка в юбке тут же заставил её выкинуть слишком заметные туфли в канаву. Он пообещал достать ей другую обувь в Ангоре, но когда ещё это будет… А пока что Венда вяло брела босиком по обочине дороги – там, где колючая жёлтая пыль смешивалась с мягкой травой.

А потом – Венда и сама не поняла, как это произошло, – она опустилась на землю. Легла на зелёный ковёр, уткнулась носом в клевер, вытянула ноги и закрыла глаза. Фелтон сжалился над ней и объявил привал. Но несколько минут прошли, а подняться по-прежнему было выше её сил.

– Чего ж с тобой такое? – спросил мальчик.

– Я две ночи… почти не спала… – пробормотала Венда.

С неё достаточно! Она и так совершила невероятное: прошла длиннейший путь босиком, и это после побега, бала, всех волнений прошлого дня, утра с Рене, ночи на башне, ужина с семьёй, дороги во Флору… Когда она вообще последний раз по-человечески спала? Неужели ещё дома, в своей комнате в ориентальской усадьбе? Казалось, с тех пор прошла вечность. По меньшей мере неделя!

– Но если ты останешься, они тебя тут же найдут. Хотя… – Фелтон громко вздохнул, – они ведь всё равно тебя найдут, так почему бы и…

– Нет! – Венда распахнула глаза.

– Тогда вставай. – Он протянул ей руку. – Чуть-чуть осталось, я тебе помогу.

Фелтону было на вид лет одиннадцать – совсем ещё мелкий, и тем не менее он будто вовсе не устал. В голове у Венды никак не укладывалось, что он мальчик. Лицо у него было совершенно девчачье: очаровательный вздёрнутый нос, наивные серо-голубые глаза, веснушки на пухлых щеках, жиденькие рыжие волосы чуть ниже плеч. Серые от дорожной пыли гольфы, аккуратные красные ботинки, такая же красная юбка и сиреневая кофточка дополняли картину. Что‐то явно было не так в семье, где он жил до этого. С другой стороны, «живи и дай жить другим». Стоило ли ей вмешиваться?

Наконец поднявшись на ноги – не без помощи Фелтона, – Венда глубоко втянула вечерний воздух и закашлялась от изнеможения.

– Куда нам идти? – спросила она мальчика, словно он должен был знать.

Фелтон пожал плечами.

– Попросимся к кому‐то, пристроимся на ночь. Вдвоём сложнее, чем одной, но…

– Нет! – перебила Венда. – Мне нельзя, понимаешь? Вдруг все уже знают? Мне спрятаться надо.

– Хм… – Фелтон потёр щёку и огляделся. – Ладно, чего‐нибудь придумаем. Пойдём пока вон туда.

Они сошли с дороги и побрели к домам на склоне холма. Венда не знала, как близко они подошли к Ангоре. Лучше бы ей не показываться сегодня в городе – вдруг в замке догадались, в какую сторону она рванула? Венда уже не раз пожалела, что не оставила в комнате ложных зацепок. Удивительно, ведь она годами мечтала сбежать: придумывала схемы, маршруты, подыскивала возможность… но до дела никогда не доходило по самой простой причине: она слишком любила родителей. Венда знала, что доводит мать до отчаяния, а отца до белого каления своим поведением, но ничего не могла с собой поделать. Однако побег – это чересчур. Так ей казалось до вчерашнего вечера.

Венда поморщилась от боли в ногах и посмотрела на Фелтона. Мальчик целеустремлённо взбирался в гору, не сбавляя темпа, да ещё и тянул за собой Венду. Ей стало стыдно.

– Жаль, что нет таких бесплатных гостиниц… домов для путешественников, – выдавила она. – Чтобы любой мог остановиться там на сколько захочет!

– На сколько захочет? Ну и все бы жили там годами, – возразил Фелтон.

– Нет, так нельзя. Это же временный приют.

– Тогда… вообще никто не стал бы там жить!

– Почему? – Венда хотела удивиться, но устала настолько, что вопрос едва сорвался с губ.

– А кому это нужно?

– Вот нам… потеряшкам, как ты…

– Нет. – Голос Фелтона звучал необыкновенно твёрдо. – Потеряшкам не нужен никакой приют. Вообще слово дурацкое – вовсе мы не потерялись. Просто такие… свободные.

Венда вздрогнула на последнем слове и остановилась. Она действительно наконец‐то была свободна. Вот только почему‐то не чувствовала себя счастливой.

– Всё, я… Я больше не могу!

Она старалась задавить в себе приступ паники, но готова была разрыдаться. Ну что за дура?! Кем она себя возомнила? И кто вообще сказал ей, что свобода равнозначна счастью?

– Давай ещё чуть-чуть, последний рывок!

Маленький Фелтон всё понял по-своему. Он упёрся ей в спину обеими руками и принялся толкать вверх по склону. Венда повиновалась и лишь вяло отметила про себя, что уже почти стемнело. Она позволила себе опустить тяжёлые веки. Главное – переставлять ноги. Её бедные, грязные, уставшие ноги…

Целую вечность спустя она вдруг обнаружила себя на вершине холма. У Венды перехватило дыхание. Внизу мерцали огни города. Сторожевые башни выглядывали между домов, а витражи в куполах церквей переливались зелёным, лазурным и красным. Широкой лентой вилась неспокойная река Вирена. За Ангорскими холмами медленно угасал закат – «ориента горит», как говорили в Ориендейле.

– Заходи, – шепнул Фелтон за её спиной и скрипнул дверью сарая. – Тут пусто!

Венда спала долго, несмотря на отвратительные условия: всю ночь она вертелась на жёсткой соломе с боку на бок, поджимала колени и пыталась согреться. Наверное, от холода она и проснулась. Мальчишки рядом не было. Венда поднялась, с досадой отметив ноющую боль в ногах и спине, и выглянула на улицу.

Уже давно рассвело, но горизонт затянули разбухшие от дождя тучи. За мрачной облачной мякотью не видно было ни капельки бирюзового неба. Венда скривилась. Приятная же им предстоит прогулка… Впрочем, прогулка – куда?

– Эй! Ну чего, тебе лучше? – окликнул её Фелтон.

Он сидел на широком плоском камне – кажется, прошлым вечером Венда чуть не разбила здесь нос – и с упоением жевал огромную булку. Когда Фелтон впивался в неё зубами, раздавался сочный, звучный хруст и во все стороны летели крошки. Венда уставилась на эти крошки как безумная. Будет странно, если она бросится их подбирать?

– Да не волнуйся так, – сказал Фелтон. – Я для тебя тоже… вот.

И он протянул ей вторую такую же булку. Венда схватила ещё тёплый хлеб, прижала к себе. Подумала, что она грязная, и руки немытые, и волосы спутались, но эти мысли быстро затерялись среди дюжины других. Венда надкусила хлеб – о Ангел, что могло быть вкуснее?!

Фелтон хихикнул – ну точно как девчонка.

– Ты пойдёшь со мной в город? – спросил он, отряхивая руки.

Венда долго не отвечала, она была занята булкой. Да и что он, сам не догадывается?

– Нет, мне нельзя в город, – терпеливо ответила она, когда тщательно прожевала и проглотила хлеб. – Мне нужно где‐то укрыться, чтобы меня не нашли.

– А чего случилось‐то? – Фелтон повернулся к ней и доверительно тронул за плечо. – Они тебя обижали, да? Били?

– Да нет же! – Венда вздрогнула. – Никто меня не бил, что ты такое говоришь! У меня нормальные родители. Просто они всё решают за меня: что буду делать, как жить… Ну а теперь и дядя с ними. А я так не могу!

Фелтон нахмурился.

– Так у тебя и мама есть, и папа?

– Конечно. – Она кивнула. – Я же говорила, что мой отец – правитель Ориендейла.

– Как?! – воскликнул Фелтон. – Король Ориендейла?

– В Ориендейле нет короля. – Венда покачала головой. Поразительно, но во Флоре до сих пор толком ничего не знали о её стране! – Только старейшина. Это почти то же самое, но как дочь старейшины я не обязана после отца продолжать его дело. Понимаешь? Я хотела отказаться и вместо этого путешествовать, может, заниматься музыкой, театром…

– Тогда чего ты сбежала? – Фелтон внимательно смотрел на неё. Кажется, он совсем ничего не понимал.

– Король Аргелен… Мы с ним дальние родственники. Так вот они с родителями почему‐то решили, что, раз у него нет детей, после него королевой Флоры должна стать я!

Венда сжала кулаки. Она вспомнила, как с улыбкой до ушей внимала речи дяди Аргелена на балу и как вино слегка кружило ей голову, так что слова не сразу доходили до неё, а сначала долго пробирались сквозь запутанные коридоры сознания, то и дело спотыкаясь о нелепые ассоциации и проваливаясь в ловушки памяти. Как Венда сообразила, что все выжидающе смотрят на неё, а она не знает почему. Как Ариана шепнула ей пару слов…

– Венда, но ведь ты могла бы с ними поговорить, разве нет? – Голос Фелтона вытянул её из болота воспоминаний. – Сказать…

– Они не слушают меня! – вспыхнула Венда.

– Значит, тебе нравится вот это – спать в хлеву, в реке от жандармов прятаться?

Мальчик был удивлён и растерян, она видела это по его лицу. В васильковых глазах даже, кажется, заблестели слёзы. Венда закусила губу.

– Они же будут волноваться за тебя!

– Они только и умеют, что волноваться за меня, – огрызнулась Венда. – Всю мою жизнь! Как бы уберечь от того, укрыть от этого… Лишь бы я не поранилась, лишь бы не разбила себе голову! Ну спасибо, конечно. Но как же душа, Фелтон?

Фелтон пожал плечами.

– Попробуй понять! Вот ты мечтаешь о чём‐нибудь?

– Ещё бы. Закончить гимназию, стать учёным, – тут же отозвался Фелтон. – Для этого надо много учиться. И ещё я хочу семью, потому что у меня никогда своей не было. А у тебя есть, а ты разбрасываешься…

– Значит, такая судьба.

Венда соскочила с камня.

– Нет никакой судьбы! – крикнул Фелтон. – Ты куда?

– Я сейчас. – Она махнула рукой. – Скоро вернусь, подожди немного!

Ниже по склону примостились несколько домов: небольшая деревня, которую они приметили вчера с дороги. Наверное, именно там Фелтон раздобыл хлеб – просто попросил, и ему дали, потому что он весь из себя ребёнок-потеряшка. Венда не сомневалась, что сама она старовата для подобного образа жизни. Впрочем, не для того она убежала из королевского замка!

Подобравшись к домам совсем близко, она почти сразу увидела то, что искала. На одном из задних дворов на длинной верёвке сушилось бельё. Венда торжествующе улыбнулась и в три прыжка оказалась у низенького забора. Забор явно был поставлен тут для красоты, а не с целью уберечь дом и двор от непрошеных гостей, так что Венда с лёгкостью перемахнула на другую сторону и укрылась среди развешанных простыней.

Полчаса спустя она поднялась обратно к сараю. Фелтон пристроился на сеновале и что‐то старательно записывал на серой бумаге. При виде Венды он перестал писать, спрятал листок в пухлый конверт и вытаращил глаза.

– Чего это?

– Это, – Венда бросила перед ним ворох вещей, – наша новая одежда. В основном твоя. Смотри, тут штаны и сорочка, а ещё тёплая накидка. Штаны великоваты, но мы их снизу подвернём, а на поясе потуже можно затянуть.

Фелтон недоверчиво разглядывал сокровища.

– Ну ты что, штанов никогда не видел? – поразилась Венда. – Давай, переодевайся.

Сама она гордо натянула на ноги вязаные черевички на плотной подошве.

– Я видел… – Фелтон расправил штаны, заворожённо провёл рукой по вышивке на карманах, но надевать их не спешил. – Просто… я не знаю, как…

– Фелти! – Венда едва не расхохоталась. – Вот здесь берёшь, сюда одну ногу засовываешь, а другую…

– Да ясно, – перебил странный мальчишка. – Но как вести себя в такой одежде? Я давно не была… не носил штаны, Венда. Жутко немного. Ты понимаешь?

Смеяться мигом расхотелось. Венда закусила губу, наклонила голову и с жалостью посмотрела на Фелтона.

– Как будто всему приходится учиться заново, да? Мне знакомо это чувство. Я тоже не знаю, как устроен мир. Давай разбираться вместе? – Венда протянула ему сорочку. – Надень-ка сначала вот это. А потом скинь юбку… Вот так. Ну, теперь ныряй в штаны.

Когда Фелтон наконец переоделся, он нелепо покружился на месте, и Венда усмехнулась, довольная собой.

– Тебе очень идёт, – констатировала она. – Вот ещё, последний штрих…

Она собрала его длинные рыжие волосы в хвост и перевязала тонкой лентой, служившей раньше пояском одному из платьев на бельевой верёвке.

– Как себя чувствуешь?

– Да вроде как обычно, – протянул Фелтон. – Слушай, а кто… кто тебе всё это дал?

Венда смутилась, но постаралась не показать виду.

– Никто не дал. Ты думаешь, я сумасшедшая – им на глаза показываться? Меня наверняка уже ищут!

– То есть… ты эти вещи… украла? – напрягся Фелтон.

– Ну… я взяла их, да. Никто не видел.

Мальчик ахнул и принялся стягивать сорочку.

– Нет, Фелтон, прекрати! – закричала Венда. – Что ты делаешь? Это всего лишь тряпки, куски ткани… Там осталась и другая одежда, подумаешь, если кое-что пропало!

Фелтон, уже наполовину стянув с себя одежду, замер и оскорблённо посмотрел на Венду.

– Как это – подумаешь? – тихо сказал он. – Одно дело – попросить, когда дают по доброте… Другое – брать без спроса. Тебя чего, таким простым вещам не учили никогда?

– Зато не скрывали, какого я пола, – буркнула Венда.

Фелтон округлил глаза.

– Не путай камни с гномами!

Ни с того ни с сего он снова начал одеваться. Неужели всё‐таки решил оставить себе новую одежду? Венда молча наблюдала, как он подвернул штаны, собрал старые вещи, аккуратно сложил их и запихнул в мешок.

Когда Фелтон двинулся вниз по склону, она последовала за ним. Во дворе, где колыхались на лёгком ветру уже давно высохшие одежда и простыни, играла маленькая девочка, и Венда не решилась подойти ближе. Зато Фелтон направился прямиком к малышке. Он что‐то ей сказал, хотел потрепать по голове, но девочка увернулась и засмеялась. Тогда Фелтон скинул с плеча мешок, достал что‐то небольшое и протянул девочке. Она сжала вещицу в ладони, кивнула и убежала в дом. Фелтон тоже кивнул и направился к дороге.

Венда догнала его и преградила путь. Фелтон уже не сердился и даже казался довольным собой.

– Что это было? Что ты ей дал?

– Монетку, – отозвался мальчик.

– Одну? Какую?

– Да так… – Он мотнул головой. – Неважно. У меня всего одна была.

Фелтон направлялся в Ангору, но Венда наотрез отказалась даже приближаться к городским воротам. Это было слишком рискованно. Фелтон согласился и вызвался проводить её до моста через реку, в обход Ангоры. Они долго пробирались через поля и овраги, стараясь ни с кем не встречаться. Совсем избежать людей не удалось: когда они миновали пасеку и лисью ферму, их всё‐таки заметили – но никто ими не заинтересовался. На этот раз Фелтон почему‐то не попросил еды, хотя Венда не отказалась бы от обеда. Однако он ей не предложил, а она не хотела показывать, что снова проголодалась.

В пути они вели чудну́ю беседу, которая не слишком интересовала Венду, но полностью захватила мальчика: о четырёх элементах, Архимеде, Пифагоре и других учёных Поверхностного мира. Последние четыре года Фелтон провёл в закрытой школе под руководством «матушки». Он много занимался, и всё же Венда понимала, что с таким уровнем знаний Ангорская гимназия вряд ли будет ждать его с распростёртыми объятьями. Раньше Венда не задумывалась, как и где потеряшки получают образование; теперь она стала подозревать, что ответ на это – «никак» и «нигде». Да и далось им это образование, в самом деле! Никто из них не собирался становиться профессором. Разве что Фелтон…

– Ты бы хоть книжки почитал, что ли, – усмехнулась Венда, убедившись, что он не знает самых простых вещей из математики и физики.

– Я читаю! – Фелтон снял с плеч мешок, нырнул в него чуть ли не с головой и спустя несколько секунд предъявил Венде внушительный список. – Это всё, чего я уже читала, а справа – чего хочу прочесть, – пояснил он. – У матушки большая библиотека.

– Не «чего», а «что», Фелтон! – Венда, едва удерживаясь от смеха, перебрала несколько листочков, которые он хранил в конверте.

Для своего возраста мальчик и правда прочитал удивительное количество книг. Честно говоря, Венда наверняка осилила за свою жизнь меньше – ей было чем заняться помимо этого. Однако некоторые экземпляры из библиотеки «матушки» вызвали у Венды приступы дурацкого хихиканья.

– Вот это великолепно звучит – «Вампир и его женщина»! И «Малышка-крестьянка»!

– Это сатира на взрослую жизнь. – Фелтон поджал губы и отвернулся.

Венда поняла, что непроизвольно обидела его. И разве её заслуга, что она может бросаться такими фразочками, как «теория договорного общества»? Хотя она уже даже примерно не помнила, о чём была эта лекция в день её рождения… В то время как бедный Фелтон до сих пор не выучил таблицу умножения.

– Я уверена, что в лицее будет хорошая библиотека, – сказала она и похлопала Фелтона по плечу. – Знаешь… будь мы дома, я бы тебе любые книги дала! Хорошие, а не эти… эм…

Фелтон вздохнул.

– Ты точно домой не собираешься возвращаться, да? – спросил он.

Венда покачала головой.

– Я пойду на запад, – сказала она. – В Набрегу.

– Почему?

– Потому что я там никогда не была, – она пожала плечами. – Почему нет?

– Я тоже не была в Набреге.

Фелтон засунул руки в карманы накидки, оглянулся на город, поёжился. Они стояли на высоком берегу реки, и здесь было ветрено. Ниже по течению виднелся мост на сваях – самый простой, деревянный, а не один из тех симпатичных ажурных мостиков, что украшают Ангору.

Здесь их пути расходились.

– Удачи, Венда, – сказал Фелтон и протянул ей руку. – Я точно знаю, что ещё о тебе услышу. Для меня это была честь…

– Ну что за ерунда! – Вместо того чтобы ответить на детское рукопожатие, Венда притянула Фелтона к себе и крепко обняла.

У неё не было ни брата, ни сестры. А жаль! Почему родители об этом не позаботились? Наверное, не хотели мороки с ещё одним ребёнком – и тем самым обрекли её, Венду, на пожизненное одиночество…

– Не забывай, что твоя жизнь – только в твоих руках, – сказала Венда. – И не матушке решать, кем ты станешь, запомнил?

Он кивнул.

– Ты очень добрый, Фелтон. Пусть тебе повезёт. Прощай!

Венда отстранилась, улыбнулась мальчику и пошла к мосту. Ей вдруг стало пронзительно одиноко и даже – всего на одно мгновение – захотелось вернуться домой.

δ

День был серый, унылый. Или Винтекью так казалось из-за давящей атмосферы в замке Флоры. Теперь, когда он вырвался оттуда после недолгого допроса и ветер бил ему в лицо, заставляя щурить глаза, чувство бессилия и тоскливой безысходности немного отступило. Они найдут её, обязательно найдут! По крайней мере, он приложит все усилия.

Время в пути до Ангоры пролетело незаметно; Винтекью погрузился в размышления, и лошадь самостоятельно нашла дорогу домой, не обращая внимания на наездника. Винт запоздало придержал поводья, но в этом не было нужды: они и так уже остановились перед высоким зданием в три этажа, отделанным не светлой или синей плиткой, как было принято в Ангоре, а ярким красным кирпичом. Сквозь широкую арку Винт въехал во внутренний двор, аккуратно слез с седла и передал поводья конюху.

Наверху скрипнула рама – Винт вскинул голову и увидел отца. Выглянув из окна, тот молча наблюдал за сыном. Тяжёлые очки сползли на кончик носа, и было непонятно, в каком он настроении.

– Граф уже ждёт вас, – сообщила экономка.

Винт кивнул и побежал вверх по лестнице; гулкий стук его сапог по каменным ступеням отражался от высоких стен и эхом разносился по полупустым, скупо обставленным коридорам резиденции. Перед кабинетом отца Винтекью остановился – прежде нужно было привести себя в порядок. Винт оправил сюртук, пригладил волосы, вытер ноги о половик и тщательно вымыл руки с мылом в раковине у двери. Граф Ангорский отличался чрезвычайной брезгливостью и не допускал в помещениях – и особенно в собственном кабинете – никакой грязи, даже если это был всего лишь след сапога или невинная капля чая на бумаге. Полы здесь мыли дважды в день, а протирали столы и шкафы и стряхивали несуществующую пыль ещё чаще.

Винтекью вошёл в кабинет – узкое, но вытянутое и оттого всё‐таки довольно просторное помещение с окнами с двух сторон. На окнах не было гардин: «пылесборники» – говорил про них отец. Противоположную от двери стену до потолка занимал книжный шкаф из каштанового дерева, а перед ним, уткнувшись массивными ножками в гладкий паркет, расположились стол и рабочее кресло отца. Сам граф по-прежнему стоял у окна, заложив руки за спину, и глядел во двор. На сына он не обернулся.

– Ещё ищут, – отчитался Винт.

– Иголку в стоге сена, – пробормотал граф Сэптен. – Однако… от тебя была хоть какая‐то польза?

Винтекью покачал головой.

– Да какая? Я бы рад, но она меня не предупредила…

Отец посмотрел на Винтекью, поджал губы и поправил очки.

– Ну-ну, – сказал он, – это всё‐таки будущая королева. Уж я надеюсь, что, если бы ты мог помочь, ты бы это сделал. Мы возлагали на эту девочку много надежд, знаешь ли.

– Знаю, – нервно ответил Винт. – Но, отец, я вот одного не понимаю…

– Только одного? – вскинул брови граф Сэптен. – Ну-ну, и чего же?

– Зачем король Аргелен предложил Венде титул кронпринцессы? У него же есть сестра.

– Хм! – Глаза отца сверкнули недобрым огнём. – То есть сам ты догадаться не в состоянии? Тебе двадцать лет или двенадцать?

– Ариана не претендует на трон? – нахмурился Винтекью. – Она… отказалась наследовать корону?

– Крошка Ариана всегда была немного того. Ходят слухи, она скоро уйдёт в монашки.

– В общину Орили? – зачем‐то спросил Винтекью.

Отец ему даже не ответил, только фыркнул.

– Идиотская речь Аргелена подтверждает эти слухи, – жёстко продолжил граф. – Ариана не будет править, а значит, нужен другой наследник. И Аргелен выбирает Венду, а Венда бежит черти знают куда… Подойди-ка, посмотри.

Отец прошёл вглубь кабинета и поманил Винтекью за собой. Граф опустился в кожаное кресло, а сын пристроился рядом на стуле. Винт заметил на столе длинный свиток и, сощурившись, узнал генеалогическое древо семьи Сэптен. Винт не понимал, на что именно он должен смотреть, – портрета Венды на этом свитке, конечно, не было. Он перевёл взгляд на лицо отца, нахмуренное и сосредоточенное.

– Венду ищут жандармы, – сказал Винт. – Нужно просто подождать…

– Ждать! – отец с размаху грохнул кулаком по столу.

Винтекью вздрогнул. Низкий голос отца волной прокатился по кабинету:

– Ждать ты предлагаешь?! Мы должны работать, вкалывать, из кожи вон лезть, Винт! Время уходит! Если я не позабочусь о тебе, то кто?

Граф ткнул пальцем в свиток.

– Твоя прабабка – такая же Амейн, как и они. У тебя не меньше прав на этот престол, чем у них! И точно больше, чем у Венды. Да в ней, как в бродячей псине, столько крови понамешано, Аргелен совсем, видно, свихнулся!

Винтекью посмотрел на крошечный, выцветший от времени портрет прабабушки Белларии, дочери королевы Аресты. Младший ребёнок в семье, Беллария вышла замуж за графа Ангорского. У неё самой не было никаких притязаний на престол, а её потомкам так и не удалось снова поселиться в королевском замке.

– Но… что мы можем сделать? – пробормотал Винтекью.

Он не представлял себя на троне Флоры. Ему искренне нравилась королевская семья: открытый, всегда справедливый король Аргелен, внимательная и строгая принцесса Ариана. Нравилась озорная девушка с севера, хоть она и не до конца отвечала ему взаимностью. Он не хотел конфликтов.

– Если девица не отыщется, мы будем драться за наши интересы, у нас на руках отличные карты. – Граф Сэптен провёл пальцем от Белларии вниз, до имени Винта, минуя его мать. – Аргелен ещё несколько лет будет у власти, безусловно… А потом королём должен стать ты.

Отец пристально посмотрел на сына, и Винтекью стало душно и неуютно под этим взглядом.

– Только что это за король будет – такой рохля?.. – задумчиво проговорил граф, даже не пытаясь скрыть свои мысли от Винтекью. – Впрочем, бывало и хуже. А если мы таки найдём Венду, то можем вас переженить, как планировали, и пусть Ориендейл пропадает, зато Флора наконец будет твоя. Тогда уже никто не посмеет усомниться в твоём положении. Это будет гарантия на века для всего рода Сэптенов!

Граф снова вдарил по столу; раздался хруст бумаги, и Винтекью увидел, как между Белларией и её сыном Осцельсом протянулась трещина.

– Чёрт подери! – граф сморщился и низко склонился над древом, чтобы оценить ущерб.

Несколько секунд он водил пальцами по рваным краям, словно надеялся, что лист снова станет целым от его прикосновения, а потом недовольно крякнул, скатал свиток и сунул его Винтекью.

– Отдай художникам, пусть всё перерисуют лучшими красками и внизу оставят достаточно места для приплода, – распорядился граф.

Он вынул из кармана белоснежный платок, смочил его спиртовым раствором из баночки на столе и тщательно протёр руки.

Винтекью застыл посреди кабинета с огромным свитком наперевес.

– Отец… так как ты собираешься искать Венду, если никто…

– Связи, Винт, – отозвался граф Сэптен. – Всё решают связи. У нас много друзей. Они помогут.

ε

Тучи так и не разошлись, наоборот, кажется, ещё больше сгустились. Начало темнеть, и со стороны реки потянуло прохладой. Венда, ещё не оправившаяся после неуютной ночи в стоге сена и своего легкомысленного побега, едва передвигала ноги. Почему‐то казалось, что она вся горит, хотя холод пробирал до самых костей, а руки покрылись мурашками.

Если Фелтон думал, что она не продержится и дня, окончательно отчается и побредёт обратно в замок сдаваться, то он ошибался! Внутри неё по-прежнему пылал огонь возмущения – может, потому она и была такая горячая? Этот огонь помогал ей не слабеть духом и держаться выбранного пути. Пусть даже путь терялся в густом тумане.

По другую сторону моста потянулись холмы, и каждый следующий был выше предыдущего. Венда брела по широкой тропе прочь от Ангоры и крутила головой, поражаясь, как много деревень с крошечными домиками, дворами, церквями и фермами спряталось в широких складках предгорья. Казалось, будто сказочный великан прошёлся по долине и разбросал на склонах эти домики, заборчики, миниатюрных коров, овец и лисиц.

На одном из дворов Венда рискнула и попросила еды – если жители Приангорья и были в курсе, что разыскивается дочь старейшины Ориенталя, они её не узнали. Венду усадили на лавку, набросили на плечи шершавый плед, поставили перед ней полную тарелку горячей помидорно-мясной похлёбки и дали хлеба с чесночным маслом. Она млела от восторга, поедая ароматное блюдо и запивая его обжигающим имбирным чаем. Ей даже предложили добавки, а ещё чуть позже – остаться на ночь. И тогда Венда напряглась: что, если они знают, кто она, и намеренно усыпляют её бдительность? Потому от ночлега она отказалась, торопливо доела вторую порцию и вернулась на дорогу.

Одна, без укрытия и даже без тёплого плаща, Венда стояла на пыльной тропе, и её терзали сомнения, правильно ли она поступила. Вдруг это были обычные милые люди, а вовсе не королевские шпионы и доносчики! И что хуже – с позором вернуться к родителям или упасть без сил в придорожную канаву? Венда вздрогнула, подумав о диких животных, которые наверняка поджидают её в роще или за следующим пригорком. Противной тупой болью заныл старый шрам на животе.

Совсем стемнело, и тут, словно ей и без того не было достаточно паршиво, проклятые тучи разразились дождём. Венда закусила губу и упрямо двинулась вперёд. Казалось, позади осталось много-много километров и скоро впереди покажется Набрега! Но она понимала, что заблуждается. Она по-прежнему плелась по долине в предгорьях, а Набрега лежала на равнине. Всё плыло перед глазами и плавилось в голове, но это Венда ещё помнила.

Однако продолжать путь в таких условиях было невыносимо: ей всё‐таки пришлось это признать. Венда сошла с дороги, из последних сил вскарабкалась на уступ, укрытый густыми кронами деревьев, и повалилась на землю. Тут было относительно сухо, но безумно холодно. Венда подтянула ноги, обхватила себя горячими руками и прижалась к коленям пылающим лицом, стараясь сохранить тепло. «Что за идиотка, – подумала она, проваливаясь куда‐то. – Разве так отправляются в путешествие…»

Костёр наконец разошёлся, и веточки мягко затрещали в огне. Этот приглушённый, размеренный звук был музыкой для его ушей. Фелтон скинул капюшон дождевика и стянул шапку. Он вымотался, но сейчас нельзя было засыпать, иначе костёр снова погаснет. Потому он достал из мешка энциклопедию по математике, которую сегодня – или уже вчера? – одолжил в ангорской библиотеке. В библиотеке у него разбегались глаза и хотелось взять всё! Но потеряшкам выдавали только по одной книге, что, в общем, и правильно: больше одной трудно унести.

Углубившись в чтение, он не сразу заметил движение рядом с собой. Лишь когда из-под шарфа выпросталась рука и раздался кашель, Фелтон вздрогнул и захлопнул книгу.

– Ты как? – спросил он.

– Ты… что… делаешь здесь? – ошарашенно спросила Венда, сдвигая с лица шарф, в который он её укутал.

– Мне как‐то расхотелось в школу, – признался Фелтон. – И я пошла за тобой.

Лицей – квадратное двухэтажное здание с просторным внутренним двором и ажурными решёточками на окнах – ещё не открылся после летних каникул, и Фелтон посчитал это знаком свыше. Он даже невольно обрадовался. Знакомство с принцессой казалось ему настоящим приключением, а школа – она никуда не денется.

– Как ты меня нашёл? – прохрипела Венда. – Ты меня спас!

– Не совсем. Ты заболела, тебе медик нужен, – Фелтон шмыгнул носом – он и сам немного простудился.

– В Набреге?

– Ха! – Он поглядел в костёр и передёрнул плечами. Наверное, стоило повернуться к огню спиной, чтобы прогреться. – Набрега ещё оч-чень далеко, Венда. Нет, мы утром пойдём искать аптеку в ближайшей деревне.

– А когда… утро? – спросила Венда и закашлялась.

– Не знаю… Через пару часов, может быть. Давай поспим пока?

– Угу.

Она закрыла глаза и больше не проронила ни слова, даже когда Фелтон склонился над ней и приложил руку ко лбу. Тот был горячий. Фелтон вспомнил, как матушка заматывала заболевшим детям шерстяной платок вокруг горла и поила их чаем с дикой малиной – фермерская малина, по её словам, совершенно не годилась. У Фелтона не было ни той, ни другой, и котелка, чтобы сварить чай, тоже не было, а единственный шарфик нужен был, чтобы хоть как‐то укрыть Венду. Фелтон вздохнул и присел рядом с ней на собранную кипу ветвей, с беспокойством глядя в огонь. Костёр горел ровно и не искрил. Может, всё‐таки прилечь ненадолго, на пару минут… Он так устал за этот долгий день!

Долгожданное утро наступило внезапно. Лёжа в тени деревьев, Фелтон проспал рассвет и очнулся, когда солнце уже взошло. Венда ворочалась с боку на бок; шарф сполз на землю. Фелтон поднял его – насквозь мокрый.

– Венда? – настороженно спросил Фелтон.

Она лишь на мгновение приоткрыла глаза, что‐то невнятно пробормотала и закашлялась.

– Ты можешь идти? – В голосе звенело отчаяние. – Венда? Венда!

– Сейчас… да. – Она перевернулась на живот, вытянула руки, упёрлась коленями в землю и замерла.

Фелтон покачал головой.

Он подполз к краю пригорка и выглянул из-под густых ветвей. Дождь прекратился, облака развеялись; был чудесный день на исходе августа. По дороге не тянулись караваны, как между Флорой и Алилутом, и не рыскали жандармы, как на пути в Ангору, и всё же какой‐то народ там был: из-за холма только что вынырнула повозка с прицепом, и две женщины неторопливо проехали мимо на ослах.

Фелтон опасался, что взрослые могут увезти больную Венду в большой город, в Набрегу или даже обратно в Ангору. Там её непременно узнают, и весь план раскроется. Нет, нужно было уговорить кого‐то из местных лечить её здесь, в деревне. Но как? Фелтон чувствовал себя совершенно беспомощным.

Венда пошевелилась. Он подошёл и присел рядом на корточки.

– Поспи, – прошептал Фелтон, снова осторожно прикрывая её шарфом. – Вот сюда только сдвинься немного, на ветки… хорошо. И никуда не уходи, слышишь?

– М-м… – Она открыла глаза, и Фелтон увидел слёзы. – Скажи, я умру, да?

Теперь ему стало по-настоящему страшно. Если ей действительно так плохо, пусть уж лучше её лечат в замке!

– Не-ет… – Венда вдруг растянула треснувшие губы в лихорадочной улыбке. – Я не умру, ты меня спасёшь. Ты всегда меня спасаешь…

– Я обещаю! – У него вспотели ладони от прикосновения к ней, такая она была горячая.

Больше не теряя ни секунды, Фелтон вскочил на ноги и бросился вниз, на дорогу, на поиски медика. Он быстро нагнал проехавшую повозку – кучер окликнул его, но Фелтон не отозвался, – опередил женщин на ослах и ещё больше ускорился. Долго бежать он не мог и вскоре остановился, чтобы отдышаться. В ушах стучало, а сердце колотилось так, что Фелтон согнулся пополам, и сквозь этот грохот и какофонию тревожных мыслей ему вдруг послышался плеск воды.

Фелтон выбрался к ручью и пошёл вдоль, рассудив, что вода приведёт его в деревню. С каждой сотней шагов ручей становился всё шире, вбирая в себя видимые и невидимые глазу родники с холмов, и наконец разлился настоящей рекой – конечно, не такой широкой, как Вирена, но всё‐таки. В реке плескалась рыба, и можно было вдоволь напиться. Фелтон ополоснул лицо и намочил волосы, чтобы немного охладить перегревшуюся голову. Но за очередным изгибом дороги, выглянув из-за холма, он замер в растерянности.

Перед ним сверкала на солнце огромная масса воды. Он подумал, что видит море: по крайней мере, именно так всегда его представлял. Дух захватило от восторга, и казалось ужасно несправедливым, что Венда не может вместе с ним любоваться этим бескрайним загадочным морем, которого не должно здесь быть. Неужели они всё это время по ошибке шли на юг? Фелтон хотел бы свериться с картой, но карта осталась в мешке рядом с Вендой.

Он сбежал с холма – так торопился, что чуть не полетел кубарем, – и остановился у самой кромки воды. Куда теперь? Дорога разветвлялась, можно было пойти направо, а можно налево. А можно было пойти купаться… Нет! Фелтон потряс головой. Что за бессовестные мысли? Венда там умирает, а он!..

– Эй, стой! Тут опасно. Очень глубоко.

Фелтон обернулся и не сразу сообразил, откуда доносится голос. Привалившись к огромному серому валуну, на земле сидел парень. Кожа незнакомца была такой бледной, что казалась почти белой – совершенно неестественный цвет! Чёрные кудрявые волосы закрывали лоб и уши. Он был босиком, из одежды – лишь свободная рубаха и шорты до колена, а худые руки усыпаны браслетами.

Фелтон чуть не пустился в пляс от облегчения. Он хорошо помнил день, когда, закончив читать глупенькую и во многом непонятную ему «Малышку-крестьянку», раскрыл следующую книгу и с головой погрузился в волшебный мир малого народа Флоры – травников. Парень выглядел точь-в‐точь как один из них. И тогда Фелтон наконец догадался, что за воду обнаружил, и никакая карта не понадобилась. За его спиной разлилось огромное озеро Ласточки.

– Пожалуйста, мне нужна ваша помощь! – Фелтон бросился к травнику, споткнулся и рухнул на камни, лишь в последнюю секунду успев подставить ладони.

Парень поднялся и с сомнением посмотрел на Фелтона.

– Ударился?

– Нет, я в порядке!

Фелтон вскочил, откинул волосы с лица и даже не взглянул на саднящие ладони. Указал на дорогу, исчезающую среди Ангорских холмов.

– Там… моя сестра, и ей очень плохо! Пожалуйста! Я знаю, что травники не уходят далеко от общины, но пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!..

ϝ

Из окна хижины было видно немного: пыльная квадратная площадка перед входом, одичавший сад, древние деревья-раскоряки с ветвями, так и норовившими вспороть ветхую крышу. Раньше они жили здесь вдвоём с Марель, но вот уже полтора года как Айлек не появлялся в старом доме. Кустарники и сорняки заполонили сад, и Айлек почему‐то злился на них, словно они выросли ему наперекор.

За спиной послышался тихий хрип. Айлек обернулся к девушке – она лежала на его постели, закутанная в тёплый плед и шаль. Из-за шали виднелись лишь малиновые щёки и лоб.

– Жарко… – простонала она.

Рыжий мальчишка тут же вскочил со стула, где до этого прилежно читал книгу, и склонился над сестрой. Несколько мгновений Айлек терпеливо наблюдал, как Фелтон разматывает шаль и стаскивает плед, потом остановил его:

– Мы же намазали её особенной натиркой. Это правильно, что ей жарко. Оставь как было.

– Но ты пощупай! Пожалуйста!

Айлек пожал плечами и подошёл к постели.

– На лоб положи руку, – сказал Фелтон. – Я чуть не обожглась!

– Обожглась? – повторил Айлек, но Фелтон словно бы не заметил.

Может, во Флоре сейчас все так разговаривают, а травники просто не знают? Выговор у мальчика тоже был незнакомый, а интонация совсем другая, не как у них в общине.

– Это лекарство травников. Всё в порядке. – Айлек дотронулся до обжигающего лба девушки и прикрыл глаза.

Подушечкой каждого пальца он чувствовал пульсацию, которую ни с чем не спутаешь, – пульсацию жизни. Она была такой мощной, что Айлек напрягся и задрожал, пропуская через себя энергию больной девушки. Земля, деревья – они совсем иначе отвечали на прикосновения. Они ластились к тебе, мягко делились жизненной силой, которая плавно перетекала сквозь пальцы в руку и тело, по капле, по чуть-чуть. Энергия Венды врывалась резко и вонзалась, казалось, в самое сердце: девушка явно очень хотела жить. У Айлека пересохло в горле.

– Ну вот… Я же говорю, что всё отлично, – сказал он Фелтону. – Даже лучше, чем я думал.

Девушка вдруг вытянула руку из-под пледа и положила поверх его ладони. Резко запахло пластырями из водорослей, которыми они обмотали её запястья. Айлек осторожно высвободился и отступил на шаг. Он терпеть не мог этот запах – любимое лекарство травников на все случаи жизни. Айлек считал, что Венде эти пластыри ни к чему, но родители настояли.

– Может, всё‐таки сходим к озеру? – в который раз предложил он Фелтону. Весь день торчать в хижине было невыносимо. Где‐то там, на берегу, Марель гуляла с близнецами, а его приставили смотреть за потеряшками…

Но мальчик покачал головой. Он отказывался отходить от Венды дольше, чем на пару минут, и по ночам не спал, а караулил на втором этаже, куда забирался по приставной лестнице, – «охранял со стратегической высоты», как он выразился. Вряд ли девушка действительно была его сестрой, они совсем не походили друг на друга, но, может, выросли в одной семье?

– Что ж, а я схожу. – Айлек поправил шаль и погрозил Фелтону пальцем. – Только не трогай плед – так ты навредишь ей, а не поможешь.

– Ладно, ладно… – Фелтон поднял с пола книжку и раскрыл, как показалось Айлеку, на первой попавшейся странице. Айлек толкнул расшатанную дверь.

Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, чтобы избавиться от вони водорослей, накрепко засевшей в ноздрях, он направился по тропинке к центру общины. Их старая хижина стояла несколько на отшибе – её давно хотели разобрать, как и прочие соседские дома, однако до сих пор не дошли руки. Теперь вот потеряшки нашли здесь приют.

У травников не было ни стены, ни забора, которые бы непреодолимой чертой отделили их от остального мира. И всё же любому, кто приближался к поселению, и без всяких стен становилось ясно: ты здесь. В общине. В ловушке… Айлек мотнул головой, словно мог отогнать эти мысли, как назойливых насекомых.

Он миновал несколько костровых: на каждые семь-восемь домов полагалось по одной такой площадке, с лавочками и соломенными тюфяками. На костровых ели, проводили обряды и посвящения и принимали редких гостей – принимали, надо отметить, неохотно, словно опасались, что люди Флоры принесут с собой слишком много настоящей жизни. Между костровыми площадками тянулась главная, самая широкая улица общины. Соединяя остальные тропинки, она уводила к просторному хозяйственному двору, вырубленному прямо в скалах Ангорских холмов, где располагались школа, склады и дома старших.

Айлек даже не взглянул в ту сторону – ему нужно было не к холмам, а прочь от них, к пристани и пляжу. Он миновал хозяйственные киоски с кухнями на земляном этаже и террасами под тканевыми навесами на крышах. До обеда было ещё далеко, и киоски стояли пустые: травники были заняты на огородах, на озере, в хозяйственном дворе – где угодно, только не здесь. Сюда жизнь придёт часа через два. Тогда десятки ног взметнут пыль на тропе, террасы заполнятся голосами и смехом, ложки застучат о глиняные миски. Айлек поморщился, представив себе эту суету.

С каждым следующим шагом море Ласточки неторопливо разворачивалось перед ним и подмигивало солнечными искрами. Зеленоватая вода разбивалась о камни, увязала в камышах и выплёскивалась на мелководный пляж. У самого озера Айлек скинул сандалии и пошёл босиком, с удовольствием утопая пальцами ног в сером песке.

Марель сидела в тени гибискуса и плела верёвки: каждый травник обязан был вносить свой вклад в процветание общины. Забота о младенцах лишь частично освобождала от обязанностей; когда же малышам исполнялось двенадцать лунных месяцев, матери и вовсе отдавали их общине – и родители у всех были общие. Во Флоре существовали семьи, Айлек об этом слышал. Но для травников понятие семьи было размытым и призрачным, будто зыбкая радуга после дождя. Айлек не знал, кому из сотен проживавших в общине взрослых он обязан своим появлением на свет. У него была только Марель. Им, конечно, рассказали, что они брат и сестра, потому что связи между близкими по крови строго запретили ещё несколько веков назад. Нельзя было и подумать о том, чтобы…

Нельзя.

– Как там твои дети? – с любопытством спросила Марель, когда он подошёл ближе.

– А твои?

Она кивнула на спящих подле близнецов. Айлек скользнул по ним взглядом и снова повернулся к сестре. Она нахмурилась, и он поспешно улыбнулся – а то снова начнутся упрёки, будто он не любит её детей. Но как тут угодить? Неужели нужно обязательно сюсюкаться, тыкать пальцами в лицо и живот и по сотне раз качать их на руках, как делают все остальные, чтобы это сошло за любовь?

– Присядь ко мне, – попросила Марель. – Закрой глаза.

– Зачем?

Она отложила плетение, откинула длинные волнистые волосы и нетерпеливо похлопала рукой по песку рядом с собой.

– Садись уже.

Айлек опустился на землю.

– Глаза, закрой глаза!

Он повиновался, и нежные холодные пальцы тут же коснулись его шеи. Айлек вздрогнул и склонился в сторону Марель.

– Не надо, не прижимайся. Так неудобно.

Что в этом неудобного? Айлек отстранился и почувствовал нечто тяжёлое на груди.

– Очередной амулет, – догадался он.

– Что значит «очередной»? – Марель убрала руки, и кожаная верёвка впилась ему в шею.

– Не обижайся, только не обижайся!

Марель хихикнула за его спиной.

– Я не такая обидчивая, как ты думаешь, – сказала она. – Сделала тебе оберег на любовь, как обещала, помнишь?

Ещё не хватало!.. Айлек сжал в ладони гладко выточенный камушек. Это был не обычный природный мотив – листок, дерево или капля воды, простые символы, столь важные для травников. На этот раз Марель вырезала и расписала для него синими и лиловыми красками… птицу. Дырка для верёвочки была проделана в одном из распахнутых крыльев, а кончик другого крыла указывал на сердце Айлека.

– Красиво, – сказал он вполне искренне. Впрочем, разве он мог быть неискренен?

Марель зарделась и стала почти одного цвета со своей розовой туникой.

– Я подумала, тебе пригодится. Ты же тоже уже, ну, ты понимаешь… не ребёнок. Скоро и тебе продолжать род, пора выбирать пару. Ты мне не рассказываешь ничего, конечно…

– Да нечего рассказывать, – пробормотал Айлек, отводя глаза.

– Как знаешь. – Марель пожала плечами и склонилась над младенцами. – Просто поверь мне на слово: в мире нет ничего светлее, чем любовь и твои дети – плоды этой любви.

– А что будет, когда ты их отдашь? – не выдержал Айлек.

Марель снисходительно улыбнулась.

– Тогда у меня будет дюжина детей вместо двух. Ведь и у нас с тобой – сотни родителей, разве тебя это когда‐то беспокоило?

– Нет, – честно отозвался Айлек. – Но у меня всегда была ты, и только ты для меня – настоящая семья.

– Семья! Зачем ты всегда всё усложняешь? – усмехнулась Марель.

Такая счастливая, такая… легкомысленная! Это значит – «лёгкая мысль», хорошее качество. Айлеку бы у неё поучиться. Он даже не знал, что ответить. Спорить глупо, ведь ясно, что она права. Это каждый ребёнок знает. То, что Айлека терзает изнутри неведомое чувство, – его вина.

Марель снова взяла в руки плетение. Айлек наблюдал за ней какое‐то время – за плавными, отточенными движениями тонких пальцев. Потом перевёл взгляд на море Ласточки. Другой берег скрывался в синевато-сизой дымке. В хорошую погоду Айлеку казалось, что он его видит, но, возможно, это лишь игры воображения. Противоположный берег был столь же недоступен для травника, как луна.

– Кто‐то кричит, – вдруг сказала Марель. – Тебя зовут?

Айлек прислушался. Погружённый в свои мысли, он не сразу различил звонкий голос. Марель цокнула языком и нагнулась к закопошившимся сыновьям.

– Алек! Але-е-ек!

Айлек торопливо встал и направился в общину, минуя заросли камышей и пустую пристань. Навстречу ему со всех ног нёсся Фелтон – его длинные волосы развевались на ветру, словно огненный шлейф. Обеспокоенные травники выглядывали из окон и дверей; кто‐то даже потянулся на пляж вслед за Фелтоном.

– Всё в порядке! – махнул им рукой Айлек. – Просто больная девочка очнулась.

– Откуда ты знаешь? – поразился запыхавшийся мальчишка.

Айлек заметил, что он тоже был босиком.

– По твоему лицу прочитал, – сказал травник. – И меня Айлек зовут, а не Алек.

Девушка сидела на постели и сжимала чашку с водой. Неужели смогла подняться и сама себе налила? Увидев Айлека, она смутилась.

– Вы мой… медик?

– Лекарь, – кивнул Айлек. – То есть я, конечно, вовсе не лекарь… Любой из нас смог бы тебя вылечить, вот мне и поручили.

– Это Айлек, он принёс тебя в общину, – пояснил Фелтон. – Я же тебя даже с места не могла сдвинуть!

– В какую ещё общину? – пробормотала Венда и тут же, взмахнув рукой и чуть не выронив чашку, воскликнула: – Нет-нет, не говори! Вы травники, да?

Она так светилась от радости, что даже Айлек не смог сдержать улыбки. Он кивнул.

– Я сейчас вернусь! – внезапно выпалил Фелтон и выскочил за дверь.

Айлек проводил его взглядом. Венда глотнула воды из чашки, откинула голову и прищурилась – она пристально рассматривала Айлека. Вероятно, её удивляла, а может, даже отталкивала его внешность. Сам Айлек за два дня успел привыкнуть: лицо у Венды было светлое, но не такое бледное, как у травников, и сейчас, когда жар спал, розовые пятна остались только на щеках. Она была несколько шире в плечах, чем девушки в общине, с крепкими руками и запястьями. Однако прежде всего в глаза бросались, конечно, её светлые волосы, каких здесь не было ни у кого. Они были тонкие и мягкие – Айлек не удержался и потрогал, пока она спала, – цвета мёда. Цвета солнечного винограда, который выращивали на склонах Ангорских холмов.

– Я сняла зелёные браслеты с рук, – сказала Венда. – Они ужасно воняют. Это ничего?

– Правильно, – Айлек оторвался от созерцания её волос и перевёл взгляд на алые губы. – Открой рот, пожалуйста. Я посмотрю горло.

Он развернул её к окну – видно было плохо, но всё же Айлек сумел разглядеть, что ядовитый налёт заметно уменьшился. От налёта и глубокого кашля всегда безотказно помогали жгучая натирка травников и сладкие пилюли. До сегодняшнего утра ему приходилось толочь пилюли в порошок, разводить в воде и давать спящей Венде с ложки, маленькими порциями. Натирку нужно было наносить на спину, грудь и плечи, но тут Айлек стушевался и попросил о помощи одну из родителей-лекарей.

– Что это у тебя? – выпалила Венда, стоило Айлеку закончить осмотр.

Она протянула руку и коснулась синей птицы у него на груди. Айлек вздрогнул, но Венда, похоже, ни капли не смутилась.

– Оберег, – отозвался Айлек, наблюдая, как она водит пальцем по узору на крыльях. – Мы, травники, очень верим… в амулеты, обереги… Это подарок моей сестры.

Венда кивнула.

– У меня есть похожий подарок, – она извлекла из-под туники кулон – серебристый лук с изящной тонкой стрелой, – от подруги. Он очень старый, видишь? Хочешь тоже потрогать?

Металлические предметы были в общине редкостью, и уж точно никто бы не стал тратить металл на обереги. Айлек осторожно коснулся серебряного кулона; он был горячий – нагрелся за пазухой у Венды.

– Фелтон сказал вам, кто мы? – тихо спросила девушка.

– Это и так ясно.

– Почему? – Кажется, она напряглась.

– Вы же не первые потеряшки, которых мы видим. Наверное, вы шли в Набрегу? Можете остаться у нас, пока не поправишься.

Венда закусила губу и отвела глаза. Айлек расстроился – неужели он сказал что‐то обидное или глупое? Глаза у неё были красивые, серебристо-серые. Он не хотел, чтобы она отворачивалась.

– Скажи… а жандармы Флоры здесь бывают? – неожиданно спросила Венда.

– Зачем? Обычно Флору не интересуют наши дела.

– Обычно или всегда? – настаивала она.

Он пожал плечами. Странные вопросы. Захотелось потрогать её лоб, проверить, не вернулся ли жар.

– Могут и прийти – мы вроде ничего не скрываем.

Венда снова посмотрела на него. В глазах свернули два огонька.

– Мне придётся кое-что сказать тебе на всякий случай, – произнесла она. – Но это секрет, не говори больше никому…

Он склонился над ней и замер, вслушиваясь в тихие удивительные слова, которые Венда торопливо зашептала ему на ухо.

Скрипнула дверь, и Айлек отпрянул от Венды. Но это был всего лишь Фелтон с охапкой цветов. Среди полевой травы и ажурных веточек с россыпью ягод в букете яркими пятнами выделялись несколько по-королевски прекрасных лиавер.

ζ

– Помогите! По-мо-ги-и-ите!

Крик разносился далеко над озером. Он перемежался бурлящим хохотом, фырканьем и звучными хлопками ладоней по поверхности воды. Венда демонстративно сложила руки на груди и усмехнулась.

– Он же зовёт! – раздражённо сказала Марель. – Неужели не слышишь?!

Как обычно, она сидела в тени на берегу со своими младенцами. Крики Фелтона напугали одного из них, и Марель поспешно прижала мальчика к себе и принялась укачивать. Детям Марель не позволялось волноваться и плакать.

– Он просто шутит. – Венда прищурилась, чтобы лучше видеть Фелтона, барахтающегося в двадцати шагах от берега. – Пытается заманить меня в воду, – пояснила она Марель. – Это мы уже вчера проходили.

Травница явно была не согласна. В последние дни Венда всё чаще ловила себя на мысли, что сестра Айлека её недолюбливает. А может быть, Марель просто устала от чужаков в общине. В самом деле, они ведь ничего не делали, не помогали травникам и только объедали их – если можно было назвать объеданием однообразные растительные обеды. Мясо, рыбу и другие животные продукты травники в пищу не употребляли. Из растений они тоже ели не всё подряд: Айлек пояснил, что травники чувствуют настроение растений и спрашивают разрешения, прежде чем сорвать что‐то или снять урожай; с животными такое было невозможно. Айлек как‐то поймал для Венды с Фелтоном рыбу, но это было в виде исключения и всего один раз. Остальные две недели они питались как все – овощами, корешками, кашами, постными супами и орехами. Считалось, что Венде не следует покидать общину, пока она не окрепнет. Как можно было окрепнуть на такой диете, она не понимала.

– Фелтон проказничает, потому что никто не занимается его воспитанием, – озабоченно сказала Марель. Она смешно произносила его имя, делая ударение на последний слог – Фелтóн.

– Он уже не маленький, куда воспитывать? – Венда подумала, что воспитание матушки, которую Фелтон постоянно упоминал к месту и не к месту, ни к чему хорошему не привело. И ещё неизвестно, какими были его предыдущие семьи…

– Воспитанием должно заниматься общество. А ваше общество – оно бросает потеряшек на произвол судьбы.

– Но это древняя традиция Флоры!

– Такая же древняя, как наследование королевской власти от Ангела, – раздался глубокий голос у них за спиной.

Венда обернулась и предостерегающе округлила глаза. Айлек едва заметно ухмыльнулся.

– При чём тут королевская власть, Айлек? Мы совсем о другом говорили, – сказала Марель, которая ничего не поняла. – Вот ты как считаешь…

Гулкий звон гонга из общины оборвал её на полуслове, и Венда с облегчением выдохнула.

– Обед! – крикнул Айлек в сторону озера. – Фелтон, выходи!

В отличие от Марель, Айлек никогда не коверкал их имена. Да и в остальном он казался пусть чуть-чуть, но другим: не спешил осуждать порядки Флоры и Ориендейла, согласился на рыбалку, открыто рассказывал о том, как устроена община травников, не пытаясь замять и скрыть всяческие странности…

Пользуясь своим положением всё ещё немного больной гостьи, Венда взяла Айлека под руку. Вопросительно кивнула в сторону тропы. Он колебался – кажется, хотел помочь сестре.

– Ты сама соберёшься, Марель? Нужна помощь? – спросила Венда.

Гордая Марель вскинула голову и скользнула взглядом по их скрещённым рукам.

– Благодарю, но нет.

Она заправила длинные тёмные волосы за уши и отвернулась.

– Видишь? Пойдём. – Венда потянула Айлека за собой. – Фелти догонит.

За обедом Венда и Фелтон непременно сидели на самой дальней от центральных столов скамейке. Травники строго разделяли свои поколения: были старики – самые древние из них управляли общиной, были старшие взрослые, просто взрослые, младшие взрослые, подростки и дети. Три последних группы трапезничали вместе, чтобы помогать друг другу, ведь детьми у травников считались даже малыши, которым не было и двух лет. Зато старшие поколения занимали отдельные большие столы или целые террасы. Венда со смешком предположила, что они, наверное, хотят, чтобы их оставили в покое – после стольких лет заботы о мелких!

Для чужаков в этой строгой иерархии места не было. Возможно, если бы в общину пожаловал король Аргелен, старцы бы сделали исключение и пригласили его к своему столу… но никто не собирался изменять традициям ради двух потеряшек. Потому Венде и Фелтону оставалось лишь смотреть со стороны на спины Айлека и его сестры. Марель тараторила, едва успевая заглатывать пищу, и бурно жестикулировала. Айлек ковырял ложкой в миске, понурив плечи. Иногда он оглядывался на Венду, но тут же отворачивался. Венда подумала, что Марель, наверное, опять ею недовольна.

На обед сегодня подали салат с грибами, овощной суп и медовые плюшки. Питались травники скромно: порции были крошечные, и добавки не полагалось. Фелтон не пожаловался ни разу, зато Венда не переставала сокрушаться, как плохо их кормят. Ей хотелось чего‐то более существенного – хотя бы кусочка птицы или немного мясной похлёбки. Казалось, она ужасно похудела за эти несколько дней.

Хмуро черпая ложкой суп, Венда заметила, как один из старших взрослых вдруг отделился от своей группы и прошёл на террасу к младшим. Они сгрудились вокруг него, и Марель даже перегнулась через стол, чтобы лучше слышать. Старший сказал всего несколько слов, и все тут же засуетились, принялись перешёптываться и пожимать плечами.

– Чего это они? – протянул Фелтон.

Он уже расправился с супом и посасывал плюшку, растягивая удовольствие. Венда пододвинула ему свою порцию медовой сладости.

– Ты не будешь? – удивился мальчик.

– Не люблю мёд, – соврала Венда и тут же закусила губу от досады: в общине довольно часто давали мёд, и прежде она никогда от него не отказывалась.

Фелтон не стал возражать, хотя от него наверняка не ускользнуло её неловкое враньё – он мгновенно запоминал любую мелочь. За пару недель в обнимку с энциклопедией по математике Фелтон освоил всю таблицу умножения и теперь считал в уме даже лучше Венды. Ей оставалось только восхищаться этим мальчишкой.

– Бери свою плюшку, и пойдём в дом, – пробормотала Венда. – Похоже, у них какие‐то важные новости. Айлек наверняка сейчас придёт и всё объяснит.

Но она ошиблась – Айлек не спешил. Ожидание всегда утомляло Венду, а сегодня особенно. Один раз они выбрались из хижины, чтобы сорвать груши с дерева – если взять парочку в общем саду, никто не заметит; потом сели играть в кружочки, любимую игру младших травников. Стемнело, и Фелтон зажёг лампу.

– Может, он решил остаться у сестры? – предположил мальчик, стянул с постели плед и закутался в него. – Давай спать?

Венда помотала головой.

– Что‐то случилось, я чувствую. Я буду ждать.

Фелтон вскоре задремал, сидя на полу. Рыжая чёлка ниспадала ему на глаза. В общине его подстригли, и теперь наконец стало понятно, что это мальчик, а не девочка, но всё же оставили длину волос чуть ниже ушей, потому что Фелтон заверещал, что не хочет быть лысым.

Заметив, как голова Фелтона склоняется всё ниже и ниже, Венда растолкала его и заставила перелечь на кровать. Он пробормотал что‐то неразборчивое и тут же снова провалился в сон, подложив под щёку ладошку. Это было очаровательно.

Венда улыбнулась, накрыла его пледом и подошла к окну. Непонятно, куда запропастился Айлек… В последние дни он всегда приходил ночевать в эту старую хижину, хотя в доме сестры у него был свой угол с настоящей кроватью, в то время как здесь ему приходилось спать на циновке на полу. Он утверждал, что так даже лучше – якобы кровать в доме Марель скрипела. Венда ответила тогда со смешком, что она ему, так и быть, поверит и не пойдёт к Марель проверять. Айлек заглянул ей в глаза и серьёзно отозвался: «Травники никогда не лгут. Не могут». Глаза у него были почти чёрные, мутные, как море Ласточки в непогоду, и Венда верила им безоговорочно.

Наконец она сдалась – не идёт, и Ангел с ним! Венда распустила волосы, погасила лампу и уже залезла по лестнице на открытый чердак, где обычно спал Фелтон, как вдруг дверь распахнулась. Молодая луна едва освещала фигуру, застывшую на пороге, но разве это мог быть кто‐то, кроме Айлека? Венда осторожно окликнула его по имени.

– Ну да, я. А вы почему спите? – прошептал травник.

– Так ночь же! – Венда спрыгнула и разглядела в руках у Айлека объёмный мешок. – Это что такое?

– Запасная одежда для вас, лекарства в дорогу…

– В дорогу?! – Фелтон очнулся и теперь яростно тёр глаза. – Куда мы идём? Когда?

– Сейчас! – Айлек развязал мешок и принялся выкладывать свои трофеи на лежанку.

– Айлек, скажи наконец, что происходит! – чуть ли не закричала Венда.

Он косо взглянул на неё.

– Не хочу, чтобы вы волновались.

– Так мы уже волнуемся, – пискнул Фелтон.

– Айлек, – Венда взяла травника за плечи и заглянула ему в лицо, – всё в порядке. Мы в порядке. Просто скажи, что случилось!

– Утром здесь будут жандармы, – выдохнул Айлек.

η

Сколько тысяч шагов отделяет общину от Набреги? Айлек не знал. Он никогда ещё не уходил от дома дальше развилки, где встретил Фелтона. Наверняка им потребуется несколько дней, чтобы добраться до города. А потом несколько дней обратно… Это же целая вечность! Марель будет тревожиться за него.

Пока они брели сквозь темноту, мысли Айлека вились вокруг сестры, словно рой ночных мушек около фонаря. Отогнать их было невозможно. Он корил себя за то, что не попрощался с ней и не предупредил, когда вернётся.

Но подвести ребят – прежде всего Венду – Айлек тоже не мог. Он понимал её, понимал с полуслова: мечты об иной жизни и отвращение к клетке, в которую её хотели запереть взрослые. Разве у него было иначе? Другая клетка и другое предназначение – не такое благородное, как у Венды, – но всё та же ловушка.

И Венда оказалась смелее, чем он. Она убежала, вырвалась на свободу, а он не сумел: слишком сложно было разорвать прочную нить, связывающую его даже не с общиной – с сестрой. Айлеку было бесконечно больно осознавать, что Марель никогда не поймёт, как много она для него значит. Он не мог ей объяснить – для этого не было слов ни в одном языке.

Они шли всю ночь, делая частые перерывы на отдых. Гораздо проще было бы добраться до Набреги по воде, но Айлек, к своей досаде, не умел управляться с лодкой. Он хорошенько обдумал всё накануне вечером: даже если получилось бы приноровиться к гребле, далеко бы они не уплыли. Кроме того, лодку надо было «одолжить» у общины, а это почти то же самое, что украсть. Нет, он предпочитал не рисковать.

После рассвета зарядил мелкий сентябрьский дождик. Едва осязаемые капли липли к телу и заставляли потеть в любой одежде. И хотя было свежо, все тут же поспешили раздеться до сорочек, спасаясь от духоты. Айлек настоял, чтобы Венда хотя бы замотала горло шалью.

Когда дождь усилился, он объявил привал. Они укрылись в небольшой пещере у кромки озера; дорога здесь проходила далеко от берега, и Айлек не опасался, что их увидят. Фелтон и Венда сразу же заснули, закутавшись в тонкие одеяла, но травник был слишком возбуждён. Он долго вертелся на земле, считал до десяти и обратно и сжимал голову руками, словно надеялся выдавить беспокойные мысли. Под опухшими веками плавали яркие круги, и осколки картин складывались в узоры и рассыпались, прежде чем Айлек успевал их рассмотреть.

Наконец он оставил попытки заснуть, распахнул глаза и уставился на стены пещеры. Дождь прекратился, и Айлек выполз из тени скалы на плоский валун у самой воды. Прохладный утренний бриз облизнул лицо. Айлек подтянул колени, уронил на них голову и замер. Что делать дальше? Он не знал, как далеко Набрега, не знал, безопасна ли дорога, не знал, правильно ли поступает, укрывая Венду. Ядрёный корень! Да что он вообще знал – о жизни, о настоящем мире? Айлек сдавил виски.

– Эй…

Венда. Мягко ступая по гальке, она подошла и опустилась на валун рядом с травником. Айлек посмотрел на закутанную в одеяло девушку. Венда зачерпнула воды и плеснула себе в лицо: потёрла глаза и покрасневшие щёки, провела розовыми пальцами по губам, скулам и мочкам ушей. Длинные светлые волосы она небрежно заплела в косу с лентой; отдельные пряди выбились и торчали во все стороны. Путешествие давалось ей нелегко. О чём она думала? Наверное, сердилась на Айлека за то, что он вырвал их из теплоты и уюта хижины и бросил под дождь…

– Айлек, ты счастлив? – внезапно спросила Венда.

Травник вздрогнул. Ещё совсем недавно он задавал тот же вопрос Марель.

– Почему ты спрашиваешь?

– Мне кажется, тебе это нужно.

Айлек покачал головой.

– Счастье. У нас нет такого понятия, понимаешь?

Венду его ответ не устроил. Она выжидающе смотрела травнику в глаза и даже не моргала. Айлек собирался выдержать этот взгляд, но быстро сдался.

– Нет, – признался он. – Несчастлив! Теперь ты довольна?

Венда усмехнулась и протянула ему руку. Айлек не совсем понимал, что это значит, но взял её руку в свою. Девушка легонько сжала его пальцы и перевернула ладонь.

– Вы гадаете? – спросила она Айлека.

– В такое даже травники не верят, – вяло усмехнулся он. – А что, ты умеешь?

– Ха! Нет, конечно. Зато Фелти сказал, что умеет. Кто‐то его научил. Давай попросим завтра…

– Ерунда! – Айлек невольно оборвал её на полуслове. – Будущее нельзя предвидеть. Люди сами себя обманывают.

Венда хмыкнула. Сложила их ладони и переплела пальцы. Зачем она так делает? Айлеку стало жарко, словно он сидел не на холодном камне, а на печке.

– Значит, ты никогда не слышал об Атласе всех времён… – протянула девушка.

– Нет. Что это?

– Книга в собственности королевской семьи, один из важнейших артефактов Флоры. Атлас – он как живой. Чувствует вероятности событий и даёт королю советы. – Она закусила губу. – Ты знаешь… пока я болела…

Венда беспокойно заёрзала на камне. Она сидела, завернувшись в плед и подобрав под себя ноги. Свободной рукой Айлек подтянул плед и прикрыл её колени. Он не хотел, чтобы она снова простудилась.

– Да?

– Мне снилось всякое разное… – Её голос стал тише, тон – серьёзнее. – Как будто они всё‐таки заставили меня стать королевой Флоры. И я открыла Атлас, а там… было написано, что я не справлюсь. Развалю страну. Что моё происхождение – просто ошибка!

– Это ты сочиняешь, – возразил Айлек. – Если Атлас – такая важная вещь, ты не можешь выдумывать за него пророчества.

– Да, наверное, всего лишь сон, – легко согласилась Венда, но в словах сквозили горечь и глубокая неуверенность. Айлек крепче сжал её пальцы. – Я и не говорю, что всё будет именно так. Просто… это плохой знак. Спасибо тебе, кстати, что ты меня не выдал и помогаешь бежать. Вот Фелтон – он привязался ко мне, но на самом деле он ведь ничего не понимает.

– «Как можно было убежать из дома, где тебя любят?»

– Именно! Но я не могла иначе. Я бы хотела быть лучше, правда! Оправдать надежды родителей и всё такое. Но я не подхожу на роль великого монарха или старейшины. Есть во мне какой‐то… изъян.

– Во мне тоже, – пробормотал Айлек.

Венда кивнула, и, хотя она не могла знать, что он имеет в виду, Айлек вдруг почувствовал себя лучше. Словно быть несчастным допустимо. Словно это самая нормальная вещь на свете!

Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, стараясь запомнить необычное ощущение.

– Мы так похожи, – сказала Венда.

– Да. Просто удивительно.

Она прислонилась головой к его плечу. Откуда столько доверия к едва знакомому человеку? Если вообще считать его человеком… «Наверное, и это тоже нормально, – подумал Айлек, – и лишь травники такие нелюдимые и враждебные ко всему, что лежит за пределами общины. Вот он я – почти что на краю света, но мир ещё не рухнул. Может, надо наконец перестать рассчитывать на худшее».

Они шли весь день, и к вечеру ощутимо переменился свет. Море Ласточки по-прежнему тянулось по левую руку, но солнце садилось теперь прямо перед ними. Это могло означать только одно: они обогнули озеро с севера и движутся на запад. Набрега уже маячила на горизонте – тёмные башни отчётливо выделялись на фоне огненного заката.

Айлек спросил у Венды, что она знает о Набреге, но девушка смутилась и поспешила оправдать свою неосведомлённость ориентальским происхождением. Зато Фелтон расцвёл на глазах, как новорождённый бутон пиона от прикосновения умелой руки травника. Размахивая руками, мальчик принялся рассказывать, что Набрега – единственный город во Флоре, где до сих пор сохранились крепостные стены. В прошлом крошечное, удалённое от центра страны поселение Брега часто становилось жертвой набегов Людей Запада, кочевников с просторов Далёких Краёв. Тогда решено было соорудить Брежскую крепость, стены и ров, чтобы укрепить уязвимые западные рубежи. С тех пор кочевникам ни разу не удалось захватить Брегу, территории вокруг моря Ласточки стали безопаснее, и город быстро разросся. Люди именовали близлежащие посёлки и деревни «На-Брега» – насколько Фелтон помнил, на древнем диалекте «на» означало то ли «ближний», то ли «соседний». Со временем новое название появилось и на картах.

Вторую ночь они провели уже на подходе к городу, в скромном выбеленном доме у большой дороги, по которой вовсю сновали повозки. Слепой старик-рыболов пустил их к себе: за домом раскинулся просторный сад, подступавший к самому озеру, и крепко сбитый сарай, где они смогли уместиться. В этот раз Айлек спал долго, крепко и спокойно; на соломенных тюфяках было тепло, а на завтрак старик пообещал им хлеб с маслом и рыбным паштетом и яблоки из сада – столько, сколько смогут унести. Вероятно, он полагал, что все три гостя – потеряшки, и Айлек впервые почувствовал себя простым человеком среди других людей. Это было новое для него ощущение – волнующее и в то же время тревожное, словно он предавал свой народ.

Пока Венда и Фелтон умывались у колодца, Айлек наблюдал, как слепой рыболов готовит снасти. У стены в ряд стояли несколько удочек, на столе лежали крючки, лески и какие‐то металлические круги. Старик меланхолично ощупывал крючки один за другим, иногда кивал и откладывал некоторые из них в сторону. Айлек, надо признаться, понятия не имел, как ловят рыбу. Когда он попытался поймать что‐нибудь для Венды и Фелтона, в его сети заплыла всего одна жалкая рыбёшка – а остальные тут же рассеялись в озере, словно она успела предупредить их об опасности. Он отдал склизкое извивающееся существо Венде и предпочёл не думать о том, что с ним станет дальше.

Оставив старика заниматься крючками и удочками, Айлек направился к колодцу в глубине неухоженного сада. Земля была мокрая от росы, и Айлек с удовольствием скользил вниз по склону, ощущая ступнями каждую травинку. Слева тянулась длинная лестница, но чинно спускаться по ступеням не хотелось.

Венда засмеялась, завидев его. Её светлые волосы отливали золотом в лучах солнца. День обещал быть ясным и тёплым – одним из тех последних дней ранней осени, когда ещё не до конца осознаёшь, что грядут холода. На юге, наверное, всё до сих пор в цвету и люди даже не задумываются о подступающей зиме, да и в общине травников редко бывало по-настоящему холодно. Однако здесь, к северу от моря Ласточки и в двух шагах от огромных гор, названия которых Айлек не знал, осень ощущалась так явственно, что травник невольно поёжился. Он снова почувствовал себя на краю света. Оказывается, конца и края не видать, и стоит только пройти немного вперёд, как глазам предстают новые, неведомые земли. Что, если на самом деле мир бесконечен?

– Через пару часов будем в городе, – сказал Айлек, когда добрался до колодца.

Его голос дрогнул – совсем чуть-чуть, и, кажется, никто не заметил. Уже скоро он расстанется с ними, а сам повернёт на восток, обойдёт озеро и вернётся в общину. Он должен вернуться. Ещё не поздно.

– Ю-ху! – воскликнул Фелтон, брызнул во все стороны водой, натянул ботинки и побежал по лестнице вверх. – Я попрощаюсь с Роджером, скажу спасибо!

Роджер, точно. Так звали старика – и как Фелтон умудрился это запомнить? Все трое были вконец вымотаны, когда добрались до его домика прошлой ночью.

Айлек и Венда остались одни. Девушка смочила руки в ковше и вытерла глаза. Капли блестели на щеках, словно Венда плакала. Но она не плакала. Она внимательно смотрела на Айлека.

Ему стало неловко: как будто они участвовали в представлении, но он не знал, когда вступать и что говорить. Поэтому он молчал. А Венда вдруг наклонила голову и сняла с шеи оберег со стрелой.

– Возьмёшь? – звенящим голосом спросила она.

Айлек растерялся. Что это значит? Что она хочет от него?

– Э… это же твой? От подруги? Зачем…

– А ты отдай мне свой. – Она глядела ему прямо в глаза и, против обыкновения, совсем не улыбалась. – Пожалуйста.

Отдать оберег Марель? Айлек непроизвольно вцепился в него рукой и погладил остриё крыла. «Пожалуйста…» Как он мог, когда эта маленькая синяя птичка значила для него гораздо больше, чем просто амулет, – в нём была часть души Марель!

Однако Венда не отводила упрямого взгляда. И Айлек внезапно понял, что поддаётся, – руки сами стянули оберег. Он подошёл к Венде и надел ей верёвочку на шею. В тот же миг её взгляд оттаял, и она порывисто обняла Айлека за плечи. Он почувствовал, как тяжёлый кулон с луком и стрелой лёг в его ладонь, и это немедленно придало травнику сил и уверенности. Всё‐таки лук – это знак силы и ловкости, а птица… просто птица. Может, Марель всё это время делала для него неправильные обереги?

Айлек обнял Венду, аккуратно сложив руки в замок у неё за спиной. Он впервые обнимал девушку. Принцессу… нет, просто девушку! Неважно, кто она и откуда.

– Не уходи, – прошептала Венда и нечаянно коснулась губами его шеи. – Пойдём с нами…

Развевающиеся волосы щекотали его лицо, и Айлек чувствовал, как бьётся её сердце. Хотя, возможно, это было его сердце – всё слилось в одно. Кружилась голова. Айлек закрыл глаза и крепче сжал кулак, чтобы не выронить кулон.

– Ты согласен? Согласен?

Она так доверительно прижалась к нему, словно от него зависела её судьба. Айлеку хотелось принять решение. Может быть, впервые в жизни принять решение за себя и для себя, не учитывая интересов травников и даже Марель! И в то же время он видел сестру и ощущал её тревогу так явственно, будто стоял рядом. С каждым шагом связывающая их нить натягивалась и грозила порваться, причиняя почти физические мучения. Если бы только он мог дотянуться до Марель через море Ласточки, коснуться её щеки и всё объяснить!

Айлек видел и другую дорогу – на запад, в город из серого камня, где они вряд ли задержатся… Но тут словно кто‐то ударил его по затылку. Айлек вздрогнул и вынырнул из забытья.

Венда по-прежнему была в его руках и ждала ответа.

Он с усилием оторвал ладонь от тонкой талии, скользнул вверх по спине и утопил дрожащие пальцы в золотых волосах. Гладил их, всё больше и больше запутываясь. Не открывая глаз, Айлек нашёл пылающие щёки, холодный нос и лоб Венды и поцеловал её, едва устояв на ногах от вспышки чистой энергии.

Конечно, он был согласен.

Часть 3

α

Работа сегодня не спорилась. От запаха краски воротило, шальное солнце слепило глаза, и казалось, что стены в мастерской никогда не кончатся. Меркурус вытер пот со лба и случайно задел кисточкой щёку. Пыльное зеркало, которое они временно пристроили на полу, чтобы освободить стены, отразило его перемазанное лицо, бритую голову, широкие плечи и полосатый фартук. Краска была тёмная, терракотовая, и мазок на щеке выглядел словно рваная рана. Меркурус ухмыльнулся, стёр пятно плечом и продолжил работу.

Малевать стены – неблагодарное занятие для мастера высшей категории. Но он бы и слова не сказал, если бы это действительно было необходимо. Если бы его попросили по-хорошему. Да для старика Роджера он бы сделал всё что угодно – и он, и другие мастера! Однако Роджер, вконец ослепнув и разорившись, продал мастерскую и уехал из Набреги, не оставив адреса. Наверное, ему было стыдно – за то, что он загубил дело всей жизни и подвёл людей. За то, что уступил Дариану без торга. Меркурус локти грыз от досады. Если бы мог, он бы сам купил мастерскую! Но куда там…

Новый хозяин оказался редкостным придурком. Властный, капризный, но прежде всего жадный – он отказывался платить за время, которое Меркурус и другие мастера и подмастерья тратили не на изделия, а на обслуживание лавки. Уборка помещений, ремонт, продажи в торговом зале, закупки – всё это словно бы считалось само собой разумеющимся и больше не оплачивалось! Работа в мастерской превратилась для Меркуруса из трудоёмкой, но приносящей удовольствие профессии в самое настоящее рабство.

Следовало бросить всё к чертям, но на что тогда жить? Тем более что другой такой мастерской не было во всей Набреге. В старом, ещё не отремонтированном зале сквозь окна под потолком струился свет. Печи вдоль стен раззявили рты, ожидая, когда в них снова вспыхнет огонь. Меркурус любил этот зал, его атмосферу, крепкие станки и инструменты. Здесь он выдувал из стекла посуду, ковал и гравировал оружие, переплетал и инкрустировал книги… То, чем занимались другие «мастерские», – горшок слепить, лошадь подковать – он умел ещё ребёнком. Теперь же ему хотелось творить настоящее искусство. Нет, уйти отсюда было невозможно – просто некуда.

– Меркурус! – зычный голос Дариана раздался со склада. – Где щипцы?

– Какие именно? – крикнул Меркурус.

– Щипцы!

Меркурус закатил глаза, сунул кисточку в ведро и, подхватив лампу, пошёл на голос. Дариан ничего не смыслил в мастерствах, не верил в Ангела и не уважал стихии. Заносчивый невежда, он только и умел, что считать деньги.

На складе было темно – на освещении они теперь экономили, ведь, по словам Дариана, «всегда можно принести с собой лампу». Он правда не понимал, что, когда ты на складе, обе руки зачастую бывают заняты. Неудивительно, что он ничего не может найти в этом мраке.

– Щипцы я положил сюда. Это было два! Дня! Назад! Так где они? – выплюнул Дариан, завидев Меркуруса.

Меркурус поставил лампу на стол и хмуро окинул взглядом новый наряд хозяина. Надо отдать должное, выглядел и одевался Дариан чертовски хорошо. Высокий, с квадратным подбородком, всё время в расшитых жилетах, словно он какой‐нибудь столичный лорд, – женщины так и липли к их мастерской. Дариан не преминул этим воспользоваться и запустил в производство кухонную утварь. Сковородки вместо инкрустированных камнями кинжалов, эх!.. Знал бы об этом Роджер… Хотя, может, даже лучше, что старик не в курсе.

– Но этот ящик – для работы с кожей, – вяло сказал Меркурус, предвосхищая ответ. – А щипцы, которые вы туда положили, они…

– Все щипцы должны лежать в одном месте! Сложи всё как было, и начинайте переписывать инвентарь. Сколько можно ждать?!

О, этот сумасшедший блеск в глазах Дариана! Словно проповедь читает, даром что он неверующий. Меркурус открыл рот, судорожно пытаясь придумать не слишком грубый ответ, – он не собирался молча сносить это самодурство.

Однако в лавке зазвонил колокольчик. Неужели покупатели? Шикарно: как раз когда в торговом зале разруха, а всё красивое и дорогое укрыто тряпьём.

– Быстро убери краску и проветри! – прошипел Дариан.

Поздновато он спохватился – они ведь уже вошли. Однако приказ есть приказ, на войне как на войне. Меркурус усмехнулся, направляясь в лавку сквозь просторные помещения мастерской, прочь из мрачной пещеры склада. С каких пор его работа стала полем боя?

В лавке с ноги на ногу переминались два парня – один уже довольно взрослый, высокий и болезненно бледный, а второй рыжий мальчишка лет одиннадцати. Они топтались у дверей, не решаясь пройти к прилавку.

– Что я могу для вас сделать? – спросил Меркурус, распахивая окна и пряча краску под стол.

– Нам нужны кое‐какие товары. – Старший прищурился и на мгновение задумался. – Один большой котелок, два ножа…

– Оружие, – весело встрял мальчишка.

– Оружие! – присвистнул Меркурус. – Так-так. Вас как сюда занесло?

– Вот. – Мальчишка помахал какой‐то бумажкой, но не отдал её Меркурусу. – Тут ещё написано, что у вас скидки на всё для кухни.

Ну надо же, реклама Дариана сработала! Похоже, что в его руках мастерская не разорится – но, скорее всего, превратится в цирк.

– А деньги‐то у вас есть? Вам вообще сколько лет, потеряшки?

Старший покачал головой.

– Это к делу не относится. Деньги… у нас есть товар – вот.

Он полез в карманы, а младший мальчик теребил его при этом за рубаху и шептал: «Все доставай, нам много нужно. Тебе же не жалко?» Наконец парень извлёк на свет с дюжину полукруглых бутыльков и выставил их на прилавок.

– Что это? – Меркурус повертел одну из бутылочек в руках. Стекло было простое, умеренно хорошего качества, но он не мог сказать, откуда оно, в Набреге такого не производили. Да и по акценту было ясно, что парнишки не местные.

– Очень хорошее обезболивающее, настойка искры, – серьёзно пояснил бледнолицый. – Таких нигде больше не достать, кроме как… ну да.

– Что значит «ну да»? – Меркурус нахмурился. – А денег у вас, значит, нет? Вы хотите эти непонятные… штуки выменять на наш товар? Но, ребята, так нельзя.

– Нет? – Рыжий мальчишка взволнованно распахнул глаза. – А как же…

– Что за сброд?! – прогремел голос за спиной у Меркуруса.

Тот вздрогнул и выронил бутылочку – бледный парень при этом стал, кажется, ещё бледнее и рванулся вперёд, но «обезболивающее» упало на прилавок и не разбилось.

– Сброд! – повторил Дариан. – Вот потому и прогорел старик. Хватить точить лясы-балясы со всякими бродягами!

– Но, Дариан…

– Господин Дариан, я тебя попрошу!

– Господин Дариан, – Меркурус скрипнул зубами, – они могут продать свои настойки на рынке и вернуться…

– Нет, нет и нет! Никаких детей, никаких менял в моей мастерской не будет! – рявкнул хозяин. – Ну-ка прочь отсюда, вы мне испоганите репутацию!

Меркурус с сожалением смотрел, как мальчики ретируются: младший бросил на Дариана полный недоумения взгляд, старший пожал плечами, сгрёб бутылочки со стола и вышел, не сказав больше ни слова. Через распахнутое окно Меркурусу было видно, как он хлопнул рыженького по спине и что‐то ему сказал. Слова утешения? Ругательства в адрес хозяина?

– А ты чего столбом встал? Стены сами себя покрасят, инструменты сами на место лягут?

– Я делаю, делаю, – пробормотал Меркурус.

Приподняв ткань за прилавком, он взглянул на укрытые от пыли старинные часы, которые когда‐то смастерил сам Роджер. Пять часов до конца смены. Пять долгих часов, бессмысленных и беспощадных.

Девушка ждала его на набережной. Облокотившись о заграждение, она пристально вглядывалась в хрустально-бирюзовые воды моря Ласточки. У Набреги водилось много разной рыбы: и крупные жёлтые карпы, и брюхастые морели, и песочная сельдь. За их мельтешением в озере любопытно было наблюдать – словно в калейдоскопе, узор менялся каждое мгновение.

Меркурус встал рядом, слегка коснувшись девушки плечом. Она обернулась и смахнула с лица белёсые пряди. Лицо у неё было широкое с высокими скулами, а задумчивые глаза – с поволокой. Меркурус всегда особенно долго возился с ними, когда писал её портреты. Девушка приподняла одну бровь, безмолвно спрашивая, как он. Меркурус выразительно пожал плечами и перевёл взгляд на море.

Несколько минут прошли в совершенной тишине. Меркурус вдыхал вечерний воздух, столь вкусный после пыльных складов мастерской. И хотя вокруг суетились люди – всего в ста шагах ещё торговал рынок, а в фонтане радостно плескались дети, – рядом с Камилой было тихо и спокойно, словно они стояли в волшебном пузыре.

Она тронула его за руку, привлекая внимание, и указала на крепостную стену. Меркурус кивнул в ответ. Камила всегда мгновенно понимала, что ему нужно. И сейчас ему была необходима прогулка по краю, на грани воздуха, воды и земли. Сотня ступеней вверх, сотня ступеней вниз.

Они неторопливо шагали по широкой Набрежской стене. Меркурус слушал, как свистит ветер и волны озера вяло разбиваются о древние камни; он весь растворился в этих звуках и сам не заметил, как на лицо выползла довольная улыбка. Мышцы напряглись с непривычки: проводя дни напролёт в мастерской с Дарианом, Меркурус почти разучился улыбаться. Вдруг к пению стихий добавился едва различимый мотив – это Камила затянула песню. Сложно было угадать мелодию без слов, и Меркурус просто принялся размахивать руками в такт.

Они оставили позади озеро и вышли к юго-западной башне. Отсюда открывался лучший вид на западные рубежи – на закатное солнце и степь. Никаких гор, никаких рек, лишь желтоватая трава до самого горизонта. Королевство Флоры так и не построило в этих степях ни одного города, опасаясь набегов Людей Запада. Говорят, в Далёких Краях по другую сторону степи тоже были холмы и леса, однако их не удалось бы разглядеть даже с самых высоких городских стен.

Камила бродила от одного парапета к другому. Она гладила камни, водила пальцами по узорам и трещинам, выбивала одной ей понятный ритм. Замерев на краю внутренней стены, она выглянула между двух зубцов, лёгкая и ловкая, словно эльф. Меркурус следил за ней краем глаза, но не волновался. Он знал, что она не упадёт.

Это была странная дружба – между здоровым парнем и тихой немой девочкой. Никто не обучил Камилу флорийскому языку немых, поэтому она выдумала свой собственный и объяснялась как умела. Они выросли с Меркурусом в одном дворе, он привык к её манере с детства – и заговорил на языке Камилы, раз она не могла говорить на его. Удивительно, но именно немая девочка умела тронуть струны его души так, что выходила мелодия. Она его вдохновляла, и это было бесценно. Иначе как творить искусство, если вокруг только мрак и тяжёлая работа?

Камила рассмеялась и повернулась к Меркурусу. «Огненный ребёнок», – показала она жестами. Что это значит? Меркурус перегнулся через парапет и тут же узнал своих незадачливых покупателей. Рыжий мальчишка – «огненный ребёнок» – вместе со своим бледнолицым приятелем сидели на скамье и перебирали какие‐то железки.

– Вы знакомы? – жестами спросила Камила.

Меркурус вскинул брови – в который раз он поразился, как тонко она чувствовала такие вещи.

– Да… нет. – Он неопределённо пожал плечами. – Пойдём посмотрим, что у них там.

Говорить приходилось громко и чётко, чтобы Камила могла разобрать слова. Мальчишка услышал его голос, вскинул голову и скользнул по ним взглядом, но, кажется, не узнал Меркуруса.

Пока они спускались со стены – для этого нужно было пройти сквозь бывшую сторожевую башню с древними окошками бойниц и сойти по винтовой лестнице, – к ребятам на скамейке присоединилась девушка. На голове у неё была высокая шляпа, какие носят некоторые эксцентричные мужчины, когда пытаются казаться моложе, и она ей не шла. Волосы были забраны под шляпу. Заметив, что он рассматривает её, девушка поспешно отвела глаза и спрятала руки под бесформенной бордовой накидкой.

– Привет, – сказал Меркурус. – Вы сегодня заглядывали в нашу мастерскую, помните?

– Ещё бы – вы же нас выгнали, – заметил бледнолицый.

– Владелец лавки не в себе. – Меркурус выразительно постучал кулаком по бритой макушке. – Простите. Но, похоже, вы нашли, что искали?

– Выменяли на настойку в другом месте, – пробормотал старший. – Пришлось отдать все запасы.

– Здесь так дорого, – пожаловался младший.

Меркурус взял со скамейки котелок, постучал по дну, ощупал край. Камила внимательно следила за выражением его лица и прерывисто вздохнула за секунду до вердикта.

– Дешёвый сплав. – Меркурус с сожалением покачал головой. – И это всё, что ли? Или вы ещё что‐то купили?

Ребята посмотрели на девушку. Она передёрнула плечиками и недоверчиво взглянула на Меркуруса. У неё были искристые серые глаза, румяные щёки и острый подбородок. Сжав губы, она разглядывала Меркуруса так пристально, словно пыталась просверлить в нём дыру. Затем, видимо, приняв какое‐то решение, незнакомка выдернула руку из-под накидки и сунула ему нож – хорошо хоть не острой стороной. Меркурус почувствовал, как Камила вздрогнула рядом с ним.

– Да уж… – непроизвольно вырвалось у него.

Начинало темнеть, но света ещё хватало, чтобы изучить то ли нож, то ли кинжал со всех сторон. В сравнении с ним несчастный котелок казался произведением искусства. Нож был кривой, собран из отвратительного мягкого металла и повреждённой древесины и украшен камнями с претензией на драгоценность, а на самом деле – обычными стекляшками.

– Знаете… Я, конечно, не знаю, сколько стоят ваши настойки, но такое… – Меркурус вернул нож девчонке. – Это просто мусор.

Она с каменным лицом спрятала покупку под накидкой.

– Венда, я же говорила, не надо было всё отдавать… – с сожалением пробормотал мальчишка.

Меркурус не успел удивиться этому «говорила»: девчонка тут же вскинулась, встрепенулась, словно огромная диковинная птица в своей нелепой шляпе и балахоне, и бросила на Меркуруса пылающий взгляд, полный неприязни.

– А ты что здесь, самый умный?

Бледнолицый подвинулся ближе и сжал её руку. Гримаса на лице девчонки немного смягчилась, и глаза перестали метать молнии.

– Ну вот, так жалко! – Мальчишка прижал руки к щекам и покачал головой из стороны в сторону – забавный жест для ребёнка, больше подходивший женщине не первой молодости. Он ужасно расстроился, но друзья не обращали на него внимания. Бледнолицый продолжал успокаивать подружку, а та уставилась на котелок и кусала губы.

Меркурус вздохнул и посмотрел на Камилу. Она развела руками.

– Ладно, – сказал Меркурус. – Ради Ангела, попробую вам помочь.

– И как же это? – спросила девчонка.

– Сможете показать лавку, где вам втюхали эти… э-э… сокровища? Мы всех здесь знаем – может, удастся договориться, – пояснил Меркурус. – Нехорошо обманывать.

«Очень наивно», – показала ему Камила, и он согласно кивнул. Наивно, да. Но попытка не пытка. Ему было жаль рыженького мальчишку, который чуть не плакал над грошовым котелком. У Меркуруса мог бы быть брат или сестра такого же возраста, если бы не его идиот-отец… Меркурус скрипнул зубами и почувствовал, как Камила коснулась его руки. «Ты молодец, – говорили её глаза. – Пойдём».

– Твоя подруга немая, да? – догадался мальчик. – А как вас зовут?

Он рассеянно ответил и направился вслед за бледнолицым и девчонкой в узкий переулок.

Меркурус быстро догадался, куда они идут. В Набреге имелась дюжина лавок, где можно было обзавестись котелком, но лишь несколько мастерских, в которых ребятам могли продать нож – для этого нужно было иметь особенную лицензию. Миновав с десяток проулков и каменный тоннель – когда‐то это была улица в самом центре города, но её застроили сверху, – Меркурус, Камила и новые знакомые вышли на небольшую площадь. Питьевой фонтан, скамейка и крепкий дуб чудом умещались на квадратном пятачке. Меркурус всегда недоумевал, кто додумался посадить здесь этот дуб: уже сейчас дерево упиралось в стены окружающих домов, и недовольные жители то и дело спиливали его ветви. Из-за дуба на площади было темно, словно глубокой ночью. Без особой надежды Меркурус дёрнул за ручку двери в мастерскую Варнары и не удивился, что она закрыта.

– Опоздали… – пробормотал рыжий Фелтон.

Камила дёрнула Меркуруса за рукав и указала на подсвеченные окна над мастерской.

– Да, можно, – согласился Меркурус и принялся стучать в дверь, надеясь привлечь внимание Варнары.

Однако, несмотря на шум, хозяйка даже не подошла к окнам. Меркурус сложил руки на груди, отступил на шаг и уставился на полупрозрачные занавески.

– Не слышат, – нахмурилась Венда. – А кто там, чья это лавка?

– Варнары. Это единственная женщина-мастер в Набреге. Не люблю её, работать к ней я бы не пошёл, но… – Меркурус покачал головой, – на самом деле она хороший мастер. А значит, продала вам такую дрянь не потому, что у неё нет ничего получше, – о нет, она просто поняла, что вы не видите разницы, и сбыла с рук завалявшийся мусор. Стерва.

Пока они обсуждали Варнару и гипнотизировали дверь в мастерскую, Камила отошла в сторону и вскарабкалась на нижние ветви дуба. Меркурус только сейчас заметил, как она ловко продирается сквозь листья и тонкие ветви всё ближе и ближе к окнам.

– Ты видишь, что там? – спросил он, стараясь не кричать и помогая себе жестами.

Камила кивнула.

– Что она делает? Работает?

Камила покачала головой и разыграла небольшую пантомиму.

– Пьёт? – предположил Айлек.

– Что она пьёт? – не понял Фелтон.

– Скорее всего, виски, – Меркурус перевёл взгляд с Камилы на окно. – Погоди, погоди… А с кем? Неужели одна?

Камила не отвечала. Не хотела отвечать. Меркурус попытался заглянуть ей в глаза, но подруга отворачивалась. В приглушённом свете, льющемся из окон, было видно, что её что‐то гложет и она уже сама не рада, что забралась на дерево.

– Слезай, – сказал он, и не успела она спрыгнуть на траву, как Меркурус схватил её за запястье.

Камила храбро встретила его взгляд.

– Ну, кто с ней? Кто?! Дариан?

«Нет». Она цокнула языком, сдвинула брови и словно через силу изобразила бороду на своём лице.

– Отец! – Меркурус поспешно выпустил Камилу, чтобы не сделать ей больно. – Так вот где!..

– Что… что это значит? – воскликнула Венда за его спиной.

Камила вскинула руки, но разве она могла его остановить? Меркурус растолкал ребят, чувствуя, как безумие волнами захлёстывает сознание. Чистая ярость пронзила тело; мышцы напряглись, в голове стало ясно, как никогда прежде, в ушах застучала кровь. Со всей силы Меркурус ударил в дверь ногой, а затем ещё раз и ещё. Он не знал, пыталась ли Камила удержать его за сюртук или отбежала в сторону; не видел, что делают остальные. Для него существовала только эта деревянная дверь, а за ней – убийца, алкаш и мошенник. Его отец!

Айлек пробормотал что‐то про засов, однако Меркурус не слушал. Дверь была хоть и крепкая, но старая, очень старая, и древесина возле замочной скважины понемногу поддалась и треснула. Меркурус доломал дверь и ворвался внутрь.

В три прыжка преодолев узкую лестницу на второй этаж, он на мгновение замер и глубоко вдохнул. Айлек последовал за ним с котелком и ножом в руках. Это напомнило Меркурусу об истинной цели их визита. Он постарался успокоиться. Вытер пот со лба, отдёрнул занавески и шагнул в комнату.

– Ты?! – взвыл грузный мужчина с грязными светлыми волосами и густой бородой. Он развалился на тахте, а Варнара, в сарафане с широким вырезом, подчёркивающим её огромную грудь, примостилась рядом. Женщина не выглядела испуганной. Она пялилась на Меркуруса и часто-часто моргала, сжимая в смуглых руках изящную рюмку. Воздух провонял алкоголем.

– Пьянь! – бросил Меркурус. Да они даже не заметили, что внизу кто‐то выломал дверь! Схватив подвернувшийся под руку стул, Меркурус грохнул его об пол.

Стул развалился. Варнара взвизгнула и вскочила.

– Молодой человек, я вас попрошу! В моём доме…

– Варнара, сядь! – Отец Меркуруса сгрёб её за колено и вернул на тахту. Женщина грузно повалилась на него и расплескала содержимое рюмки.

Меркурус развернулся к Айлеку, выхватил у него нож и котелок и бросил их на стол.

– Вот это ты сегодня продала моим друзьям, – едва сдерживая гнев, сказал он, обращаясь исключительно к женщине. – Это мошенничество! Верни деньги…

– Лекарства, – подсказал Айлек.

– Лекарства!

– С какой стати? – крикнула Варнара. – Пусть докажут, что это я продала!

Отставив рюмку, она стирала разлившийся виски с груди подолом сарафана.

– Ничего мы не будем доказывать, – тихо сказал Меркурус. – Шлюха…

– Ну-ну, Ме-е-еркурус! – Отец лихо вскочил с тахты – Меркурус не ожидал от него такой прыти – и встал между сыном и Варнарой. – Безмозглый ты выродок!

– Есть в кого, – бросил Меркурус.

– Да в мамашу твою психованную!

Меркурус покачал головой, напрягся и прыгнул вперёд, выбрасывая кулаки.

Его отец был крупнее, сильнее. Отец умел делать больно. Но Меркурус знал если не все, то большинство его приёмов, к тому же тот много выпил. Один раз он сумел сбить сына с ног, но Меркурус поднялся, сжал зубы и ударил отца в ухо. Мужчина пошатнулся и лишь чудом устоял на ногах; Варнара закричала, когда на изглоданный молью ковёр брызнули капли крови. Меркуруса кровь только раззадорила – он с остервенением бросился на отца, готовый мстить за маму, за себя, за всех людей, которые когда‐либо пострадали от рук этого монстра.

Наконец, словно идущий ко дну булыжник, отец медленно завалился на пол. Казалось, последние силы покинули его, и, закатив пьяные глаза, он замер. Меркурус без промедления склонился над дурно пахнущим телом, обшарил карманы и забрал себе горсть изумрудного металла.

– Вор! – заверещала Варнара.

Она с ногами забралась на тахту, выставив на всеобщее обозрение смуглые ляжки, и прижалась к стене, на которой висел ещё один безвкусный ковёр.

– Это мои деньги, – тяжело дыша, сказал Меркурус, – которые он мне должен! Он должен мне гораздо больше, но… Говори, где лекарства, на которые ты выменяла свой дрянной товар?

Варнара прищурила глаза и сложила губы, словно для поцелуя.

– Он тебя не защитит. – Меркурус ткнул пальцем в отца. – Говори быстро! Ты хотела ограбить этих детей. Ты такая же, как он, только и можешь, что наживаться за счёт слабых!

Но женщина, казалось, утратила всякое ощущение реальности.

– А ты весь в отца, мальчик, – пробормотала она с хищной улыбкой, подбираясь к нему. – Такой же…

– Руки прочь! – Он сделал выпад и прижал кинжал, инкрустированный дурацкими стразами, к её горлу. – Где лекарства?

– Эй! Мар… как тебя там? – раздался звонкий голос за спиной. – Всё в порядке, Фелтон нашёл лекарства внизу, под прилавком!

– Тебе повезло, – прошипел Меркурус и швырнул кинжал Варнаре под ноги. – Можешь оставить свои сокровища себе.

Венда подхватила его под руку и потащила за собой, прочь из затхлой дыры, вниз по лестнице, на свежий воздух. Лишь когда Меркурус оказался на улице и отдышался, к нему вернулись чувства. Он ощутил вкус крови во рту и осознал, что хромает.

β

Из уборной донёсся приглушённый грохот – видимо, Венда что‐то уронила. Для Камилы шум был смягчён расстоянием, дверью, болезнью, но он не мог не разбудить мать с отчимом. В самом деле, минуту спустя мама заглянула в комнату, кутаясь в пуховой платок, и вопросительно подняла брови. Камила качнула головой и улыбнулась, сложив ладони в шар – это означало луну, «доброй ночи». Мама кивнула и снова ушла к себе, а Камила достала лист бумаги и карандаш. Под руку попалась старая брошюрка с крылатыми выражениями на латыни, которую Камила недавно приобрела на блошином рынке. Положив листок сверху, Камила написала крупными буквами «НУЖНА ПОМОЩЬ?» и отправилась в уборную.

Венда сидела на перевёрнутом тазу и потирала ногу.

– Нет, – сказала она громко, скользнув взглядом по записке Камилы, а потом добавила ещё несколько слов, но уже тише и склонившись вперёд, так что не было видно её губ.

Камила вздохнула. Так продолжалось весь вечер: Венда не могла запомнить, что не все люди могут слышать, не все могут говорить. Не все такие, как она… Очевидно, Венда жила в каком‐то другом мире, беззаботно-бирюзовом, как глубина небес. И неужели Ангел действительно ближе к таким людям, чем к ней, Камиле, просто в силу их происхождения?

Ни Венда, ни мальчики не признались, кто она такая, да и Меркурус совершенно не обратил внимания на её имя – а то бы, может, подумал дважды, прежде чем ввязываться в драку с отцом ради незнакомцев. Но Камила несколько раз прочла это имя по губам. А уж когда чудаковатая девушка сняла глупую шляпку и Камила смогла хорошенько рассмотреть её лицо в обрамлении золотистых локонов, предположение окончательно подтвердилось. Сбежавшая дочка старейшины Ориендейла, племянница короля и, если верить слухам, наследная принцесса Флоры очутилась в Набреге и предстала перед ними во всей красе: она выглядела болезненно и, по мнению Камилы, имела довольно вздорный характер.

Прекратив оплакивать ушибленную ногу, Венда кивнула Камиле, привлекая её внимание. Она ткнула пальцем в стеклянную банку с тёмным кремом рядом с рукомойником.

– Что это?

«Краска для волос моей мамы», – написала Камила на листке. Она была поздним ребёнком в семье, «подарком Ангела», и её мама стеснялась своей ярко выраженной седины. Сама Камила не видела в этом ничего плохого. Какая разница, сколько маме лет? Она в любом случае лучшая на свете.

Камила всегда знала, что ей повезло с семьёй – не только мама, но и отчим были светлыми людьми, справедливыми и надёжными. То, что такое счастье выпадает не каждому, она усвоила ещё в раннем детстве, наблюдая за соседом, мальчиком на два года старше её. Меркурус был в своей семье лишним: отец выпивал и буянил, а у матери не хватало сил постоять ни за себя, ни за сына. Каждую неделю в их доме кричали, били посуду и крушили мебель, и тогда мальчик прятался под крыльцом, зажав уши. Иногда отчим Камилы приводил его к ним, но чаще Меркурус гордо отказывался – он привык часами сидеть под лестницей. Несколько лет назад, после очередного скандала, мать слегла. Дядя Меркуруса приехал за ней и увёз на север, в Ельну. Но мальчика пришлось оставить с отцом: по закону официальная опека родителей над детьми заканчивалась лишь в день второго совершеннолетия, в девятнадцать лет. Камила и Меркурус вместе считали оставшиеся недели до праздника.

– Можно я возьму? Как её использовать? – Венда провела пальцем по банке и вопросительно взглянула на Камилу.

«Только чуть-чуть». Отложив лист с карандашом, Камила помогла Венде снять крышку и распределить немного средства на корнях, как делала мама. Однако волосы принцессы были такие длинные, что никакого крема не хватило бы. Камила сбегала за ножницами.

– Отлично! Режь до плеч, – кивнула Венда.

Камила догадывалась, зачем Венда стремится избавиться от роскошной шевелюры. Вот ведь мальчики утром удивятся! На эту ночь они остались у Меркуруса, а Венда у Камилы, потому что искать другой приют было уже поздно. Однако никто не обещал услуг цирюльника… Если бы Камила не знала, кто перед ней, она бы сначала задала тысячу и один вопрос, прежде чем упражняться с ножницами и тратить мамину краску на такую глупость.

Но перед ней была сбежавшая принцесса, и Камила без колебаний приступила к процедуре. В глубине сознания шевельнулась неуютная мысль, что ей доставляло удовольствие обрезать мягкие локоны Венды и портить чудесный золотой оттенок. У самой Камилы волос был тонкий, вялый, почти бесцветный, и, наверное, она завидовала. Совсем немножко.

Венда пробормотала что‐то неразборчивое, критически рассматривая своё отражение; было неясно, обращалась она к Камиле или разговаривала сама с собой. Её короткие волосы теперь полностью покрылись тонким слоем жидкого, похожего на грязь крема. Камила уверенно кивнула, поймав взгляд Венды в зеркале. Венда улыбнулась – в глазах сверкнули искорки, и уборную словно озарило солнце.

– Давно хотела попробовать что‐то новое, – медленно проговорила она, чтобы Камила могла прочитать по губам. – А ты не хочешь сменить причёску?

«Нет нужды», – написала Камила.

– Почему? Ты могла бы и получше выглядеть. Тебе же нравится этот, как его… ну, Марк?

Камила увидела в зеркале, что стремительно заливается краской. Она потёрла щёки, пытаясь согнать румянец, но стала лишь ещё более пунцовой. Венда захихикала: Камила не слышала смех, но видела, как гостья сморщила нос и растянула губы.

«Нет, мы просто друзья!!!» – черкнула Камила и сунула листок Венде в руки. Венда, хитро прищурившись, дважды сложила лист и разорвала его пополам.

Камила поджала губы. Ей хотелось задать Венде тысячу вопросов – почему она убежала из замка, неужели ей не жаль родителей, как у неё получается быть такой… уверенной в себе? Однако теперь Камила лишилась своего единственного средства общения, и Венда стала для неё столь же недосягаема, как мир по ту сторону Занавеса. Это было больно. Это было обидно. На мгновение глаза Камилы наполнились слезами, но она быстро взяла себя в руки.

«Уже поздно. Я иду спать», – сказала Камила на языке жестов. И ей было всё равно, что Венда её не понимает.

Наступило утро, и огненная дорожка пробежала по озеру, приветствуя восходящее солнце. Оторвавшись от склонов Ангорских холмов, оно быстро запуталось в серых облаках, зависших над городом и морем Ласточки. Камила закрыла брошюрку с латинскими выражениями, которую изучала последний час, и бесшумно спрыгнула на пол с высокой постели. Казалось невероятным, что всего несколько минут назад по стенам скользили солнечные зайчики, а теперь в комнате стало так серо и тускло.

Венда ещё спала. Подушка под ней потемнела от краски, и волосы казались не то светлыми, не то тёмно-русыми, словно Венда испачкалась – впрочем, так оно и было. Камиле стало стыдно за свои гадкие мысли прошлой ночью, и она поспешно отвернулась. Необходимо было исправиться в собственных глазах как можно скорее. Камила схватила карандаш и оставила Венде записку, предлагая ей с мальчиками позавтракать у них.

Выскользнув из дома, она заглянула через аккуратную живую изгородь, обрамлявшую их участок, во двор Меркуруса. Там не было ни растений, ни маленьких статуэток гномов, которые иногда размещали в садах, чтобы задобрить стихию земли. Палисадник соседей представлял собой голую пустыню из песка и гальки. Единственным украшением был огромный булыжник, который Меркурус и Камила много лет назад расписали несмываемыми красками – они проверяли их для мастерской. Краски, надо признать, держались отменно и начали стираться только на третий год. Теперь уже невозможно было угадать, что они тогда нарисовали, но Камила помнила и огненных птиц, и подводных эльфов, и ящерок – их фантазии на тему стихийных народов, которых не существовало в природе.

Камила взглянула на обшарпанную деревянную дверь. Ботинки Меркуруса стояли у порога, а значит, он до сих пор не вышел на работу, хотя было уже восемь. Несколько минут она ждала, поглядывая на крыльцо, и переживала, в порядке ли он после вчерашнего. Когда Камила уже почти решилась постучать, ручка повернулась, и Меркурус выглянул наружу.

– Б-р-р! Холодно! – Он передёрнул плечами и поспешил влезть в свои ботинки.

И без того высокий и широкий в плечах, в плотном зимнем плаще Меркурус казался ещё больше. Серый плащ был с тёплой подкладкой – друг не выносил холода, и Камилу всегда поражало, почему по такой погоде он не носит ни капюшона, ни шапки.

– Голове не холодно, – бросил он в ответ на её красноречивый взгляд и, отворив калитку, проку от которой всё равно не было, потому что она не запиралась, вышел к Камиле.

Город кипел и бурлил, словно огромный каменный котёл. Камила ощущала гулкие окрики, топот и скрип колёс, а в нос били запахи горячей выпечки и дыма, свежей рыбы и сладковатых водорослей. Пока Венда и её друзья беззаботно отсыпались, жители Набреги спешили по делам. Только Камила никуда не торопилась – мастерству швеи она училась на дому.

Меркурус рассказал, что проспал. Фелтон разволновался из-за случившегося накануне, и они долго не могли лечь. Камила была сосредоточена на руках, лице и губах Меркуруса, чтобы ничего не пропустить из его истории, и не сразу заметила, что он хромает. «Это из-за драки?» – спросила она с волнением, но он лишь передёрнул плечами.

– Ерунда. Папаша тоже небось сегодня не вприпрыжку скачет.

Камила опустила глаза. Порой Меркурус совершенно слетал с катушек – особенно когда дело касалось его отца, но не только. Это уже не раз доводило его до беды, и Камила была не в состоянии образумить друга. Удержать его силой она не могла, куда ей. Но самое обидное – она не могла даже закричать! О, как она сердилась в такие моменты на свои никчёмные голосовые связки!

– Чего ты нахмурилась? – спросил Меркурус. – Ну, Камиль?

Он взял её за руку, и она сжала пальцы.

– Ничего страшного же не случилось, ради Ангела.

Они свернули в широкий проулок. Старый город Набреги был построен до смешного просто: главные улицы пересекались под прямыми углами и тянулись с севера на юг и с запада на восток. Концы улиц упирались в крепостные стены с воротами: некоторые из них всегда были открыты, а другие, наоборот, почему‐то держали на замке. Лишь со стороны озера стену снесли, чтобы соорудить набережную.

Виляя то вправо, то влево, Меркурус и Камила прошли через полгорода и нырнули в арку, ведущую к мастерской. Камила плелась позади друга, с грустью предчувствуя очередное расставание на целый день, как вдруг Меркурус резко остановился, обернулся и приложил палец к губам. Как будто она могла проронить хоть слово! Камила нахмурилась и выглянула из-за его спины.

Перед входом в чуть покосившееся от времени здание, под яркой новенькой вывеской «Дары Дариана» с оконцем для вечерней подсветки, собрался народ. Камила разглядела в толпе несколько похожих друг на друга смуглых черноволосых людей и среди них Варнару. Женщина, даром что невысокая, вопила так громко, что даже до Камилы долетали отдельные звуки. Её сопровождающие – вероятно, братья Варнары, о которых Камила часто слышала, – как одержимые колотили в свежевыкрашенную дверь лавки.

Наконец дверь поддалась. Дариан выглянул наружу и, стоя на верхней ступеньке, что‐то крикнул поверх голов. Люди притихли, но лишь на мгновение. Варнара проворно ринулась вверх, своей огромной грудью вытесняя Дариана из дверного проёма. Камила покачала головой. Она не понимала, что происходит.

– Пойдём отсюда, – жестами показал Меркурус. Он был так бледен, что стал похож на мальчика-травника.

«Почему?»

Друг вцепился в её локоть и потянул за собой. Камила подчинилась и, оглянувшись на ходу, увидела, как Дариан положил руки на покатые плечи Варнары и что‐то ей втолковывает.

Меркурус спешил. Ужасно хромая, он рывками продвигался всё дальше и дальше от мастерской, так что Камила едва успевала переставлять ноги. Но куда они бегут и зачем? Собрав все силы, она упёрлась пятками в плиты, так, чтобы Меркурус почувствовал её сопротивление. Он остановился и бешеными глазами уставился на неё.

– Что случилось?! – быстро жестикулируя, спросила Камила.

– Я убил его, – одними губами прошептал Меркурус. – Он мёртв!

γ

Фелтон ворочался, пытаясь поймать за хвост ускользающий сон. Но сон побеждал, а вылезать из-под одеяла всё ещё не хотелось. Тяжёлое, пуховое, оно совсем не вязалось с бедным жилищем Меркуруса. Весь дом состоял из одной выстуженной комнаты, служившей одновременно и залой, и кухней, и спальней, и уборной. Высунув из-под одеяла глаза и нос, Фелтон разглядывал облупившийся потолок, обшарпанные карнизы и деревянные панели с трещинами. Что ж, по крайней мере, здесь было чисто…

Мальчик вздохнул, повернулся на бок на узкой кровати – Меркурус вчера уступил ему свою, а сам лёг на полу, – и покосился на Айлека. Тот спал, раскинув руки в стороны. Голова съехала с тонкой подстилки и касалась пола, но Айлеку это, кажется, совсем не мешало. Загадочный народ эти травники! На шее у Айлека Фелтон различил серебристую подвеску и удивился – разве это не Венды?

Всё‐таки повезло, что Камила и Меркурус позволили им переночевать у себя. Цены в тавернах никуда не годились, а спать на улице было бы слишком холодно и опасно. В каждом набрежском квартале им попадались карточки Венды, которую разыскивали, наверное, уже по всей стране. Карточки были маленькие, а портрет чёрно-белый, но всё равно, если присмотреться, сходство было очевидно. Поэтому из города надо было уходить – так решила Венда ещё вчера ночью, перед тем как они расстались.

Фелтон только обрадовался: в Набреге ему было не по себе. Местные дома из грубого тёмного камня не могли похвастаться ни резьбой, ни лепниной. Здесь не было изящных ангорских плиточек на фасадах и ажурных флорийских балконов, и даже крыши были не синие, как по ту сторону холмов, – в общем, сплошное уныние, особенно в пасмурную погоду. Да ещё холодный ветер, от которого не скроешься на широких прямых улицах. И запах рыбы повсюду… Вчера, пока они бродили по городу, Фелтон мысленно жаловался на это воображаемому архитектору Набреги, и архитектор так же воображаемо парировал: «А зачем нам вычурность? Колоннады? Только место занимают! Балконы? А если дождь, снег? Резьба? Придумал тоже!..» Тогда Фелтон сдался, опустил голову и больше не рассматривал дома. Зато камни под ногами были что надо – широкие, гладкие, без стыков. Телеги по ним катились ровно и почти беззвучно. Что ж, каждому городу своё.

– Эй, Айлек? – прошептал Фелтон, но травник даже не шелохнулся.

Фелтон тяжело вздохнул и решил, что пора таки вставать. Вон Меркурус уже давно в мастерскую умотал, а они всё дрыхнут! Закутавшись в одеяло, Фелтон спрыгнул с постели и обошёл комнату. Здесь было мало мебели, и стояла она как‐то странно, словно большинство предметов с течением времени исчезли, оставив после себя дыры в обстановке. Осталось лишь самое необходимое: в кухонном углу за ширмой Фелтон обнаружил печь, стол и единственный табурет. В плошке на столе дразнили румяными бочками крупные яблоки, но Фелтон не решился взять без спроса. Меркурус сказал им, чтобы они выспались, а не ели его еду. Матушка всегда учила, что нельзя брать чужого, и была очень строга.

За окном виднелся внутренний дворик, который делили между собой Меркурус, Камила и другие соседи. Фасады чужих домов казались ухоженными, на окнах виднелись цветы и занавески. Фелтон взглянул на дом Камилы и вспомнил о Венде. Интересно, она нашла общий язык с глухонемой девушкой?

Он чуть не выпрыгнул из штанов от неожиданности, когда Венда внезапно возникла перед ним. Он не сразу её признал: она избавилась от мужской шляпы, которую они вчера подобрали прямо на улице, и туго замотала волосы платком. Фелтон расплылся в улыбке и бросился отпирать дверь. Он успел соскучиться по Венде за эту ночь.

– Доброе утречко! – воскликнула девушка, появляясь на пороге. – Ну, как спалось? У Камилы просто красота: мягкие постели, так всё аккуратно… и для нас даже есть завтрак! Или вы поели уже?

Фелтон сглотнул слюну и помотал головой.

– Айлек ещё спит.

– Сейчас исправим!

Она со смешком ворвалась в комнату и бросилась к травнику. Тот наконец проснулся и собирался вставать, когда Венда опустилась перед ним на колени, спиной к Фелтону. Она что‐то прошептала, и Айлек хмыкнул и приобнял её одной рукой.

– А платок тебе зачем? – спросил он.

– Это мы ночью попытались мне волосы покрасить, но получилось отвратительно. Мама Камилы сказала, что мы всё неправильно сделали, – и вот, поправила и замотала. Мне так полчаса надо походить, потом можно будет снять. Я пошла вас позвать…

– А что вы делаете? – не выдержал Фелтон.

Перегнувшись через плечо Венды, он заметил её ладонь в складках пледа, под которым спал Айлек. Ему показалось или они правда держались за руки?

– Ничего! – Венда проворно вскочила на ноги и одёрнула свою накидку.

Фелтон с подозрением уставился на подругу: щёки раскраснелись, глаза сверкают… Что они думают, он дурак и ничего не понимает? Вообще‐то, если верить Айлеку – а ему следовало верить, ведь травники не умеют врать, – влюбляться в людей не из общины запрещалось! Такой травник сразу же становился изгоем. Самой известной была, разумеется, Листель: знаменитая Ласточка, «совращённая чужаком из Индувилона», как выразился Айлек, когда рассказывал им эту историю. За предательство своего народа Листель была жестоко наказана: её возлюбленный утонул в озере, когда попытался похитить травницу из общины. Девушка так горевала, что наплакала целое море слёз: озеро вышло из берегов и с тех пор зовётся морем Ласточки. Сама Ласточка убежала из общины, и никто её больше не видел.

Фелтон тогда фыркнул в ответ на эту историю и заявил, что озеро вышло из берегов из-за растаявшего в горах ледника. Он читал об этом в одном научном журнале. Но ни Венда, ни Айлек ему не поверили – сгрудившись у костра во тьме, они хотели слушать страшные сказки, а не сухие факты. Наверное, стоило напомнить им об этой истории сейчас… Или нет?

Он обречённо поджал губы и отвернулся.

Завтрак в доме Камилы вышел не особо вкусным. Стол ломился от яств, как на пиру: в расписных плошечках были и яйца с щучьей икрой, и крошечные початки морской кукурузы, и рыбий паштет – деликатесы, которые редко встретишь по ту сторону Ангорских гор. Вот только всё оказалось слишком солёным. Кроме разве что ароматного хлеба с зёрнышками, который мама Камилы испекла и с хрустом разрезала прямо у них на глазах.

Венда сидела между Фелтоном и Айлеком с таким гордым видом, будто это она их угощает, а между тем за тёплый приём благодарить следовало Камилу. Однако Камилы не было дома – её мама сказала, что она, как обычно, убежала провожать Меркуруса на службу.

Фелтон ужасно сочувствовал немой девушке. Камила издавала отдельные звуки, но разобрать их было невозможно. Её мама объяснила, что Камила потеряла голос ещё в раннем детстве. Она тогда только начала бегло говорить и вдруг подцепила заразу. Айлек, кажется, понял, про какую болезнь говорит женщина, и долго и сочувственно качал головой. У травников, сказал он, было средство от этого – или похожего – недуга и уже давно никто не терял голос.

После завтрака они убрали со стола и развернули огромную карту, которую «потеряшкам» любезно предоставила мама Камилы. Надо было решать, куда двигаться дальше, потому что оставаться в Набреге они не могли: с востока жандармы наступали им на пятки. Венда предлагала отправиться на юг. Фелтон был не против, хотя немного опасался выходить в степь. Оба жаждали услышать мнение Айлека, но травник молчал и вообще выглядел неожиданно несчастным. Может, не мог привыкнуть к мысли, что бросил общину? Фелтон сочувствовал Айлеку, но не знал, как тут помочь. Ему‐то оказалось проще простого отказаться от мечты об ангорском лицее: путешествие с настоящей принцессой в бегах было в тысячу раз увлекательнее самой лучшей школы. Вдобавок Венда пообещала научить Фелтона всему, в чём она разбиралась: подтянуть математику, историю, языки… Фелтон мечтал освоить прекрасный старофлорийский язык, на котором раньше говорила вся страна. Он, конечно, учил его на дому с матушкой, но разве сотня-другая фраз – это настоящее знание?

Они были так увлечены изучением карты, что не сразу заметили, как скрипнула дверь чёрного хода и в кухню влетела Камила, а за ней, прихрамывая, ввалился Меркурус. Камила округлила глаза при виде них, и Фелтон живо представил себе её удивлённое «Вы ещё здесь!», почему‐то озвученное в его голове голосом Венды.

– Мы уже уходим, – громко сообщил он на всякий случай. Не хотелось злоупотреблять гостеприимством этой милой семьи.

Камила только махнула рукой, отвернулась и принялась доставать из шкафов еду и складывать её в мешок. Меркурус молчал: руки сжаты в кулаки, взгляд пустой и пугающий. Он словно бы даже не заметил, что они с Камилой тут не одни.

– Случилось что‐то? – привлёк его внимание Айлек. – Эй, Мер… Меркурус?

Парень вздрогнул и посмотрел на Айлека, на Венду, на её остриженные по плечи тёмные волосы и, наконец, на Фелтона. Фелтон напрягся, не зная, чего ждать. Губы Меркуруса скривились в улыбке.

– Вас это не касается. Не беспокойтесь.

– Но тебя касается? А что Камила делает? – Венда оглянулась через плечо на суетящуюся девушку.

– Собирает мне еду в дорогу. Я ухожу из города.

– Чего, прямо сейчас? – поразился Фелтон. – А куда?

– Немедленно.

– Но… почему? Не расскажешь?

Меркурус молча отвернулся.

– Так куда ты идёшь? – повторил вопрос Айлек.

– В Ельну, – глухо отозвался Меркурус. – У меня там дядя.

Фелтон бросил быстрый взгляд на карту, а потом на Венду. И только сейчас заметил, как она рассеянно поглаживает ладонь Айлека… Фелтон поморщился и едва сдержал горький вздох. Ну чего они тут затеяли?! Если так пойдёт дальше, ему придётся вернуться в ангорскую школу! Потому что он не может смотреть на это, не может быть третьим…

Словно два кусочка мозаики сложились и со щелчком встали на свои места. Фелтон вцепился в стол – для верности – и храбро предложил:

– А может, мы тоже пойдём в Ельну? Вместе с Меркурусом?

– Мне всё равно, – сказал Меркурус. – Хотите – идите, если угонитесь.

Венда уставилась на Фелтона, округлив глаза.

– Но это же Ориендейл! – воскликнула она. – Ты хочешь, чтобы я?..

Фелтон умоляюще сложил руки.

– Не такой уж и плохой план. Если в общине… – тихо начал Айлек. Но осёкся, наткнувшись на предупреждающий взгляд Венды.

Она опустила обе руки на карту, провела пальцем от Набреги на север, вдоль Гранитных гор, и шумно выдохнула. Меркурус не собирался ждать, пока они примут решение. Он подхватил собранный мешок, взял Камилу за руку и потянул за собой.

Фелтон замер на краешке стула. Слух раздражал еле слышный отчаянный писк – и Фелтон удивился, когда понял, что это он его издаёт. Венда прыснула, закатила глаза и кивнула на дверь.

– Но только ради тебя, Фелти!

δ

Инстинкт гнал его прочь из города. Превозмогая боль в ноге, Меркурус быстро шагал по пыльной дороге в Ельну. Он бежал, как когда‐то бежала его мать – вот только она спасалась от отца, а Меркурус – от его призрака.

Он не успел толком опомниться: всё произошло слишком быстро. Это Камила сказала ему, что он должен покинуть Набрегу. Его Набрегу, где он провёл всю жизнь! Его мир от первого камня в крепостной стене до последней кривой доски на пристани. Однако Камила не хотела, чтобы жизнь Меркуруса оборвалась вот так. Через две недели он станет совершеннолетним, и его наверняка запрут за решёткой, если схватят. И ради чего?! Душа болела из-за того, что он погубил человека, но не из-за того, кто стал жертвой.

Меркурус в последний раз обернулся, чтобы взглянуть на высокие тёмные стены Набреги, этой неприступной крепости на границе степи. Он всё ещё видел Камилу в бойницах северной башни. Подруга была меньше подсолнечного зёрнышка, но он по-прежнему чувствовал на себе её внимательный взгляд. Расстаться с ней было… невероятно трудно. Камила заменила ему добрую половину семьи и всегда была рядом, готовая подставить хрупкое плечо и сообщить в двух простых жестах, что он сильнее, чем кажется. Что горе пройдёт, что завтра будет новый рассвет. Меркурус привык охранять и оберегать её в Набреге, но знал, что она и без него сумеет за себя постоять. Она будет делать это на свой лад, и она справится. Вот только ему казалось, что Камиле будет при этом очень одиноко…

Меркурус так и не понял, почему загадочная троица тоже поспешила убраться из Набреги. Ребята не походили на обычных потеряшек – слишком уж взрослые, но и в путешественники они явно не годились. Меркурус готов был разделить с ними еду и деньги, тем более что Айлек предложил ему в обмен свои настойки, которые, кажется, чего‐то да стоили, но мог ли он им доверять? Он, убийца, скрывающийся от правосудия… Меркуруса пробрала дрожь. Рано или поздно правда выплывет наружу, и тогда они его выдадут. Он бы выдал.

Они брели позади Меркуруса, то приближаясь, то отдаляясь. Он слышал их голоса: девчонка и мальчик разучивали стихи и болтали на старофлорийском. Меркурус ничего не понимал из их беседы, да и не стремился понять. Он просто шёл навстречу горизонту, старался хромать как можно мягче, чтобы не было так больно, глядел на дорогу и думал о том, что будет делать, когда доберётся до Ельны. Как его встретит дядя? А мать?.. Получится ли избежать встречи с жандармами?

Резко остановившись, он окликнул ребят. Они подошли ближе.

– Маловероятно, конечно, но, может, кто‐то из вас знает, есть ли в Ориендейле жандармы? – спросил Меркурус.

Девчонка странно покосилась на него и открыла рот, но ничего не сказала. И Фелтон, и Айлек – оба смотрели на неё. Мальчишка что‐то шепнул.

– Или это ловушка! – шикнула она на него.

– Какая ещё ловушка? – поразился Меркурус. – Так ты знаешь ответ или нет?

– Ну коне… – она осеклась. – В каждом городе и округе Ориендейла есть стражи, но они не вмешиваются в дела друг друга. Флорийские жандармы могут, наверное, заглянуть в Ельну… но не думаю, что им там будут рады.

Похоже, девчонка знала, о чём говорит.

– Шикарно, – Меркурус благодарно кивнул и хотел продолжить путь.

– Марк… – окликнула она его.

Меркурус обернулся. Ему уже надоело её поправлять. Неужели она намеренно называет его не тем именем?

– Я не Марк. Меркурус. Никак не можешь запомнить?

– Могу, но имя дурацкое. – Она усмехнулась. – Марк, я тебе не доверяю.

Рыжеволосый мальчишка поёжился и тронул девушку за руку. Но её внимание было приковано исключительно к Меркурусу. Он вскинул брови и встретил её упрямый взгляд – пусть говорит. Он догадывался, куда она клонит.

– Там, в Набреге, что‐то случилось, а ты нам не рассказываешь.

– Ну, ты же мне не доверяешь. Почему я должен доверять вам? – Он пожал плечами.

– Вчера ты избил отца…

– Он просто упал, – оборвал её Меркурус. – Напился, алкаш чёртов!

Он повторял себе это всю дорогу, как заклинание. Отец просто упал, просто упал… Он был пьян, не стоял на ногах, он был болен, болен!..

– Не ругайся, Марк! – Девица поджала губы. – Так вот, мы согласились идти с тобой, потому что Фелтон попросил, но у нас…

– Мы – это кто? Ты и твоё величество?

Она вздрогнула.

– Короче… – Меркурус вздохнул и с тоской осознал, что за спинами его надоедливых попутчиков всё ещё можно разглядеть набрежские стены. – Короче, я вам не навязывался. Не доверяете мне – так и не надо, валите куда хотите. Я иду в Ельну, потому что у меня там семья. А вам зачем?

Травник едва заметно качнул головой.

– И ещё кое-что… – Меркурус усмехнулся и даже потёр руки, предвкушая веселье, – милая Ирма. Меня зовут Меркурус. Запомни, пожалуйста.

– Милая… кто? – растерялась девчонка.

– Ирма. Если ты будешь коверкать моё имя, то я буду коверкать твоё. Очень просто, Ирма.

Ему показалось или рыжий Фелтон слегка улыбнулся?

– Но «Ирма» даже ни капли не похоже на «Венда»! – с возмущением воскликнула она. – Ты вообще откуда это взял? Это абсурд! Я же называю тебя так для удобства!

– В моём имени три слога. Я уверен, ты справишься.

Меркурус отвернулся, чтобы скрыть язвительную улыбку, поправил сумку через плечо и пошёл дальше. Поначалу за спиной не было слышно шагов; наверное, троица совещалась. Но потом они всё‐таки нагнали его – вот упрямцы, далась же им эта Ельна! Венда, то есть Ирма, продолжала скандировать стихи вместе с Фелтоном, но Меркурус слышал разницу: теперь её голос звенел от плохо скрываемого раздражения. Меркурус вздохнул и закатил глаза. Зря он вообще согласился, чтобы они его сопровождали. Одному было бы проще.

Он коснулся деревянного флагштока и замер. Силы разом покинули его, и даже мысль об отце отступила на задний план и затерялась там, придавленная пластом невыносимой боли. Утерев пот со лба, Меркурус запрокинул голову и уставился на разноцветный флаг Флоры: синяя полоса воды, зелёное поле и полукруг солнца, похожий на дольку грейпфрута, на фоне серебряного неба. Вот он и дошёл до края земли.

– Давай я посмотрю твою ногу? – в очередной раз предложил травник.

Меркурус слабо кивнул. Прежде он отказывался – не хотел терять ни минуты, но граница между Флорой и Ориендейлом его несколько успокоила. Если капризная миледи права, то жандармы вряд ли будут преследовать его на севере.

Девчонка тем временем подошла к флагштоку на другой стороне дороги.

– Почему у Ориендейла такой флаг? Синий-синий, со звёздочками? – спросил Фелтон.

– Знаешь слово «ориента»?

Мальчик помотал головой. Меркурус весь обратился в слух, стараясь отвлечься от пульсирующей боли в левой ноге; Айлек тем временем закатал его штанину и ощупывал лодыжку.

– «Ориента» значит «небо» на северном диалекте, – пояснила Венда. – А «эндел» – это свод, арка, проём. Поэтому «Ориендейл» переводится как «небесный свод». Раньше у страны не было флага… ну и страны как таковой не было, только отдельные округа. Когда они объединились, то взяли себе на флаг кусочек неба и звёзды, по числу общин. Двадцать шесть…

– Но тут двадцать семь, я посчитал.

– Ну так ты не перебивай. Я и говорю: двадцать шесть по числу общин и ещё одна, вон та маленькая в самом углу, – община Орили. Хотя вообще‐то Орили даже не часть Ориендейла, это ничейная территория.

– А далеко отсюда Орили, Венда? – спросил Айлек, водя холодными пальцами по икре и подбираясь к колену Меркуруса.

– Очень далеко. – Девчонка махнула рукой в сторону гор. – Наверное, целый год пути. Или два.

Меркурус поморщился от внезапной боли.

– Значит, ты сама из Ориен…

– Это растяжки, – перебил его травник, – которые держат кости. Я, конечно, не лекарь, но почти уверен.

– И что это значит? – спросил Фелтон.

– Значит, никаких путешествий, – отозвался Айлек. – Тем более до Ельны, пешком! Нет, твоей ноге нужен покой. Вы только посмотрите на этот разлив и как всё опухло!

– Какой ещё разлив? – Меркурус попытался через его плечо разглядеть свою ногу. – Что разлилось?

– Кровь, наверное, – сказала Венда. – Он имеет в виду синяк.

– Хорошо. – Меркурус на мгновение прикрыл глаза, но его тут же повело, и он едва успел схватиться за флагшток. – Синяки – дело нехитрое. Боль я могу выдержать. Другого пути нет: мы либо идём дальше, либо возвращаемся в Набрегу.

– Но тебе…

– Я потерплю! – Он скрипнул зубами. – И твои настойки, они же обезболивающие, разве нет? Давай сюда.

Венда и Фелтон ждали, привалившись к камню, пока Айлек занимался с Меркурусом. Девчонка нахохлилась и завернулась в длинный плащ, а мальчик замотался в шарф до самых ушей. Здесь было ветрено: ветер дул из степи и, словно волны, разбивался о предгорья на востоке, так что они оказались в самом центре воздушной бури. Однако Меркурус не чувствовал холода. Нога пульсировала, а в голове звенела одна-единственная мысль: надо продолжать путь, надо убежать от погони, надо укрыться… Укрыться было необходимо в любом случае – с востока уже подкрадывался вечер.

Они продолжили путь, и девчонка, хотя никто её об этом не просил, принялась развлекать их рассказами об Ориендейле. Она объясняла, как устроены округа, почему ориендельцы верят в стихии, а не в Ангела, чем их деньги отличаются от флорийских. Меркурус слушал вполуха и удивлялся, откуда она столько знает. Ему и в голову не пришло, что на севере деньги Королевства могут быть не в ходу. Однако Венда заверила их: изумрудные монеты Флоры принимают почти везде. Постепенно беседа настолько увлекла Меркуруса, что он перестал замечать боль. «Это настойка подействовала», – заметил Айлек, поддерживая Меркуруса под руку.

Ближе к ночи им повезло – удалось урвать дешёвую комнату в таверне недалеко от границы. Деревня примостилась под склоном крутого холма, за которым уже начинались настоящие горы. Последний час дорога неизменно вела вверх, стало ещё холоднее, и все облегчённо выдохнули, оказавшись наконец под крышей. Измождённые и голодные, они повалились на лавки у пустого стола и вытянули гудящие ноги. Меркурусу стоило только показать хозяйке таверны изумрудный металл, как на столе тут же появились и хлеб, и горячая похлёбка, и овощи.

– А это что? – Айлек указал на тёмно-розовые ломти, наскоро наструганные хозяйкой и выложенные на листья салата.

– Солонина, – отозвался Меркурус и едва удержался, чтобы не схватить сразу несколько кусков. – Попробуй.

– Из соли? Это что, не мясо?

– Конечно мясо! – рассмеялась Венда. – Засоленное. Очень вкусно!

– Понятно. Тогда не буду, – травник покачал головой, – это против воли животного.

– Откуда ты знаешь? – спросил Меркурус. – Ты же не был знаком с этим животным.

Девчонка взяла кусок солонины и положила Айлеку на тарелку.

– В этом и суть, – рассеянно пробормотал тот. – Если бы я мог у него спросить…

Он не убрал с тарелки мясо, но аккуратно отодвинул его в сторону и есть не стал. Вместо этого Айлек налегал на овощи, орехи и маринованные грибы – Меркурус терпеть не мог эту склизкую гадость. Венда один за другим уминала ломти хлеба с маслом, сыром, жёлтыми оливками и солониной. Фелтон ел всё подряд, но совсем немного. Вид у него был такой, словно он сейчас свалится под стол.

Когда все насытились и отложили вилки, а Фелтон уронил голову на руки, Венда с воинственным видом повернулась к травнику.

– Айлек, ну чего мясу пропадать? Жалко же! – заявила она. – Давай ты попробуешь, вдруг понравится? Всего один кусочек, ради меня! Ну пожалуйста!

Венда наклонилась и чмокнула его в щёку. Меркурус с ухмылкой наблюдал за ними. В дверь время от времени заглядывала хозяйка, ожидая, когда же они наконец отправятся спать, Фелтон начал медленно сползать со скамейки, да и Меркурус тоже предпочёл бы поскорее подняться в комнату, но для девчонки всё это не имело значения. Ей было необходимо, чтобы Айлек съел несчастный кусок солонины. Вот ей так хотелось! И пусть весь мир подождёт.

К разочарованию Меркуруса, Айлек сдался довольно быстро – наверное, у него не осталось сил на сопротивление. Он разрезал мясо на несколько частей и с гримасой отвращения проткнул вилкой самую крошечную из них.

– Не смотри на него, – посоветовала затаившая дыхание Венда. – Просто клади в рот, и всё!

Травник послушался и, кажется, проглотил мясо не жуя. Замер, прислушиваясь к ощущениям, и тут же взялся за остальные обрезки. Так, один за другим, он всё‐таки съел все кусочки солонины, и вид у него был растерянный, но довольный. Венду это привело в восторг, и она не преминула положить в его тарелку оставшиеся два кусочка с общего блюда. Тут даже Фелтон проснулся и с недоумением уставился на Айлека.

– А как же… травники и всё такое? – спросил мальчик.

– Наверное, пора признать, что я неправильный травник. Ушёл из общины, нарушил все обычаи… – Айлек опустил вилку и покачал головой. – Знаете, на самом деле я даже не удивлён. Мы отказываем себе во многих человеческих радостях. Может, запрет на мясо – это всего лишь ещё одно древнее правило, чтобы заставить нас страдать?

– Но ты же говорил, что это отвратительно…

– Всё новое либо привлекает нас, либо отталкивает. Не узнаешь, пока не попробуешь.

Фелтон задумался на мгновение и согласно кивнул.

Покончив с ужином, они поднялись на второй этаж, в крошечную каморку, где хозяйка бросила им соломенные матрасы и одеяла прямо на пол. Они взяли самую дешёвую комнату, и женщина не собиралась с ними церемониться. Впрочем, Меркуруса всё устраивало: он с детства был беден на грани нищеты и давно усвоил, что, если тебе перепала пара монет, разумнее потратить их на еду, чем на удобства. В этой комнате не дуло, за стеной была печка, в коридоре их поджидало ведро с тёплой водой… Чего ещё желать? Однако от него не укрылось, как сморщила нос миледи Ирма.

Казалось, стоит лечь, и Меркурус провалится в самый глубокий сон в своей жизни – так он вымотался. Однако вместо сна в голову полезли мысли об отце, о жандармах и о Камиле. Ребята давно уже уснули, а Меркурус всё ворочался на тонком матрасе и не мог устроиться.

Наконец он задремал – но тут же снова встрепенулся, разбуженный шумом за дверью. Меркурус распахнул глаза и обеспокоенно прислушался. При свете луны можно было различить силуэт Венды – она повернулась на бок и натянула на голову одеяло – и растрёпанную макушку Фелтона. Мальчик не спал. Они с Меркурусом переглянулись: Айлека в комнате не было.

Начиная догадываться, что за душераздирающие звуки раздаются с лестничной площадки, заспанный Меркурус выполз из комнаты; Фелтон выскользнул за ним. Несчастный травник, бледнее свежего снега, склонился над ведром в углу. Каждые несколько секунд он дёргался, словно кто‐то толкал его в грудь, и, вцепившись в края ведра длинными пальцами, извергал из себя неаппетитный поток сероватой массы.

– Фу-у! – скривился Фелтон и спрятался за спину Меркуруса.

– Да, шикарно поужинали, – констатировал тот.

Айлек попытался ответить, но не успел.

– Может, ему чего‐то дать? Водички? – предложил мальчишка.

– Принеси воды, да. А у тебя, Айлек, нет ничего от отравления?

Меркурус присел рядом и положил руку на плечо травника; того трясло. Удивительно, как он ещё не перебудил хозяйку и других постояльцев. У лестницы дрожал огонёк свечи, но остальные помещения таверны были погружены во тьму, и никто к ним не вышел.

– Нет, – еле слышно выдавил Айлек. – Марк… а что со мной?

– Тебя что, никогда не тошнило?

Айлек помотал головой, и его тут же снова вырвало.

– Наверное, ты не можешь переваривать мясо. – Меркурус потёр глаза и зевнул. – Передай это своей подружке утром, когда она проснётся.

– Она ж не знала… – прошептал Айлек.

Меркурус пожал плечами. Безумно хотелось спать, но ему было жаль оставлять травника одного. Вскоре вернулся Фелтон с чашкой, полной ледяной воды, и вручил её Айлеку. Тот сделал несколько глотков и утомлённо откинулся на спину. Меркурус сходил в комнату за одеялом, накрыл парня сверху и подоткнул края. Айлек был не теплее каменной стены. Так прошло часа два: Меркурус проваливался в сон и снова просыпался, пока Айлеку наконец не стало лучше и они не вернулись в комнату. Венда сладко спала на матрасе под окном, закутавшись в плед, и луна освещала её короткие тёмные волосы и тонкие запястья.

За завтраком Айлек решил было вообще не прикасаться к пище, но Меркурус заставил его съесть хотя бы немного овощей и горсть орехов. Девчонка вполне искренне сокрушалась, что приятелю стало плохо по её вине. Айлек отнекивался и успокаивал Венду, словно это она провела бессонную ночь в обнимку с ведром. Утверждал, что сам спешит испробовать всё, что раньше было ему недоступно, а значит, и вина – его. Меркурус только головой покачал.

Прихлёбывая тёплое вино, смешанное с настойкой травников, Меркурус размышлял, как быть дальше. Обезболивающее – это, конечно, хорошо, но Айлек был прав, когда говорил, что ноге Меркуруса необходим покой. Если он пойдёт дальше, отчаянно хромая и стискивая зубы, то, чего доброго, вообще останется без ноги… Она отвратительно распухла, на месте колена был один сплошной «разлив», а ведь до Ельны ещё несколько дней трудного пути! Северный и холодный Ориендейл – это не Флора с её широкими дорогами и гостеприимными деревнями на каждом шагу, где даже дети могли бродяжничать, не боясь остаться без крова и пищи. Ориендейл всегда казался южанам чем‐то диким и опасным. Дикий и опасный, хм… Совсем как он, Меркурус.

В одиночку и в добром здравии он сумел бы преодолеть любое расстояние. Но теперь за ним увязались ребята – Меркурус почти физически ощущал ответственность за маленького Фелтона. И о здоровых ногах приходилось только мечтать.

Тем не менее, хоть они и пересекли границу с Ориендейлом, за спиной незримым призраком всё ещё маячили набрежские жандармы. Стоило поторопиться. Скрепя сердце Меркурус понял, что остаётся только одно: придётся нанять повозку до Ельны.

Стоило принять решение, и ему сразу стало легче; а может, просто подействовала утренняя порция настойки искры. Меркурус улыбнулся отчего‐то притихшему Фелтону, но тот даже не заметил. Как зачарованный, мальчик таращился в окно.

– Что там? – насторожился Меркурус, и Венда, словно птица, встрепенулась и прильнула к Фелтону, чтобы видеть то же, что и он.

Не говоря ни слова, она нырнула под стол, прошмыгнула мимо ног Меркуруса и исчезла в дальних помещениях таверны.

– Лазурные мундиры, – тихо объяснил Фелтон.

Меркурус мимолётно удивился, но не успел задуматься о странном поведении девчонки – сам тут же вскочил и бросился прочь из зала, мимо кухни, вниз по лестнице. Припадая на левую ногу, он вбежал в узкое полутёмное помещение и замер, тяжело дыша. Значит, жандармы из Флоры всё‐таки заходят на земли Ориендейла! Может быть, не всегда, но в исключительных случаях – например, если разыскивают опасного преступника?

Он вздрогнул, когда кто‐то потянул его за ворот рубахи. Меркурус вырвался, схватил первое, что попалось под руку, – бутылку вина, – обернулся и замахнулся наугад. Пыльная портьера отозвалась рассерженным воплем.

– Это же я! – прошипел знакомый голос.

Меркурус отдёрнул портьеру. Штора отделяла заставленные банками и бочонками стеллажи от остального помещения, и в плотных складках ткани затаилась Венда. Одну руку она прижала к виску, другую выставила вперёд, словно обороняясь от Меркуруса.

Он быстро огляделся, отставил бутылку и нырнул за портьеру, потеснив Венду. Она отпрянула в дальний угол.

– Я тут не по твою душу, – мрачно сказал он.

– Придурок!

– Сама такая, Ирма. Ты что здесь забыла?

– Там жандармы, видел? – рявкнула она.

– Ну конечно видел! Думаешь, я просто так тут – гуляю?

– Погоди, – Венда перешла на шёпот, – ты что, тоже прячешься от жандармов?

– Почему «тоже»?..

И вдруг он понял. Всё встало на свои места.

Что за дурак! Конечно, именно поэтому они бежали из города. Именно поэтому она сначала скрывала волосы под дурацкой шляпой, а потом и вовсе их перекрасила. Меркурус припомнил объявления, развешенные по всей Набреге, где шла речь о какой‐то девчонке, но, честно признаться, ему не было дела до этих плакатов. Правосудие вечно искало не тех людей.

– И что же ты натворил? – Она внимательно смотрела на него, по-прежнему закрывая висок и левый глаз ладонью. Неужели он задел её бутылкой?

– Не скажу. Ты тоже не обязана мне говорить.

Венда повела плечом и усмехнулась.

– Ты всё равно узнаешь. Странно, что до сих пор не понял. Готова поспорить, твоя Камила догадалась! А ты, Марк, не слишком хорошо соображаешь. Только и умеешь, что кулаками махать.

Он вскинул брови. Ради Ангела, она поистине невыносима…

– Я – дочь старейшины Ориенталя, – выпалила девчонка, – и с недавних пор кронпринцесса Флоры. Но моего мнения никто не спрашивал! Поэтому я сбежала из замка, когда всем объявили эту чудо-новость. И больше не намерена туда возвращаться!

Меркурус беззвучно засмеялся, но лицо Венды не дрогнуло. Сложив руки на груди, она сердито уставилась куда‐то в угол погреба.

– Ты что, серьёзно? – выдавил Меркурус, едва сдерживая смех.

– А ты как думаешь? – вспыхнула она. – Если это шутка, то совсем не смешная!

– Очень даже смешная! – Он сполз по стене, одной рукой обнимая больную ногу, а другой зажимая рот, чтобы не расхохотаться в голос. – Очень! Шикарная у нас компания: потеряшка, нервный травник, беглая принцесса и – убийца! Один другого краше!

Венда издала странный звук, но он уже не обращал на неё внимания.

Это было слишком.

ε

В последние недели Винтекью одолевали сомнения. Он был беспокоен и взъерошен, словно кот, попавший под неожиданный ливень. Совсем недавно, в августе, он заверял его величество короля Аргелена, старейшину Ориендейла и жандармерию, что не посвящён в планы Венды и не располагает сведениями о её местоположении. Теперь же Винт никак не мог избавиться от мысли, что девушка предупредила его о побеге на балу. Это ощущение, вначале смутное, крепло изо дня в день.

Пока что Винт держал свои догадки при себе. Всё, что происходило между ним и Вендой, оставалось их личным делом. Девушка определённо оказывала Винтекью знаки внимания: она не писала ему первая и сторонилась Винтекью на людях; она дразнила его, отворачивалась и хихикала. Он терпеливо сносил все колкости и не обижался – Венда, сколько он её знал, никогда не умела выражать свои чувства.

Наверняка в тот вечер, во время танцев, она намекнула ему, куда собиралась отправиться. Винтекью копался в вязких воспоминаниях, но чем дальше, тем сложнее было припомнить, что именно она говорила. Он корил себя за это и пребывал в крайне дурном расположении духа.

В ожидании прозрения – или хотя бы новостей от информаторов отца – Винтекью решил всерьёз заняться подготовкой к тому самому главному, что должно было связать его и Венду невидимой, но прочной нитью: к предложению. По его требованию срочно пошили новый костюм и подготовили запонки с миниатюрным изображением флага Ориендейла – как комплимент Венде, конечно же. Винтекью побывал у двух цирюльников, в Ангоре и Флоре, в поисках нового образа, чтобы поразить девушку. Столичный цирюльник предложил ему отрастить небольшую бородку и отпустить волосы на макушке, так что теперь Винт каждый день смазывал свои непослушные русые локоны эфирным маслом фенхеля и гладко зачёсывал их назад. И конечно, он не забыл о главном: после нескольких дней тщательнейших поисков Винтекью раздобыл идеальное обручальное кольцо – золотое с розовым бриллиантом.

Недоставало, собственно, только девушки. Несмотря на все старания, Винт оказался не в силах разгадать, куда пропала Венда Амейн, и окончательно впал в уныние. Дорогой костюм, висящий в гардеробной без дела, и обновлённое отражение в зеркалах ангорского особняка не радовали. За всеми этими переживаниями молодой человек не заметил, как неожиданно мягок стал к нему отец.

Обычно сухой и безапелляционно строгий, граф Сэптен в последнее время действительно изменил своё отношение к сыну. Он не сразу догадался, отчего Винтекью всё время пропадает в разъездах по ателье и ювелирным мастерским, – а когда догадался, не стал вмешиваться. Графа поражало, с каким рвением сын вдруг принялся за дело, которое они навязывали ему с младенчества и к которому он доселе относился с практичным спокойствием, принимая как данность. «Возможно, – рассуждал граф, – Винтекью наконец достиг того возраста, когда мальчики начинают видеть в девочке прежде всего бабу». В Венде уже сейчас было на что посмотреть. Или же маленькая ведьма просто приворожила его, чтобы поиздеваться над беднягой. Граф не понаслышке знал, что некоторые девицы это умеют.

На самом деле непонятно, на что надеялся этот несчастный, – неужели Винтекью и правда думал, что Венда согласится на его предложение? Он что, никогда не видел себя со стороны? Хотел бы граф хоть раз, хоть на пять минут взглянуть на мир глазами своего сына. Это был бы презабавнейший опыт. Винтекью жил так, словно видел всё сквозь призму набивших оскомину добра и справедливости. Эдакий лёгкий налёт идиотизма… Ни один из других детей графа, этих бастардов, не был так наивен, как Винтекью. И потому именно Винтекью больше всех нуждался в отцовской опеке. Старший отпрыск являлся единственным наследником своей покойной матушки-графини, а значит, потенциальным претендентом на престол Флоры – но разве он сумеет разыграть эту карту в одиночку? Да ни в жизнь!

Граф выглянул в окно и мрачно осмотрел двор, усыпанный грязными жёлто-бурыми листьями. Он ненавидел осень – время уныния и упадка. Осенью даже в его кабинете нет-нет да появлялись мокрые следы и комья земли с сапог всяких свиней, которые не удосуживались тщательно вытереть ноги у порога. Осенью укорачивался день, сбивая графа с привычного ритма, вызывая бессонницу и расстройство желудка. Капли дождя оставляли разводы на стёклах, отовсюду сквозило. Осень была настолько отвратительна, что граф даже не праздновал собственный день рождения в ноябре.

Утешение было только одно – его почётный гость со дня на день должен был завершить свою работу. Самое время, потому что терпение Сэптена было на исходе. Иронично, но они начали ровно год назад: в прошлом октябре гостя выловили на тёмных улицах Флоры и пригласили в Ангору для выполнения деликатного заказа. Первые месяцы пришлось потратить на убеждение. Сэптен перепробовал и кнут и пряник, прежде чем дело сдвинулось с мёртвой точки.

Граф дважды вымыл руки в раковине в дальнем углу кабинета, тщательно вытер их плотным вафельным полотенцем и взялся за изящный ключик. Ключ отпирал дверцу в каморку, спрятанную за книжным шкафом. Предполагалось, что граф должен хранить там бумаги и прочий хлам, однако Сэптен предпочитал использовать каморку иначе – именно там он разместил своего драгоценного гостя. Столь близкое соседство было, конечно, омерзительно, однако позволяло лично контролировать работу, а это главное.

Граф сдвинул лёгкую дверь, вытянул руку с лампой и заглянул внутрь. Лампа осветила крошечное помещение – впрочем, гостю не требовалось много места. Почти всю каморку занимал низкий стол, заваленный инструментами, драгоценными камнями, металлическими нитями и пластинами. Пол был застелен соломой. На соломе, свернувшись клубком, храпел гном.

Лёжа он занимал не больше места, чем среднего размера псина, а стоя не доставал графу даже до пояса. Этот гном был ещё совсем молодой, с короткой белой бородкой и морщинистыми щеками. Почувствовав свет, он тревожно захлопал глазами без ресниц. Свет ему только мешал, но не мог же граф ходить сюда без лампы, в самом деле? Потерпит.

– Ты закончил? – спросил Сэптен, морща нос от тошнотворного запаха.

Гном оскалился, обнажив зубы.

– Ну-ну, – граф предупреждающе поднял руку, – еду скоро принесут. Бобы и картофель, всё как ты любишь. Но сначала о деле – где?..

Гном закопошился на соломе и подскочил к столу. Одежда на нём обветшала за год, и он словно бы даже уменьшился в размерах. Схуднул, что ли? Вероятно, гостю не нравилась такая жизнь. Граф его понимал, но что поделать: интересы гнома не совпадали с его собственными. Совпадала у них только цель – гном хотел поскорее закончить работу, и граф хотел того же.

Гном потёр уродливые, однако на удивление ловкие ручищи, и на столе внезапно появилось ожерелье. Великолепные матовые жемчужины из подземных озёр, лучшее ангорское серебро, гномья работа… Казалось, ожерелье светится в полумраке каморки. От него невозможно было оторвать взгляд. Сэптен протиснулся в дверь, желая рассмотреть детали поближе, но гном метнулся ему навстречу, преграждая путь, и больно ущипнул за ногу.

– Ах, чёртов бес! – выругался Сэптен. – Я понял, да. Сначала еда.

Он развернулся и поспешил прочь из смрада потайной комнаты. Удивительно, как в этом тесном, мерзком, грязном месте, в кромешной темноте могло родиться нечто столь совершенное. Стихийный дар, истинное чудо! Граф удовлетворённо усмехнулся, запирая дверь на ключ. Не зря говорят, что красота ослепляет.

Винтекью терпеливо ждал, пока отец закончит общаться с газетчиками. Сегодня был день открытых дверей, и граф, как обычно, устроил приём для ангорской аристократии и прессы. Остальные – обыкновенные горожане и фермеры Приангорья – приглашены не были, но всё равно пришли, и прогнать их граф не мог. Винтекью, стоя в стороне, с рассеянным любопытством наблюдал, как ловко отец обхаживает знать и отделывается от тех, кто ему не интересен.

Приём проходил в ратуше на берегу реки. После встречи граф и все желающие обычно прогуливались по городу и проверяли, как идут дела в разных кварталах. Винтекью слышал, будто раньше дни открытых дверей проходили каждый месяц, но его отец посчитал, что это слишком часто. После смерти матери он сократил их количество до четырёх в год – меньше ему не позволил король Аргелен.

Этой осенью из-за вспышки лихорадки закрыли один из ангорских лицеев. Более половины учеников слегли за неделю и были направлены к медикам Ангоры и Флоры; говорят, во Флоре ими занялся лично королевский медик. Потому сегодняшняя прогулка во главе с графом Сэптеном заканчивалась именно здесь, во внутреннем дворе опустевшего лицея – в здание зайти никто не рискнул, опасаясь заразы. Винтекью ждал, прислонившись к воротам и скрестив руки на груди. Вообще‐то у него были планы на вечер, но от них пришлось отказаться – отец неожиданно пригласил его на чай. Граф, конечно же, не сказал, по какому поводу. Он никогда не говорил.

Двор постепенно пустел, но несколько настырных газетчиков по-прежнему топтались перед отцом. Винтекью покосился на часы под фонарём – без четверти семь, пора бы и честь знать. Действительно, вскоре граф недвусмысленно дал своим собеседникам понять, что они могут – должны – уходить. Рук на прощание он никогда не пожимал. Винтекью торопливо приблизился к отцу, как только тот остался один.

– Пойдём, – сказал отец, бросив беглый взгляд на сына.

Они вышли на набережную, и отец кивнул Винтекью в сторону самой дорогой кофейни города. Летом столики из кофейни выносили на ажурный мост, перекинутый через канал к городскому парку. Теперь для этого было уже слишком холодно: по-осеннему неуютный парк пустовал, а прохожие спешили вдоль набережной, подняв воротники.

В кофейне Сэптены заняли лучшие места у окна. Винтекью расстегнул сюртук и стал смотреть, как закутанный в шарф фонарщик ходит от столба к столбу, зажигая огни. Виконт вдохнул тяжёлый аромат кофе и поразился, что отец привёл его в такое место. Обычно граф избегал скопления людей. Наверное, хочет сказать ему что‐то особенное.

Граф провёл рукой по седым волосам и поправил тяжёлые очки. Он выглядел уставшим, но неожиданно спокойным, даже довольным собой.

– Я слышал, ты собрался жениться.

Винтекью сразу стало жарко. Как обычно, от отца ничего надолго не утаишь!

– Как… Откуда ты знаешь?

– По тебе всё видно, мой дорогой, совершенно всё. – Граф ухмыльнулся, и на лице обозначились глубокие морщины. – Но не беспокойся… Ты же знаешь, это была наша с мамой мечта, так что я не отговариваю тебя. Напротив – рад, что ты наконец созрел.

– Но я хотел тебя удивить, – пробормотал Винтекью.

– Даже если бы это стало сюрпризом, я не мог бы быть более счастлив, чем теперь.

Отец говорил искренне, и Винтекью с лёгкостью подавил на мгновение охватившее его разочарование. В самом деле, ведь это только начало его долгого пути. Их пути с Вендой!

– Признаться, я был так растроган, что сразу начал думать о подходящем подарке.

– Подарке?..

– Для невесты.

Винтекью показалось или глаза отца заблестели от слёз? Повинуясь порыву, виконт протянул руку через весь стол, чуть не опрокинув полупустую чашку с кофе, и крепко сжал отцовскую ладонь. Граф едва заметно дёрнулся, но всё же оставил руку на столе.

– Да, я в курсе, – продолжил граф Сэптен, – что ты приготовил для девушки замечательное колечко, а значит, и с нашей, родительской стороны нужно что‐то особенное. Мама была бы рада.

Мама… Винтекью плохо её помнил. Аромат лилий, лёгкие светлые платья и тёмная коса – вот и всё, что ему осталось. А ещё то, что мама панически боялась воды. Быть может, она знала, что вода её погубит. Именно так обычно объясняли сильный страх перед стихиями, и примета часто себя оправдывала.

– Спасибо, – тихо сказал Винтекью. Он надеялся, что мама тоже его слышит.

– Погоди благодарить, ты же ещё ничего не видел! – Отец высвободил руку и нырнул в карман сюртука.

Он торжественно опустил перед Винтекью изящную коробочку со стеклянной вставкой сверху. Сквозь стекло было видно очаровательное ожерелье из бледно-розового жемчуга на бархатной подложке. Серебряная застёжка ослепительно сияла в свете ламп, а жемчуг, наоборот, словно бы впитывал свет в себя. Коробочка была перевязана несколькими лентами – шёлковыми и металлическими, завязанными в хитроумный узел с пышным бантом.

– Это… должно быть, очень дорого, – выдохнул Винтекью.

Не поблекнет ли его кольцо рядом с таким роскошным украшением? Винт тут же пожалел, что не попросил отца помочь ему с выбором – всё‐таки у того был исключительный вкус. Однако Винт умышленно молчал о подготовке к помолвке: столь судьбоносные решения в жизни ему хотелось принимать самостоятельно, а не под надзором отца.

Он поспешно помотал головой, отгоняя сомнения. Конечно, ожерелье прекрасно, но его кольцо – оно гораздо важнее! Именно оно, а не ожерелье, свяжет их с Вендой на всю жизнь.

– Каким бы ни был её ответ, ты передай ей этот подарок, – сказал отец. – Даже если она откажет. Понимаешь?

– Откажет? – голос Винтекью дрогнул.

– Не думаю, что это случится, – мягко заметил отец. – Ты же так хорошо подготовился. Посмотри на себя – просто красавец! Всё получится, держи нос по ветру!

Удивительно. Обычно граф придерживался иной мудрости: «Рассчитывая на худшее, не ошибёшься». Винтекью польстило, что отец так верит в него и в его любовь; он даже немного покраснел. Однако тут же горькая мысль отрезвила его: кажется, они совсем позабыли о главном.

– Всё равно никто не знает, где она сейчас… Венда, – печально пробормотал Винтекью и провёл пальцем по стеклянной поверхности коробочки.

– Не раздави! – Отец схватил его за запястье и резко отвёл руку в сторону. Шумно выдохнул и уже спокойнее добавил: – Потому я и хотел встретиться с тобой сегодня – это срочно. Я знаю, где наша ненаглядная.

ϝ

Венду разбудил резвый перестук колёс и цокот копыт: телега съехала с грунтовой дороги на мостовую. Выбравшись из-под руки Айлека, обнимавшего её во сне, Венда с наслаждением потянулась, потёрла глаза, пригладила непривычно короткие волосы и обернулась.

Так она и думала! После двух дней пути они добрались до Ельны. К счастью, Марк раздобыл лошадь и повозку, так что им не пришлось плестись пешком, и всё равно дорога утомила Венду, и она была рада наконец увидеть город.

Коробочки трёхэтажных ельнских домов ютились на склонах холмов и казались совершенно одинаковыми, разве что выкрашены были в разные цвета. Крутые крыши пестрели частоколом дымоходов. Простые фасады не могли похвастаться ни балконами, ни лепниной, а на окнах отсутствовали ставни, столь привычные для городов Флоры. В Ориендейле редко вешали ставни: северу вечно не хватало солнца.

Улица, хоть и вымощенная булыжником, была в жалком состоянии. Марку пришлось заметно сбавить ход, чтобы не угодить в яму на очередном повороте: ельнские дороги затейливо петляли среди холмов, забирая всё выше. Стройные хвойные деревья с игольчатыми лапами и голые дубы вокруг дремали под тончайшим покровом искристого инея. А над лесом возвышались горы. Укутанные снежным покровом, их вершины были недоступно далеки. Лишь отвесные скалы тёмной пастью щерились на белоснежный, девственно-чистый мир.

Венда непроизвольно поёжилась, когда увидела снег. Воздух здесь был свежий, мягкий и… вкусный. Честно говоря, впервые за много недель она почувствовала себя дома.

– Куда мы едем, Фелти?

Завернувшись в широкий шарф поверх сюртука, мальчик сидел на козлах вместе с Марком и заметно дрожал.

– Сначала вернём лошадь, как договорились, – ответил вместо него Марк.

Лошадь вместе с повозкой досталась им, когда Марк обмолвился в трактире на границе Флоры и Ориендейла, что они держат путь в Ельну. Повар, муж хозяйки, тут же посетовал, что и сам давно туда собирается: в Ельне жил его сын от первого брака. Он хотел передать ему лошадь и старую повозку, чтобы «подможить» в хозяйстве, но дела трактирные не отпускали. Хотя, на взгляд Венды, не отпускали его не дела, а вторая жена, ревниво подслушивавшая каждое слово.

Так или иначе, Марк ухватился за представившуюся возможность. Он пообещал, что в лучшем виде доставит и телегу, и животное в Ельну, и повар легко ему доверился. Марк вообще умел производить приятное впечатление на других, когда ему это было выгодно. Вот только ради Венды он не старался, и она с нетерпением ждала, когда им наконец удастся избавиться от его общества.

«Сыночком» повара оказался усатый гер лет тридцати. Лошади он не обрадовался и пояснил, что в Ельне с ней одна морока, да и телега ему тоже как корове седло. «Но что поделать – родители вечно думают, что знают лучше», – фыркнул мужчина. Венда рассмеялась в ответ. Марк лишь вяло улыбнулся, Айлек пожал плечами, а Фелтон без обиняков заявил, что у него нет родителей. Тогда Венде стало неловко, она оборвала смех и закусила губу. Прежде она об этом не задумывалась. Теперь же, почти физически ощущая близость Ориенталя и родителей – пусть родной город и лежал по другую сторону гор, – осознала, что из них четверых лишь у неё была настоящая семья.

Распрощавшись с сыном повара, они направились в центр Ельны. Главная площадь оказалась немногим шире обычной улицы любого крупного города – никакого сравнения с площадями Ориенталя, Флоры и даже Набреги. С трёх сторон её обрамляли дома, а с четвёртой – неожиданно – кладбище. Фелтон замер и уставился на надгробные столбики, украшенные свечами, цветами и лентами.

– Я думал, у вас в Ориендейле всё по-другому, – протянул он, – а кладбища похожи. Почти то же самое! Это почему?

– Откуда мне знать?

– Ну, Ирма, ты же как-никак принцесса Флоры, должна знать такие вещи, – съязвил Меркурус.

Венда возмущённо вскинула на него глаза и торопливо огляделась.

– Ирма – это вообще никто, это твой бзик, понятно? – прошипела она.

Айлек взял её за руку.

– Не надо меня успокаивать! – вспылила Венда, но тут же поняла, что почти кричит, и понизила голос: – И вообще – что мы тут встали?

– А куда дальше? – Фелтон выжидающе смотрел на неё.

Проклятье. Она не знала. У них не было денег, и к себе их просто так за красивые глаза никто не пустит – здесь не Флора с её законами для потеряшек.

Марк хмыкнул. Выражение его лица переменилось несколько раз, прежде чем он наконец произнёс с удивительной обречённостью:

– Хотите – идите со мной к дяде. Но… я предупреждаю, там могут быть жандармы. Вдруг они всё‐таки меня разыскивают.

– Так и не скажешь нам, что случилось в Набреге? – осторожно спросил Айлек.

– Это не ваше дело.

Фелтон и Айлек пытали его уже второй день, но безуспешно. Венда не рассказала им, что тогда в таверне Марк проговорился, назвав себя убийцей. Но сама догадалась, почему он так поспешно покинул Набрегу – даже бросил там свою любимую Камилу! – и кого убил. Конечно, всё якобы вышло случайно, но мало ли какие мысли на самом деле таились в глубине его скрытной души? Венде рядом с ним было тяжело и неспокойно. От Марка исходила опасность.

– Так что, идёте? Решайте уже скорей, а то темнеет.

Венда сжала кулаки. Если бы только у них был выбор!

Дядя Меркуруса жил на окраине Ельны. Его дом был выкрашен в тёмно-зелёный и сливался с лесом. Такой же простой, как и остальные ельнские домики, он всё же чем‐то неуловимо от них отличался. Венда нахмурилась, пытаясь понять, чем именно.

– Ого, а рамы‐то белые, а не из тёмного дерева! – воскликнул Фелтон, и она покосилась на него с негодованием. Он даже не дал ей времени подумать!

Они прошли на задний двор, откуда узкая длинная лестница вела на крыльцо: у всех ельнских домов были высокие подвальные этажи, которые зимой, наверное, заваливало снегом. Марк поднимался первым, хромая со ступеньки на ступеньку, и Айлек его поддерживал. Венда неохотно плелась за ними.

Она была не в восторге от того, что Марк потащил их к себе, то есть к дяде, но что поделать? Просить денег у Марка было бы ещё более унизительно. А если они станут наудачу шататься по улицам в поисках ночлега или работы, любой сможет придраться и даже натравить на них стражей. Наверняка Айлек об этом не подумал, – что он знал о мире за пределами общины? – а Фелтон всё‐таки ещё ребёнок… Это значит, теперь Венде предстоит заботиться о том, где и на какие деньги они будут жить.

Марк без стука толкнул входную дверь и шагнул в отделанный светлым деревом коридор. Венда протиснулась следом и с любопытством коснулась почти белых стен: такая маркая древесина считалась в Ориендейле одним из самых дешёвых материалов, и в Ориентале её использовали разве что для топки печей.

Дверь в соседнее помещение распахнулась бесшумно. Мужчина лет пятидесяти, с пышной светлой бородой и шапкой давно не стриженных волос сурово уставился на них. Взгляд перебежал с Фелтона на Венду и Айлека, наконец остановился на Марке – и сразу повеселел. Без лишних слов мужчина притянул Марка к себе и похлопал по плечу. Впрочем, черты его лица остались жёсткими, и глубокая складка на лбу не спешила разглаживаться.

– Как мама? – было первое, что спросил у него Марк.

– У нас всё по-старому, не переживай. – Дядя Марка кивнул в сторону гостей. – Твои друзья?

Марк замялся, покосился на Фелтона и ответил:

– Э-э… да. Мы вместе добирались от Набреги. Дядя Эргард, это Фелтон, Айлек и Ирма.

Венда вспыхнула, но не стала возражать, а лишь поджала губы. Не стоило затевать спор, иначе пришлось бы объяснять, почему она вовсе не Ирма и откуда взялась. Ради дяди Марка? Обойдётся. И так уже трое оказались посвящены в её тайну.

– Эргард. – Мужчина протянул руку всем по очереди.

Венда сдержанно пожала сухую ладонь с неровными ногтями. Уж на что Марк был высокий и плечистый, но рядом со своим дядей он казался подростком – рука Венды утонула в огромной ладони Эргарда, словно в жёсткой перчатке.

Эргард провёл их в дом и показал, где умывальница и уборная. Объяснил, что сам он сейчас на кухне готовит ужин и они могут присоединиться, если хотят. В целом он вёл себя как ни в чём не бывало: то ли от природы был такой невозмутимый, то ли привык, что незнакомые люди являются к нему без предупреждения. Венде стоило бы порадоваться, ведь так было безопаснее, однако она не могла стряхнуть с себя противно-липкое чувство обиды. Неужели они ему настолько неинтересны? Только ему – или всем? Значит ли это, что в них нет ничего особенного? Что она, Венда, вообще представляет из себя, когда рядом нет папочки-старейшины или дяди-короля?

К матери Марка их не пригласили – парень ушёл в её комнату один и долго сидел там за плотно закрытой дверью. Эргард в это время поставил вариться картошку и поручил Венде и Айлеку накрывать на стол, а Фелтон обнаружил книжный шкаф и с головой погрузился в изучение корешков.

Дяде Марка принадлежал весь дом – и первый этаж, где располагались кухня, погреб, зала, и второй, и чердак. Здесь было просторно, светло за счёт белого дерева, чисто, но в то же время бедно и, на взгляд Венды, совсем не уютно. Единственное обжитое место обнаружилось в углу между окном и камином, где рядом с креслом-качалкой на широком комоде стояли написанные красками картины без рам и глиняные фигурки.

– Меркуруса работа, – кивнул Эргард, заметив, что Венда их рассматривает.

Венда ахнула. Последние несколько лет её заставляли изучать искусство под руководством самого занудного учителя на свете, и потому Венда неплохо разбиралась в стилях и направлениях живописи Флоры, Ориендейла и даже Поверхностного мира – тут, впрочем, её хватило только до двадцатого века, после чего она потеряла нить. Картины Марка напомнили ей ранних импрессионистов с их игрой света и тени. Статуэтки тоже завораживали. Венда осторожно провела пальцем по изгибам глиняной фигуры орла и подумала, что Марк, вероятно, не зря считался одним из лучших мастеров у Дариана. Если верить его же словам, конечно.

Айлек подошёл к ней со спины и замер, не желая мешать. Осмотрительный и осторожный, как всегда. Венда обернулась и стрельнула глазами в сторону Эргарда – тот был занят в кухне – и Фелтона, обложившегося книгами прямо на полу. Убедившись, что за ними никто не смотрит, она взяла травника за руку и прижалась к его плечу. От Айлека приятно пахло цитронеллой.

– Ты – солнце, – сказал он так тихо, что Венда даже не была до конца уверена, это Айлек или ветер прошелестел ей на ухо. – Освещаешь собой весь север.

Она подняла голову и ткнулась носом в щёку Айлека. Ей так хотелось, чтобы он первым поцеловал её, – но он не торопился. Это дразнило и раздражало одновременно.

Венда прежде ни к кому не испытывала такого чувства, как сейчас к Айлеку. И дело было не в его необычной внешности, хотя, признаться, жёсткие чёрные кудри, бледная кожа и раскосые глаза очень нравились Венде. Нет, её покорила его умиротворяющая, отрешённая манера: одним движением руки, кивком или взглядом он способен был погасить поднимавшуюся волну эмоций и сдержать цунами. При этом Айлек никогда не давил на Венду, он просто словно бы… вбирал в себя избыток её энергии. И – самое главное – он понимал Венду. Не осуждал и не подтрунивал над ней, а понимал и принимал такой, какая она есть.

Вот и сейчас он заглянул ей в глаза и, кажется, за несколько мгновений прочитал все её мысли. Венда не могла с той же лёгкостью разобрать, что скрывается в глубине его души, и это лишь сильнее её зачаровывало. Айлек провёл прохладными пальцами по скулам и пылающим щекам и задержался на губах Венды. Она дрожала. Ну почему он медлит?!

– Кхм… всё готово. Вам чай или вино? – раздался голос Эргарда за спиной травника.

– Мне вино! – задорно откликнулся Фелтон.

За столом Марк был мрачнее тучи: похоже, встреча с матерью прошла так себе. Фелтон ёрзал на стуле – вина ему не дали, так что приходилось довольствоваться чаем, – и бросал на Марка беспокойные взгляды. Венда подумала, что Фелтон напоминает ей флюгер, который крутится вместе с ветром: мальчик улавливал малейшие колебания их настроения.

– Может, всё‐таки расскажешь, что с твоей мамой? – наконец не выдержал Фелтон.

Венда обрадовалась, что он задал этот вопрос. Сама она не хотела лезть в семейные дела Марка – да он и не сказал бы ей ничего. А вот Фелтону можно, не зря же говорят – детская непосредственность.

– Нет, – отрезал Марк и сжал зубы.

– Я объясню, Меркурус, – вмешался Эргард.

– Ну и зачем?

Мужчина пожал плечами.

– Это же не секрет. А ребята – твои друзья и наши гости.

Марк помотал головой, но не стал возражать. И Эргард принялся рассказывать. При первом же упоминании отца Марк вскочил из-за стола и отошёл к окну, и теперь Венда не видела его лица. Она упёрлась взглядом в напряжённую спину и прокручивала в голове одну и ту же картинку: как грузный мужчина заваливается на ковёр у ног Варнары…

Меркурусу не было и четырёх, когда отец запил. С каждым годом он становился всё более неуправляемым: дебоширил, гулял, редко видел семью – впрочем, лучше бы он к ним вовсе не возвращался. Когда отец оказывался дома «не в настроении», всем доставалось сполна. Эмме, сестра Эргарда, пыталась запретить мужу пить, защищала сына, грозилась уйти, наконец, – но ничего не помогало. Во время одной особенно жуткой ссоры Меркурус сбежал и сидел на улице, пока семья Камилы не забрала его к себе. А наутро он не нашёл маму дома.

Бесчувственное, изуродованное тело Эмме в тот день выловили из глубоких вод моря Ласточки. Наверное, её спас сам Ангел: она не погибла, но, как оказалось, потеряла ребёнка. У Меркуруса мог бы быть брат. Или сестра. Или мать. Но у него не осталось никого.

Повреждения Эмме оказались настолько серьёзны, что она больше не могла заботиться ни о семье, ни о самой себе, поэтому Эргард увёз её в Ельну. Он хотел забрать и Меркуруса, но набрежский суд не позволил. Вина отца не была доказана – его даже в тюрьму не отправили! – а по флорийским законам при расставании мужа и жены сын должен был оставаться с отцом.

История подошла к концу, и Марк вернулся за стол. Он был безумно бледен, почти как Айлек, и лишь янтарные глаза пылали такой яростью, что Венда испугалась. Она подумала, что он, вероятно, так и не простил суду то решение. И соседям, которые отлично знали всё, что происходило у них дома. А может быть, даже матери – за то, что не сбежала с ним раньше, пока могла.

– Мне жаль, – прошептала Венда, пытаясь поймать его взгляд.

– «Добро и справедливость», да? – выплюнул Марк, должно быть, припоминая лозунг над входом в здание суда. И бросил мрачный взгляд на дядю.

– Ты жалеешь, что я всё рассказал? – спросил тот. – Думаешь, это делает тебя уязвимым?

Марк не ответил.

– Это делает тебя сильнее, Меркурус, – покачал головой Эргард. – Это делает вас сильнее. Не стоит скрывать такую боль от своих друзей. Жизнь – сложная штука. Никто из нас не справится с ней в одиночку.

Марк промолчал и не стал уточнять, что Венда, Фелтон и Айлек вовсе ему не друзья. Он хмурил брови, и Венда могла предположить, о чём он думает. В этой истории было двойное дно, о котором Эргард пока не догадывался.

Отец Меркуруса совершил преступление и остался безнаказанным. Спустя столько лет Марк ему отомстил… Но то, как он отомстил, невозможно было забыть и невозможно исправить.

ζ

По сравнению с общиной травников в Ельне было холодно. Начался ноябрь, и Айлек с Вендой подобрали себе зимнюю одежду из запасов Эргарда. Для Фелтона удалось раздобыть вещи поменьше в лавке при соборе. В тяжёлых тёплых сапогах, плотном сюртуке и шапке Айлек чувствовал себя неповоротливым растяпой – ему понадобилось несколько дней, чтобы привыкнуть. Но он понимал, что без такой одежды на севере долго не протянешь. Им ещё повезло, что дядя Меркуруса раздобрился: и вещами поделился, и предложил им разместиться в тёплой комнате под крышей. Флорийцу казалось само собой разумеющимся, что друзья племянника и потеряшки поживут некоторое время в его доме. Однако Венда отказалась – и настояла, что они останутся, только если Эргард позволит ей оплатить проживание. Он назвал ей символическую сумму: Айлек уже знал, что за такие деньги можно позволить себе лишь пару раз плотно поужинать. Венда зажмурилась, кивнула и не стала предлагать больше.

– Не хочу, чтобы мы были в должниках у Марка, – пояснила она потом на чердаке. Фелтон быстро заснул, а Венда с Айлеком ещё долго шептались, держась за руки в звёздной темноте.

– Что же делать? – спросил Айлек.

Ему претила мысль сбрасывать общие заботы на Венду, но у травников не было профессий, так что он понятия не имел, откуда взять деньги. Вернее, он знал только один способ.

– Я могу продать настойку искры.

– Нет, – Венда помотала головой, и лунный свет запутался в её волосах, – они слишком ценные.

– Но в Набреге…

– В Набреге я этого не знала, а теперь убедилась, из-за ноги Марка. У тебя есть что‐то ещё? Другие рецепты и секретики травников, что‐то, что ты смог бы здесь приготовить?

Айлек прикрыл глаза и представил, как перебирает склянки на полках хозяйственного двора. Рецептов и секретов было много. Не все он помнил, не для каждого на севере найдутся ингредиенты.

– Надо подумать, – наконец сказал он, благодарный за паузу, которую Венда дала ему на размышления. – Можно спросить в этих… в лекарских, в чём они нуждаются… Венда?

Но Венда уснула, не дождавшись его ответа.

Зато утром она встала неожиданно рано и немедленно взялась за дело. Когда Айлек спустился с чердака в кухню, Венда уже исписала с десяток листов.

– Думаю, этого хватит, – авторитетно заявил главный советчик Фелтон.

– Как вы без меня справились? Я же… – Айлек взял ближайший листок, ожидая увидеть объявление о лечебных травах. Однако Венда придумала нечто совсем иное:

Только здесь, только сейчас!

Профессиональный переводчик с многолетним опытом, прямиком из столицы Флоры, готов предоставить вам:

перевод с любого ориендельского диалекта на флорийский,

перевод с любого языка или диалекта на старофлорийский

и наоборот.

Цены индивидуальные, лучшие в округе. Рекомендации предоставляю по запросу, с почтовой задержкой. Если вы свяжетесь прямо сейчас – уступлю в цене. Спешите!

Принимаю заказы по адресу: Ельна, ул. Тессера, 17.

Проф. Ирма Эдриан

– Это я буду делать, я умею! – Глаза Венды сияли, заполняя мир светом и раздвигая границы возможного. – Языки – единственный предмет, который мне нравился в школе. И переводами вроде можно неплохо заработать. Думаю, нам хватит.

– «Профессор Ирма Эдриан», – повторил Айлек. – Это?..

Венда пожала плечами.

– Признаваться в том, что я Венда из Ориенталя, как‐то не с руки.

– Сначала мы собирались написать «Амейн», – серьёзно добавил Фелтон.

Айлек недоумённо взглянул на Венду. Она хлопнула Фелтона по плечу, и оба расхохотались.

Однажды утром Айлек проснулся, выглянул в круглое чердачное оконце – и обомлел. За ночь намело горы снега, и теперь всё вокруг искрилось серебристо-белым: не только земля, но и дома, деревья, фонари, рекламная тумба и лавочка на углу улицы. В первое мгновение Айлеку захотелось разбудить Венду и Фелтона, чтобы поделиться ноябрьским чудом, но он быстро передумал. Натянув одежду, Айлек так тихо, как только мог, спустился с чердака, в три прыжка соскочил с крыльца и упал прямо в свежий, пышный снег.

Ему давно нужно было побыть одному. И эта внезапная тишина, спустившаяся на город после снегопада, и царившая вокруг торжественная прелесть зимы как никогда располагали к долгой прогулке наедине с самим собой. Айлек вышел со двора на улицу и побрёл куда глаза глядят. Он был уверен, что найдёт обратную дорогу по собственным следам, и не боялся потеряться в большом городе.

Когда они бродили по Ельне вместе с Вендой и ребятами, Айлек чаще смотрел на них, чем на город. Сейчас же ничто его не отвлекало. Травник рассматривал яркие домики, столь дружелюбные в сравнении с каменными колодцами Набреги, любовался грядой заснеженных гор, укутанных изумрудными лесами у подножий, и дышал, дышал, дышал. Воздух обжигал, сиял и искрился. Редкие заблудшие снежинки лёгкой взвесью висели между небом и землёй.

Айлек старался гнать прочь мысли об общине и Марель, но то и дело срывался. Стоило ему закрыть глаза, перед ним тут же возникала сестра. Она упрекала его, возмущалась… иногда начинала плакать. И хотя Айлек понимал, что это лишь мороки, выкинуть их из головы не получалось. Когда он обнимал Венду, Айлек боялся сомкнуть веки, чтобы случайно не увидеть Марель. Он всегда страшился этого – разве не потому сторонился девушек в общине? Венда отличалась от них, как море от земли: казалось, её ни за что нельзя спутать с хрупкими черноволосыми травницами. Однако Марель была сильнее логики и разума, и Айлеку приходилось прилагать немало усилий, чтобы не представлять её на месте Венды.

Если бы он только мог быть таким, как все! Обычным… Здесь, на севере, позабыть о том, что он не совсем человек, оказалось проще. Могучие ельнские дубы спали крепким зимним сном, и травник их почти не чувствовал. Только ели да сосны не дремали, но их силы были ничтожно малы в сравнении с буйством живой энергии в общине. Айлек просто старался не обращать на хвойники внимания. До сих пор ему было странно, что Венда, Фелтон и Меркурус видели мир совсем иначе – они не замечали ничего из того, что давило на Айлека со всех сторон.

Словно в ответ на эти мысли он уловил едва заметный всплеск энергии где‐то рядом. Неужели Венда нагнала его? Он обернулся, но никого не обнаружил По правую руку, под обрывом, раскинулся город, слева уходил вверх покатый склон. Запрокинув голову, Айлек разглядел на горе роскошное здание с колоннами и огромным парком. Сквозь покров свежевыпавшего снега, впрочем, уже слегка подтаявшего на солнце, проглядывали оранжевые, пурпурные и лиловые бутоны: там теплилась жизнь. По-королевски гордо возвышались кусты лесной хризантемы и розастры, обрамлявшие портик. Айлек уважительно качнул головой, разглядывая цветочное великолепие. Кто бы ни жил в этом дворце, он явно смыслил в садоводстве. Разбить сад в северных горах, посреди снегов! Травник даже не думал, что люди на такое способны.

За поздним завтраком он рассказал Эргарду и Венде с Фелтоном о доме на склоне горы. Меркурус отсутствовал – он целыми днями пропадал в городе, искал, кому требуется мастер. Но всё не складывалось, и довольная Венда, обложившаяся заказами на переводы, только ещё больше раздражала Меркуруса.

– А-а, да, я хорошо знаю эту усадьбу, – отозвался Эргард.

И помрачнел, отчего сразу стал похож на племянника.

– Почему? Что это за место? – полюбопытствовала Венда.

– Вы её построили, да? – предположил Фелтон.

Эргард с интересом взглянул на мальчика.

– Ну я же видела… то есть… – он вспыхнул, и Венда успокаивающе положила руку ему на плечо. – Я видел, что в вашем шкафу много книг про строительство, всякие планы и схемы… вот и решил, что вы строитель.

– Я архитектор, Фелтон, – кивнул мужчина. – И да, ты прав. Я проектировал эту усадьбу.

– Здорово. Там же настоящий дворец: с колоннами, балконами… – заметил Айлек.

– Да, три открытые террасы, пять балконов, четыре этажа, подвал и винный погреб, – принялся перечислять Эргард. Он говорил быстро, и Айлек не всегда понимал его из-за сильного акцента, – два зимних сада, приёмная зала, столовая зала, кабинет, рабочая зала, множество спален… Ну да ладно, вряд ли вас интересуют такие подробности. Когда человек любит своё дело, он может говорить о нём вечно, – усмехнулся Эргард.

– Ничего себе! Это даже больше, чем у нас в Ориентале… – пробормотала Венда.

И, тут же осознав, что сболтнула лишнее, она добавила:

– Я была однажды в усадьбе старейшины в Ориентале, так вот, она будет поскромнее.

– Наверное, ты просто не всё видела?

По губам Венды скользнула улыбка, но Айлек сжал её руку, и она промолчала. Конечно, она видела всё: и видела, и щупала, и жила там много лет. Вряд ли она ошибалась. Что ж, значит, старейшина Ельны богаче, чем старейшина Ориенталя, что тут такого?

– Но ведь старейшина Ориенталя правит всем Ориендейлом, – тут же сказал Фелтон. – Как он может быть беднее ельнского?

Эргард не хотел отвечать, но все трое выжидающе уставились на него.

– Вероятно… наш старейшина откладывает в собственный карман больше денег, чем хотелось бы, – наконец с неохотой произнёс мужчина. Айлеку показалось, что ему неловко об этом говорить.

Однако Венда заинтересовалась.

– Как это – в собственный карман? – поразилась она. – Это же старейшина! Если он нечестно управляет округом, зачем тогда его выбирают?

– Сложно сказать, – признался Эргард. – Кого ни спросишь – они за него не голосовали. У нас выборы вот только прошли, в июле. И Родевиша снова переизбрали, уже в четвёртый раз.

– То есть он собирает налоги, а деньги уходят на его замок? Или он всё‐таки что‐то делает для города? – не отставала Венда.

– Да что он там делает… – Эргард махнул рукой. – Но, Ирма, если уж тебе так интересно… Фелтон, принеси-ка из шкафа свитки с красной каймой.

Фелтон обернулся в мгновение ока. Эргард составил тарелки в сторону и расправил на столе несколько чертежей.

– Вот это – проект нового лазарета взамен древнего здания, которое у нас в прошлом году накрыло лавиной, – Эргард ткнул пальцем в один из чертежей. – Очень хороший! Но – Н. А. А это – новые школы, раздельные или смешанные – план допускает оба типа. Тоже Н. А. Здесь планировки для театра, хотели перестроить сцену… Н. А. И так далее, как видите, у меня их целая кипа. Зато усадьба – на неё сразу нашлись деньги, ещё даже чернила на проекте не высохли. Это был мой самый прибыльный проект.

Он замолчал и принялся поглаживать густую бороду, беспокойно переводя взгляд с одного свитка на другой. Айлек не совсем понимал, что мужчина при этом чувствует. Горечь оттого, что проекты остались нереализованными, или досаду на старейшину?

– А что такое Н. А.? – спросил Фелтон, изучая буквы, наспех нацарапанные в углу каждого листа красными чернилами.

– В Ориендейле это значит «не принято», «отказ», – тихо произнесла Венда. – Учителя ставят тебе, когда не сдаёшь предмет…

– А Родевиш – когда надо подумать о ком‐то кроме себя! – в сердцах бросил Эргард.

Айлек взглянул на Венду: та недобро прищурилась и кусала губы. Энергия волнами выплёскивалась из неё, пронзала Айлека, Фелтона и дядю Марка и уходила дальше, сквозь стены. Это была энергия возмущения, энергия страсти. Вот только никто, кроме травника, её не ощущал. В такие мгновения одна часть Айлека хотела схватить девушку и заключить её в самые крепкие объятия, на какие он был способен. А другая часть хотела немедленно убежать.

Меркурус дочитал статью и опустил газету на колени. Венда с ножницами кружилась вокруг Айлека и явно проигрывала в борьбе с его непослушными кудрями. Фелтон, уже подстриженный, ждал в сторонке.

– Тебе тоже не помешало бы привести себя в порядок, знаешь ли, – заметила девушка, исподлобья глядя на Меркуруса.

– Ты про мою бороду? Чего, она тебя бесит? – поддразнил тот.

– Мне нет дела до твоей бороды! Просто смешно выглядит.

– Одна голова хорошо, а с бородой – лучше. И кому какая разница, как я выгляжу? Я ж не посол травников, и к столу старейшины меня не зазывали. – Меркурус ткнул в газету, где на этой неделе вышла статья о первом в истории и потому особенно торжественном визите травников в северный округ Ориендейла.

Айлек поморщился, стараясь не дёргать головой. Идею с визитом придумала Венда. Ей хотелось, чтобы кто‐нибудь проник за закрытые двери усадьбы и разведал обстановку: узнал, насколько богат старейшина Ельны на самом деле, а может, даже выяснил, как ему удаётся выигрывать выборы. Меркурус сразу же отказался участвовать в этой «провальной авантюре», Фелтон был слишком мал, Венде не стоило попадаться старейшине на глаза.

А значит, оставался Айлек. Венда решила выдать его за посла травников, хотя Айлек изо всех сил сопротивлялся и уверял её, что это глупость, что у травников нет и не может быть никаких послов. Венда справедливо парировала, что в Ориендейле – да что там, даже во Флоре! – едва ли кто‐то в курсе внутренних порядков травников. Община жила настолько закрыто, что многие даже не знали толком, где она находится. И Фелтон, и Меркурус с ней согласились и тем самым подписали Айлеку приговор. В честь этого события решено было его подстричь, потому что волосы травника стали слишком длинными за прошедшие недели – неподобающий вид для настоящего посла, по мнению Фелтона. Но хотя бы не пришлось бриться: борода у травников не росла.

Странно, но, если поначалу он волновался, переживал и даже немного сердился на Венду, сегодня утром на Айлека снизошло неожиданное спокойствие. Все прошлые заботы и призрак сестры отступили на второй план. Айлек был предельно сосредоточен на деле, которое предстояло ему вечером.

– Ты просто невероятный! – воскликнула Венда и чмокнула его в гладкую щёку.

На главной площади Ельны Айлек взял маленькую повозку на одного. За полчаса, взбираясь всё выше и выше по извилистой дорожке, она доставила его прямо к усадьбе. Травник важно расплатился изумрудными флорийскими монетами, и кучер без вопросов принял деньги.

У высоких кованых ворот, ярко освещённых факелами, его уже ждали. Прилизанный лакей в серебристом жилете отыскал имя Айлека в списке и отметил галочкой, после чего пригласил его следовать к парадному входу по голубой ковровой дорожке. Дорожка начиналась у самых ворот, тянулась через весь сад и продолжалась на лестнице. Айлек никогда ещё не видел ничего подобного. Он знал, что в богатых домах принято утеплять пол, но зачем стелить ковёр по земле? Неужели ради того, чтобы гости могли добраться до дверей, не запачкав ног? Айлек сделал шаг на роскошную дорожку и почувствовал себя до боли нелепо в старых сапогах с чужой ноги и в плаще Эргарда – плащ был кожаный, парадный, но слишком велик травнику.

Огромный особняк старейшины с высокими стрельчатыми окнами и крутой крышей казался почти нереальным в обрамлении заснеженных елей. Из сугробов по обе стороны от ковровой дорожки торчали фонарики – их мягкий жёлтый свет дрожал на стенах и деревьях, усиливая ощущение сказки. Айлек глубоко вдохнул морозный воздух, чтобы собраться с мыслями. Рука непроизвольно скользнула за пазуху и сжала медальон Венды. Он здесь на задании! Не следует поддаваться эмоциям, нужно быть начеку.

Задача несколько осложнялась тем, что он не знал, как ему, простому травнику, правильно оценить богатство старейшины Ельны. Венда сказала подмечать дорогие вещи в обстановке. Вот эта лестница из незнакомого Айлеку красного камня – она дорогая? А осветительные шары под потолком в прихожей, гобелены на стенах, фонтан в холле?.. «Фонтан – наверняка что‐то особенное», – решил Айлек и задержался у чаши, чтобы получше рассмотреть изящную статуэтку с золотым кувшинчиком, из которого лилась вода.

– Гер Айлек, уважаемый? – послышался голос за спиной.

На мгновение сердце Айлека чуть не остановилось. Волна паники окатила его с головы до ног… но тут же схлынула. Паниковать было поздно, всё уже происходило – здесь и сейчас. Айлек натянул на лицо улыбку и медленно обернулся.

– Гер Родевиш, я полагаю? – сухо спросил он и поклонился.

Старейшина осклабился, словно обращение Айлека – а скорее тон – его позабавило. Невысокий и полный мужчина в своём длинном голубом плаще в пол казался почти круглым. Брови домиком придавали его открытому лицу умильное выражение, но впечатление портил цепкий взгляд светлых глаз. Родевиш подал Айлеку руку, и тот, подавив минутное замешательство, протянул свою. Обе руки застыли в воздухе – и опустились, так и не встретившись.

– Травники не пожимают рук, – объяснил Айлек.

– У нас тоже, – ухмыльнулся Родевиш, растягивая «с» и пришёптывая «ж». – Видите ли, гер Айлек… обычно руку старейшины целуют.

Чинно взяв Айлека за локоть, старейшина ввёл его в ярко освещённую гостиную, где их уже поджидали гости. Изначально Айлек полагал, что встреча с Родевишем пройдёт наедине, но по ковровой дорожке и лакею у входа успел догадаться, что это не так. Ему стало интересно: это совпадение или Родевиш хотел похвалиться особенным гостем?

Они сделали круг по залу, лавируя между колонн и статуй в полный рост, минуя картины в золотых рамах и зеркала от пола до потолка. Старейшина без устали представлял Айлека всё новым лицам, и от самого Айлека пока что требовалось немного. Он был сдержан, молчалив и предельно вежлив с гостями – зато Родевиш вёл себя развязно, много шутил и избегал серьёзных разговоров. В конце зала они остановились перед хрупкой девушкой с каштановыми волосами, украшенными драгоценными камнями и перьями. Её платье единственное из всех надетых на сегодняшний приём открывало ноги: несмотря на длинный шлейф, спереди видны были колени. Это показалось Айлеку крайне неприличным.

– Последний писк в Ориентале, – пояснил Родевиш. – Нам здесь непросто уследить за модой, но, как видите… стараемся. Это моя юная жена Люшьель.

Хоть она и не была травницей, имя девушки больно кольнуло Айлека в самое сердце, напомнив о Марель.

– Герра. – Айлек поклонился ей в пояс, и Люшьель удивлённо захлопала ресницами, опуская протянутую для поцелуя руку.

Родевиш захохотал и, кажется, едва сдержался, чтобы не хлопнуть худощавого Айлека по плечу. Почётный визит посла явно доставлял старейшине ни с чем не сравнимое удовольствие.

η

День рождения Меркуруса в этот раз совпал с Днём зимнего солнцестояния, которое каждый год приходилось на разные даты. Праздновали его во Флоре и в Ориендейле по-своему: для флорийцев это было время тишины и самопознания, умиротворения, единения с Ангелом, а в ориендельских провинциях целую неделю продолжались безудержные народные гуляния.

Наряду с летним солнцестоянием, это был главный праздник в Ельне: город украшали лентами и фонариками, на площадях и перекрёстках собирали фанерные палатки, где продавали вяленое мясо, пряники и горячие напитки. И хотя Меркурус отметил про себя, насколько беднее и скромнее стали декорации с его последнего зимнего визита в Ельну, он всё равно был рад празднику. За суетой и всеобщим весельем проще было замять день рождения, отмечать который не хотелось совершенно.

Произошедшее в Набреге терзало и выворачивало наизнанку. Хуже того – не с кем было поделиться этой болью, и Меркурус пытался перебороть отвращение к самому себе в оглушающем одиночестве. Он хотел бы выплеснуть эмоции в искусство, но не получалось. Он разучился творить. Когда в мастерских ему давали пробные задания, всё, за что он ни брался, оборачивалось позором. Конечно, никто не спешил его нанимать. Один раз, правда, предложили место, но Меркурус окинул взглядом мастерскую, свою уродливую выкройку – и молча вышел.

Словно дикий зверь, он предпочитал зализывать раны в тёмных углах, в мрачной тишине. Как назло, с тишиной было туго: девчонка и её приятели зависли у дяди Эргарда, даже платили ему за постой и пока что не собирались никуда уходить, пережидая зиму. Меркурусу тошно было смотреть на воркующих Венду и Айлека, без единого пробного задания нашедших себе работу. Почему кому‐то удаётся всё, за что он ни возьмётся, а ты хоть лоб расшиби – толку не будет? Айлек в два счёта договорился с лекарем с соседней улицы и теперь регулярно смешивал для него какие‐то ценные травниковые мази. Венда по утрам переводила бумажки. Усидчивости ей не хватало, часто одни и те же переводы валялись на краю обеденного стола несколько дней. Откладывать всё на последний час, видимо, было для неё в порядке вещей. И всё‐таки она ухитрялась сдавать переводы в срок – если надо было, сидела над ними по ночам. Помимо работы, они умудрялись вести расследование о старейшине-проходимце. Венда и Фелтон стали одержимы идеей разоблачения. Айлек им поддакивал и выполнял любые просьбы – или всё‐таки требования?

Рядом с такой бешеной и совершенно чуждой ему активностью Меркурус чувствовал себя унылым бездельником. Чтобы проводить как можно меньше времени в доме дяди, он временно подвизался разносить почту. В конце концов, ему тоже нужны были деньги.

В День зимнего солнцестояния Меркурус, как всегда, забрал в бюро письма и посылки. Первым делом он проверил, есть ли почта на адрес дяди, – и аж вздрогнул от удовольствия, когда увидел конверт, подписанный знакомым почерком Камилы. «Для тебя, что ль? – спросил коллега, заметив столь редкую на лице Меркуруса улыбку. – Жалко, что из-за снегопада всё с недельным запозданием приходит». С запозданием… Что ж, значит, это не поздравления со вторым совершеннолетием. Тем лучше! Меркурус удивился сам себе, что так обрадовался письму, словно только его и ждал всё это время: Камила, в общем‐то, вовсе не обещала ему писать. Однако он скучал по ней, пусть и не отдавал себе в этом отчёта.

Не хотелось открывать письмо здесь, в стылом углу бюро у всех на виду. Спрятав письмо за пазуху, Меркурус принялся за работу. Лишь во второй половине дня он наконец освободился и отправился в дом дяди. Там было пусто – и куда они подевались, неужели снова ушли на разведку? Впрочем, Меркурус рад был оказаться дома в одиночестве. Он поставил чайник на огонь и, пока вода закипала, опустился в кресло и осторожно распечатал серый конверт.

Несколько секунд он смотрел на лист бумаги, словно оглушённый. Потом вернулся к началу письма и перечитал его ещё раз. Перевернул страницы, желая убедиться, что всё понял правильно. Вскочил на ноги и навернул круг по комнате.

В ушах стучала кровь, и ладони тряслись, как у матери после приступа. Меркурус не мог даже представить себе, что это будет так. Так пронзительно-ярко и обжигающе счастливо при мысли, что он никого не убивал. Словно костлявые руки мертвеца вдруг перестали цеплять его за лодыжки при каждом шаге и наконец отпустили.

– Эмме! – он ворвался в комнату матери.

Седая женщина сидела в глубоком кресле-качалке, завернувшись в плед, и бездумно смотрела в стену, сжимая и разжимая в руках клубок шерсти. Клубок тихо шуршал – фуш-фуш-фуш, на стене тикали часы – цок-цок-цок, и сердце Меркуруса поймало этот размеренный ритм. Уже спокойнее, он снова позвал мать по имени и опустился перед ней на пол.

– Отец жив, Варнара всё наврала, – прошептал он, цепляясь за её колени. – Это значит, я не убил его. Ты слышишь?

Женщина шевелила губами, не глядя на него.

– Я не убийца, Эмме! Эмме! Мама…

Она не отзывалась, и Меркурус тяжело вздохнул. Конечно, он уже много лет ни на что не надеялся. Разве не потому он только ей одной рассказал о своём ужасном преступлении? Эмме вряд ли понимала значение этих слов.

– Теперь всё будет по-другому, – не дрогнув, сказал Меркурус. – Обещаю, я проживу жизнь так, чтобы ты мной гордилась.

Эмме качнулась в кресле и выронила клубок. С усилием опустив голову, она уставилась на свои осиротевшие руки – и сложила их домиком. Меркурус нагнулся, чтобы поднять шерсть.

– Спасибо, – произнесла Эмме почти беззвучно, одними губами, совсем как Камила.

Воздух вернулся в лёгкие, а вместе с ним – желание жить, созидать и творить. Меркурус устроился на широком подоконнике второго этажа, уткнувшись длинными ступнями в откос и положив плотный лист бумаги на книгу, а книгу на колени. Вдохновлённо прищурившись и склонив голову набок, он делал набросок горного пейзажа. Впервые за последние недели карандаш лежал в руке правильно и танцевал по бумаге, оставляя за собой сложный – но такой простой, такой естественный! – след.

Ребят он заметил ещё в самом начале улицы, когда снова выглянул в окно. Дядя шёл с ними, и все четверо были нагружены корзинами. Меркурус усмехнулся, отложил рисунок и карандаш и спустился в кухню, чтобы помочь.

– Да ты весь светишься, – подметил дядя при виде племянника. – Случилось чего или просто по случаю праздника?..

– Получил письмо от подруги, – признался Меркурус и, поймав взгляд Фелтона, добавил: – От Камилы.

– И чем же она тебя так порадовала?

Он не знал, что на это ответить. Всем! Всем порадовала, и ведь наверняка понимала, в каком состоянии он будет читать это письмо. Оно было длинное, на несколько страниц, но всё самое главное было сказано в самом начале, чтобы он мог сразу выдохнуть – и снова вдохнуть полной грудью.

– Мы для тебя тоже кой-чего приготовили, – заявил Фелтон. – То есть… ещё не приготовили, но скоро будет. Пирог!

Венда обречённо покачала головой.

– Что, не умеешь печь пироги, Ирма? – Меркурус не удержался от колкости.

За прошедшие недели они обнаружили, что сахарная принцесса ничего не умеет по дому. Хоть одевать её не приходилось, и то хорошо: раньше Меркурус полагал, что богатых леди собирают и причёсывают исключительно няньки.

– Можно я лучше буду разливать напитки? – предложила девчонка.

И она разливала: весь вечер тщательно следила, чтобы у всех были полные стаканы. Фелтон пил сладкий лимонад, Айлек и Венда сделали выбор в пользу ельнского ягодного пунша, а Меркурус и его дядя оба любили тёмное вязкое вино с юго-запада Флоры. Оно дорого стоило в сравнении с местными сортами, но ради второго совершеннолетия дядя не поскупился на две бутылки. Они выпили обе.

Меркурус шутил и смеялся, играл в слова с Фелтоном, бездарно ему проигрывая, и философствовал с Айлеком, лёжа прямо на полу. Они приготовили пирог и мгновенно съели его, не успев почувствовать вкуса, а потом, когда дядя сдался и сказал, что идёт спать, Меркурус заявил, что у него сна ни в одном глазу и что он жаждет присоединиться к празднующим солнцестояние.

Они выползли на улицу, в объятия самой длинной ночи года. Голос Фелтона звенел над искрящимися сугробами – кажется, он рассказывал Венде очередную историю. Айлек шёл между Меркурусом и Вендой, приобняв её за плечи, и снег хрустел у них под сапогами. Меркурус видел и слышал всё вспышками: и снег, и хруст, и смех мальчишки. Вдруг декорации сменились, голос Фелтона растворился в гомоне и звуках цитеры [6] и флейты, а перед глазами замелькали флажки, гирлянды и увешанные фонариками палатки. Меркурус бросил на прилавок деньги и получил взамен горсть маленьких круглых пряников и горячий еловый ром. Он попытался пристроить один пряник на ободок чашки, но тот провалился внутрь. Попытки выудить его привели только к тому, что Меркурус обжёг пальцы.

– Ну ты и балбес, – рассмеялась Венда.

Он взглянул на неё: щёки пылают, в глазах молнии, заразительная улыбка. Нарисовать бы её!.. Нарисовать бы весь мир – таким, какой он есть сегодня, сейчас, в это мгновение. Утренний свет осквернит волшебство бессонной ночи. Как всегда.

– Пойдёшь со мной завтра в газету, Марк? – спросил Айлек.

– Пойду, – подтвердил Меркурус, не задумавшись ни на секунду.

– Ну и зачем тебе такой балбес в газете? – заметила Венда. – Ты посмотри, что творит! Сколько вина он вообще выпил?..

– И ром, – зачем‐то добавил Меркурус.

Он сдался и стал глотать горячий напиток из чашки, не обращая внимания на размокший пряничек. Ром тут же потёк по бороде.

– Если он упадёт, я его до дома не дотащу, – обеспокоенно сказал Фелтон.

– Не упаду. Думаешь, я пьяный, что ли? Да я не пьяный! Я всё понимаю.

Он праздновал. День рождения, совершеннолетие, зимнее солнцестояние. Он праздновал второй шанс и саму жизнь. И дело было вовсе не в вине, его пьянил не алкоголь, а свобода. Казалось, будто за спиной выросли ангельские крылья, – так легко было на душе.

Ночь прошла для Меркуруса как в тумане, а утро не наступило вовсе. Он проснулся поздно, с чугунной головой. Фелтон теребил его за плечо, протягивая стакан с розовой жидкостью.

– Это что? – выдавил Меркурус и закашлялся.

– Какая‐то штука из свёклы. – Фелтон заглянул в стакан и пожал плечами. – Айлек заварил. На твоём месте я бы ему доверился. Мы уже тысячу лет назад поднялись, позавтракали и даже пообедали – теперь ждём тебя.

– Зачем?

Меньше всего на свете Меркурусу сейчас хотелось вставать. Хотя нет. Меньше всего хотелось шевелиться. Встать было поистине за пределами его возможностей.

– Как зачем! Ты же сказал вчера, что пойдёшь с Айлеком в редакцию!

– Куда?..

– Ну, в газету, – терпеливо разъяснил мальчишка и вручил ему стакан. – Попробуй. Пахнет ничего так!

Какую ещё газету, что они задумали? Меркурус ничего такого не помнил. Скривившись, он с усилием сел и понюхал содержимое стакана. Сделал несколько больших глотков и остановился, чтобы отдышаться. Аромат у зелья был значительно приятнее, чем вкус! Жидкость хотелось выплюнуть изо рта к чёрту, но ему было так плохо, что он сдержался, иначе его бы точно стошнило. Перед глазами возник образ Айлека с ведром на холодной лестничной площадке таверны.

Удивительно, но послевкусие у свекольной настойки было уже не такое противное. Меркурус залпом опустошил стакан, утёр бороду рукой и только сейчас заметил, что вчера ночью он повалился на софу, даже не сняв сапоги.

Прихрамывая на левую ногу, Меркурус поднялся по широкой лестнице и остановился у тяжёлых дверей редакции окружной газеты. «Вести Ельны», когда‐то занимавшие целое здание, давно вынуждены были потесниться и уступить добрую половину дома портняжной мастерской. Это была та самая мастерская, где Меркурусу предложили работу, но он отказался: ни портновское дело, ни сапожное его не интересовали. Да и мастерская была ужасна. Газете, судя по всему, тоже приходилось несладко – стены обшарпаны, рамы старые, а двери не закрывались до конца. Войдя внутрь, Меркурус поёжился: в помещении едва ли было теплее, чем на улице.

Но Айлек, кажется, не заметил холода. Он очень нервничал, хотя при Венде старался этого не показывать. В свете маленькой лампы с замызганным стеклом кожа травника болезненно отливала жёлто-зелёным. Он окинул помещение беспокойным взглядом и переступил с ноги на ногу.

– Вам чего? – спросила крошечная женщина за столом у окна. И стол, и просторный подоконник были завалены книгами, бумагами и газетами, так что среди этого богатства с трудом нашлось место для пишущей машинки. Хотя в редакции стояло ещё несколько столов, герра трудилась в одиночестве. Правильно – кому охота работать в солнцестояние?

Айлек замялся и взглянул на Меркуруса. Меркурус ободряюще кивнул. Он не собирался ввязываться в сомнительную авантюру Венды и всего лишь согласился сопровождать Айлека, чтобы тот чувствовал себя увереннее. Меркурус был ему должен.

– Мы собрали информацию, из которой может получиться достойный репортаж, – сказал Айлек. И добавил неожиданно твёрдо: – Скандальный.

– Сканда-а-альный? – протянула женщина и хихикнула. – Ну, мальчик, и что там у вас?

– Я не мальчик, – ровно ответил Айлек и бросил на неё такой взгляд, что женщина тут же отвернулась от пишущей машинки и вся обратилась во внимание.

Меркурус присвистнул. Травник внезапно открылся ему с новой стороны.

– «Вести Ельны» недавно писали о посланнике от общины травников, – произнёс Айлек и сделал паузу.

– Да-да, мы получали такую информацию, – подтвердила женщина и тут же ахнула. – Это вы?!

Айлек загадочно улыбнулся. Меркурус знал, что травники не могут врать, и ему оставалось только предполагать, как Айлек сумел справиться с ролью разведчика в усадьбе старейшины. Может, вот так же улыбался, позволяя людям строить догадки? Иногда ведь и не нужно ничего говорить – все ответы додумают за тебя. Даже на незаданные вопросы.

– Не хотите ли присесть? – Женщина вскочила – она была совсем низкая, наверное, даже ниже Фелтона, – и шустро пододвинула им свободные стулья.

Айлек с поистине посольским достоинством опустился на предложенное ему место и начал говорить. Меркурус так и не проронил ни слова. Его всё ещё немного мутило, и нога снова давала о себе знать. Он выпил свекольную настойку от похмелья, но совсем позабыл про обезболивающее, которое обычно принимал по утрам.

Айлек рассказывал всё в мельчайших подробностях: о подлоге на выборах и как старейшина Родевиш со смехом отзывается о тупости и наивности жителей округа. Об отвергнутых планах постройки новых лазаретов и школ и о золотом фонтане старейшины. О варварских порядках в усадьбе и о прислуге, которой не разрешено покидать дом Родевиша – чтобы ненароком не проболталась о том, что на самом деле происходит за стенами дворца.

Маленькая женщина слушала Айлека, качала головой и добросовестно строчила на бумаге; в ход пошёл уже четвёртый лист. Меркурус отвлёкся, вспоминая прошедший вечер, как вдруг почувствовал, что на плечо легла тяжёлая рука. Мгновенно обернувшись, он успел увидеть кулак, засветивший ему прямо в скулу.

Меркурус рухнул вместо со стулом и услышал, как всхлипнул рядом с ним Айлек.

– Что вы делаете, Гонжа? – ахнула женщина.

– Ты бы лучше молчала. Кыш на своё место – или статья уже готова?

Голос был высокий и срывающийся – непохоже на здоровяка, каким противник показался Меркурусу за секунду до падения. Видимо, тот просто застал его врасплох, а значит, с ним можно справиться… Стиснув зубы, Меркурус перекатился на бок и вскочил, но ему тут же подбили ноги и повалили на пол.

Лишь тогда Меркурус осознал, что людей было двое. Более того – за крепкого мужика он принял брюнетку с безжизненным выражением лица. На поясе у неё висел кривой нож, и Меркурус не сомневался, что она не преминет им воспользоваться, если понадобится.

Тот, кого газетчица назвала Гонжей, стоял в стороне. Этот и в самом деле оказался довольно щуплым, что не мешало ему цепко сжимать плечо Айлека, не давая тому вырваться.

– А я вас знаю! – воскликнул Айлек, глядя на женщину с ножом. – Вы же сестра Люшьель. Мы встречались на балу в доме старейшины Родевиша.

– Ты слишком много знаешь, выродок, и в этом твоя беда, – хмуро отозвалась герра.

θ

Венда сидела на подоконнике второго этажа, уткнувшись в колени подбородком, и бездумно смотрела в прямоугольник окна. Давно уже стемнело, и только один фонарь освещал дальний конец улицы, где с минуты на минуту должны были показаться Айлек и Марк. Так Венда говорила себе час назад, полчаса назад. Но их всё не было. Потом повалили крупные хлопья снега… Они засыпали дорожки и обновили белый наряд на разлапистой лиственнице во дворе. Фонарь накрылся пухлой снежной шапкой.

– Уже десять, – заметил Фелтон.

Венда вздрогнула. Она думала, что он спит, прикорнув на лежанке Марка и уронив на грудь очередную книжку.

– Я знаю, – выдохнула Венда. – Думаешь, что‐то случилось?

– Скорее всего. – Фелтон потянулся и сел на кровати.

Венда распахнула глаза и уставилась на мальчика.

– Ты что!..

– А чего? Или ты несерьёзно спрашивала и просто хотела, чтобы я тебя успокоил? Так бы и сказала…

– Пш-т! – Венда кивнула в сторону спальни Эргарда. Счастливый, он и не подозревал о каше, которую она заварила.

Они оделись, натянули тёплые носки, сапоги и выскользнули из дома. Несмотря на холод, в городе по-прежнему гремел праздник зимнего солнцестояния и на перекрёстках было не протолкнуться. Венда скривилась, скользнув взглядом по сладким пряничкам. Вчера они делили их с Айлеком пополам – он кусал с одной стороны, она с другой. А Марк утопил свой в чашке… Это было очень смешно. И как будто очень давно.

Нет, ну что они за идиоты, куда подевались, почему до сих пор не вернулись?!

Ведомые огоньками гирлянд и россыпью конфетти на белой земле, Венда и Фелтон выбрались на главную площадь к редакции «Вестей». Снег завалил ступени, и ветер слизнул следы Айлека и Марка, если они тут были. Соборный колокол ухнул несколько раз, отмечая половину двенадцатого, и затих, оставив после себя звонкую тишину.

Взявшись за руки, девочка и мальчик замерли у запертых дверей, не зная, что делать дальше.

Венда терпеть не могла просить взрослых о помощи. Даже когда была ребёнком, даже если речь шла о сущей мелочи: например, не хватало сил открыть банку с леденцами. Это было унизительно – признавать, что ты не справишься самостоятельно. У неё сводило зубы, когда она представляла себе, как выдавливает такие простые слова: «Помогите мне». Ещё хуже, если за этим следовало «Я виновата» или «Я не знаю, как…».

Но сегодня утром Венда немедленно предстала перед Эргардом, стоило ему выйти из комнаты. Вина, раскаяние, тревога распалили душу – Венда не могла больше скрывать правду. Не имела права тешить своё самолюбие, рискуя чужой жизнью.

Она рассказала Эргарду всё: как загорелась идеей вывести старейшину на чистую воду, как они выдали Айлека за посла травников и как мальчики не вернулись вчера из редакции. Она рассказала и попросила о помощи, потому что чувствовала себя ответственной, и от этого в груди ныло и болело, словно в сердце воткнули нож. Ядовитый. Воткнули и хорошенько прокрутили.

Поначалу дядя Марка потерял дар речи. Венда прочла в его взгляде волнение и тревогу, разочарование и горечь. Эргард показался ей таким беспомощным, что стало страшно. Что же она наделала!

Когда дядя Марка спросил, какое ей, Ирме, дело до ельнских распрей, она невольно отвела глаза. Следовало признаться во всём, но решиться на этот шаг было трудно. На подмогу пришёл Фелтон. Прямо и без прикрас он объяснил Эргарду, откуда она родом и почему несправедливость, захватившая округ в тиски, так возмутила Венду. Она слушала его и злилась на себя и на весь мир за то, что её голос здесь ничего не значит, что у неё нет ни влияния, ни возможности быстро связаться с отцом. Ориенталь был слишком далеко, по другую сторону Гранитных гор – отсюда казалось, что это на другом конце света.

Эргард долго качал головой, но не стал вдаваться в подробности побега дочери старейшины Ориендейла из флорийского замка. Только сказал, что Венде и Фелтону следует хотя бы немного поспать и обязательно позавтракать, а сам отправился к стражам.

Венда села за круглый стол в кухне и уронила голову на руки. Ей нужно было подумать, изобрести какой‐то план… Однако уже минуту спустя она провалилась в дурной сон.

Окутанный густым туманом, вокруг Венды простирался лес. Она бродила по нему, то и дело натыкаясь на стволы и запинаясь о валежник. В последнюю секунду выплывая из тумана, жуткие голые ветви тянулись к ней, словно руки мертвецов, и хватали за подол плаща, а еловые раскоряки цеплялись за волосы и норовили выколоть глаза. Наконец Венда остановилась посреди плотного серого марева и утёрла ладонью мокрые глаза. Она совсем запуталась.

– Венда?

Сквозь туман проглянуло рыжее солнце. Венда вскинула голову, прищурилась и отчётливо поняла, что страдания можно прекратить немедленно. Для этого достаточно проснуться!

Тело сразу стало неожиданно лёгким, и она почувствовала, как отрывается от земли. Поднимаясь всё выше и выше, Венда разглядела внизу жалкую дюжину костлявых деревьев, среди которых столь долго и мучительно блуждала. А за деревьями простиралась усыпанная цветами поляна, река и водяная мельница. Значит, на самом деле это было прекрасное место… Теперь ей даже жаль было расставаться с ним так скоро.

– Слушай, я кое-что придумал!

Фелтон теребил Венду за плечо, а другой рукой водил по её животу.

– Что ты делаешь? – поморщилась Венда.

– Щекочу тебя, непонятно, что ли?! Ты такая соня!

– Я не боюсь щекотки. – Венда выпрямилась на стуле, потянулась и задрала рубашку. – Вот, пожалуйста, щекочи сколько хочешь.

Фелтон замер, уставившись на её живот. Венда вспыхнула и тут же оправила рубашку. Она совсем забыла, что вид уродливого шрама на боку может шокировать.

– Не хочу об этом говорить, – отрезала она, не давая ему задать вопрос. – Ты зачем меня разбудил? Где Эргард?

– У мамы Марка. – Фелтон кивнул в сторону комнаты в конце коридора второго этажа, куда они никогда не заходили.

– Ну? Что он сказал?

Фелтон понурил голову.

– Чего-чего… они у стражей в бюро, их будут судить за всякое… нарушение порядка, воровство, сопротивление власти округа, ещё что‐то…

– Как будут судить?

– В каком‐то узком кругу, он сказал.

– Закрытым судом старейшины. – Венда закусила губу. – Что ж такое! Конечно, старейшина всё решит так, как нужно ему, он же не будет подставляться! Наверняка по его приказу Айлека и Марка арестовали, потому…

– Да это ясно, – оборвал Фелтон на полуслове. – Но, Венда, ты послушай уже мой план наконец! Мы будем делать промышленную революцию!

Венда моргнула в недоумении.

– Что? Почему промышленную?

– Ну, как в Поверхностном мире. Бунт! Расскажем всем то, что выяснил Айлек! – Голубые глаза Фелтона горели. Он смотрел на Венду с таким обожанием, будто это она вела его за собой на баррикады.

– Промышленная революция – про другое. Напомни мне потом заняться с тобой историей…

Венда потёрла лицо, не выдержала и прыснула. Хорошо, что Фелтон не теряет надежды и пытается что‐то придумать. Но как он себе это представляет?

– Я всё рассчитал, – настаивал друг, очевидно, догадавшись, что он её не впечатлил. Фелтон указал на длинный свиток на кухонном столе. Приглядевшись, Венда узнала проект усадьбы из библиотеки Эргарда. – Нам обязательно поверят, если у нас будут доказательства!

Минута тянулась за минутой. Казалось, Фелтон перелез через ограду усадьбы уже целую вечность назад. Ограда была высокая и с острыми металлическими шпилями через каждые полметра, но и Фелтон оказался не промах. Лёгкий и юркий, он крепко держался руками в кожаных перчатках за прутья решётки и в два счёта перебрался на другую сторону. Венда даже позавидовала – она считала себя ловкой, но Фелтон и тут её обставил. В голове мелькнула мысль, уж не перебежала ли ему однажды дорогу очередная книжка, где объяснялось, как лазить по чужим заборам.

Очутившись в саду, Фелтон, облачённый в тёмный сюртук, штаны и шапку, скрывающую рыжую шевелюру, тут же растворился во мраке, а Венде не оставалось ничего другого, как ждать у забора. Она переминалась с ноги на ногу и пристукивала зубами от холода. Последние несколько недель Венда наслаждалась белоснежным великолепием Ельны, хрустом жёсткого льда, маячащими в обманчивой близи отвесными вершинами и той особенной зимней свежестью, которую чувствуешь только в горах. И всё же ей уже нестерпимо хотелось, чтобы поскорее наступила весна.

В который раз она подумала, что с провального бала прошло почти два сезона, а её почему‐то никто не разыскивает. С одной стороны, тем лучше: наконец‐то можно пожить в своё удовольствие, не шарахаясь от плакатов с собственной физиономией. С другой… Она не могла отделаться от горькой и по-настоящему страшной мысли, что родители махнули на неё рукой. Их не волнует, всё ли с ней в порядке, нужна ли помощь, – а ведь помощь очень нужна! Нет, Венда просто отказывалась в это верить. И всё же… Эргард искренне удивился, когда Фелтон рассказал ему, кто она: в Ельне не просто перестали её искать, но даже и не начинали. Крем, которым мама Камилы перекрасила волосы Венды, почти смылся, а корни отросли. К ней возвращался золотистый цвет волос, но никому не было до этого дела…

– Génial! – послышался шёпот за спиной.

Венда чуть не выпрыгнула из сапог от неожиданности, резко вдохнула морозный воздух и закашлялась.

– Тс-с, тише, – пробормотал Фелтон, появляясь у неё из-за спины с кульком, набитым, как Венде хотелось верить, уликами.

– Ты чего пугаешь меня?! – тихо возмутилась Венда. – Зачем со спины подкрадываешься?

– Ну, так получилось. Я с парадной стороны выбрался и перелез в другом месте. В общем, всё прошло просто шикарно, Венда! Я нашёл такие штуки, письма, дневники на старофлорийском…

– И ты их понял? – Она вскинула брови.

– Конечно понял! Думаешь, мой старофлорийский хуже, чем у этого толстого дядьки, что ли? Он небось даже в школу не ходил.

– Ты тоже не ходишь, – парировала Венда, разворачивая мальчика за плечи в сторону дома Эргарда. Ей хотелось поскорее вернуться в тесную, но такую уютную кухню и выпить чего‐нибудь горячего.

– Ne jamais perdre l’espoir [7], – вздёрнув и без того курносый нос, отозвался Фелтон.

После ночной вылазки они проспали несколько часов прямо в одежде – глубоким сном без всяких сновидений. Фелтон обнимал туго свёрнутый мешок, словно опасался, что выкраденные из дома старейшины бумаги, меню роскошного банкета и пара украшений могут выползти и разбежаться. Венда задремала, сжимая в руке синюю птицу, амулет Айлека.

Проснувшись поздно утром, они не застали Эргарда дома. На всякий случай Венда заглянула в комнату к Эмме, но и там его не было. Только одинокая худощавая женщина неподвижно сидела в кресле и смотрела в стену. Венда хотела тут же выйти, но любопытство пересилило.

– Здравствуйте, – бодро сказала она, прошла вперёд и встала перед креслом-качалкой.

Эмме глядела сквозь неё. Настолько сквозь, что Венде показалось, будто этот взгляд пронзает её кожу, мышцы и кости. Она даже боль почувствовала, хоть и понимала, что такого не может быть. Выпятив грудь, Венда попыталась противостоять наваждению.

– Здравствуйте, – повторила она чуть громче и вежливо поклонилась.

Венда старалась не делать резких движений, потому что помнила, как это тревожит её маму во время приступов душевной болезни. Однако Эмме всё равно вздрогнула и выронила пушистый клубок шерсти. Венда нагнулась за ним, как вдруг Эмме шевельнулась. Она заторможенно подняла правую руку с худощавых колен, согнула её в локте и расправила ладонь, сложив большой палец.

У Венды перехватило дыхание. Эмме с ней разговаривала!

– Стихии? – спросила Венда. – Вы… Какой стихии вы молитесь?

Женщина держала руку поднятой, да так твёрдо, что та даже не дрожала. Венда повторила стихийный жест и почувствовала, как её рука ходит ходуном от волнения.

– Вы любите воздух? Или огонь? Землю? А может быть, воду? – Венда поочерёдно указывала на пальцы своей руки.

Однако Эмме не отвечала. Венда уже почти сдалась, когда мама Марка слегка шевельнула большим пальцем. При совершенной неподвижности её фигуры этого нельзя было не заметить.

– Ангел? – поразилась Венда. – Вы молитесь Ангелу? Но в Ориентале… – Она осеклась, вспомнив, что Марк и его семья родом из Набреги.

И тогда женщина сделала что‐то совсем уж невероятное. Еле оторвав левую руку от колен и клубков, словно ей было невыносимо тяжело, она указала на Венду.

– Я не Ангел, – улыбнулась Венда.

Но Эмме как будто настаивала, и её глаза впервые сфокусировались на лице Венды. Они были, как у Марка, зеленовато-карие, с ярким янтарным ободком. Теперь Эмме смотрела на Венду почти осознанно – трудно было поверить, что это всё та же женщина. Казалось, сейчас она очнётся, заговорит… совсем как мама Венды, когда её болезнь отступала. Однако этого не произошло. Спустя минуту Эмме плавно опустила обе руки на колени и уставилась сквозь Венду на тикающие часы на стене. Она снова погасла.

Венда выбежала из комнаты и бросилась к лестнице, утирая слёзы.

Фелтон уже переминался с ноги на ногу у двери с мешком на плече. От него не укрылось, что Венда расстроена, но на все его расспросы она отмалчивалась или отшучивалась. Им предстояло серьёзное, важное, жуткое дело, так что ей нужны были сейчас вся собранность и всё красноречие. Как назло, именно в этих своих качествах Венда особенно сомневалась.

– Хватит кусать губы, у тебя уже кровь пошла, – вдруг сказал Фелтон. Венда фыркнула, слепила снежок и запустила в мальчика.

Разгорячённые, с пылающими щеками и присыпанные снегом, они остановились на одной из самых людных улиц Ельны, не доходя двух шагов до главной площади. Дома здесь были ухоженнее и аккуратнее, чем на окраине, где жил Эргард. Первые этажи занимали лавки и трактиры, пахло свежим хлебом, горячим вином и печёночным паштетом. Венда сладко зажмурилась…

– Чего встали посреди улицы? – Коренастый мужчина бесцеремонно оттеснил её в сторону и прогрохотал мимо с телегой, полной пустых склянок. – Остальные что, через вас летать должны?!

Венда вздёрнула подбородок и нарочно вышла на середину улицы. Фелтон заговорщицки подмигнул и бросился к ближайшему дому: крикнул в распахнутое окно трактира, позвонил в колокольчик и принялся стучать в дверь, ведущую к жилым этажам. Наверху распахнулись окна: встревоженные горожане уставились на рыжую макушку. Прохожие оборачивались, и многие остановились посмотреть, что будет дальше.

А дальше… Венда набрала в грудь побольше воздуха, будто собиралась нырять под воду. Помахала руками, привлекая внимание толпы. Однако толпа заметила её, лишь когда Фелтон что‐то сказал и махнул рукой в сторону Венды.

На мгновение перехватило дыхание: столько глаз не смотрело на неё со времён провального бала во Флоре! Повинуясь порыву, Венда сложила пальцы и подняла руку в стихийном жесте – совсем как Эмме час назад. Люди притихли, и пара человек даже повторили жест. Интересно, чего они от неё ждут? Поверят ли?.. Венда мотнула головой. Внутренний голос в панике фонтанировал вопросами, не давая сосредоточиться.

– Доброго дня, – начала Венда – тише, чем ей бы хотелось. И беспомощно добавила: – Э-э-э…

Проскользнув между мужчин с с полными корзинами картофеля, вперёд выбрался Фелтон. В два прыжка он оказался рядом с Вендой и скинул с плеча свой мешок. Толпа заволновалась.

– Мы хотели сказать вам кое-что важное, – взяв себя в руки, уже громче продолжила Венда. – Это касается старейшины Родевиша… а значит, касается всего округа…

– И каждого из вас, – шёпотом подсказал Фелтон.

– И лично каждого из вас, – заявила Венда. – Вы никогда не спрашивали себя, почему за последние десять лет в Ельне ничего не поменялось к лучшему? Знаете, в других округах открывают школы и театры, прокладывают дороги, строят новые деревни и жилые кварталы! Всё потому, что Ориендейл сейчас прекрасно развивается. Впервые мы догоняем Флору, и, быть может, скоро нас даже перестанут считать «дикарями с севера», как это всегда было!

Фелтон быстро взглянул на неё, но Венда не позволила себе отвлечься. Нахмурив брови, она всматривалась в лица людей, стараясь понять, слышат ли они её. Понимают ли.

– Однако, – сказала Венда и выдержала драматическую паузу, – в Ельне этих перемен не заметно. Посмотрите, в каком состоянии ваш округ. А всё потому, что гер Родевиш присваивает себе ваши налоги! И ничего не даёт взамен.

– Врёшь ты всё, – раздался женский голос. – Мы сами выбираем себе старейшину! Стали бы мы голосовать за того, кто нас обирает?

– Да ладно?! – возмутилась Венда, но её уже не слушали.

Ельнцы галдели. Повернувшись друг к другу, они обсуждали глупую девчонку, выскочившую из ниоткуда с надуманными обвинениями, пожимали плечами и посмеивались. Хорошо хоть с кулаками не набросились!

Что же теперь делать – возвращаться к Эргарду? Венда мысленно представила себе Айлека, его спокойную полуулыбку… и стиснула зубы. Нет. Она будет сражаться за своих друзей и за правду до конца! Пока её не утащат с площади силой, она не отступится!

– Ты кто вообще такая? – расслышала Венда среди выкриков толпы и уцепилась за эту соломинку.

Она упрямо вскинула ладонь в стихийном жесте. Люди отчего‐то снова её послушались и один за другим замолкли, но, Ангел, как же это было трудно! Как будто она прошла между ними и собственноручно захлопнула каждый рот.

– Меня зовут Венда. Я дочь старейшины Деметрия из Ориенталя. Я – будущая старейшина всего Ориендейла, – объяснила она, переводя взгляд с одного лица на другое и чувствуя, как кровь отливает от её собственного.

«И куда же, интересно, девается кровь в таком случае?» – успела подумать Венда. И тут же ощутила, как обжигающий огонь разгорается у неё в груди.

– Что за чушь! – бросил мужчина в первом ряду и засмеялся так, что даже растерял пару картофелин из своей корзины.

– Нет, это правда, – мягко оттеснив в сторону перешёптывающихся девушек, в центр круга неожиданно пробрался Эргард. Он встал рядом с Вендой. – Старейшина Деметрий отправил к нам свою дочь, чтобы она посмотрела, как здесь идут дела… Так сказать, подготовилась к тому времени, когда сама будет возглавлять совет старейшин.

Дядя Марка пристально оглядел толпу и продолжил:

– Многие из вас меня знают, и я надеюсь, что вы мне доверяете. Так вот, подумайте сами… Уже больше десяти лет Родевиш остаётся у власти, потому что снова и снова выигрывает окружные выборы, хотя он – я хочу вам напомнить – не в родстве с предыдущим старейшиной! Но мы, народ Ельны, настолько верим в честность наших правителей, что даже не ставим исход выборов под сомнение. А тем временем кто их проводит? Кто считает наши голоса? Да все эти люди давным-давно у Родевиша в друзьях! Они – завсегдатаи на его приёмах…

Фелтон кивнул и ловко сунул Эргарду список. Мужчина пробежался глазами по строкам и вскинул брови.

– Вот их имена, пожалуйста! На этих приёмах они распивают дорогие вина из Флоры, а вы – вы когда‐нибудь пробовали игристое алилутское?

Люди неуверенно переглянулись.

– А вот ещё украшения Родевиша и его жены, их в усадьбе полно! – звонко добавил Фелтон. И тут же покраснел: – Я не крал, если что. Я всё верну, просто мы хотели вам доказать, что он вас за дураков держит. Ещё у нас есть несколько писем и дневники… правда, они на старофлорийском, чтоб, значит, никто из местных не смог… Но Родевиш в них прямо смеётся над вами и издевается, это правда!

– Очень удобно! Ты ещё скажи, там на русалочьем языке написано, – хмыкнул всё тот же недоверчивый мужчина с корзиной.

– Нет, погодите, – возразила ему стоявшая рядом женщина. – Я умею по-флорийски! Я хочу посмотреть!

– И я! – послышался голос из окна дома.

– И я!

На улице собралось столько народу, что Венда уже не видела ни конца, ни края толпы. Она, Фелтон и Эргард разделили между собой бумаги и разбрелись в разные стороны, чтобы показать их людям. Жители Ельны кто с недоверием, а кто с любопытством или даже с откровенным почтением дотрагивались до рук Венды и разворачивали сложенные листы. Даже те, кто не мог читать, подходили, просто чтобы убедиться, что бумаги настоящие. А потом кто‐нибудь из понимавших написанное начинал неловко переводить вслух для окружающих. Слова горели на языке у Венды – она ведь ещё вчера прочитала всё, что раздобыл Фелтон. Но она не подсказывала. Люди должны сами убедиться в том, что справедливость здесь – на её стороне.

В суматохе она упустила из виду, что делают Фелтон и Эргард. Постепенно её оттеснили к самому краю толпы; гомон стал тише, и голос последнего переводчика растворился в общем гуле. Всё шло как нельзя лучше, и Венда наконец расслабилась. Как вдруг чьи‐то руки схватили её за талию и резко дёрнули вверх.

ι

Эргард не знал, что задумали ребята. Он чудом услышал о заварушке на Лидожской улице и подоспел вовремя, прежде чем толпа растерзала смелую, но такую наивную девочку Венду.

То, что Фелтон проник в усадьбу и раздобыл улики, потрясло Эргарда. Он был впечатлён и поглощён чтением скандальных бумаг не меньше остальных жителей Ельны, собравшихся на улице. Сам он по-старофлорийски не понимал и вынужден был довериться случайным переводчикам. Первой из них оказалась величественная пожилая женщина с белыми волосами и глухим прокуренным голосом. Она бегло водила пальцем по строчкам, щурилась и иногда спрашивала у девочки подле себя: «Это какая буква? А это можешь вслух прочитать?» Девочка разбирала непонятные места, и женщина как можно громче переводила с лёгким флорийским акцентом:

– «…в пятом часу утра… гости разошлись. Осталось двадцать-тридцать бутылок открытого вина. Одна герра забыла платье. Ха-ха-ха! Ушла без платья, вот же дура! Позже… прислала за ним слугу, но я… приказал не отдавать».

– «По итогам выборов я опять впереди, гер Деметрий…» Смотрите, это для старейшины Ориенталя! – с хрипотцой воскликнула женщина. – Недописанное, черновик какой‐то. Тоже читать?

– Читай, конечно! – раздались отдельные выкрики, а Эргард огляделся в поисках Венды. Ей наверняка захочется послушать, какую похлёбку Родевиш залил в уши её отцу.

Однако Венды рядом не было. Толпа заполонила всё, и улица словно бы даже расширилась, принимая в себя народ со всех концов города. И где мальчик?.. Как бы его не придавили в такой толкотне! Напряжённо глядя по сторонам, Эргард принялся прокладывать себе локтями дорогу сквозь массу негодующих, ничего вокруг не замечающих людей.

От сердца отлегло довольно быстро: Эргард приметил шапку огненных волос Фелтона поверх голов остальных. Мальчишка взобрался на фонарную тумбу и, обняв столб, тоже выискивал кого‐то в толпе – вероятно, Венду. Встретившись взглядом с Эргардом, мальчик истошно закричал и замахал руками:

– Туда, скорее туда!

Эргард обернулся. На другом конце улицы что‐то происходило. Люди вокруг замолкали и поднимали головы, скандальные документы их уже не интересовали. Когда Эргард наконец прорвался сквозь заслон из остолбеневших горожан, он не смог сдержать разъярённого рыка: трое стражей пытались скрутить хрупкую девочку, а она билась, кусалась и царапалась в их руках, словно дикая лисица. Мужчины неловко двигались в длинных зимних шинелях, и один из них вынужден был удерживать за повод беспокойного коня, но всё равно они побеждали. Это было нелепо и подло – втроём нападать на ребёнка!

– Помогите же ей, чего вы встали?! – рявкнул Эргард и бросился вперёд.

У него не было с собой ничего, кроме кулаков, тогда как полицейские были вооружены дубинками и револьверами, а может, и ножами. Но – плевать!

Своим призывом Эргард вывел людей из оцепенения. Они навалились сзади, и в ход пошли подручные средства – бутылки, картофель и незрелая хурма. Эргард вырвал Венду из рук стражей и поспешил прочь от беснующейся толпы, а за ним хвостом проскочил и Фелтон. «Стра-жи – во‐ры!» – скандировала толпа за их спинами. Кто‐то выстрелил в небо, и на мгновение люди замерли, но тут же продолжили натиск. Им явно не понравилось то, что они только что узнали о своём городе. Подтягивающиеся конвои безуспешно пытались оцепить улицу.

Скрывшись в переулке, таком узком, что можно было достать локтями до обеих стен сразу, Эргард поставил девочку на ноги и внимательно осмотрел сначала её, потом Фелтона. Убедившись, что оба в порядке, он выдохнул с облегчением. А вот Венда совсем не выглядела взволнованной. В неравной борьбе со стражами девчонка потеряла плащ и теперь ёжилась от холода, зато на лице было торжествующее и даже несколько самодовольное выражение.

– На, возьми, – Эргард сунул ей свой сюртук и ободряюще похлопал по плечу мальчишку. – Молодец, что увидел её. Глазастый!

– У нас получилось? – спросил Фелтон.

Он беспокойно оглядывался назад. Ему, похоже, действительно стало страшно в толпе.

– В лучшем виде! – отозвалась Венда, утопая в огромных рукавах. – Можно переходить ко второму акту.

– Какому ещё акту? Вы что задумали?

– Фелтон хотел промышленную революцию. – Девочка фыркнула. – Я едва уговорила его ограничиться беспорядками.

– Ну вы загнули… – Эргард покачал головой.

И осёкся.

В самом деле, ведь всё уже началось. Это, конечно, не революция, но много ли нужно их округу? Протеста на Лидожской улице могло хватить, чтобы скинуть власть Родевиша и выбрать достойного старейшину. Впервые за последние… двенадцать лет. От этой цифры Эргарда передёрнуло. Как же долго они терпели, молча копя в себе недовольство!

Терпели. Старались не замечать. Закрывали глаза.

– Может, ты и права, – неохотно сказал Эргард и по-новому посмотрел на девочку. Она была ещё так юна и всё‐таки – дочь своего отца.

Фелтон потянул Венду за руку и кивнул в сторону улицы. Здесь, в переулке, под защитой каменных стен было спокойно. Но не стоило забывать, что в двух шагах от них обманутые люди по-прежнему вырывали друг у друга из рук исписанные ленивым почерком листы. Толпа бушевала, словно море Ласточки в шторм.

– Второй акт, Венда, – нетерпеливо сказал мальчик. – Пора вытаскивать Марка и Айлека из тюрьмы! Где тут бюро стражей?

– Нет, погодите! Вы обалдели?

Как они себе это представляли? Вломятся в бюро, допустим, а что потом?.. Одно дело – защищать девочку, когда ей причиняют боль! Совсем другое…

Эргард покачал головой. Послушание, о это вечное послушание! Перешагнуть за рамки выученной беспомощности оказалось сложнее, чем он думал.

– Хорошо, пойдёмте к бюро, – вздохнул Эргард. – Посмотрим, что можно сделать.

Бюро стражей располагалось на окраине. По пути они миновали флорийский собор, кладбище и ельнскую школу: красивое старое здание, одно крыло которого лежало в руинах. Эргард болезненно поморщился, глядя на провалившуюся крышу и обветшалые остовы. Несколько лет назад – ещё до того, как в школе произошло обрушение, – знакомый Эргарда предлагал восстановить крыло. Но оказалось, что для города отгородить часть здания было проще и дешевле, чем его перестраивать.

Эргард недооценил ельнцев, когда полагал, что стычка с полицией ограничится Лидожской улицей. Новые протесты вспыхивали по всему городу, словно цепочка костров, разгоравшихся от шальной искры. Люди выглядывали из окон, выходили на площади, сбивались в группы. Пока что они вели себя спокойно – но до Эргарда доносились их громкие возмущённые голоса. Письма и дневники разошлись на цитаты, и всем хотелось знать больше. Толпа двинулась в сторону усадьбы Родевиша, прочь от того места, куда направлялись Эргард с ребятами.

На улице, где располагалось бюро стражей, почти никого не осталось. Только дюжина человек сгрудились у входа: они то колотили в закрытые двери, то принимались скандировать: «Выметайтесь!»

– Что там? – спросил Эргард, когда они подошли ближе.

– Да стражи забаррикадировались и боятся выходить, – со смехом пояснила светловолосая женщина средних лет, до боли похожая на Эмме. Разве что смотрела она осмысленно и задорно, а на щеках у неё проступали ямочки. Эргард был уверен, что знает её, но имя не желало всплывать из омута памяти.

– Там мой племянник, – отозвался Эргард.

– Он страж?

– О, нет!

Эргард объяснил, что случилось с Меркурусом, и герра тут же захлопала в ладоши, привлекая внимание остальных. Мужчины и женщины разного возраста – самой старшей из них было лет семьдесят – подошли ближе. Меньше всего на свете они напоминали заядлых бунтарей. Чуть ли не половина носила очки.

– У гера, – светловолосая женщина указала на Эргарда, – арестовали племянника. Он заперт внутри.

– За что арестовали? – строго осведомилась пожилая герра.

– За правду! – вспыхнула Венда. – То, что мы сегодня рассказали всему городу, он хотел напечатать в газете. Но ему не дали!

Женщина заинтересованно взглянула на Венду.

– Так это вы – дочь старейшины Деметрия? Ну и впечатление Ельна на вас произвела, должно быть! Отвратительно… Приносим свои извинения.

Эргард заметил, как Венда скорчилась и съёжилась при этих словах. Когда девочка с неожиданной отвагой раскрыла толпе, кто она такая, Эргард было подумал, что она примирилась со своим происхождением. Но, кажется, он ошибся. Похоже, в тот момент она всего лишь хотела, чтобы её услышали. Того, кто наделён властью, всегда слушают более внимательно.

– А вы кто? – встрял Фелтон.

– Учителя печально знаменитой ельнской школы. Это у нас одно крыло «на реставрации» и протекает крыша. – Молодая женщина цокнула языком и развела руками. – Я директор этого заведения, Олешка из Ельны.

– Вы были кандидатом на летних выборах! – вспомнил наконец Эргард.

– Да, – улыбнулась Олешка. – Но меня не выбрали. Что ж, я признала поражение – раз такова воля народа. Хотя уже тогда зародились сомнения… Теперь же мы видим, что воли народа здесь не было и нет.

– А где она есть? – пробормотал маленький рыжеволосый философ.

– В Ориентале, – сказала Венда и сжала руку Фелтона. – Герра Олешка, что вы собираетесь делать дальше? Напишите старейшине Ориендейла! Он примчится, чтобы во всём разобраться, и наверняка соберёт совет.

– Вы думаете, только совет может отстранить Родевиша от власти? Но почему мы должны ждать кого‐то со стороны, чтобы разобраться в том, что происходит в нашем округе? Это наше дело, и мы справимся самостоятельно. Верно?

Олешка оглянулась на коллег, и многие поддержали её утвердительным кивком. Что ж, учителя школы явно верили в свои силы больше, чем Эргард. Он и подумать не мог до сегодняшнего дня, что решится противостоять избранной власти. Всё, что он умел, – это ворчать на Родевиша в собственной кухне, пока никто не слышит…

– Нет, вы не понимаете! – горячо воскликнула Венда. – А вдруг такое происходит не только в Ельне? Задача старейшины Ориендейла – заботиться обо всей стране! Поэтому отец должен знать. А вы можете Родевиша хоть на костёр отправить, если хотите.

Олешка усмехнулась.

– Ещё дрова на него переводить. Пусть лучше наказание будет соизмеримо преступлению. И с вашей поддержкой мы могли бы…

Венда тут же отступила на шаг и подняла руки, словно обороняясь.

– Ну уж нет! Я больше в этом не участвую. Мы просто пришли освободить своих друзей, вот и всё. Лучше подскажите, как это сделать? Сколько там охраны?

– Кхм, уже намного меньше, чем несколько минут назад, – подал голос высокий мужчина в клетчатом сюртуке и круглых очках. – Они бегут через чёрный ход.

– Что, ты серьёзно? – Олешка хлопнула в ладоши. – И это наши стражи порядка! Браво!

– Надеюсь, с ребятами всё в порядке…

Эргард и Венда скрестились взглядами, и сложно было сказать, что творится в душе у девочки. Фелтон рванул к крыльцу, но Эргард вовремя ухватил его за плечо:

– Погоди! Сначала убедимся, что там безопасно. Потом вытащим Меркуруса и Айлека, вернёмся домой, заварим чай и придём в себя, договорились?

Фелтон нервно кивнул и покосился на Венду.

– Нам можно остаться? Я думал… раз старейшина Ориендейла приедет в Ельну, Венда не захочет…

Венда прикрыла глаза. Она из последних сил стояла на ногах.

– Сейчас вы точно никуда не пойдёте, – решил Эргард. – Разгар зимы, в конце концов! Вы мне в доме не мешаете – живите спокойно. А не захочешь встречаться с отцом, Венда, значит, так ему и передадим, согласна?

Она тепло улыбнулась, и Эргарду показалось, будто целый мир улыбнулся вместе с ней.

– Вы самый лучший взрослый из всех, кого я знаю, гер Эргард! – сказала Венда.

Это была незаслуженная похвала, особенно после той неприглядной правды, которую он понял про себя на Лидожской улице. Венда, Фелтон, герра Олешка – все были смелее, честнее его. Но спорить было глупо, поэтому Эргард лишь прижал ладонь к груди и почтительно склонил голову перед дочерью старейшины.

ια

Запястья онемели и кожа горела, будто он держал руки над костром. Он поджаривался на нём медленно, преступно медленно… Меркурус тряхнул головой, пытаясь остаться в сознании. Всю ночь он простоял в углу затхлой камеры и уже не чувствовал ног.

Айлек спал, скрючившись на дубовой скамье. Ему позволено было спать – в отличие от Меркуруса, его не приковали к решётке на окне за яростное сопротивление стражам. Но Меркурус легко простил ему эти привилегии. Что взять с травника? Айлек даже самодовольной девчонке не смел перечить. Ей захотелось развлечься за чужой счёт, а тот и рад сплясать под чужую песню!

За дверью всё утро слышался гам – наверное, стражи готовились к визиту старейшины. Меркурус ожидал, что суд пройдёт прямо в участке: вряд ли немытых пленников повезут для этого в роскошные хоромы Родевиша. Судя по звукам, не меньше дюжины человек суетились и спорили, хлопали дверьми и стучали сапогами. Что они там затеяли, генеральную уборку?

Меркурус всё‐таки провалился в мучительную полудрёму, упёршись коленями в холодные камни, когда дверь вдруг распахнулась. Айлек мгновенно подскочил, будто ему дали пощёчину.

– На выход, – буркнул страж, сунул Айлеку его сюртук и повернулся к Меркурусу. – И ты тоже!

– Уже бегу, – съязвил Меркурус.

Страж со свистом выпустил воздух и загремел ключами. Он тщательно подбирал нужный, потом примеривался, с какой стороны лучше подойти к замку, словно опасался, что Меркурус его лягнёт. Айлек ждал, вцепившись в дверь. Бледное пятно на фоне тёмного провала.

– И куда вы нас? – Меркурус дёрнул рукой, желая поскорее вырваться из проклятых наручников.

– На выход, – повторил страж и, щёлкнув замком, тут же отпрянул.

Соблазн вмазать ему был велик, но Меркурус решил не усугублять своё положение. Он проследовал за Айлеком, не глядя на вжавшегося в стену стража.

Что ждало их снаружи? Ещё один допрос? Старейшина собственной персоной? Меркурус и Айлек миновали коридор и вышли в зал. Бюро стражей совершенно опустело – ни души. Распахнутую дверь в следующее помещение подпирала табуретка, и ветер зловеще шелестел брошенными на столе бумагами. Там, где Меркурус вчера разбил одному из стражей нос, на полу ещё виднелись небрежно затёртые следы крови.

– Что это значит? – Айлек растерянно потёр лоб.

И тут в зал заглянула Венда.

Она отвратительно выглядела: под глазами синяки, волосы невнятного оттенка спутались, чужой сюртук доставал ей до колен. Но несмотря ни на что, она ещё имела наглость улыбаться.

Вот только Меркурус отказывался верить этой улыбке. Внутренности будто пронзило молнией, и он замер на месте. Казалось, одно неосторожное движение – и всё в нём рухнет, рассыплется пеплом от горечи и злости.

– О, Айлек! Марк! – Девчонка бросилась к ним и на несколько секунд повисла на шее у травника, а потом отстранилась и повернулась к Меркурусу.

Он поспешно выставил руку, не давая ей приблизиться. Венда тут же нахохлилась.

– Ты чего? Мы же освободили вас, не понимаешь, что ли? В городе сейчас…

– Ничего не понимаю и не хочу понимать, – отрезал Меркурус. – Это ты втянула нас в это дерьмо, Ирма!

Венда выпучила серые глаза.

– Что ты сказал?

– Ты слышала. Не собираюсь повторять.

– Это несправедливо, Марк! – прошипела девчонка.

– Жизнь обычных людей вообще несправедлива. Не знаю, когда уже до вас, пресветлейшей аристократии, дойдёт. Кому был нужен этот цирк со старейшиной, скажи? Тебе ведь просто было скучно! – Меркурус шумно выдохнул, но успел продолжить прежде, чем она вставила хоть слово: – Вот только за решёткой почему‐то оказались мы с Айлеком. Какая неожиданность! Может, это потому, что её величество принцесса привыкла прятаться за чужими спинами? И не готова отвечать за всю ту ахинею, что совершает?

Её перекосило. Кажется, она бы сейчас с огромным удовольствием плюнула в него ядом, если бы умела, или набросилась с кулаками. Однако это не имело смысла – Меркурус возвышался над ней на целую голову. Он видел, как она скользнула взглядом по ссадинам на его лице и красным пылающим запястьям и попятилась.

– Я смотрю, тебя так бесит моё общество…

Ответ был очевиден, и всё же Меркурус решил уточнить, чтобы у неё не осталось сомнений:

– Да, очень. Сделаешь одолжение? Убирайся из моего города.

– Это не твой город, – зло выпалила Венда, – и даже не твоя страна!

– Плевать. Если не свалишь по-хорошему, Ирма, я найду, как от тебя избавиться.

Голову пронзила боль, словно в левый висок ткнули раскалённой кочергой. Меркурус пошатнулся и схватился за ближайший стол. Никто его не поддержал.

– Охотно верю, придурок, – сквозь зубы процедила Венда и сложила руки на груди. Щёки её алели, как два помидора. Никогда ещё Меркурус не видел таких красных щёк. – А мы и не собирались здесь задерживаться. Думаешь, я желаю спать с тобой под одной крышей? Завтра мы уйдём.

– Скатертью дорожка, чем раньше, тем лучше, – бросил Меркурус и искоса взглянул на Айлека. Тот вообще их не слушал: травник оцепенел, уставившись в пустоту. – Ты хоть переводы закончила или снова бросишь недоделки? Пусть другие за тебя отдуваются, да?

Венда широко распахнула глаза.

– Знаешь, Марк… Мне казалось, я начинаю тебя понимать, и вот…

Она закусила губу. Меркурус отвернулся. Даже смотреть на неё было тошно.

Тошно, тошно, тошно!

– …я действительно поняла. Ты – сплошное разочарование. Не только для меня. Для всех вокруг. – Венда фыркнула и вышла из бюро.

Меркурус сжал кулаки и с трудом задавил в себе крик. Она была права! Кто он? Пустое место, мастер без мастерской, без денег, без будущего. Хромой неудачник, неспособный позаботиться о больной матери. И нервы ни к чёрту! Уже сейчас он на грани и не выдерживает напряжения. Что будет дальше?

Два дня за решёткой не прошли даром: Меркурус многое вспомнил. Долгие пьяные ночи, когда кажется, будто ты всесилен. А после – ослепляющие вспышки агрессии и зуд во всём теле от осознания, что на самом деле ты пустое место, ничтожество, и никто, кроме тебя, в этом не виноват. Необходимость немедленно выплеснуть ярость. На ком бы отвести душу? Можно на жене. Можно на сыне.

Это были воспоминания об отце – сам Меркурус ещё не зашёл так далеко. Однако он был близок… И понимал отца теперь, как никогда. Раньше он считал себя лучше него, презирал за слабость, верил, что сам никогда не повторит отцовских ошибок. Но чем он лучше? Разве что тем, что вчера Меркурус избил стража, а не ребёнка.

Венда была права, и он ненавидел её за это.

Часть 4

α

Айлек глубоко дышал ртом. Знал, что может заболеть, но был не в силах перестать. Ему нравилось, как морозный воздух щиплет лицо и холодит горло. Здесь, в заснеженных горах, он чувствовал себя как никогда далеко от общины. Впервые люди признавали в нём, закутанном в два шарфа, своего. Его белая кожа не бросалась в глаза – на севере, в королевских покоях зимы, у всех были бледные лица. Айлек следовал за Вендой и был почти счастлив.

Фелтон бежал где‐то впереди. Он расстроился, когда они поспешно покинули Ельну, даже не попрощавшись с Меркурусом, и первые два дня едва ли разговаривал с Айлеком и Вендой. Не потому что обиделся, конечно, – Айлек не мог представить себе обиженного Фелтона, – а просто потому что грустил. Только к сегодняшнему дню он оклемался и то и дело удирал вперёд по тракту, оставляя Айлека и Венду одних.

Айлек подозревал, что Фелтон делает это намеренно, и с благодарностью пользовался минутами уединения. Губы Венды были тёплыми, щёки – мягкими, украшенными румянцем. От неё почему‐то пахло имбирными пряниками. Айлек обнимал неповоротливую фигурку в толстом сюртуке, сбрасывал меховой капюшон и позволял снежинкам ложиться на волосы цвета кофе с молоком. Венда стягивала варежки и запускала озябшие пальцы под воротник Айлека. Так они молча стояли посреди заснеженных елей и смотрели друг другу в глаза, а потом снова надевали рукавицы, поправляли шарфы и шли дальше, на поиски Фелтона.

О Меркурусе не говорили. Фелтон изредка пытался, но Венда не хотела даже слышать его имя – она смертельно обиделась. Айлек тоже никак не мог взять в толк, что нашло на Меркуруса в бюро стражей. Айлек помнил лишь чистый, счастливый свет, исходивший от Венды, когда она вошла в зал… Но в одно мгновение этот свет померк, и Айлек ослеп и оглох, захлебнулся горечью. Это было так несправедливо! Ему понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. Венде – несколько дней.

Дорога забирала в гору, но уклон почти не чувствовался. Летом здесь наверняка было приятнее, но Венда заверила Айлека с Фелтоном, что и зимой северный тракт безопасен для путешественников. Попасть из Ельны в Боргенталь, то есть перемахнуть через Гранитные горы и в одночасье очутиться в долине Ориендейла, можно было только этим путём, через перевал Сой-Лешь. По всей длине тракта его регулярно чистили от снега, чинили деревянные настилы и мосты и проверяли, на месте ли указатели. Здесь сложно было потеряться. Каждые несколько часов дорога выводила к очередной горной деревне: торговцы деловито сновали по северному тракту из Ельны в долину и обратно, так что у гостевых хижин и таверн не было недостатка в посетителях.

Пик Сой скрывался за облаками далеко впереди – Айлек его ещё даже не видел. Им предстояло подняться по меньшей мере на тысячу метров – а то и две? – прежде чем они доберутся до перевала Сой-Лешь. Фелтон теперь вместо упражнений в старофлорийском допытывался у Венды, что означает то или иное название на ориентальском. Так Айлек узнал, что «сой лешь» – это «солнечная дорога», широкая полоса света, которая рассекает долину, когда за перевалом заходит солнце. «Звучит лучше, чем выглядит», – равнодушно заметила Венда в ответ на восторги Фелтона. Но даже если так, даже если там совсем не на что было смотреть, Айлек всё равно мечтал скорее оказаться как можно выше. В груди трепетало предчувствие невероятного.

На ночь они всегда останавливались в гостевых хижинах – денег пока что хватало. Эргард дал им с собой карту северных округов и обвёл кружочками трактиры и деревни, где сам когда‐то останавливался. Так они и шли: от хижины к хижине, стараясь не задерживаться на дороге после наступления темноты.

Комнату обычно снимали одну на троих или спали в общих залах вместе с торговцами попроще. Такие вынуждены были таскать товар на себе, без лошадей, – нередкое зрелище на севере. В каждом втором трактире имелись бани, и было особым удовольствием завалиться в натопленную парную после долгого пешего перехода.

Однажды Фелтон уснул так рано, что Айлек и Венда отправились в баню вдвоём. Кроме них, там никого больше не было. Завернувшись в простынь, Айлек глядел сквозь толстое мутное стекло на показавшийся сегодня «солнечный пик» Сой и размышлял, забирался ли кто‐то на самую вершину. Это казалось невозможным.

Травник вздрогнул, когда его голую шею что‐то царапнуло. Венда рассмеялась, выныривая из-за спины Айлека с дубовым веником. Айлек бессознательно прижал ладони к сухим листьям. Дуб, могучий дуб!.. Энергия всё ещё теплилась в связанных веточках. Особенно там, где их только что держала Венда.

Айлек поднял глаза на девушку. Она раскраснелась, отросшие волосы, собранные в короткий хвост, растрепались на плечах. Шейные косточки – тоньше дубовых веточек – казались такими хрупкими. Но сила, исходившая от Венды, с лихвой перекрывала это впечатление. Сила наполняла баню и окутывала Айлека, заставляя его сердце биться чаще.

– Я… – хрипло выдавил он. – Я тебя…

«Обожаю. Растворяюсь в тебе. Дышу тобой».

Силы было слишком много для него одного, и она комом встала в горле.

– Я тоже люблю тебя, – прошептала Венда.

Она поцеловала его в щёку, и Айлек неловко обнял горячую спину. Ему хотелось глядеть на Венду со всех сторон, наклоняя голову то вправо, то влево; хотелось изучать сияние в глазах-льдинках; хотелось говорить с ней о вечном и важном. А вот обнимать её – нет, он ведь не собирался… Айлек попытался отстраниться, но Венда только крепче прижалась к нему. И он застыл, нелепо задрав локти, опасаясь прикасаться ладонями к пылающей коже девушки. Казалось, ещё немного, и Венда спалит его своим огнём.

Она ждала. Губы Венды тщетно искали встречи, однако Айлек не мог заставить себя склонить голову. Его взгляд был прикован к пику Сой. В голове всё спуталось от горячего пара. Айлеку мерещилось, будто он уже там: на самой вершине, на краю земли. Это видение наполнило его сдержанной уверенностью и счастьем, в сердце разлился покой. А вот сердце Венды дрожало от нетерпения – и не находило отклика.

Наконец она отстранилась и демонстративно отвернулась. Поправила простынь и сложила руки на груди. Обиделась…

Айлек понимающе кивнул. Пусть Венда сердится сейчас, но он‐то знал, что дальше всё будет хорошо. Ведь они идут дорогой солнца.

β

Вокруг было поразительно тихо. Огромные ели вставали стенами по обе стороны от тропинки и скрадывали все звуки, кроме задорного плеска редких горных ручьёв.

В этой тишине отчётливо было слышно, как падает снег. Фелтон прежде и подумать не мог, что у снега есть звук. Откуда ему взяться, если снежинки такие лёгкие – легче пушинки? На его ладонь они ложились без малейшего шороха, однако в масштабах бескрайнего северного леса снегопад шептал и присвистывал, словно живой. Фелтон, старавшийся всему найти логическое объяснение, предполагал, что дело в комьях снега, соскальзывающих с ветвей, или в крадущихся сквозь лес зверях – в их скрипучих шагах и прыжках. А может, это кристаллики льда сталкиваются друг с другом на ветру.

– Венда, почему слышно, как падает снег? – не выдержав, спросил Фелтон во время короткого привала. Ведь Венда знала всё на свете.

Но она только пожала плечами – кажется, котелок с горячим чаем интересовал её больше. Зато неожиданно отозвался Айлек:

– Это воздух заигрывает с водой, Фелтон. Думаешь, я шучу? А ты обратись к стихиям и попроси, чтобы снег прекратился. Сам увидишь.

Фелтон с сомнением усмехнулся. Нет, он, конечно, уважал стихии, но просить у них о чём‐то было слишком. Молиться надо Ангелу, это все знают! И всё же Фелтон попробовал, ради эксперимента: прикрыл глаза и мысленно коснулся воды и воздуха.

Отдохнув немного, они продолжили путь. Через некоторое время снегопад замедлился, а вскоре и вовсе сошёл на нет, будто кто‐то в одночасье перестал сыпать белый пух с неба. Фелтон улыбнулся про себя. Стоило ли верить в такие чудеса или это простое совпадение?

Сегодня обе дороги – и та, что для повозок, и более узкая, для путешествующих на своих двоих, – пустовали. Наверное, торговцы испугались непогоды, а по сугробам было несподручно катить телеги. Однако Фелтона отсутствие других людей на тракте не смущало. Он был уверен, что, пока они с Вендой и Айлеком вместе, им ничего не страшно. Жаль только, что Меркурус остался в Ельне… Компании старшего друга ужасно не хватало, и Фелтон до сих пор сокрушался из-за скомканного прощания. Неужели они больше не увидятся?

Когда свет переменился и солнце коснулось гор, Айлек попросил их поторопиться. Высоченные ели с высохшими нижними ветвями и пушистые приземистые пихты, по словам травника, «волновались, словно перед бурей», а до ближайшей гостиницы оставалось не меньше часа пути.

И пихты, и Айлек оказались правы. Однако, когда поднялся ветер, чернильно-синие тучи проглотили солнце и снова повалил снег, путешественники как раз входили под крышу горного приюта. Они успели.

Дядя Меркуруса не обвёл эту крошечную гостиницу на карте, и доверия она не вызывала, но что было делать? Хижина затерялась среди лесов на крутом склоне, в нескольких часах ходьбы от ближайших деревень. Хозяин – неопрятный мужчина со спутанной бородой, в подбитом мехом плаще поверх потёртого сюртука – очевидно жил отшельником. Скомканное «Жрать будете? Подможайте!» с ужасающим северным акцентом было всё, что они от него услышали.

Айлек и Венда чистили картошку, пока Фелтон бегал за яйцами в курятник на заднем дворе. Курятник был хорошенький, тёплый, чуть ли не лучше, чем сам дом. Что такое хозяин собрался готовить из картохи, лука, мяса и яиц, Фелтон не понимал – и с недоверием сморщил нос, когда на столе наконец появился котелок, от которого шёл густой пар. Жареные картофель, лук и кусочки мяса превратились в кашу, а сверху жёлтым соком растеклась яичница. Тарелок хозяин им не дал – просто бросил на стол три вилки.

– Нам что, так и есть из общего горшка? – вскинула брови Венда.

– Мы даже у матушки никогда не ели из одной тарелки, а нас было семнадцать детей, – заметил Фелтон.

– Да ладно вам, – Айлек первым взял вилку и заглянул в котелок, – пахнет вроде неплохо. Ну и что, что из одного горшка?

– Только там мясо, Айлек, – предупредила Венда. – Не ешь его, пожалуйста!

– То ешь, то не ешь – тебя не поймёшь, – проворчал травник и, наклонившись к Венде, мимолётно поцеловал её в щёку. Фелтон нарочито громко вздохнул.

Они принялись за еду – места хватало, и они почти не мешали друг другу. А если мешали, то не замечали этого. Жареная «каша» неожиданно оказалась наивкуснейшим блюдом! Фелтон закрыл глаза от наслаждения, пока картошка и солоноватый желток таяли во рту. Здесь и сейчас он был по-настоящему счастлив.

За окном ревел ветер: он рычал, свистел, бился в дверь и гнул деревья. Сквозь толстое стекло Фелтон наблюдал, как миллиарды снежинок пляшут в диком танце. Они больше не падали на землю – казалось, снежинки совершенно потеряли всякое направление. Они скакали в стороны, взмывали вверх, закручивались в вихри и пластами проносились за окном. Снежные полотна мгновенно исчезали в темноте, но им на смену тут же приносило новые. Фелтон подумал, что если он всё понимает правильно, то снег никогда не кончается. Ведь снег – это вода. Но вдруг запасы снега в тучах подойдут к концу, а новая вода ещё не успеет испариться и стать льдом? Может, именно так и заканчивается снегопад – просто истончается туча?

Он хотел спросить у Венды, но она уже улизнула из-за стола и уединилась с Айлеком. Гостиница была крошечная, и Фелтон не видел, куда они подевались, но слышал шёпот и звенящий смех.

– Неужели опять целуются? – пробурчал он и закатил глаза.

Вот почему ему не хватало Меркуруса. Тот подкалывал Венду и Айлека, и при нём они не позволяли себе… всякого, вот как сейчас. Он чувствовал себя глупым и незрелым, глядя на них.

– Для любви всё это нужно: поцелуи, обнимашки. Убери взгляды, убери поцелуи – и не будет никакой любви, – сказал Меркурус однажды, пока они ещё были в Ельне.

Фелтон спросил, есть ли девушка у Меркуруса – наверное, Камила? Но Меркурус удивлённо вскинул брови.

– Нет, ты что! Камила – мой друг, а это совсем другое. Гораздо лучше, чем девушка.

– Да? – с сомнением отозвался Фелтон. – Тогда и я не буду никого любить.

Меркурус засмеялся.

– Балбес, друзей тоже любят. Похоже, я тебя совсем запутал.

Теперь Меркурус был далеко и не мог посоветовать Фелтону, как поступить. Ему хотелось поболтать с Вендой и Айлеком, но если пойти к ним сейчас, то он помешает, верно? Конечно, они его не прогонят. Но будут ли они рады?

В замешательстве Фелтон просидел за столом ещё полчаса, а потом уснул прямо на скамейке.

Горы зубчатыми пиками взмывали в небо, и каждый из них был непохож на другой – особенно пик Сой, к которому они подобрались вплотную. Внизу тянулись ущелья, змеилась тёмная речка Еленка, изредка мелькали огни деревень. Иногда на пути попадались горные озёра. Те, что повыше, полностью замёрзли, хоть на коньках катайся. Те, что пониже, сияли ослепительной лазурью и бирюзой, отражая северное небо.

После неистовой бури, длившейся целую ночь и следующий день, деревья и склоны покрылись толстым слоем снега. Сверху снег подтаял и превратился в ослепительное ледяное кружево. Фелтон до сих пор не привык к таким чудесам: каждый новый снегопад поражал его до глубины души, и душа с каждым разом словно бы немного подрастала. Фелтон снова и снова шептал воздуху и воде слова благодарности – и сам не заметил, как начал обращаться к огню, греясь у очага, и к земле, взбираясь вверх по крутому склону. Ему неожиданно понравилось примерять на себя чужую роль, будто он был ориентальцем, а не флорийцем.

Если бы Фелтон выбирал свою стихию, это был бы воздух. Правда, Венда сказала, что стихии не выбирают – в каждом человеке одна из четырёх сил выражена хоть капельку сильнее, чем другие. А значит, это воздух должен выбрать его, а не наоборот. Воображая, как он беседует со стихией, Фелтон часто отставал или убегал вперёд, подальше от Венды и Айлека. Он карабкался по камням и выкапывался из снега, куда порой проваливался по пояс, сворачивая с безопасного северного тракта, но не испытывал страха. Главное, что так он мог хоть на несколько минут остаться один и прислушаться к ответам, которые воздух шептал ему на ухо.

Сегодня, в золотистый солнечный день, он опять отклонился от тропы. На этот раз беседы с воздухом привели Фелтона на заснеженный уступ. Густой лес остался за спиной, а на уступе было светло и ясно. Фелтон осторожно подобрался к самому краю и глянул вниз. Сердце сдавило в груди – от восторга, от чувства полёта, от… любви! Отсюда было видно фьорды, глубокую синеву воды и три крошечных домика, по самую крышу утонувших в снегу. Фелтон прокричал:

– Венда! Айле-е-ек! Смотрите, как тут красиво!

Он всё ждал, что они отзовутся, но ответа не было. Фелтон вздохнул, разрываясь между желанием привести сюда друзей и остаться и любоваться миром в одиночестве. Удивительно, но раньше ему было хорошо одному, только если рядом была книга. Теперь что‐то изменилось.

– Простор, – прошептал Фелтон. – Это просто-о-ор!

Вода далеко внизу ловила солнечные лучи, сверкала, подмигивая Фелтону, и он всё же решил, что не имеет права скрывать такой вид от Венды и Айлека. Фелтон отвернулся, неохотно оторвав взгляд от таинственных фьордов. Следовало вернуться на тракт и попросить Венду и Айлека устроить здесь следующий привал.

Однако снег вдруг провалился под ногами Фелтона. Мальчик шмыгнул носом, упёрся в камни под снежным покровом и подтянулся.

Камни развалились, рассыпались под сапогами. Фелтон вскрикнул.

И покатился вниз, бешено размахивая руками и ногами, чтобы хоть как‐то удержаться на склоне. Вот только склона больше не было: Фелтон отвесно падал.

Они были наедине – он и воздух.

γ

Фляжка выскользнула и плюхнулась на снег, выплёскивая последние капли. Венда опустила руки и успела заметить, как покосился на неё Айлек. Она понимала, что значит этот взгляд: воду следовало беречь, их запасы подходили к концу, а снегом жажду не утолишь. Венда закусила губу. Плевать! Ещё две большие фляжки были у Фелтона. Но Фелтон…

– Он должен быть где‐то здесь, – в очередной раз повторил Айлек и обессиленно привалился к сосне.

– Брось! – огрызнулась Венда. – Понятно уже, что его нет!

Голос дрогнул.

Уже больше часа они бродили по окрестностям, заглядывая под каждую ель; они разделялись, топтались на одном месте – всё тщетно. Вокруг были только снега и деревья, деревья и камни… По этим камням Фелтон ускакал в неизвестном направлении, не оставив следов. Венда потерянно стояла посреди холодного, вмиг опустевшего мира, и её тошнило. Щёки пылали, словно она перепила горячего вина, – и в голове было так же пусто, как после вина.

– Что будем делать? – глухо спросил Айлек.

Как будто она знала! Откуда, откуда она должна знать?! Венда не выдержала – зажмурилась, сморщила нос и прижала ладони к щекам. Тонкие перчатки тут же стали влажными и горячими.

Она не пролила ни слезинки с тех пор, как сбежала из замка в день своего рождения, но сейчас слёзы хлынули так, будто всё это время они копились внутри неё, поджидая подходящего случая. Даже когда Айлек и Марк не вернулись из редакции, она не плакала. А здесь Фелтон остался один высоко в горах, посреди безразличного зимнего леса… Её Фелтон, совсем ещё маленький, наивный и неопытный! Он доверял ей, она должна была заботиться о нём, она за него отвечала – и она не справилась!

Венда не замечала, что шепчет эти слова вслух, повторяет их, как заклинание, пока Айлек не оторвал её руки от лица и не поцеловал. Поцелуй был сухой и жёсткий. Айлек, наверное, просто хотел, чтобы она замолчала. У него получилось.

– Неужели он… – Венда отстранилась, с усилием подавила рыдания и судорожно сглотнула, – оступился и…

Травник не ответил.

– Почему ты молчишь?!

– Я… я не верю…

Он на секунду закрыл глаза и покачал головой.

– Я думаю, нам нужно двигаться дальше. Мы должны спуститься.

– Нет! – Она отшатнулась, споткнулась о камень и рухнула на землю. Снег не смягчил падение, спину обожгло болью. Из глаз снова брызнули слёзы.

– Венда, нам нужно добраться до ближайшей деревни и попросить о помощи.

Айлек не стал поднимать её. Он опустился на колени рядом, сорвал перчатки и принялся греть её руки.

– Я не знаю, куда идти, – прошептала Венда.

– Что?..

Он не расслышал. Он ещё не понял!

– Куда идти? – повторила она и заглянула Айлеку в глаза. Словно две маслины на тарелке, они резко выделялись на его бледном лице. Чёрные глаза, чёрные волосы, чёрный сюртук посреди ослепительной белизны жестокого мира. – Где мы? В какой стороне тракт, кого звать на помощь?! Карта осталась у Фелтона!

Айлек нахмурился и посмотрел по сторонам. Венда высвободила руки из мягких ладоней травника и натянула свои мокрые перчатки, пока они не успели заледенеть на морозе.

– Никогда не думала, что умру в горах, – сказала она самой себе незнакомым, хриплым голосом.

δ

Дома зиму не любили. Зима означала слякоть и грязь. Во всём особняке убирали дорогие ковры – закатывали их в тугие колбаски, прокладывая бумагой, – а вместо них стелили унылые коврики, о которые нужно было постоянно вытирать ноги. Комнаты плохо отапливались из-за неполадок с каминными трубами. К столу больше не подавали свежих ягод.

Впрочем, кажется, зима всё‐таки нравилась маме, но её так давно с ними не было, что Винтекью уже не знал, правда это или он всё выдумал.

Что ж, зима в Ориендейле неожиданно оказалась совсем иной. В отличие от Ангоры, снег здесь щедро покрывал землю толстым слоем: из любопытства Винт даже сошёл с чищеной дорожки и потрогал его краешком ботинка. За счёт иссиня-белых сугробов город казался светлым и чистым. Морозный воздух царапал лицо, слой за слоем сдирая сомнения, тревоги и страхи.

Винтекью закашлялся и закрыл окно. Поправил штору так, чтобы она закрывала левую створку, с видом на ельнское кладбище, но оставляла открытой правую. И кому только пришло в голову строить гостиницу рядом с кладбищем? Винт терпеть не мог эти столбики, украшенные свечами и лентами, с тянущимися по бокам письменами. В детстве ему одно время мерещилось, будто к нему приходит дух мамы. Так сильно, что он мочил постель. Винтекью рассказал об этом отцу, и граф распорядился, чтобы сын несколько ночей провёл у её могилы – и лично убедился, что привидений не существует. Он убедился…

Виконту выделили лучшую комнату в маленькой гостинице; тем не менее на комоде и на изголовье кровати он сразу приметил пыль. Дома такое было недопустимо, однако Винт поразмыслил и решил не пререкаться с хозяевами. Он всё равно не собирался здесь задерживаться.

Вернувшись к столу, он сел за письмо и потянулся к чашке с уже остывшим чаем – ни то ни другое он не закончил, потому что не мог сосредоточиться. Снежный блеск, вопли горных птиц и шум чужого города за окном отвлекали чрезвычайно. Теперь же, стоило Винтекью взять перьевую ручку, как в дверь постучали. Ну что за напасть!

За порогом переваливался с ноги на ногу, теребя в руках меховую шапку, Грацан. Как обычно, он улыбался во все двадцать – или сколько там у него осталось – зубов. Винтекью уже привык, что улыбка Грацана ничего не значит: слуга и паршивые новости преподносил с той же радостной миной.

– Виконт, я всё разузнал-с! – выпалил Грацан, вваливаясь в прихожую.

– Сапоги, – строго сказал Винтекью.

Он не стал ждать, пока слуга разуется и стянет плащ, – прошёл обратно к столу и глотнул чаю. Холодная сладкая жидкость больше напоминала сироп, а не чай.

– Принцесса Венда, это, опять улизнула у вас из-под носа, – сообщил Грацан. – Она здесь не задержалась, ну, надолго после лидожской заварушки.

И он весело пересказал Винтекью всё, что выяснил сегодня в городе. Принцессу Венду по-прежнему сопровождали бледнолицый мужчина и мальчик, которых заметили с ней ещё в Набреге. Винтекью не удалось выяснить, кто они и что им нужно от девушки. Он подозревал, что мужчина вынудил Венду идти на север, однако лидожский бунт смешал все карты: Грацан сообщил, что бледнолицего арестовала полиция и на свободу он выбрался лишь благодаря Венде. Стала бы она его вызволять, если он её похитил? Возможно, у него были такие рычаги давления, о которых Винтекью не догадывался… От этой мысли виконту становилось не по себе. Необходимо было как можно скорее найти Венду и вырвать её из лап негодяя.

– Значит, они отправились в горы? – жёстко переспросил Винтекью.

– Точно так-с, к перевалу Соль… чего‐то там. Я достал для вас карту.

Винтекью развернул свиток, напряжённо всмотрелся в тысячи кривых линий и неразборчивых ориендельских названий и поджал губы. Чтение карт никогда ему не давалось, а тем более таких – старых и засаленных, прошедших через невесть сколько рук.

– Хорошо, – сказал он, возвращая карту Грацану. – Что нам для этого нужно? Снаряжение какое‐то?..

Но Грацан карту не взял. Спрятал руки за спину, отступил на шаг и потупился.

– Это… виконт. Вы как хотите, конечно-с, но я в горы зимой ни ногой не пойду.

– Да ты что!.. – Винтекью глотал воздух, не умея как следует возмутиться.

– Вы меня наняли в Набреге, и на горы я не подписывался, – с упрямой улыбкой сообщил Грацан.

Отец бы нашёл чем пригрозить наглецу, чтобы заставить остаться с Винтекью. Но у самого Винтекью не было нужных слов. Несколько минут они препирались, но без энтузиазма: Винт заранее знал, что слуга не передумает, а Грацан счастливо лыбился и вяло оправдывался, что не любит горы. И давление у него, понимаете ли. И ноги…

Винтекью не желал выслушивать это нытьё. Он отослал Грацана прочь и сказал, что освободит его от службы, если тот найдёт себе равноценную замену. Ельна – большой по меркам Ориендейла город; наверняка здесь более чем достаточно бездельников, готовых сопровождать важного гостя – флорийского виконта! – в пути. Винтекью щедро платил Грацану и распорядился удвоить сумму для добровольца. Однако следовало поторопиться. Венда нуждалась в помощи.

Колокольчик над входом затрезвонил, и Грацан недовольно крякнул, чуть не выпрыгнув из сапог. Не любил он эти звенелки над головой: они вечно заставали его врасплох. Бочком протиснувшись в дверь, Грацан дёрнул за шнурок, останавливая язычок колокольчика, и направился к прилавку.

Здесь было тесно и слишком темно для почты: мутные узкие окна почти не пропускали света. Тем не менее черноволосая девчонка за прилавком пыталась читать книжку.

– Все глаза себе выколешь, красавица, – добродушно заметил Грацан, наваливаясь на стойку.

– А? Что? – Она вздрогнула, залилась краской, захлопнула книгу и торопливо прикрыла её пухленькими ручонками. Жаль, Грацан не успел разглядеть картинки.

– Что, что… Объявление хочу у вас поместить, можно-с?

– Ах, это да! – кивнула девчонка и затараторила, кажется, на другом языке.

Грацан многозначительно помотал головой. Одно мучение с этими ориендельцами, вот уже который день! Хорошо, что завтра он отправится домой. А в горы с занудой виконтом пусть прётся и разбирается там с их диалектами кто‐нибудь другой.

– Извини-и-ите, – протянула почтальонка и проговорила уже медленнее: – Размещайте, конечно. О чём ваше объявление? Оно у вас с собой?

– Нет, я… – Грацан замялся, но тут же снова широко улыбнулся, – писать не умею. Я устно, значится. Ищу попутчика для одного аристократишки из Флоры. Молодой виконт, он, это, хочет в Ориенталь попасть через какой‐то… Соль?

– Через перевал Сой-Лешь? А гер виконт собирается идти своим ходом, без лошадей?

Грацан неуверенно взмахнул плечами.

– Да у него сейчас нет лошадей…

– Хорошо, я напишу для вас это объявление и размещу на доске. – Девчонка ткнула пальцем в сторону высокой витрины в углу помещения, где Грацан разглядел множество листочков.

Такая система не внушала доверия. Во Флоре доски объявлений размещались снаружи, чтобы каждый мог ознакомиться в любое время. Почему здесь не так, слишком холодно, что ль?

– Только мне, это… срочно. Лучше всего, чтоб прям завтра-с. – Грацан склонился над прилавком и понизил голос: – Виконт хорошо платит, изумрудными!

– Зачем нам здесь деньги Флоры? – Глупышка передёрнула плечиками. – Не думаю…

– Сколько?

Грацан вскинул голову. Из подсобки показался широкоплечий парень, наверно, ровесник Сэптена или старше – сложно было понять из-за густой бороды.

– А чего-с, интересуетесь? Пятнашка.

Девчонка за прилавком скорчила рожицу, но парень понимающе кивнул – знать, свой, флорийский. Грацан, конечно, завидовал такой сумме – но в горы с Сэптеном не пошёл бы и за тридцаточку. За сотню пошёл бы, да. Но кто ж таскает с собой столько?

– Я надеюсь, речь о пятнадцати тысячах?

– Говорю ж, хорошо платит! Ясен-красен, что не пятнадцать арионов.

Парень задумался. Прислонился к стене и принялся наглаживать свою бороду.

– Эй, мне тут некогда рассусоливать! – возмутился Грацан. – Я уж домой хочу, в Набрегу-с. Ты давай либо сюда, либо туда!

– В Набрегу? – тот явно оживился. – Ну, лады… Я пойду с виконтом на перевал. Но у меня есть условие.

Грацан закатил глаза. Ну что за жизнь, а? Сначала один ему условия ставит, теперь вот этот, почтальон недоделанный… Когда уже придёт черёд Грацана командовать?

– Чего тебе? – процедил он.

– Виллем знаешь, Камилу?

– Немую? Знаю папашу.

Парень довольно кивнул.

– Передашь им от меня письмо и подарок, договорились?

– И всего‐то? По рукам! – легко согласился Грацан.

Мысленно он уже представлял себя дома, в уютной постельке, с женой под боком и кружкой пива в руке.

ε

В его собственной мастерской всегда будет много света. Мягкий белый свет – над столами и станками, чтобы не уставали глаза. Яркий, чистый – в торговом помещении. Можно сделать окна в потолке, или вставить витражи, или пристроить уютные эркеры со скамейками для посетителей. Да, обязательно нужны скамейки для тех, кто ждёт своей очереди… В том, что в его мастерской будут очереди, Меркурус не сомневался.

Никогда ещё он не был так близок к своей мечте, как сейчас, шагая по заснеженным горным тропам вслед за виконтом Сэптеном. В конце пути его ждали пятнадцать тысяч изумрудных арионов, и ради них – ради мечты – он готов был вынести любые перегрузки.

Впрочем, «груз», взваленный на него Сэптеном, не слишком оттягивал руки и давил на плечи. Другое дело – занудные монологи виконта. С утра до вечера они буравили Меркурусу мозг так, что он успел соскучиться по деспотичному, но молчаливому Дариану. Не говоря уже о Фелтоне, Айлеке и девчонке.

Сам виконт, долговязый и неуклюжий, оказался тем ещё слабаком: он еле плёлся и каждые полчаса объявлял привал. Иногда Меркурусу удавалось убедить его, что они обойдутся без привала, если до ближайшего трактира было рукой подать. Мысль об уютном трактире, очевидно, грела Сэптену душу, и он незаметно ускорялся. Меркурус шёл за ним по пятам, в недоумении качая головой. Почему Сэптен не нанял повозку, если у него были деньги? Не хотелось спрашивать об этом прямо, а то мало ли что – тот мог передумать, найти лошадей и не заплатить Меркурусу. И какая вожжа вообще попала Сэптену под хвост, что он решил тащиться через перевал Сой-Лешь?

Однако виконт не считал нужным делиться с Меркурусом своими планами. Перед «слугой», как он величал Меркуруса, стояла самая простая задача: сопровождать Сэптена в горах, нести его поклажу и оберегать от передряг. Всё. Они договорились, что разойдутся в Боргентале. Меркурус получит свою пятнашку и вернётся в Набрегу. Сэптен… Чёрт его знает.

В гостевых домах виконт привычно разбрасывался деньгами. Он везде требовал себе лучшую комнату, горячую ванну или баню, ужин из трёх блюд и – самое прекрасное – музыку. Меркурус в душе покатывался со смеху, когда следил за лицом очередного хозяина: что больше выбьет его из колеи, ужин или музыка? Похоже, музыка всё‐таки была в горах более редким явлением – им удалось послушать её всего однажды. Из закромов своего трактира пышногрудая герра вытащила пыльную цитеру и задорно исполнила для Сэптена несколько песенок, пока он чопорно боролся с жирным куском мяса тупым ножом и трёхзубой вилкой.

После ужина Сэптен исчезал в своих «покоях». Лучшие комнаты часто располагались на верхних этажах, и в обязанности Меркуруса входило поднять и разложить вещи, прежде чем виконт появится в комнате. Сам Меркурус ночевал «в складчину» с другими слугами в узких и тёмных помещениях при кухне. Очевидно, Винтекью Сэптен считал, что раскошеливаться ради него – слишком много чести.

Путешествие Сэптена казалось Меркурусу блажью. Прихотью богатенького сыночка из Флоры, которому захотелось посмотреть мир. Он напоминал Венду, хотя даже та выигрывала на фоне изнеженного мозгоклюя.

Но однажды виконт спустился из своих комнат раньше обычного. Меркурус ещё завтракал, сидя в углу таверны.

– Сиди, не торопись, – небрежно махнул рукой виконт.

Меркурус только хмыкнул. Он и не собирался никуда бежать. То, что Сэптен решил сегодня встать ни свет ни заря, – исключительно его выбор.

Пожав плечами, Меркурус проглотил очередную ложку жидкой бобовой каши, приправленной сладковатым – кажется, виноградным – соусом. Отвратительное сочетание! Тому, кто такое сварганил, следовало навсегда запретить вход в кухню. Однако выбора у Меркуруса не было, и он обречённо прихлёбывал баланду, запивая её крепким чаем, как вдруг уловил знакомое имя.

– …Принцесса Венда? – негромко произнёс Сэптен. – Блондинка, стройная такая девушка? Уверены, что она здесь не проходила?

Меркурус чуть не подавился кашей. Вскинул глаза на Винтекью. Тот склонился к владельцу гостиницы в жадном нетерпении. Мужчина в заляпанном фартуке упёр руки в пышные бока и помотал головой.

– С ней ещё должен быть бледный мужчина и маленький мальчик, – не сдавался виконт.

Мужчина? Маленький мальчик?!

Меркурус отодвинул миску. Живот скрутило – то ли от каши, то ли от услышанного.

Что ж это получалось, флорийский франт Винтекью Сэптен преследовал истеричку Венду, чтобы вернуть её домой? А он, Меркурус, как последний дурак, ему в этом помогал? Чёрт бы их всех побрал!

Хотя они уже добрались до перевала, захотелось на всё плюнуть и немедленно повернуть назад. Вот только в карманах было почти пусто. Всего семьдесят арионов – вместо пятнадцати тысяч. Меркурус не мог позволить себе такое расточительство.

Если Сэптен ищет Венду – что ж, пожалуйста. Его дело.

Меркуруса оно не касается.

Он не рассказал виконту, что знает теперь, зачем тот полез в горы. Но отныне стал смотреть на него другими глазами: к раздражению примешалась капля сочувствия. Сэптен не жалел ни средств, ни времени, ни самого себя, чтобы найти девчонку. А она… Вряд ли она хоть раз вспомнила о виконте за последние месяцы.

Удивительно, но идти стало сложнее, когда дорога пошла под гору. Нога Меркуруса начинала ныть почти сразу, стоило ему спуститься с крыльца очередной гостиницы. Она, конечно, болела и раньше, но лишь время от времени – это можно было стерпеть. Сейчас же при каждом шаге под уклон ему казалось, будто в колено и щиколотку вбивают гвозди.

Они миновали перевал и пару недель бродили в предгорьях, пытаясь выйти на след Венды. Дороги сходились и снова расходились, и на каждой развилке Сэптен мучительно выбирал направление. Три дня назад они ночевали в гостевой хижине, где слуги запомнили Венду, – Меркурус намеренно подслушал разговор. Однако это был последний приют, где видели девчонку. Куда она пропала после?

Сэптен одну за другой зачёркивал на карте гостевые хижины. Оставалось не так много дорог, не так много деревень. Меркурусу хотелось поскорее забрать деньги и вернуться домой, но в то же время его охватил азарт. Венда, Айлек и Фелтон не могли просто испариться! Они должны были быть где‐то рядом.

Меркурус не сразу осознал, что они с виконтом уже в долине Ориендейла. Боль настолько занимала его мысли, что он пропустил всё: и красивые виды с высоты, которые стоило бы зарисовать, и долгий спуск, когда горы постепенно вырастали над головой и закрывали небо. Создалось ощущение, будто он моргнул – и сразу очутился в долине, только на несколько недель позже. Меркурус потряс головой, приходя в себя, и двинулся вслед за Сэптеном в сторону ближайшего поселения.

Крошечная, притаившаяся в тени скал деревня встретила их такой тишиной, будто все её жители вымерли. На голос Сэптена из домов выползали одни лишь старики. Виконт смешно дёргался при их приближении, словно боялся. Впрочем, с него станется.

– Я отойду… посмотрю… поищу гостиницу, – выдавил Винтекью, когда до стариков оставалось несколько метров. – Ты спроси у них, может, они видели принцессу!

И он убежал. В самом деле убежал, сверкая каблуками. Меркурус закатил глаза, поправил сумки на плечах и уставился на деревенских. Ближе всех стояла сгорбленная женщина с неестественно тёмными для её возраста косами. Меркурус поздоровался и справился, как дела. Герра сухо отозвалась, мол, не хуже, чем обычно, и замолчала.

Отличное начало разговора.

– Подскажите, через вашу деревню – Вергль, кажется, да? – не проходила прин… – Меркурус закусил губу, – девушка? Русая, волосы такие… по плечи примерно. Очень вредная.

– Мы не Вергль, гер, научитесь читать карту, – сердито отозвалась женщина. Почему‐то Меркурусу с каждой секундой всё больше казалось, что она не такая уж и старая. – Расскажите о девушке.

Он задумался на мгновение.

– Девушка как девушка, ничего особенного. Говорю же, русая. Невысокая, подросток. С ней ещё путешествует парень, у него кожа почти белая и чёрные кудрявые волосы. И рыжий мальчишка лет двенадцати. Не видели таких? Может, они останавливались в вашей гостинице?

– У нас нет гостевых хижин, – отрезала герра.

Что ж, неудивительно. Меркурус ни на что и не надеялся: они с виконтом давно потеряли след. Очевидно, Венда ушла другой дорогой.

– Ильяши? – Один из стариков вытянул трясущуюся руку и тронул темноволосую за плечо. – А эти дети, которые ночевали у Бимбикен, помнишь?

Женщина нахмурилась – и покачала головой.

– Похожая девушка и травник ночевали у Бимбикен, да, – признала она. Меркурус не успел удивиться, откуда северянка знает, как выглядят травники, потому что женщина тут же добавила: – Однако рыжего мальчика с ними не было.

– Как это – не было? А куда же он делся? – Меркурус поймал взгляд старика и застыл. Взгляд лучился печалью и состраданием.

– Девочка всё время плакала, гер. И плакала, и плакала, и плакала…

ϝ

Всю ночь ему снился сон. Сон не запомнился, но оставил приятное послевкусие, которое хотелось сохранить подольше. Поэтому он продолжал лежать в постели, боясь неосторожным движением разрушить тонкую корочку утренней дрёмы. Постель, между прочим, была на удивление тёплой – он ещё не встречал в горных хижинах…

Стоп!

Фелтон в панике распахнул глаза. Он не понимал, где находится, но точно знал, что это не гостиница. Вокруг было темно, и тепло обволакивало его со всех сторон, оно было мягкое на ощупь и… живое.

Его проглотило чудовище? Он… он… Но, как ни старался, Фелтон не мог придумать другого объяснения. Хотя, если бы его правда кто‐то съел, он бы уже задохнулся. При этой мысли мальчик задышал часто и нервно и почти сразу ощутил, что кокон, в котором он оказался, весьма узкий и воздуха в нём немного. Он постарался вспомнить, что видел последним. Венду? Снег? Фьорды!

– На помощь! – закричал Фелтон и ударил ногой в стенку. – По-мо…

И пещера раскрылась: она вывернулась наизнанку, выбросив Фелтона лицом в снег. Сразу же стало безумно холодно, Фелтон всадил занозу в ладонь, а из глаз невольно брызнули слёзы. За спиной раздался чудовищный вопль – пронзительный, как визг сотни русалок. Фелтон зажал уши и замер, боясь обернуться.

Несколько секунд он лежал без движения и дрожал. Потом что‐то огромное и мощное вцепилось в его бедро и одним резким движением перевернуло Фелтона на спину. Он заорал, увидев нависшую над ним белую тушу и когтистую лапу. Одного удара такого когтя хватило бы, чтобы прикончить Фелтона на месте.

Он вжался в землю, судорожно перебирая в голове всё, что знал… О ком? О птицах? О горных монстрах? Существо было размером с целую комнату – разве такая туша может подняться в воздух? Фелтон с ужасом осознал, что тёплая пещера, в которой он очнулся, скрывалась под крылом монстра.

– Извини, – пробормотал мальчик, припоминая, как только что вмазал по крылу сапогом. – Я… э-э… боюсь тебя.

Птица гаркнула во всю глотку и, хитроумно изогнувшись, склонила к мальчику гладкую голову с воинственно торчащими перьями и длиннющим клювом.

– Ангел, родненький, пожалуйста, не надо… Не надо меня есть… Я худой и костлявый!

Существо приоткрыло клюв, словно желало продемонстрировать Фелтону, какое оно зубастое и что запросто может съесть даже самого костлявого мальчишку. Голова зависла у лица Фелтона, и тот вытянул руку и осторожно коснулся гладкого, холодного бруснично-красного клюва, не давая ему приблизиться.

Он ожидал вспышки ярости, однако существу, кажется, прикосновение понравилось. Оно даже подалось вперёд, уставившись на мальчика круглым синим глазом, и Фелтон нерешительно провёл по клюву рукой. Птица затрепетала и неожиданно замурчала. Фелтон напряжённо улыбнулся. Многие хищники играют со своей добычей, прежде чем её съесть: он об этом читал. Но насколько умна эта птица? Может, ему удастся её перехитрить?

Лишь когда в отдалении послышались призывные вопли, Фелтон осознал, что птица охотилась не в одиночку… Похоже, у неё было множество друзей, и теперь они пикировали с высоты и садились вокруг Фелтона, ловко складывая гигантские крылья светло-серого цвета и втаптывая разбросанные повсюду ветки в снег. Не все птицы были такие огромные, как та, что поймала Фелтона, но даже самые мелкие из них были крупнее мальчика.

Фелтон нервно сглотнул. Хотел бы он знать, голодные они или нет, но, ради Ангела, как определить это по птице?! Одна из тех, что поменьше, вдруг в три прыжка очутилась рядом с ним, склонилась к земле и… срыгнула. Фелтона чуть не стошнило, когда он разглядел, что́ было в её сегодняшнем меню. Однако птица не разделяла его отвращения: она склонила лоснящуюся голову и выжидающе уставилась на мальчика.

– Это что, для меня?! – зажав нос, выдавил Фелтон.

Птицы – одна, две, три, пятнадцать – завопили одновременно.

«Что ж, – подумал он. – Похоже, они заботятся обо мне… или откармливают».

День тянулся ужасающе долго, и к закату Фелтон вымотался, словно только что пешком прошагал от Набреги до Ельны – не меньше. Он и не предполагал, что без друзей ему будет так одиноко. А ведь всего несколько часов назад он искал уединения, чтобы спокойно поразмышлять о своём… Вот дурак! Не ценил того, что у него было.

Гигантские голуби, как Фелтон прозвал их за неимением лучшего слова, приглядывали за ним и держались рядом весь день, но они не могли заменить Фелтону людей. И ответа, как ему выбраться из горного котлована, у них тоже не было. Фелтон пытался объяснить, что ему нужна помощь, и демонстративно карабкался по отвесным скалам, но птицы лишь оглушающе кричали и выписывали круги на фоне тёмно-бирюзового неба.

Наконец Фелтон сдался и опустился на землю. Он замёрз, хотелось есть и пить. Терпеливо растапливая в онемевших ладонях снег, Фелтон пытался хоть как‐то утолить жажду. Как вдруг мимо пролетел кусок мяса – и шлёпнулся в двух шагах.

Фелтон вскочил и задрал голову. Голубь-добытчик кружил над ним и издавал отрывистые гордые вопли, будто хотел сообщить: «Это тебе, беспомощный человечек». Фелтон подобрал мясо – оно было нежно-розовое и очень сочное, не до конца прожаренное. Повезло, однако, что он не травник! Фелтон впился зубами в мокрый от снега кусок, с благодарностью и надеждой посмотрел в небо. Голубь явно стащил мясо в какой‐то гостинице или таверне, а значит, тракт совсем близко.

Когда начало темнеть, Фелтон пристроился на плоском валуне и сжался в комок. Что ещё ему оставалось? Он приготовился провести так всю ночь, однако к нему тут же прискакал огромный голубь – кажется, тот же, что приютил Фелтона в прошлый раз, – и гостеприимно вскинул крыло. Наверное, это была местная матушка, и она не могла позволить человеческому детёнышу ночевать на холодном камне. Фелтон неловко залез под крыло, привалился к тёплым мягким перьям и постарался хоть немного расслабиться. Сегодня утром эта «постель» казалась ему роскошной периной! Так что изменилось?

– Я один, – засыпая, вслух пробормотал Фелтон, – высоко в горах, без еды и без укрытия. А Венда и Айлек, наверно, думают, что я разбился…

Безумно хотелось плакать, но у него не осталось сил.

На следующий день Фелтон всерьёз взялся за воспитание голубей. Он уже понял, что они, скорее всего, не причинят ему вреда: птицы ни разу не напали и даже не оскалили свои острые зубищи. Совсем наоборот, голуби заботились о нём и тащили из леса всё подряд: ветки, шишки, чёрствые булки и чей‐то старый походный мешок – к сожалению, уже пустой и распотрошённый дикими зверьми. Булку Фелтон сжевал и постарался дать голубям понять, что хлеб и мясо – это хорошая добыча для него, а шишки и дохлая белка – нет.

С птенцами ему даже удалось повеселиться. Фелтон подглядел, как голуби играют друг с другом, и выяснил, что им нравится, когда гладят их брусничные клювики. От этого птицы чихали и начинали беситься: смешно топтались на месте, расправляли крылья, заваливались на землю… И при этом у них менялся цвет глаз! Фелтон рискнул и забрался на шею одного из голубей, чтобы получше рассмотреть ставший совсем прозрачным зрачок. Голубь тут же настороженно вскинул голову, пружинисто присел – и скакнул вперёд.

– Воу! – Фелтон вцепился в маслянистые перья, но не смог удержаться и соскользнул на спину. Птица завопила в ответ и подпрыгнула, на несколько секунд задержавшись в воздухе.

Фелтон зажмурился и распластался на гладкой спине.

– Только не взлетай, только не взлетай, только не взлетай, ради Ангела… – шептал он.

А когда открыл глаза, понял, что его молитвы не были услышаны. Ветер растрепал рыжие вихры, заставил Фелтона сощуриться, распахнуть рот и заорать изо всех сил.

Голубь отозвался жизнерадостным клёкотом, описал широкий круг над гнездом и приготовился спуститься обратно в горный котлован.

ζ

Улицы Вергля представляли собой жуткое месиво из грязи, камней и снега. Телега здесь бы точно не прошла, а это означало, что они слишком удалились от основного, торгового пути на Боргенталь. Впрочем, какая разница? Айлеку хотелось лишь одного: упасть лицом в грязь и там остаться.

Ночевать сегодня было негде: в этой забытой Ангелом деревне им отказали в приюте. Отказали справедливо – у них не осталось денег, и всё же… Разве обитатели Вергля не понимали, что Айлеку и Венде придётся спать на улице? Разве это по-человечески? Разве…

Айлек вскинул голову и прикрыл глаза. На лицо падали редкие, но зато необычайно крупные снежные хлопья; они гладили его разгорячённые щёки и таяли. От бессилия хотелось кричать. Но нарушить тишину было немыслимо – Венда молчала, замкнувшись в себе. Айлек представлял, как трясёт её за плечи, пытаясь привести в чувство: «Очнись же, очнись! Мы одни в жестоком северном краю, и нам никто не поможет, если мы сами себе не поможем!»

Но Венда брела вперёд, потупив взгляд и уткнувшись носом в пуховый платок, и он не решался даже дотронуться до неё. Впервые за последние несколько дней она хотя бы не плакала.

Горы остались позади, хотя по-прежнему нависали над головой. Айлек косился в сторону острых пиков и пологих заснеженных склонов и с тревогой вспоминал, как они выбирались из чащи, когда потеряли Фелтона. Без карты, не в состоянии отыскать собственные следы в сгустившейся тьме Венда перепугалась. Только этот страх и помог ей ненадолго задержаться на краю и не сразу скатиться в пропасть отчаяния, образовавшуюся внутри, когда Фелтона не стало. Как будто кто‐то выгрыз огромный кусок души… Может быть, такое нельзя зашить, залатать, починить – никогда.

Деревья еле слышно перешёптывались, кора скрипела, густой запах хвои одурманивал. Они говорили с ним и готовы были подсказать путь, если Айлек сумеет разобрать их шёпот за гулом собственного сердца. Он оторвал взгляд от упавшей на снег Венды и заставил себя сосредоточиться на том, кто он есть: на своей сущности, которую так отчаянно глушил в себе последние месяцы. Пришло время отбросить сожаления и пустые надежды и вспомнить, что он не человек.

Душа травника просыпалась легко, будто только и ждала, когда он коснётся её натянутых струн. Айлек обнял ствол ближайшей ели – и попытался отогнать разом воскресшие мысли об общине. Через час, следуя голосам деревьев, Айлек и Венда вышли к людям.

Несколько дней они бродили вокруг перевала, расспрашивая всех, кого встречали на пути, о рыжеволосом мальчике. Но Фелтон как сквозь землю провалился. Скорее всего, он действительно провалился сквозь землю… однако Айлек не мог до конца в это поверить. Не мог представить себе его изломанное тело где‐то в снегах у подножия гор. Проще было думать, что он потерялся, заблудился – и живёт сейчас где‐то там, в далёкой счастливой стране, вместе со своей матушкой.

Они уже начали спускаться с перевала, когда их нагнали двое – мужчина и женщина. Подозрительная парочка заявила, что они знают, где Фелтон, и готовы проводить Венду и Айлека за вознаграждение. Венда не колебалась ни мгновения, отдавая им последние деньги, – и пустыми глазами смотрела, как мошенники убегают прочь. У неё не было сил их преследовать. Айлек только покачал головой.

Что ж, значит, сегодня ночью они будут спать в конюшне. Айлек и Венда пробрались туда тайком: точнее, это он пробрался и нашёл пустое стойло, а она лишь поплелась следом. Айлек уложил её на колючую солому, поправил платок на тонкой бледной шее и груди, отступил на шаг. Наверняка ей было неудобно – не могло быть удобно в такой позе! Айлек с неприязнью к себе осознал, что умышленно сложил её руки и ноги именно так, а не иначе. Ему хотелось, чтобы она сдвинулась, возмутилась, ожила. Однако Венда продолжала лежать без движения, будто сломанная кукла. Молча. Айлек отвернулся.

Больно было видеть, что миллионы тончайших сияющих нитей, прежде соединявших Венду с миром, вдруг исчезли. Её энергия обратилась вовнутрь. Возможно, Венда утешала себя, воображая жизнь, которой у неё теперь уже не будет, – жизнь с Фелтоном, – и сила была нужна ей, чтобы подпитывать фантазии и поддерживать ослабшее, разбитое тело. Теперь Венда не отдавала энергию, а вытягивала её из окружающего пространства. Это чувствовали все вокруг, и особенно болезненно – Айлек, который единственный понимал, в чём дело.

Он прилёг на сено в стороне от Венды и некоторое время наблюдал за её тёмным силуэтом. Потом веки опустились сами собой. Айлек тяжело сглотнул и отвернулся. Он оказался в ловушке. В ловушке!

Большинство людей излучают энергию, но в таких малых количествах, что это почти незаметно. Большинство людей – серая масса. Травники, наоборот, поглощают энергию, но и им её нужно совсем немного. Они тоже лишь масса, как зелёные кроны и бескрайние северные леса, среди которых не обращаешь внимания на отдельные листья и сосны. Мир людей бурлит и кипит, пропитанный человеческой энергией. Мир травников почти неподвижен – со стороны незаметно, как растёт дерево. Сила травников – в древних и крепких корнях.

Но Айлек знал ту, кого нельзя было причислить к массе. Она была единственным распустившимся цветком среди новорождённых бутонов, она была той стройной сосной, что возвышается над лесной чащей. Ей всегда требовалось больше энергии, чем остальным, и она беззастенчиво тянула её из земли, из общины, из Айлека.

Марель.

Айлек вздрогнул и проснулся, почувствовав холодные руки у себя на груди. Она прильнула к нему, обняла сзади. Замёрзла… Айлек ласково сжал озябшие пальцы, помассировал косточку на запястье. Кажется, снова задремал, но ненадолго – спине стало жарко, и он заёрзал на соломе, переворачиваясь на другой бок и крепче прижимая к себе девушку.

Она не спала. Тихо лежала и смотрела на него чёрными, чуть раскосыми глазами. Белоснежная кожа светилась во мраке. Тёмные волосы разметались и запутались в соломе, или это солома запуталась в волосах, или Айлек… Айлек запутался.

Когда Венда проснулась – поздно, она всегда просыпалась позже него, – Айлек сидел в стороне, обхватив колени. Он пересчитывал мелкие ориендельские монетки, которых им не хватило на гостиницу, но должно было хватить на картофельные пирожки и чай.

– Уже утро? День?.. – хрипло спросила Венда.

– Позднее утро. И дождь, – отозвался Айлек, не поднимая глаз и делая вид, что продолжает считать монеты.

– Ясно…

Она потянулась и попыталась привести в порядок свалявшиеся волосы. Русые, цвета кленового дерева. Говорить было не о чем, да Венда и не отличалась особой разговорчивостью в последнее время. Сегодня Айлек впервые был этому рад.

– Помоги? – неожиданно попросила она.

Он обернулся. Венда собрала волосы, но её ленты за ночь куда‐то пропали. Айлек увидел одну из них, самую яркую, под мешком с вещами. Вытащил и протянул девушке, стараясь не касаться тонких пальцев.

– Я, кажется, хорошо спала. – Венда завязала коротенькую косу, опустила руки и робко взглянула на Айлека. – Только один раз проснулась, от холода. А ты? У тебя вид…

Айлек передёрнул плечами и уставился вверх. Полночи он провёл, лёжа рядом с ней – рядом с Марель – и разглядывая облезлый деревянный потолок. Чтобы наутро обнаружить, что сошёл с ума.

– Это пройдёт, – через силу выдавил Айлек.

Слова имели противный, горький привкус. Они звучали как ложь.

η

Деревня, где Винтекью пришлось провести прошлую ночь, была настолько крошечной, что никто даже не потрудился нанести её на карту. Из-за этого виконт потерял целый день, полагая, что на самом деле он в Вергле. Это разозлило его сильнее, чем он сам от себя ожидал. Поиски Венды не давали плодов и из спасательной миссии превратились в фарс. Винтекью не терпелось уже положить этому конец, но конца не было видно. Он продрог до самых костей – или что там ещё глубже, под костями? Бородатый мужик, которого Винтекью нанял в Ельне, постелил ему на кушетке, ближе к камину, и всё равно Винт не смог согреться. Ориендельцы будто не умели строить дома: из каждой щели тянуло холодом и сыростью, а окна были такие мелкие, что солнце наверняка не заглядывало в комнаты даже летом. Винтекью с тоской вспоминал Ангору. Он хотел бы вернуться домой, но что скажет отец? Что подумают люди?

Обручальное кольцо жгло карман, и Винтекью подбадривала мысль, что Венда была в этой деревне буквально на днях. Может, даже вчера. Старуха так и не дала внятного ответа на этот вопрос – заявила, что не помнит. Виконт заказал у неё двух коней, для себя и слуги, но оказалось, что в деревне никто не держит лошадей. В основном только коз, коров и какую‐то птицу. Старуха принялась перечислять, но Винт сразу её перебил. Лошадей нет, а остальное его не интересовало. Хорошо хоть нашлась отдельная комната с настоящим камином – он уже и не рассчитывал увидеть в этой глуши зачатки цивилизации.

До Вергля было два-три часа пути, так сказали виконту. Приврали, конечно. Винтекью двигался в привычном бодром темпе, но дорога заняла гораздо больше времени. Когда он уже готов был бросить всё и выместить раздражение на слуге, на горизонте наконец показались кособокие хижины. Очередная ориендельская деревня встретила виконта распахнутыми воротами, грязным месивом улиц и коптящими лампадками под навесами домов. День выдался облачный, сумрачный, и уже начинало снова темнеть.

– Возьми-ка.

Винтекью отсчитал несколько изумрудных монет – он принципиально не менял свои флорийские деньги на ориендельские – и строго взглянул на Меркуса. Слуга стоял неподвижно, даже не пытаясь стряхнуть капли дождя с неопрятной бороды, и молча ожидал дальнейших указаний. Мрачноватый тип. В сравнении с Грацаном его было не видно, не слышно, и Винтекью иногда напрочь забывал, что Меркус где‐то рядом.

– Найди конюшни, выкупи лошадей. Двух, конечно же. Ты в лошадях разбираешься хоть немного?

Меркус мотнул головой – кажется, утвердительно.

– Хорошо. Приводи их к трактиру – к вон той хате, видишь вывеску? – Винтекью вытянул руку, указывая в сторону приземистого домика; вывеску мотало на ветру, из трубы валил дым. Виконта передёрнуло от холода, когда рукав его шерстяного сюртука задрался и мерзкие капли хлестнули по запястью. Скорей бы уже укрыться от проклятой непогоды!

– Сделаю, – хрипло отозвался слуга, сгрёб деньги и двинулся вперёд по улице.

Винтекью не стал смотреть ему вслед – тут же припустил к трактиру. Разбухшие от дождя ступени надрывно скрипнули под сапогами, когда он в два прыжка влетел на крыльцо и усердно затопал, стряхивая снег и грязь.

Внутри было серо и уныло. Здесь явно экономили на всём, особенно на свечах, а из-за деревянных балок под потолком помещения казались ещё темнее и уже. В закутках ютились немногочисленные посетители, и в воздухе витал противный запах сырой одежды. Винтекью сморщился и пошёл вперёд медленно, ссутулившись, чувствуя, как потихоньку оттаивают несчастные руки и ноги. Несмотря на общую давящую атмосферу, в трактире было славно натоплено. А уж добравшись до карточки с блюдами на прилавке, Винтекью и вовсе повеселел.

– Эй, есть тут кто? – позвал он.

Прислужка мгновенно вынырнул из-под стола, напугав виконта, и затарабанил на местном наречии. Винтекью многозначительно развёл руками и сказал:

– Флора.

– Ах! Вы отобедать? – Мальчишка тут же сменил язык, но не избавился от ужасного акцента. – Садитесь, я принесу горячий компот.

Винтекью огляделся в поисках очага, надеясь выбрать себе местечко потеплее. И замер.

У стены, вжавшись в скамью и обняв руками миску с дымящимся бульоном, сидела Венда!

Да, она что‐то сделала с волосами и её фигуру было не рассмотреть под слоями одежды, но Винтекью не мог не узнать любимый профиль.

– Венда! – воскликнул он.

Девушка вскинула глаза, нахмурилась. Изматывающее путешествие наверняка сказалось на внешнем виде Винтекью: он давно не был у парикмахера, брился в чёрт знает каких условиях, всё время проводил на ногах. И всё‐таки она тоже признала его, ахнула – и отвернулась.

Лишь тогда Винт заметил рядом с ней худощавого бледнолицего… скорее парня, чем мужчину. Странно – по доносам Грацана он совсем иначе представлял себе похитителя Венды. Но сейчас это не имело значения. Бледнолицый выглядел зловеще: два тёмных провала вместо человеческих глаз, чёрные кудри топорщатся во все стороны, будто колючий кустарник. Тип насторожился, заметив Винтекью.

Виконт снова посмотрел на Венду. Поникшие плечи, полуоткрытый в гримасе боли рот, впавшие щёки… Что этот мерзавец с ней сделал?

– Что ты сделал?! – прорычал Винтекью, бросаясь к их столу.

Венда отпрянула и опустила голову, а бледнолицый вскочил с места, тяжело дыша, и загородил девушку.

– Ты заплатишь за всё, ты не выйдешь отсюда живым! – кричал Винт. – Венда, ты…

– Где Фелтон?

Знакомый голос резанул ухо, однако Винтекью был слишком поглощён сценой, чтобы обращать на него внимание. И он бы не обратил, если бы не девушка – она поднялась со скамьи и уставилась куда‐то за спину виконта. Винтекью обернулся.

– Меркус? – растерянно спросил он. Голос сорвался и прозвучал на два тона выше обычного.

Слуга не удостоил его ответом. Меркус смотрел на Венду, иногда перескакивая взглядом на бледнолицего.

– Мы не знаем… в горах… он потерялся… мы не нашли… – Венда бормотала неразборчиво, вполголоса. Это было совсем на неё не похоже!

Что, если этот урод её отравил? Спутал сознание? Только так можно было объяснить поведение бедняжки. Винт прищурился, чувствуя, как ярость наизнанку выворачивает его лёгкие, сбивает дыхание, заставляет судорожно глотать густой вонючий воздух.

– Стража! – рявкнул Винтекью и завертел головой по сторонам. Против ожиданий, никто не бросился на подмогу.

Тогда Винт расстегнул сюртук, выхватил револьвер и наставил оружие на бледнолицего.

– Вы сейчас пойдёте со мной, – холодно сказал виконт. – Кто у вас тут… стража… жандармы…

– Вы спятили, да? – Бледнолицый был на удивление спокоен. – Вы вообще кто?

– Погоди! – Меркус грубо оттолкнул руку Винтекью и встал между ним и незнакомцем. – Венда не хочет с вами идти, разве не видно? Оставьте её в покое.

– Не смей произносить её имя! – прошипел Винт и тут же направил револьвер на бородача. – Лучше займись делом! Позови стражу, немедленно!

– Не буду я никого звать, – упрямился слуга.

Винтекью задохнулся от возмущения. Гнать за такое в шею! Наглец не получит ни единого ариона!

– Ждёшь, пока я выстрелю?

Меркус покачал головой, быстро обернулся к Венде и бледнолицему и будто изменился в лице. А потом… Винтекью не успел понять, как такое могло произойти: Меркус вытянул из кармана сюртука платок и аккуратно повесил на дуло револьвера.

– Угу, решим между собой честь по чести, – сказал он, потирая бороду. – Я вызываю вас на дуэль, виконт.

Винтекью распахнул рот и застыл.

– Болван! – выдавил он, снова не своим голосом. Подумал мгновение и всё‐таки сорвал тёплый шарф, нехотя сдёрнул с шеи шёлковый платок и швырнул его Меркусу в лицо: – Ты не смеешь заигрывать со мной, жалкий простолюдин.

– Я не заигрываю, – мрачно отозвался Меркус. – Просто не вижу другого способа избавиться от вашего назойливого общества. Дуэль – это обещание, это сделка. Три выстрела, и если все мимо, то каждый пойдёт своей дорогой. У меня есть честь, виконт, хоть я и жалкий простолюдин. А у вас?

– Да я же бросил, уже бросил тебе платок! – Винтекью ткнул пальцем в алеющую на полу ткань.

Меркус кивнул и скинул с плеч дорожный саквояж с вещами Винтекью.

– У вас вроде есть запасной револьвер, да? Сейчас достану. – И он принялся щёлкать застёжками.

Когда они вытянули жребий, Винтекью выпало стрелять первым. Он торжествующе ухмыльнулся. Слава Ангелу! Правда на его стороне.

У наглого мужлана из Ельны не было своего оружия – неудивительно. Винтекью с демонстративной любезностью позволил ему выбрать из двух дорогих ангорских револьверов. Револьверы были совершенно одинаковые, и Винтекью хотелось доказать, что он действует честно.

Они вышли за пределы деревни – в Ориендейле, кажется, даже не знали, что такое дуэли, и потому не запрещали их, но было безопаснее стреляться вдали от людей. Бледнолицый воткнул в снег палку, от которой Винтекью и соперник отсчитали двадцать пять шагов. Венда, всё такая же вялая и обессилевшая, оказалась далеко, и Винт старался не смотреть в её сторону, чтобы не отвлекаться. Он хорошо стрелял: в Ангоре его, конечно, учили и стрельбе, и фехтованию. Чего ждать от Меркуса, он не знал.

– Готовы? – крикнул бледнолицый.

Винтекью крепче сжал в руке револьвер и кивнул в знак согласия. Меркус замер в ожидании. Можно было начинать.

Можно было начинать!

Винт вытянул руку. Покачал головой. Рука дрожала.

Он попытался представить на месте ельнца мишень. Но тот, как назло, не стоял смирно. Переминался с ноги на ногу, чесал бороду… Он совсем не походил на мишень.

Винтекью закрыл глаза – будь что будет! – и резко нажал на курок. Выстрел был отвратительный, он отлично это понимал, зато с сердца словно бы рухнул булыжник. Винт открыл глаза ещё до того, как бледнолицый завопил «мимо».

Теперь настала очередь Меркуса. Винтекью снова стало страшно, но это был уже другой, оправданный страх за собственную жизнь. Виконт в напряжении смотрел на ельнца, готовый при малейшем шорохе ринуться на землю, закрыть голову руками… Но нет, это было запрещено. Оставалось только стоять и ждать. Стоять и ждать…

Он вздрогнул, когда раздался выстрел. К горлу подкатил ком, и Винтекью невольно закашлялся. Меркус, будь он неладен, выстрелил в небо! Вытянул руку вверх и выпустил свою чёртову пулю в никуда!

Винтекью почувствовал, как трясутся колени. Ещё не хватало рухнуть в снег у них на глазах! Венда смотрела на него – он ощущал на себе её пронзительный взгляд.

Снова его очередь. Он поднял оружие, уставился на бывшего слугу… и понял, что ему, Винтекью, теперь всё равно. Наверное, потому Меркус и выстрелил вверх? Может, ему тоже было всё равно? Удивительное ощущение лёгкости и безразличия ко всему на свете захлестнуло Винтекью. Словно с высоты своего превосходства на него обрушилась волна и утянула на дно, где он уже задохнулся – и мучительная боль стихла, оставив после себя совершенный покой. Винтекью подумал о маме, улыбнулся и выстрелил.

Этот выстрел был хорош, во много раз лучше предыдущего. Но Меркус всплеснул руками и проорал: «Опять промазал, виконт!»

Винтекью стиснул зубы. Теперь он вошёл в раж.

θ

Венда на секунду зажмурилась, надеясь, что сумеет проснуться. Но когда она открыла глаза, всё было по-прежнему. Меркурус, этот легкомысленный идиот, который сначала делает и только потом думает, снова обратил дуло к небу. Венда собралась – и вырвалась из дрожащих рук Айлека. По колено утопая в размокшем от дождя снеге, она бросилась к Винтекью.

Он заметил её. Опустил револьвер и даже расплылся в подобии улыбки. Кретин!

Венда с разбегу толкнула его в грудь и дала ледяную пощёчину. На одно короткое мгновение ладонь обожгло теплом гладко выбритой щеки. Винтекью перехватил её руку, когда она попыталась ударить его снова, и удивлённо уставился на Венду.

– Что… ты… здесь… забыл?! – тяжело дыша, прорычала Венда.

Ангел, у неё ведь так мало сил! Она истратила всю себя, излила слезами без остатка за последние дни. Проще было отвести глаза и не вмешиваться: пусть разбираются сами. Но ведь они убьют друг друга! Винтекью убьёт Меркуруса! Она не могла допустить, чтобы кто‐то снова… чтобы кого‐то не стало… из-за неё.

– Зачем? Он стрелял в небо, разве ты не видел? Как ты мог?!

– Но ведь правила… – пробормотал Винтекью.

Венда вырвала руку и отпрянула от него.

– Нет таких правил, Винт! Наши правила – это добро и справедливость! Он стрелял в небо, а ты… ты как твой отец!

В его глазах промелькнула тревожная искра. Он нахмурился.

– Меня не нужно спасать, понимаешь?! Зачем ты вообще меня искал? Проваливай! – Венда резко втянула холодный воздух и закашлялась.

– Я всего лишь хотел спросить… – Винтекью сделал шаг в её сторону.

Она предупреждающе вскинула руки.

– Ненавижу тебя, – прошептала Венда. Тихо, но он, кажется, услышал.

Парень дёрнулся, выронил револьвер и бухнулся на колени в снег, чтобы его поднять. Он отворачивался от Венды и прятал лицо. Неужели плакал? Венда закатила глаза. Она злилась не на Винтекью – вернее, не только на него. Она злилась на целый мир, который её подвёл. Мир оказался вовсе не добрым и совершенно не справедливым. Иначе бы Фелтон…

– Постой! Возьми, вот. – Винтекью приоткрыл свой саквояж и принялся перебирать вещи. – Сейчас достану…

Венда покачала головой и пошла прочь.

Но Винт догнал её на полпути, у покосившейся палки, которую Айлек воткнул в землю, и сунул в руки какую‐то плоскую коробку. Венда устало опустила глаза, скользнула пальцами по дорогой обёрточной бумаге. Яркий предмет казался ненастоящим в этой северной пустыне с серо-бурыми барханами снега и оазисами из хвойников.

– Что… – начала она, но ей было настолько безразлично, что именно приготовил для неё Винтекью: трудно было даже закончить предложение.

– Это подарок для тебя, – горько сказал Винтекью и насупился. – Конечно, никаких обязательств! Просто милая вещица. Возьми!

Венда сжала коробку и побрела дальше.

– Скажи Меркусу, что сделка отменяется! – крикнул Винт ей вслед. – Я ничего ему не заплачу!

Она замерла. Всхлипнула, вытерла слёзы, неизвестно когда выступившие на глазах, и вскинула голову. Медленно обернулась.

– Его зовут Меркурус, – сердито сказала она. – Мер-ку-рус! Запомни это имя.

ι

Когда они стояли у могилы Фелтона, Меркурус взял девчонку за руку. Айлек обнимал её за плечи, но было очевидно, что один он не справится. Горе Венды – назвать её в таком состоянии Ирмой не поворачивался язык – было слишком велико. Не охватить, не стреножить, не задавить.

Потому Меркурус и предложил символически похоронить Фелтона – в надежде, что это поможет им проститься с маленьким другом. Айлек подыскал подходящее дерево: высокий дуб с роскошной кроной, с одной стороны голый и почерневший, как будто когда‐то давно в него попала молния. Айлек долго водил рукой по стволу, вслушиваясь в «мелодию». Потом сказал: «Годится».

Меркурус раздобыл в деревне лопату и вырыл подобие ямы. Если точнее, он просто разбросал снег и немного поковырялся в грязи тупым полотном: мёрзлая земля была непробиваема, а силы Меркуруса на исходе. Но им и не нужна была глубокая яма…

Венда долго стояла у края. Молчала, кусая губы. Потом достала из мешка мятую красную юбку и кинула в яму. Меркурус не понял, зачем она это сделала, но не стал спрашивать. Слишком тяжело. Ощущение, словно это он рухнул в пропасть и сверху его придавил гранитный столб. Меркурус сумел отвлечься от жутких мыслей о погибшем мальчишке лишь на мгновение: во время безумной дуэли с Сэптеном, когда пуля выскочила из револьвера и вспорола ему левое плечо…

Рана была лёгкая: пуля не вошла, а лишь чиркнула по коже, и Меркурус промолчал. Сделал вид, будто ничего не произошло, чтобы не проиграть виконту. Венда раскричалась, когда увидела. Она была, конечно, права, и у Меркуруса не нашлось оправдания: он не знал, что нашло на него в таверне, когда он предложил Сэптену дуэль. Он ведь даже не умел стрелять.

Впрочем, не нужно большого ума, чтобы спустить курок, – а вот навести оружие на человека Меркурус не мог. Возможно, ещё месяца три назад он бы поступил иначе и выстрелил вовсе не в дымчатое небо, а в этого расфуфыренного придурка из Ангоры. Но история с отцом оставила свой след. Меркурус ни за что и никогда не желал становиться убийцей. Один раз Ангел его уберёг, но не стоило испытывать терпение Создателя.

После дуэли, когда Винтекью убрался восвояси, Айлек перевязал рану Меркуруса и вручил ему фляжку с настойкой искры. Жидкость лениво плескалась на самом дне, и травник печально подтвердил, что его запасы на исходе. Последние дни он разводил настойку для Венды.

– Тогда мне не нужно. Пусть Венда пьёт, – сказал Меркурус, отказываясь от фляги.

Но Айлек настоял, что важнее предотвратить заражение. Он объяснил, что насобирал в горах хвои, и если найдёт в долине ягоды, то сможет сделать другое обезболивающее: не такое хорошее, как из искры, но всё же лучше, чем ничего. Он заставил Меркуруса выпить всё до последней капли.

Закапывали яму по очереди. Венда навалила больше всего снега: она с остервенением швыряла лопату за лопатой, пока на месте ямы не вырос белый холм с примесью камней и глины. Тогда девушка бросила лопату и пошла прочь.

Так они похоронили красную юбку в окрестностях Вергля.

Вечером Меркурус за пару монет снял вполне приличную комнату в таверне. Айлек опустился на низкую лежанку у печной трубы и тут же забылся. Венда села за стол с кружкой горячей медовухи.

– Ложись, – посоветовал Меркурус, устраиваясь на жёсткой постели. – Утро вечера…

Девушка не ответила. Меркурус краем глаза следил за её спиной и почему‐то боялся засыпать, как будто что‐то могло случиться с ней, если он недоглядит. Венда ссутулилась и сжала виски.

Меркурус с усилием приподнялся на локте. Тело отозвалось на это простейшее движение тупой болью – оно не хотело, не готово было снова вставать. Однако Меркурус не мог бросить Венду один на один с горем. Горе было общее. Отмахнувшись от боли, он поднялся на ноги.

– Чего ты делаешь? – удивился Меркурус, подойдя ближе.

Венда вовсе не плакала. Она пальцами растянула уголки глаз и глядела в окно.

– Я так лучше вижу, – глухо отозвалась девушка. – Кажется, у меня упало зрение.

– Упало?..

– Испортилось. Ты видишь там белые точки над лесом?

Меркурус присмотрелся. С его зрением всё было в порядке, и белые галочки отчётливо проступали на фоне сапфирового неба.

– Ну, кружат. Что это, птицы? Хотя нет, слишком крупные для птиц.

– Это сирлы. Странно, обычно они не летают стаями. Я надеялась, мы увидим их в горах, но… – Она покачала головой, помолчала и добавила: – Знаешь, я больше не поднимусь в горы. Ни за что на свете. Никогда.

– Понимаю, – скупо отозвался Меркурус, не зная, что тут ещё сказать.

Ему тоже претила мысль возвращаться в горы. Он знал, что на каждом шагу ему будет мерещиться призрак Фелтона – немым укором, ведь если бы Меркурус не сцепился с девчонкой в Ельне, они бы остались у дяди и Фелтон был бы жив. Чёрт побери, ведь эти двое даже не знают толком, что случилось! Куда они смотрели, почему отпустили его одного?!

Меркурус шумно выдохнул и покачал головой, изо всех сил сдерживая тлеющую злость. Только ссоры им сейчас не хватало… Поздно, теперь уже слишком поздно. Ничего не изменишь.

Одно было ясно: как бы он ни хотел избежать путешествия через перевал, ему придётся туда вернуться. Оставаться в долине с Айлеком и Вендой не было ни смысла, ни желания. К тому же дядя ждёт его в Ельне. И Эмме тоже ждёт – всегда ждёт, хоть и не скажет об этом. Изумрудные тысячи растаяли в воздухе, словно мираж, которым они, собственно, и были с самого начала. Урок для Меркуруса: не всякая работа, за которую щедро платят, того стоит.

– Я оставлю вам денег, – сказал Меркурус, не глядя на Венду. – У меня немного, но… надеюсь, хватит, чтобы выбраться из этой глуши.

– А ты?.. Хотя нет, не говори. Я понимаю.

Он усмехнулся и закатил глаза. Понимала ли она? Впрочем, может, и так. Венда ещё в Ельне слишком глубоко заглянула в его неприкаянную душу.

– Чтобы ты знала – я ухожу, но это не из-за тебя. – Меркурус всё‐таки решил напоследок заключить с девушкой хрупкое перемирие.

Венда повернулась к нему. Серебристые глаза уже не казались такими пустыми, как раньше. Взгляд начинал оттаивать, однако в нём не было и следа прежнего озорства. Быть может, оно никогда к ней не вернётся.

– Я знаю. Ты просто ищешь своё место в этом мире, так же как я ищу своё.

Гранитные горы вырастали перед ним, закрывая горизонт. Они казались непреодолимыми – если бы не перевал Сой-Лешь. День сегодня выдался хмурый, пасмурный, хорошо хоть без осадков. На фоне плотных грязных облаков, высоко над перевалом, снова кружили сирлы.

Меркурус шёл, размеренно вбивая посох в землю, и глазел по сторонам. Иногда останавливался, доставал блокнот и делал наброски – в пути с виконтом времени на это не было. Меркурус рисовал скалы со снежными шапками, хижины, дремлющие у прозрачных озёр, и закаты, запутавшиеся в еловых лапах. Накануне, остановившись в одной из гостиниц, он довёл две сложные зарисовки до ума, и какой‐то постоялец даже захотел их купить. Меркурус удивился: ему раньше не приходило в голову, что рисование – такое же мастерство, как работа с металлом и камнем, и что за него тоже платят. Поэтому сегодня он решил подготовить сразу несколько эскизов в надежде подзаработать на них на следующей стоянке или позже, когда вернётся в Ельну.

Раненое плечо и нога настойчиво напоминали о себе. В Вергле Меркурус выторговал для Айлека мешок сушёной жёлтой снитки – ориендельской ягоды, способной лечить «заразу», по мнению местных. Айлек сварил из снитки, хвои и каких‐то листьев новое обезболивающее и всучил Меркурусу в дорогу. Правда, он попросил Меркуруса не пить его во время переходов, а только в трактирах и желательно перед сном, потому что варево могло путать сознание. Печально, ведь сильнее всего плечо болело, когда Меркурус двигался, а вовсе не ночью. И всё же он следовал совету Айлека, не желая сверзиться с горы, если обезболивающее и правда вызывает мороки.

Белые сирлы, о которых говорила Венда, стали появляться всё чаще. Чудно́, что девушка сказала, будто они не летают скопом. Меркурус то и дело видел в небе целые караваны сирл, хотя всего несколько дней назад, когда он проходил в этих же местах с Сэптеном, их не было. Возможно, птицы чуяли приближение весны.

Вечер только подкрадывался к перевалу, когда Меркурус добрался до следующей гостиницы и решил, что на сегодня хватит. Он снял комнату, заказал у хозяйки ужин и расположился за широким столом под канделябром с десятком свечей, собираясь поработать над эскизами. Редкие постояльцы с интересом поглядывали в его сторону; кто‐то подошёл и повертел в руках один из набросков. Но стоило хозяйке – высоченной бабе в ярком платке поверх костлявых плеч – увидеть, чем занимается Меркурус, как она набросилась на него, словно взбесившаяся кура. Не потрудившись перейти на флорийский, женщина заверещала на местном диалекте, размахивая руками-крыльями так, что половина рисунков улетела под стол.

– Да чего такого?! – рявкнул Меркурус, попытавшись переорать хозяйку. – Сейчас я уберу, угомонитесь!

Она действительно поутихла, когда он собрал и спрятал работы, но осадок всё равно остался. Меркурус сверился с картой и решил, что не будет ночевать у безумной бабы. Следующая гостевая хижина была примерно в часе ходьбы – это означало, что придётся идти по темноте. Но ничего, в Вергле Меркурус прикупил себе простой свечной фонарик. У Сэптена был такой, только получше.

Меркурус быстро проглотил пережаренную куриную ногу и варёный картофель с маслом, заплатил за ужин и отказался от комнаты. Хозяйка не стала пререкаться – было очевидно, что она только рада от него отделаться. Что ж, не стоит благодарности. Меркурус не понял, чем ей не угодили его пейзажи, и не собирался разбираться. Если тратить время на людей, которые тебя бесят, не заметишь, как пролетит вся жизнь.

Толкнув тяжёлую дверь, Меркурус вырвался наружу и вдохнул холодный, но уже не морозный горный воздух. Да, всё‐таки весна не за горами. От такого каламбура ему стало смешно, и настроение немного улучшилось. Меркурус натянул меховой капюшон и двинулся вдоль голубоватых сугробов, тщательно лавируя между островками наледи. На подходе к гостиницам всегда было скользко, поэтому хорошие хозяева посыпали дорожки песком или щебёнкой. Тётка в платке явно к таким не относилась.

Пристально глядя под ноги, Меркурус не сразу осознал, что в двух шагах от него тропинку перегородил человек. А сообразив, сдвинулся в сторону, чтобы они могли разминуться. Однако человек не торопился проходить – он застыл на месте, и лишь тогда Меркурус поднял глаза.

Бледный до синевы, худой, в разодранных штанах и без шапки, перед ним стоял Фелтон.

ια

– Вон там она, моя Малакка! – старик махнул рукой, указывая на просвет среди деревьев.

Они выезжали из леса. Повозку потряхивало на разбитой дороге, и позади было несколько часов утомительного пути. А впереди…

Старик, очевидно, гордился своей деревней и именовал её «городом», но Венда хорошо знала Ориендейл и понимала, что это просто смешно. Малакка облепила склоны небольшого озера – последнего из длинной цепи Боргентальских озёр, и это всё, что было в ней примечательного. Мостовые отсутствовали, улицы фонарями не освещались, и простые деревянные дома хаотично теснились на пологих холмах. Если бы не близость к преуспевающей Медовой долине, Малакку бы запросто забыли нанести на карту.

Старик прервал их с Айлеком разговор, и теперь Венда никак не могла поймать ускользнувшую мысль. Помнила лишь, что говорили о Фелтоне. После импровизированных похорон – как жаль, что она не поблагодарила Марка за эту идею! – Венде стало несколько легче. Казалось, она готова была отпустить Фелтона. Да, чувство падения с высоты и укол в самое сердце оттого, что его больше нет, никуда не делись. Она будет проживать этот страшный день снова и снова. Но вместе с тем Венда осознала, что по-настоящему любила Фелтона. А любовь не умирает вместе с человеком – она остаётся с нами навсегда.

– Школа? – подсказал Айлек.

– Да! – Она наконец вспомнила. – Точно. Что думаешь?

Айлек пожал плечами. Он сидел в углу повозки, против движения, свесив правую руку за деревянный борт. Венда лишь на днях заметила, как травник повзрослел за последние месяцы. Или даже постарел – хотя разве так бывает?

– Мне кажется, он был бы рад. «Школа имени…» У него есть фамилия?

– Есть. Он говорил, но я забыла. – Венда покачала головой.

– Тогда просто «Школа имени Фелтона». А где?

– В Ориентале, наверное, лучше всего. – Она прикусила губу. – Знаешь, мы ведь не так далеко от дома. Я не хочу возвращаться, но…

Но ради Фелтона?

Через несколько минут старик остановил повозку возле гостевого двора, и Венда, едва не задремавшая от мучительных размышлений, удивлённо распахнула глаза. Такой гостиницы она ещё никогда не видела.

Был ранний вечер, и на дворе почему‐то играли дети. Не двое или трое, а целый отряд. Одни копошились в сугробах и на паутинке из натянутых на столбы верёвок, другие облепили низкие скамейки. Старшим было лет по девять, а самым младшим… Венда не знала. Ей не доводилось возиться с малышнёй: у неё не было ни родных, ни двоюродных братьев или сестёр.

– Это детские комнаты, что ли?

Старик смутился от её вопроса, запустил руку в неухоженную копну седых волос и почесался, словно пёс. Потом кивнул.

– Раньше гостиница вечно пустая стояла, ну, Малакка ж в стороне от больших дорог, – наконец пояснил он. – А детишек вона сколько, видали? Ну и решили, того, детские комнатки сюда разместить. А ещё здесь маленькая наша книжная и суповые кухни… Эй ты! – Старик махнул рукой одному из мальчишек постарше, в серых рейтузах, ярком сюртучке и шапочке. Мальчик подошёл ближе, и Венда торопливо отвела глаза. Из-под шапки выглядывали тёмно-рыжие вихры. – Ну-ка кликни Миражет, малычок! А, да вот же она сама идёт, хозяинька…

Высокая молодая женщина выплыла из дверей, словно почувствовала, что о ней говорят. На Миражет была меховая накидка, а под ней – длинное приталенное красное платье. Оно идеально подчёркивало полную грудь и широкие бёдра. Венда поёжилась, чувствуя себя последней оборвашкой в несуразных обносках с чужого плеча. Обычно её не заботило, как она выглядит, но сравнение с Миражет было настолько не в пользу Венды – наверное, страшно даже глаза перевести с одной на другую. Венда нащупала и крепко сжала руку Айлека.

– Дети, заходим внутрь, берём дощечки! – распорядилась Миражет. Она не крикнула, а неторопливо пропела эти слова на ориентальском, и дети, как зачарованные, потянулись к дверям.

Венда и сама едва сдержалась, чтобы не сделать шаг вперёд, но её остановил взгляд малахитовых глаз Миражет. Женщина едва заметно подняла уголки губ, и Венду словно облили топлёным маслом… нет, цветочным мёдом! Она улыбнулась в ответ, чувствуя, как раны её души рубцуются под слоем медовой патоки.

– Добро пожаловать в Малакку! Вы лешие? [8]

Венда с готовностью кивнула.

– Поди, утомились в дороге? – Миражет протянула им розовые руки. – Проходите! У нас много свободных комнат, сейчас мы вас накормим, напоим, умоем и проводим в тёплые постели.

«Как же славно, – подумала Венда, следуя за хозяйкой и щурясь от удовольствия. – Ангел, неужели в этом мире и правда ещё есть что‐то хорошее?»

Тот, кто однажды построил здесь эту гостиницу, явно перестарался. Два трёхэтажных крыла, просторный зал, столовые, конюшня, дворовые постройки; где‐то спрятались огромная кухня и кладовые… Зачем только он возвёл всё это в унылой Малакке и откуда взял средства? Теперь одно крыло полностью отвели детям, и именно там было царство Миражет. Венда невольно вспомнила сказку о жар-птице, которую они читали с отцом. Миражет была именно такой: волшебной и огненной.

В суете приятного вечера на новом месте ночь наступила неожиданно. Миражет ушла укладывать малышей, которых не забрали домой, и Айлек тоже отправился спать. Их с Вендой разместили в разных комнатах. Вернее, не разместили, а предложили выбрать, где им больше нравится, потому что добрая половина дома пустовала. Венде в её комнате приглянулись синие клетчатые занавески на окнах и вид на озеро. На озеро, а не на горы.

Она стянула с себя одежду и долго и с удовольствием умывалась в широком тазу тёплой водой с мылом. Потом так же долго расчёсывала и сушила отросшие и заметно посветлевшие волосы, изучая своё отражение в зеркальце у постели. Что‐то неправильное было в этой обстановке, и в отражении, и в холодной тишине.

Но что? Венда привела в порядок волосы, перевязала их лентой и вдруг поняла. Она осталась одна.

Странно: почти вся её жизнь прошла в одиночестве – няни и гувернантки не в счёт, – но за последние недели и месяцы она привыкла, что рядом с ней…

Больно. Больно было даже просто закончить мысль, однако Венда заставила себя: с самого начала пути рядом с ней непременно был Фелтон. Её ангел-хранитель, её совесть и лучший друг.

А теперь его нет, и Айлека тоже нет, чтобы утешить. Ложиться спать в одиночестве – как это? Венда смотрела на высокую кровать с наброшенными поверх пледами и не могла заставить себя залезть под одеяло. Кто обнимет её, кто согреет холодные ноги?

Она мотнула головой, накинула на плечи шаль, решительно натянула сапоги поверх шерстяных носков и выглянула в коридор. Темнота и тишина. Серые провалы окон: из-за снега на улице было светлее, чем в гостинице. Второй этаж.

Комната Айлека была где‐то рядом. Венда не потрудилась запомнить, но, кажется, через три или четыре двери на том же этаже, напротив лестницы. Венда сделала несколько шагов по коридору, стараясь ступать мягко, чтобы половицы не скрипели. Она была уверена, что Айлек уже спит, – света нигде нет, а значит, он погасил лампу. Вот только… почему он сам не пришёл? Неужели она так ему надоела? «Всю душу вымотала», как иногда говорила мама.

Венда остановилась и плотнее завернулась в шаль. Что, если Айлеку и правда необходимо побыть одному? Наверное, в последние недели она была для него обузой. А он терпел и ни разу не сорвался… Неудивительно, что теперь он избегает её прикосновений и больше не улыбается так, как раньше.

Глаза защипало. Венда беспомощно поморщилась, ущипнула себя за руку и отступила. Она уже прошла половину пути до своей комнаты, как вдруг за спиной скрипнули петли. Венда вздрогнула всем телом и обернулась. Из двери – не той, перед которой она только что стояла, а ещё дальше, – выглянул Айлек. Его лицо белело в полумраке.

Однако Венда не успела обрадоваться тому, что Айлек всё же соскучился по ней, потому что он шепнул испуганно в темноту:

– Я слышу странные звуки. Будто кто‐то воет! За стеной или выше.

– Но я ничего не… – отозвалась Венда, но травник уже очутился около неё и настойчиво потянул за руку.

Он был прав. Внутри его комнаты, которая, за небольшими отличиями, походила на комнату Венды, в самом деле звучал чужой голос.

Женщина пела – тихо, отчаянно. Разобрав слова, Венда дёрнулась и плечом больно ударилась о дверной косяк. Сердце ухнуло в груди, и горло сжалось, отказываясь пропускать воздух. Айлек рядом с ней приложил ухо сначала к одной стене, потом к другой. Наконец он поднял глаза к потолку и изрёк:

– Всё‐таки сверху. Что это за язык? Ориендельский?

Венда помотала головой, отказываясь верить в происходящее.

– Нет? А какой? Это кочевники?!

– Айлек, тихо ты! – Она дёрнула его за руку, потому что от возгласа травника голос наверху дрогнул и замолк. – Поднимемся на этаж выше, там будет видно…

Пять минут спустя они подобрались к нужной двери под самой крышей. Найти эту дверь оказалось нетрудно – после короткого перерыва голос продолжил пение. Он вёл их к себе, манил, указывая путь. Венда и Айлек старались не шуметь, но доски на полу трещали при каждом шаге. Наконец неведомая женщина снова замолчала, сообразив, видимо, что у неё гости. Венда на дрожащих ногах преодолела последние метры и в чернильно-серой тьме нащупала ручку.

Дверь была заперта.

– Кто здесь? – спросил голос.

Айлек вопросительно заглянул Венде в лицо. Раскосые глаза травника округлились от испуга и напряжения. Венда ответила ему нервной улыбкой. Айлек не понимал ни слова. Но она… она не могла промолчать и сделать вид, будто не слышит.

– А ты кто? – Губы шевелились с трудом, словно Венда забыла нужный язык. Но разве она могла, хоть и разговаривала на нём непростительно редко? Ведь это был её второй язык – и родной язык её отца. – Мы услышали твой голос. Откроешь дверь?

– Да как я открою, если меня тут заперли?! – возмутилась по другую сторону женщина из Поверхностного мира. – Вы переводчик? Пожалуйста, объясните им, что я не преступница! Верните меня домой!

ιβ

Это был самый обыкновенный четверг, и Алина опаздывала на работу. Дочь забыла дома поделку, пришлось возвращаться – хорошо, что они успели пройти всего несколько подъездов. Бежали в школу как угорелые, запыхались, но всё‐таки опередили звонок на первый урок. Сдав ребёнка на руки учительнице, Алина поспешила на остановку, но нужный трамвай отчалил без неё…

Казалось бы – ну и ладно, можно поехать на метро, воспользоваться каршерингом, вызвать такси, в конце концов. Но в любом случае Алина уже опоздала, а она этого не любила. Настроение испортилось, и сразу бросилось в глаза, какой серый сегодня день и как уныло бредут к метро прохожие-зомби. Ну уж нет, она не хотела вливаться в их безликую массу! Поправив на плече сумку и отбросив с лица каштановые волосы, Алина решительно направилась к лесопарку. Жить рядом с таким парком – замечательно. А ещё лучше, если, пройдя всего четверть часа по пустой аллее среди столетних дубов и лиственниц, ты оказываешься на нужном шоссе в соседнем округе.

Однако что‐то пошло не так. Алина сразу это почувствовала. Сделав очередной шаг, она поставила ногу почему‐то не на асфальтированную дорожку, а на ссохшуюся глину. Конечно, тут же споткнулась, упала в подтаявший снег – и ахнула. Такого не могло быть! Снег в этом году сошёл ещё в марте. А ещё вдруг стало темно. И чертовски холодно.

Алина любила фантастику. Несмотря на то что в последнее время в моде всё больше были сериалы, они с дочкой так и не обзавелись подпиской ни на один стриминговый сервис – зато читали запоем. В книгах герои часто попадали в другие миры, и Алина прекрасно знала, как в таких случаях развивается сюжет. Но одно дело – зачитываться сказочками, и совсем другое… Нет, она верила в чудеса: в то, что мечты сбываются и что «как аукнется – так и откликнется», а вот верить в существование параллельных вселенных Алина отказывалась.

Так что же, может, при падении она ударилась головой? В парке на неё напали, вкололи нечто психотропное? Рухнул метеорит?.. «Нет, это маловероятно», – одёрнула себя Алина. И задумалась: маловероятно в сравнении с другим миром?

Побродив по темноте некоторое время, Алина выбралась на застывшую вспучившейся грязью дорогу. Сомневаться, идти направо или налево, не стала: обошла ледяную лужу и двинулась в произвольном направлении. Она всё пыталась представить, в каком пространстве-времени находится. Очевидно, что здесь нет электричества… Хотя тоже не факт: вдруг его нет только здесь, а в тысяче километров отсюда не спит и сверкает огнями шумная Москва? Что, если её закинуло куда‐то в Сибирь? Потому и снег, и холодно.

Нет, не может быть! Интуиция подсказывала, что Алина не на Земле. Мобильный телефон работал, сообщая ей, что дома сейчас одиннадцать утра, но сигнал отсутствовал и батарейка садилась с сумасшедшей скоростью. А ведь Алина почти не трогала телефон – только пролистала несколько фотографий дочери…

Вечность спустя, вконец раздолбав дорогие сапоги, она добралась до какого‐то населённого пункта и так обрадовалась, что страх отступил. Всё‐таки здесь были люди, а это означало, что она получит ответы хотя бы на часть своих вопросов! В одном из домиков на самой окраине светились окна. Алина видела, как кто‐то ходит по комнате со свечой. Туда‐то она и направилась – и с исключительной вежливостью, чтобы произвести самое лучшее впечатление, вступила в контакт с инопланетянами…

Но ей оказались не рады.

– Я и не подумала про другой язык, – устало произнесла Алина. – Переволновалась. В итоге меня привели сюда, засунули в эту комнату… и с тех пор прошло уже три дня! Не понимаю: чего они ждут? Почему держат меня здесь?

Девушка по другую сторону двери – она представилась Ирмой – вздохнула. Алина прильнула к замочной скважине, чтобы не упустить ни слова. Сидела она прямо на полу, закутавшись в толстый плед, который выдала ей рыжеволосая ведьма-надсмотрщица.

– Они дают тебе еду и питьё? – спросила Ирма.

Девушка вызвалась помочь и утром первым делом собиралась поговорить с рыжей. Вот только голос у Ирмы был утомлённый и какой‐то… печальный, что ли. Это беспокоило Алину – неужели так плохо дело и у неё мало шансов выбраться из заточения? Она даже не успела толком обрадоваться, что наконец нашёлся кто‐то, кто понимает её язык!

– Да, меня хорошо кормят, меняют… э-э… горшок. Дали тёплое одеяло. Но что они собираются со мной делать? Мне нужно домой! Как можно скорее! У меня…

– Ребёнок, я знаю. – Ирма снова вздохнула. – Алина, я обещаю сделать всё в моих силах.

– Всё, что в моих силах, – машинально поправила Алина и тут же ударила себя по губам. Чёрт возьми, она не в том положении, чтобы указывать единственной потенциальной союзнице на её ошибки!

Но Ирма не обиделась, только фыркнула. Они с приятелем, который, видимо, не понимал Алину и всё время молчал, попрощались с ней до утра и отправились к себе. Алине страшно было отпускать их вот так… Но что она могла сделать? Запертая дверь не оставляла ей выбора.

Спать Алина снова легла прямо в одежде, хотя рыжая выдала ей чистую ночную рубашку. Алина не хотела, чтобы утром её застали неподготовленной. Она хотела, чтобы разбудили её звуки оркестра, который бы оповещал округу о церемонии раскрытия межпространственного портала и возвращении домой блудной попаданки… Она бы в ту же секунду бросилась прочь!

Интересно, что думают дочь и мама о её исчезновении? Впрочем, «интересно» было в корне неправильным словом. Алина отлично представляла себе, что они думают, и от этого горло сжималось в спазме. Лучше вовсе выбросить из головы эти мысли…

Но как?

Она проворочалась на жёсткой лежанке всю ночь, а когда в узкие окна третьего этажа заглянул рассвет, Алина села, с досадой покосилась на бесполезный мобильный – всё‐таки привыкла начинать день с телефоном в руке – и принялась ждать.

ιγ

Венда думала, что не заснёт, но на душе было так тоскливо, что тело не выдержало напряжения. Айлек продолжал бормотать – что‐то про Миражет, ключ и старейшину, – а Венда уже едва соображала. Сначала опустились веки и рассыпалась картинка, потом потеряли смысл слова, хотя отдельные звуки ещё долго отзывались гулким эхом. Венда не заметила, в какой момент Айлек ушёл к себе: просто не обнаружила его рядом, открыв глаза на следующее утро.

Солнце встало раньше Венды, и в комнате было светло и душно. Трудно было сказать, который час, и Венда в негодовании хлопнула себя по щекам. Бедная женщина с Поверхности прозябает там наверху, пока она здесь бока отлёживает! Надо же быть такой засоней!

Впрочем, что изменится, когда Алина выберется на свободу? Пока Венда натягивала сорочку, плотные серые штаны и короткое красное платье в клетку, она кусала губы и вспоминала разговор с Айлеком прошлой ночью. Они спустились в тепло комнаты Венды, прежде чем она наконец отважилась прошептать ему на ухо:

– Боюсь, Алина не сможет вернуться обратно.

– Что?..

– Не знаю, как она попала сюда… но портал, через который раньше можно было пройти в Поверхностный мир, больше не работает.

– Что значит «не работает»? – Айлек хмурил брови и так пристально смотрел на Венду, будто пытался прочитать ответ в её зрачках.

Венда не выдержала – отвела взгляд.

– Портал разрушился много лет назад.

– Что? – ахнул травник. – Как такое может быть? У нас в общине говорили, что два мира связаны навсегда.

– Все так думали. Ориендейл – он развивался сам по себе, потому что находится за Пустынной полосой, но у Флоры постоянно был доступ к Поверхности. Языки, культура, какие‐то научные открытия, философия и прочее – флорийцы это учили. Ну а потом портал перестал действовать, да. Тогда мой отец не смог вернуться домой… – Венда поёжилась, обняла себя руками. Айлек мог бы обратить внимание, что ей холодно, но не заметил. – Когда‐то он жил там, на Поверхности. Ты, конечно, не в курсе. Мало кто об этом знает или до сих пор помнит, всё‐таки прошло… не знаю точно, сколько лет. Больше двадцати точно.

Некоторое время Айлек молчал, уставившись в одну точку. Потом потряс головой.

– Так вот почему ты понимаешь эту женщину… А я решил, что ты выучила её язык на занятиях, как старофлорийский.

Венда хмыкнула и не удержалась от лёгкого хвастовства:

– О нет, это слишком редкий язык, в нашем мире его не преподают. Он ужасно сложный.

– Так, значит… та женщина, Алина… – казалось, Айлеку непросто даётся каждое слово, – застряла здесь навсегда?

– Боюсь, что так. Только как ей об этом сказать?

Они с Айлеком ещё долго ломали над этим голову, но так ничего и не придумали…

Венда сердито дёрнула расчёской, пытаясь распутать очередной клок волос. Нет, это никуда не годится! Она не сможет растоптать ту несмелую надежду, которую сама же подарила Алине вчера, постучавшись в её каморку! «Лучше бы Айлек не услышал, как она поёт», – с раздражением подумала Венда. Алина осталась бы в неведении и со временем смирилась. Привыкла. Теперь же она будет цепляться за Венду, умолять её о помощи, а что толку? Венда лишь почувствует себя виноватой и жалкой. Как всегда.

Она сбежала от родителей, настроила против себя Марка, оттолкнула Айлека, не уберегла Фелтона… Ангел, ну как можно было уродиться такой дурой?!

Из комнаты Венда выползла мрачнее самой страшной бури. Ещё вчера ей казалось, что чёрная полоса наконец осталась позади; сердечное тепло Миражет укутало их с Айлеком в шерстяное одеяло, сытная похлёбка с сырными шариками вернула силы; Венда ополоснулась в тёплой воде и впервые за две недели вымыла голову. Всё должно было наладиться. Она заслужила! Но нет…

– Венда! – Айлек нагнал её на лестнице.

Венда как раз спускалась и не ожидала его появления у себя за спиной. Айлек запыхался и улыбался, хоть улыбка и вышла горькой, беспомощной.

– Тихо, не называй меня по имени! – шикнула Венда. – А то ещё догадаются, кто я.

– Прости, не подумал. Я тут это… с Миражет поговорил.

– Сам?! Так, и что ты ей сказал? Алину освободили?

Айлек кивнул.

– Да. Сказал, как мы с тобой договорились: чтобы Миражет выпустила её и послала гонца за старейшиной Ориенталя. Миражет объяснила, что женщину держали в комнате, потому что ждали старейшину из Ка… э-э, из соседнего города, я не запомнил название. А та слегла с лихорадкой.

– И мы всё это ночью обсудили? – одними губами прошептала Венда. – Ничего не помню…

– Конечно, – Айлек с беспокойством взглянул на неё и вроде бы хотел дотронуться до её лба, но так и не сделал этого – опустил руку. – Ты же сама предложила попросить о помощи отца. Миражет обрадовалась, когда узнала, что старейшина, возможно, лично прибудет в Малакку.

– «Возможно…» О, Айлек!

Ноги не держали её. Венда рухнула на ступени и закрыла лицо руками. Что теперь делать? Бежать, бросив Алину дожидаться отца в одиночестве, снова без языка, без поддержки? Остаться и встретиться с отцом лицом с лицу? Бежать больше не хотелось. Её приключения подошли к концу – она уже заплатила за них слишком высокую цену.

Фелтон никогда не прочитает любимые книги Венды, которыми она собиралась завалить его однажды. Никогда не вернётся к матушке, не швырнёт ей в лицо красную юбку, ведь юбка осталась гнить в холодной земле Боргентальского округа. Никогда, никогда, никогда…

Но сейчас рядом с Вендой страдала женщина, которая точно так же потеряла всё, что было ей дорого. Уже потеряла, хотя ещё об этом не догадывается. И только Венда и её отец могли помочь Алине не сойти с ума в новом мире.

Если можно спасти хоть что‐то, стоит попытаться.

Алину они нашли в столовой комнате. Айлек объяснил, что прежде Миражет опасалась выпускать женщину, чтобы та не сбежала, не дождавшись решения старейшины округа. Но теперь с Алиной можно было поговорить – и она доверяла Венде. А хозяйка гостевого двора и в самом деле загорелась надеждой, что ради чужестранки к ней в гости пожалует сам Деметрий из Ориенталя.

Миражет как раз обхаживала гостью, когда подошли Венда и Айлек. Она поставила перед Алиной две до краёв полные кружки, обе с тёмно-розовой, сладкой на вид жидкостью. Не обращая внимания на недоумение в глазах Алины, Миражет дружелюбно болтала на ориендельском и указывала то на одну кружку, то на другую. Невероятно красивая женщина, с неё хотелось писать портрет – столько грации и притягательности было в каждом жесте.

Венда убрала с лица растрепавшиеся пряди и откашлялась. Только тогда Миражет заметила её и с облегчением выдохнула.

– Добрый день, Ирма. Как хорошо, что ты наконец спустилась! Присмотри-ка за ней, если не затруднит. Мне пора бежать к детям.

Айлек отправился за едой, а Венда скользнула на лавку рядом с Алиной.

– Вот это ягодный чай с пряными травами, – Венда указала на более тёмный напиток. – А тут – лечебный морс на перце. Но его можно, только если ты не… как это сказать?.. если не носишь дитя. Он сильный.

Алина рассмеялась и решительно потянулась к чашке с морсом.

– Ты имеешь в виду, крепкий? Надеюсь, он вылечит меня на славу и всё это окажется просто сном!

– Смотря сколько пить, – сдержанно улыбнулась Венда.

В сопровождении детишек Айлек притащил к столу три миски. Алина с удовольствием придвинула к себе рисовую кашу с орехами и облепиховым сиропом и взялась за деревянную ложку. Венда обожала и сироп, и рис, но сегодня каша встала в горле комом. Венда смотрела на оживлённую, разрумянившуюся на свободе Алину и страшилась момента, когда придётся сознаться в своей беспомощности.

Алина, конечно, почти сразу же спросила, что им делать дальше.

– Пока ничего. Хозяйка посылает гонца в Ориенталь – это наш главный город. Там живёт старейшина всего Ориендейла. Он или его… сообщник приедут сюда, чтобы разбираться.

– Здорово. Но с чего ему мне помогать? – Алина взволнованно посмотрела сначала на Венду, затем на Айлека, хотя тот даже не понимал, о чём они говорят.

Венда тяжело вздохнула, на мгновение подняла глаза к потолку и проронила:

– Старейшина Ориендейла – мой папа. Твой язык родной для него, это он меня ему учил. Папа хороший человек, не бросает тебя в беде.

Алина кивнула. Во время еды она отогрелась и совсем расслабилась. Кружка с морсом опустела, и Алина принялась за чай.

– А что потом? Как скоро я смогу вернуться домой? Твой отец откроет какой‐то… портал? Или как это работает?

Ангел, сколько же у неё вопросов! Венда покачала головой.

– Нет, магии здесь нет. Мой папа не чародей.

– Тогда как?..

Венда прикусила губу и зажмурилась. Айлек перегнулся через стол и успокаивающе накрыл её ладонь своей.

– Ирма? – тревога выдавила из голоса Алины всю радость. – Как мне вернуться домой?!

Венда распахнула глаза и посмотрела прямо на женщину. На языке вертелось фальшивое «мы что‐нибудь придумаем». Казалось, храбрости так и не хватит, она не сумеет признаться, но… Разве ложная надежда – это выход? Разве отсроченное горе пережить проще? Нет, Венда знала, что это не так! День за днём она тешила себя иллюзией, будто Фелтон просто потерялся. Но тем самым лишь сделала хуже и себе, и Айлеку.

– Алина. Портал в твой мир давно сломан. Его слишком часто использовали, ходили туда и назад, и в один день он больше не открылся. Мне очень жаль.

Женщина застыла с чашкой в руке. Взгляд остекленел, затуманился.

– Мы будем стараться. Будем думать, как тебе помочь. Честно!

Алина помотала головой, опустила кружку и вдруг со всей силы оттолкнулась от стола, чуть не опрокинув скамью.

– Нет! – отчаянно крикнула она. – Нет, не может быть!

И вылетела из столовой.

Айлек поднялся, чтобы броситься за ней, но Венда успела ухватить его за рукав.

– Оставь. Ей некуда идти. Она вернётся.

Венда опустила голову, и слёзы скользнули по щекам. Пролились в миску и смешались с кисло-сладким облепиховым сиропом.

ιδ

Алина вернулась в гостиницу к вечеру. Пришла молча, хмуря брови, и подсела за стол к Айлеку и Венде. Айлек пил горячее молоко с маслом и мёдом – горло покалывало с самого утра. Он боялся, что сляжет, и тогда Венде придётся одной справляться и с женщиной с Поверхности, и с отцом, когда тот доберётся до Малакки. Поэтому Айлек всё пил и пил молоко, иногда добавляя в него сухие травы и порошки, оставшиеся от ельнских запасов.

Венда и женщина долго разговаривали приглушёнными голосами, но Айлек, как ни старался, не мог разобрать, в какое русло потекла их беседа. Он узнал обо всём позже: Венда шепнула ему перед сном, что завтра они пойдут искать портал рядом с Малаккой. Пусть тот, что во Флоре, недоступен – но ведь как‐то же Алина попала в Ориендейл?

Они вышли за пределы деревни и долго бродили в округе. Айлек ёжился от колючего ветра, Венда и Алина иногда перекидывались взволнованными фразами, но больше молчали. Они так ничего и не обнаружили. Разве что…

Айлек снова огляделся и ковырнул снег мыском сапога. Снежные лоскуты на поле пестрели проталинами, хвойные деревья сгрудились в стороне, на столбах вдоль дороги развевались яркие ленты – это Малакка приукрасилась к предполагаемому приезду старейшины. Всё как и должно быть в Ориендейле на исходе зимы. Однако что‐то едва уловимо раздражало, зудело на самом краю сознания, словно надоедливый комар жарким летом…

Днём Айлек смолчал, не стал ничего говорить Венде и Алине. Вместе они вернулись в гостевой дом, и Венда предложила Алине пройтись по городу, чтобы не сидеть на одном месте, ломая голову над неразрешимыми вопросами. Айлек остался. Ему необходимо было подумать, а прежде всего – снова оказаться на поляне, на этот раз в одиночестве.

Он повёл рукой в воздухе. Сел на корточки, раскопал снег и прижал ладони к холодной земле. Прошлогодняя трава ворчала, жаловалась на ориендельскую зиму, цеплялась за пальцы Айлека, но всё это было не то, не то! Айлек с досадой поднялся и отряхнул руки. Трава ничего не знала, не знал и лес. Что‐то иное вклинилось здесь в течение энергии лишь на одно мгновение несколько дней назад – и снова исчезло. Айлек ещё чувствовал отголоски, отблески, осколки, но не мог ухватить суть.

Жаль. Он не смел надеяться, что отыщет проход в Поверхностный мир, и всё же разочарование больно кольнуло сердце. Неужели это конец? Приедет старейшина, заберёт Алину, заберёт Венду… Тогда Айлеку, наверное, придётся вернуться в общину травников. Марель ждёт его. Вместе с Сэльмаром. От одной мысли об этом душа покрывалась инеем.

Он покачал головой и направился назад в Малакку. Дорогу развезло на солнце, грязь расползалась под ногами, и Айлек сошёл на обочину. Лучше уж идти по мокрому снегу. Шаг за шагом он не заметил, как добрался до гостевого двора. Там вовсю хозяйничала Миражет: с задорным смехом она строила детей парами и уговаривала их взяться за руки.

– Ну, готовы? И кто у нас сегодня водопад?

– Ты-ы водопа-а-ад! – заверещала самая мелкая девчушка.

– Я? – наигранно удивилась Миражет, будто вовсе не ожидала такого развития событий. – Вот дела! Что ж, хорошо… – Она нырнула в коридор из поднятых рук и, низко пригибаясь, чтобы не задеть крепко сцепленные ладони, засеменила по проходу. – Я бегу-бегу, до берега не уберегу, найду и за собой уведу… Нимешку!

Миражет выхватила из строя девочку, что попросила её водить, и провела к концу «водопада». Мальчик, оставшийся без пары в лице Нимешки, подскочил, обежал других ребят и с радостным воплем «Я водопад!» бросился в тоннель.

– Бегу-бегу, до берега не уберегу…

Стоять на одном месте без движения было холодно, и всё же Айлек задержался на дворе, наблюдая за детьми. В общине травников «водопада» не существовало. Там он показался бы слишком дерзкой, слишком шумной игрой, однако Ориендейл был словно создан для этого веселья, жаркого смеха и пёстрых платков – чтобы не печалиться о долгой зиме.

– …до берега не уберегу, найду и за собой уведу… ну, вот этого, новенького, – серьёзно и совсем не мелодично протараторил пухлощёкий ребёнок, вытягивая из строя поднятых рук мальчика на несколько лет старше остальных.

Миражет звонко поблагодарила пухлощёкого за то, что малыш не постеснялся выбрать гостя, который только сегодня прибыл на двор. Айлек же глядел на них, склонив голову, и думал, что он, верно, вконец переутомился от долгой ходьбы или же в голове помутилось от голода и тревог. Ведь перед ним вместе с детьми Миражет в «водопад» как ни в чём не бывало играл Фелтон… Рыжие волосы скрывались под шапкой, зато лицо было его. Но такого не могло быть, нет. Нет, нет, нет!

Нет?

На плечо Айлека легла чья‐то рука, он резко обернулся и вздрогнул так, что шее стало щекотно от мурашек.

– Ты будто привидение увидел? – фыркнул знакомый голос.

Айлек уставился на Меркуруса, не в состоянии осознать, что происходит. Земля будто ушла из-под ног, а на что годится травник без земли?

– Венда… – выдавил Айлек, и Меркурус кивнул.

– Эта милаха, Миражет, уже отправила за ней детей. Сейчас приведут, нам сказали подождать. Ты как вообще, дышишь? Может, присядешь?

За пшеничной бородой и давно не стриженными волосами Меркуруса мало что можно было разглядеть, только глаза сверкали чистым янтарём. В развевающемся на ветру тёмно-сером плаще, тяжело опираясь на посох, он стоял на дворе гостевого дома, словно непоколебимая скала. И Айлек не выдержал – привалился к надёжному плечу Меркуруса, потому что даже сделать три шага в сторону скамейки на ватных ногах казалось выше его сил.

– Она здесь! – вдруг раздался истошный крик на флорийском, и водопад детей рассыпался, потому что Фелтон вынырнул из самой середины и рванул прочь.

Айлек приоткрыл глаза. Венда, как и он ранее, замерла на месте. Но она пришла в себя быстрее, и, когда Фелтон с разбегу бросился ей на шею, Венда уже смеялась, и плакала, и стянула с него шапку, и уткнулась в рыжие волосы.

– Я тоже дар речи потерял, когда встретил его в горах, – тихо сказал Меркурус. – Всё не мог позволить себе поверить, боялся, что моргну – и он исчезнет. Но нет, это правда Фелтон, Айлек. Он в порядке. И Венда, значит, тоже будет в порядке.

За спиной Венды Алина застыла в немом недоумении. Женщина обняла себя руками, будто замёрзла, хотя на самом деле она хотела защитить себя от нового и неизведанного – Айлек явственно это видел. Что означало для неё возвращение Фелтона? Венда не останется с Алиной? Или останется и вернётся домой? Она заберёт с собой Фелтона? Алина заменит мальчику мать? Нет…

Айлек помотал головой. Всё смешалось и казалось неправильным, словно понарошку. Совсем как гибель Фелтона в горах, в которую Айлек тоже никак не мог поверить. Вот и сейчас он не воспринимал женщину с Поверхности всерьёз, отказывался признавать, что она и в самом деле никогда отсюда не выберется. Алина, Венда, Фелтон – они будто играли роли в каком‐то представлении, где лишь Айлек знал правду… Он даже разозлился на себя за такие мысли. Похоже, это кровь травников говорила в нём – не позволяла допустить, что можно вот так запросто выпасть из своей общины, из своего мира навсегда!

Он через силу отстранился от Меркуруса и шагнул в сторону Венды. Всего один шаг – однако тело не выдержало, голова закружилась и колени подогнулись, словно Айлек был тряпичной куклой. Он упал на четвереньки и уткнулся лбом в сырую землю, стараясь побороть черноту перед глазами. Среди черноты то и дело мелькали образы, будто обрывки давно забытых снов. Айлек то хватался за них, то отгонял прочь – и карусель раскручивалась всё сильнее и сильнее.

Это было невыносимо. Айлек сжал виски руками, застонал и позволил черноте поглотить весь мир.

ιε

Когда Айлек наконец пошевелился, Фелтон захлопнул книгу и с облегчением выдохнул. Травник разлепил глаза, окинул комнату ошалелым взглядом, как будто не узнавал, хотя это была его комната.

– Фелтон! Так рад тебя… – Айлек хрипло закашлялся. – Что со мной было?

– Наверное, переволновался. Прости, это всё я виноват! Меркурус тоже чуть с ума не съехал, когда встретил меня в горах. Он сказал мне потом, как вы… ну… что вы, в общем… из-за меня… – Фелтон поёжился. «Подумали, что меня больше нет» произнести было невозможно. Слишком дико!

– Мы не смогли тебя найти тогда… Что случилось, куда ты пропал?

Айлек со стоном приподнялся на локтях, подтянул подушку и сел на постели. На бледном лице блестели капли пота, чёрные кудри прилипли ко лбу. На щеках горели розовые пятна. Теперь уже Фелтон не был уверен, что Айлек просто перенервничал. Он выглядел по-настоящему больным.

Фелтон налил травнику тёплой воды с мёдом и рассказал, как очнулся в горном котловане среди огромных птиц. Венда называла их сирлами, только вот Фелтон уже привык к «голубям» и вечно путал, как правильно. Айлек кивал, напряжённо вслушиваясь, но казалось, что он не понимает и половины.

– Лучше не буду тебя сейчас мучить. – Фелтон поднялся. – Потом дорасскажу. Ты отдохни, а я поищу Меркуруса. Он, наверное, у рыжеволосой хозяйки, она нас накормила и забрала одежду постирать…

– А Венда? Уже решила, что будет делать? – прервал Айлек. Он повернулся на бок и смотрел на Фелтона, приоткрыв один глаз. – Вернётся с отцом в Ориенталь?

Фелтон покачал головой.

– Не решила. Меркурус говорит, что не вернётся. Но ему‐то откуда знать! А ты как думаешь?

Айлек закрыл лицо ладонями и помолчал. Фелтон терпеливо ждал ответа, а спустя минуту всё же осторожно протянул:

– Хм-м?

Травник не отозвался. Фелтон на цыпочках подобрался к постели и прислушался: Айлек отрывисто дышал, провалившись в сон.

Фелтон пожал плечами и тихо вышел в коридор.

Меркуруса он не нашёл, хотя заглянул везде, куда только смог. Наверное, тот ушёл спать, а Фелтон не знал, в какую комнату. За окном в темноте и тишине падал снег, напоминая, что зима всё ещё близко и не отступит без боя. Снег напоминал о пережитом в горах и захватывал сердце в тиски одиночества. Всё закончилось хорошо, и всё‐таки Фелтону было не по себе стоять вот так одному в пустом коридоре гостиницы. Он тряхнул головой и поспешил в комнату, где, если он правильно запомнил, ночевала Венда.

Приоткрыв дверь на два пальца, Фелтон осторожно заглянул внутрь. Он угадал: у самого порога валялись сапоги Венды, а дорожный плащ, небрежно переброшенный через спинку стула, соскользнул почти до пола. Фелтон затворил дверь, прошёл к столу и зажёг свечу. Огонь выхватил из темноты остальные вещи, протянул длинные тени.

Венде досталась хорошенькая комната: тёплая благодаря печной стенке, уютная. Кровать кто‐то – вряд ли сама Венда, это было на неё непохоже – аккуратно застелил клетчатым пледом, подоткнув уголки под матрас. Фелтон остановился у шкафчика из тёмно-рыжего дерева с вкраплениями серых пятен. На шкафчике, прислонившись к стене, пристроилось прямоугольное зеркало. Фелтон с любопытством взглянул на собственное вихрастое отражение. Ну и видок…

Интересно, похож ли он на своих родителей? Сегодня он много думал о скорой встрече с отцом Венды – как будет выглядеть старейшина Ориендейла, узнает ли Фелтон в нём черты подруги или нет? А вот то, что его собственная улыбка, пухлые щёки и цвет волос тоже достались ему от кого‐то, Фелтон осознал только сейчас перед зеркалом. Было бы так здорово узнать… и в то же время странно думать, что семья – это люди, которых он никогда не видел. Можно ли в таком случае вообще считать их родными или его семьёй навсегда останется матушка и другие дети, его «сёстры»?

В неспокойные ночи под крылом огромного голубя-сирлы они часто ему снились. Там, в горном котловане, Фелтон скучал не только по Венде. Он отчётливо вспомнил, как они учились в домашней школе, разучивали танцы и пекли пироги. Матушка всегда была жизнерадостна и заботлива; она много шутила, пела колыбельные и романсы грудным голосом и никогда не ругалась на детей, если они шептались в спальне после того, как гасили свет.

Воровато оглянувшись через плечо, Фелтон потянул на себя дверцу шкафчика. Весь нехитрый гардероб Венды поместился на одной полке: вот зелёная шерстяная кофта из Ельны, с дыркой на локте, вот пуховой платок и шапка, а за ними – то, что он искал… Фелтон торопливо ослабил завязки на тёплых штанах, скинул сапоги – и спустя минуту уже стоял посреди маленькой комнаты, одетый в единственное платье Венды в крупную красную клетку.

Он закрыл глаза и провёл ладонями по плотным складкам. Ему всегда было удобно в платьях, особенно летом – нигде не жмёт, не жарко и не нужно возиться с завязками или пуговицами. И Фелтону не было стыдно перед самим собой за такие мысли, но…

Он скучал по матушке и в то же время боялся её. Фелтон знал, что все планеты вращаются вокруг какой‐нибудь большой звезды, которая удерживает их на месте, и матушка казалась ему именно такой звездой. В её мире было уютно и безопасно, и он мог бы крутиться там вечно. Лишь сорвавшись с орбиты, Фелтон осознал: вселенная на самом деле гораздо шире и ярче. Опаснее, чем мирок матушки, зато честнее.

И вот он снова в платье, много месяцев спустя. Ну что с ним не так? Неужели он никогда не выкинет из головы эти несколько лет? Зачем матушка так поступила, как она могла?!

Фелтон в отчаянии рванул на себя подол, пытаясь стянуть платье, и завалился на шкафчик. Деревянная полка охнула под тяжестью тела, ударила Фелтона под рёбра, но устояла. Руками Фелтон впился в край полки и под серой шапкой Венды наткнулся на что‐то прямоугольное. Отодвинув вещи, он вытащил плоскую деревянную коробку, наспех завёрнутую в бархатную бумагу. Сквозь пышные ленты и стеклянную крышку проглядывало матовое бледно-розовое ожерелье.

– О-ха! – вырвалось у Фелтона.

Что это за штука, откуда она у Венды? В Ельне у неё такого не было. Фелтон погладил мягкие ленты и подумал, что Венда вряд ли обидится, если он откроет коробочку. Да и не похоже, чтобы подарок что‐то для неё значил, раз она засунула его в дальний угол.

Он принялся за ленты – чтобы снять стекло, нужно было развязать сложный узел, а ножа под рукой не оказалось. Так Фелтон провозился несколько минут, пока за спиной не раздался насмешливый голос:

– Шикарно выглядишь!

Он выронил коробку; она упала на пол, и стекло не разбилось, но треснуло. Кошмар! Мало того что влез не в своё дело, так ещё и поломал подарок. Фелтон мимолётно увидел в зеркальце, как его физиономию густо заливает закатным красным. О том, что на нём платье, он даже не вспомнил – и сообразил, лишь когда обернулся и увидел, что Венда едва не рыдает от смеха.

– У меня просьба, – торопливо сказал Фелтон.

– Одолжить тебе платье? – прыснула она.

– Да нет! Это так… экспериментировал.

Фелтон поднял коробочку, извинился, но Венда только махнула рукой. Ей и правда не было дела до ожерелья. Тогда, немного успокоившись, Фелтон подхватил с пола штаны.

– Я много думал в последнее время о матушке и других детях. Понимаешь? Они всегда могут от неё уйти, они ж потеряшки. Но ведь не уходят! Потому что там тепло, сытно, весело…

Венда кивнула. Села на кровать, подобрав под себя ноги, и оставила место для Фелтона. Он плюхнулся рядом, когда закончил стягивать платье и снова надел белую рубаху, которую купил для него в горах Меркурус.

– Хочешь вернуться и поговорить с матушкой? Мы можем это сделать.

– Правда?

– Ну конечно! – Венда прикусила губу, но тут же хлопнула себя по щеке – она пыталась отучиться от дурацкой привычки. – Знаешь, я не хочу это признавать, но… может, Марель права?

– Марель? – не понял Фелтон. Он уже и думать забыл о сестре Айлека и не помнил, о чём она с ними говорила.

– Ну, что плохо, когда потеряшки сами по себе и никто о них не заботится. Ты сейчас скажешь, что вас не обижают, все вам помогают и так далее, но ведь ты и сам видишь – матушка…

– Да нет, – перебил Фелтон, – всё правильно. В Ориендейле вот нет потеряшек, и ничего… – Он помолчал немного. – Помнишь, ты говорила, что хотела бы построить дом для всех, кому нужна крыша над головой, за просто так, без денег?

Венда помотала головой.

– А я вот помню. Я бы хотел такой дом для потеряшек. – Фелтон улыбнулся и закатил глаза. – Размечтался, угу?

– У тебя чудесные мечты, Фелти. – Венда взяла его руку и крепко сжала. – А насчёт матушки…

Фелтон поправил рубаху, провёл рукой по несколько отросшим, но всё ещё коротким волосам.

– Я никогда, ни за что на свете не смогу забыть… то время, – сказал он. – Своё детство. Пока мы с Марком гнались за вами, мне парни в одной деревне предложили погонять с ними в мячик. Они пытались научить меня играть в народную, в кольцо и в этот… тип…

– В тип‐топ, – подсказала Венда.

– Ага. – Фелтон обречённо пожал плечами. – Вот только я с мячом совсем плох, поэтому всегда проигрывал. Да и вообще не понравилось мне. Но зато я умею шить фартуки и собираю легенды. Это значит, что я странный, да? И никогда не стану настоящим мужчиной, как Меркурус.

– Ангел! – Венда всплеснула руками.

В уголках её глаз почему‐то собрались слёзы. Они дрожали, серебрились, готовые пролиться в любое мгновение, – неужели из-за него?

– Это всего лишь значит, что ты не любишь играть в мяч! А стать настоящим мужчиной ты успеешь, не волнуйся. Борода начнёт расти, ещё пожалеешь.

Он фыркнул, и она рассмеялась и быстро вытерла лицо. Фелтон сделал вид, что не заметил.

– Да и что такое «настоящий мужчина», а? – бодро сказала Венда. – Главное, что ты – настоящий человек! Уже сейчас. И никогда не перестанешь им быть, даже не ломай голову.

Фелтон привалился головой к плечу Венды и обнял её за шею.

– Я так тебя люблю, – прошептал он. – Можно я буду твоим братом?

– Можно, – так же шёпотом отозвалась Венда, – я буду твоей сестрой?

Он улыбнулся и спросил ещё тише, замирая от страха:

– Но как, если ты теперь вернёшься домой вместе с отцом и женщиной с Поверхности?

Она молчала так долго, что Фелтону показалось, будто прошли часы. Сердце колотилось в груди, и ладони вспотели от напряжения. Венда должна была почувствовать, как одеревенели его руки, не могла не услышать бешеного сердцебиения. Тогда почему она тянет?!

– Я же только что сказала, – наконец отозвалась Венда, и её голос был хриплым от волнения, – что мы отправимся на юг и поговорим с матушкой. Вместе с тобой, а не с отцом и Алиной. Я не вернусь домой, Фелти. Ты – мой брат, и мы нужны друг другу. Мы семья.

– Когда твой отец узнает…

– А он не узнает. – Венда отстранилась и лукаво улыбнулась. – Алина ничего ему о нас не расскажет. Она обещала!

Фелтон понял – и облегчённо рассмеялся. Так устроен мир Ангела: если уж дал обещание, то никак не сможешь его нарушить.

ιϝ

Деметрий сам распорядился выехать с гостевого двора, где они провели прошлую ночь, ещё до рассвета. Он желал как можно скорее оказаться в Малакке – но пожалел о своём решении, когда на горизонте забрезжили бескрайние поля ориенты. Небесная ориента раскрывала жёсткие лепестки на закате, обращая жёлтые сердцевинки к звёздам, а с первыми лучами солнца они снова прятались, скукоживались в плотные бутоны. Это было, наверное, красиво, вот только у Деметрия от ориенты вечно першило в горле и слезились глаза. Он совсем забыл, что в этих краях столько ориенты! Однако теперь отступать было поздно. Одной рукой удерживая поводья, другой Деметрий прижал к лицу платок и то и дело чихал и утирал слёзы.

– Ещё малёк, – сочувственно заметил Лашет. Он держался рядом и подавал Деметрию чистые платки. – Уж почти светается…

– Угу, – отозвался Деметрий и в очередной раз прочистил горло. Оно казалось совсем чужим, будто выстланным наждачной бумагой.

Хорошо ещё, что Ивжени осталась в Ориентале и не видела сейчас его красную опухшую рожу. Она и так чрезмерно переживала, отправляя Деметрия в Малакку. Отчего‐то ей казалось, что загадочный пришелец из Поверхностного мира может быть опасен, хотя в письме явственно говорилось: речь о растерянной, испуганной женщине лет сорока. Но Ивжени не доверяла письму. Деметрию едва удалось убедить её, что ничего не случится и они могут выехать вдвоём с Лашетом, без целого отряда при полном параде.

Сам он сгорал от нетерпения. Жаждал увидеть человека с Поверхности – и в то же время боялся получить подтверждение, что тот оказался в чужом для него мире внезапно, без всякого портала. Как такое могло быть? Неудивительно, что Ивжени не верила.

В Малакку они добрались к полудню.

Он не был здесь несколько лет, но в городе ничего не изменилось. Деметрий ехал по узким улицам, представлявшим собой месиво из бурой грязи и последнего снега, и с тоской рассматривал дома: деревянные и – реже – каменные, из дешёвого северного гранита с красными прожилками. Он так привык к уютным палисадникам, аккуратным трёхэтажным зданиям и внутренним дворикам Ориенталя, что серость и сырость Малакки теперь казались особенно убогими. Хотя он догадывался, что дело вовсе не в городе, а в тех воспоминаниях, что их связывали. И потому Деметрий старался не кривить губы и не морщить нос. Это всё тоже был его Ориендейл – а он обещал принимать, любить и защищать его любым.

Гостиница, где разместили предполагаемую женщину с Поверхности, стояла несколько на отшибе, там, где заканчивались последние дома и северный тракт уводил в сторону Боргенталя. Неудивительно, что в самой Малакке для гостиницы не нашлось места: она была поистине огромна и наверняка слишком велика для ничем не примечательного городка. Деметрий подозревал, что здание построили на щедрое пожертвование Ивжени. Только вот почему именно гостиницу? Это надо было спросить у малаккцев.

– Ольда Деметрий!

Не успели они подъехать ближе, как на крыльце появилась полная девушка в цветастом платке на плечах и с запачканными по локоть руками. Она бросилась вперед, споткнулась, ухватилась за перила и с хохотом скатилась вниз. Деметрий напрягся, на секунду разглядев в ней Венду – хотя дочь совершенно не походила на эту девушку с медного цвета волосами, веснушками и ямочками на щеках. И Венда, конечно, была младше, но всё же – этот смех и открытая улыбка…

Увидит ли он когда‐нибудь снова, как Венда ему улыбается? По последним сведениям, дочь покинула Ельну в добром здравии – и хотя они с Ивжени, безусловно, всегда волновались за неё, им было спокойнее при мысли, что Венда сейчас на севере. В Ориендейле никто не причинит ей вреда. Деметрий с нетерпением ждал очередного письма: он привык доверять неведомому ангелу-хранителю своей дочери.

И каждый день он молился всем четырём стихиям, чтобы она скорее вернулась домой. Чтобы простила. Чтобы поняла: её побег и боль – самый страшный кошмар для них с Ивжени! Никогда и ни за что они не желали такой судьбы своему ребёнку.

Рыжеволосая девушка-жар-птица тем временем стряхнула землю с рук, поклонилась, разметав густые локоны, и представилась. Её звали Миражет, распространённое в этой округе имя, и она отвечала за порядок на гостевом дворе и в подобии школы, куда малаккцы приводили своих детей, если сами были заняты. Деметрий не смог вспомнить, знал ли он родителей Миражет, но на всякий случай не стал спрашивать. Не хотелось ворошить прошлое.

Они поднялись по лестнице и прошли внутрь, в просторный коридор с высокими окнами. На полу валялись деревянные игрушки и книжки в потрёпанных обложках. Деметрий поднял «Сказки Медовой долины» и покрутил в руках, вспоминая, как они читали их с Вендой. Да, Медовая долина всегда славилась своими рассказчиками…

Миражет провела Деметрия в маленькую комнату, сполоснула руки в умывальнице в углу и шепнула пару слов старшим детям. На столе тут же появились горячий компот и вазочка со смоляными конфетами. Ивжени терпеть не могла эту сладкую вязкую массу, липнувшую к зубам, и Деметрий тоже обычно их не ел, но ради Миражет сделал исключение: сунул в рот одну смолянку и принялся старательно двигать челюстями. Наверное, со стороны это выглядело смешно. Миражет прыснула и тут же густо покраснела, не растеряв, впрочем, ни капли своей миловидности. Она извинилась и вышла, а Деметрий остался разглядывать бедно обставленный «кабинет» с одним столом, жёсткими креслами и книжным шкафом. Стены украшали яркие детские рисунки и плетёные коврики, и кабинет казался уютным, несмотря на всю его простоту.

Миражет вернулась так быстро, что Деметрий не успел расправиться со смолянкой. Впереди себя девушка пропустила женщину… и то, что та действительно из Поверхностного мира, было ясно сразу, с первого взгляда. На ней были джинсы, яркая красная куртка и сапоги на платформе; тёмную косу она перевязала не лентами, а резинкой. Деметрий, продолжая отчаянно жевать, уставился на неё как на чудо света. Женщина в ответ взглянула на него круглыми, тревожными, почти совиными глазами.

– Добрый день? – наконец неуверенно произнесла она, потому что он молчал, парализованный конфетой.

Добрый день! Неужели она говорит на его языке? Деметрий постарался не терять голову: выпрямился в кресле, жестом пригласил женщину сесть напротив и приготовился к долгому разговору.

Впервые за столько лет ему представилась возможность справиться о родном мире. Всё, что рассказывала Алина, было шоком. Казалось выдумкой, сном, фантастическим фильмом! Деметрий знал, что не стоило увлекаться и задавать Алине слишком много вопросов, – он ведь сам обещал отпустить Поверхностный мир и жить здесь и сейчас. Но дико было осознавать, что и мир тоже отпустил его и всё это время продолжал меняться и развиваться по собственной траектории, без оглядки на Деметрия…

Алина отвечала на все его вопросы, терпеливо, обстоятельно – и печально. Немного придя в себя, Деметрий догадался спросить, почему она такая грустная. Алина обречённо пожала плечами:

– Я уже знаю, что не смогу вернуться обратно. А значит, это всё потеряно для меня… моё прошлое, моя семья… навсегда…

Её голос дрогнул, а Деметрий подался вперёд всем телом.

– Как это?! С чего вы взяли?

Алина медленно сглотнула, открыла рот – и прижала руку к сердцу. Её колотило.

– Не могу… Не могу сказать. Я… просто не помню, кто именно мне сказал. А что?

– То, что это неверно, конечно. На юге, во Флоре, есть портал, который вернёт вас домой.

– Портал… работает? – Алина почему‐то оглянулась назад, на вежливо прикрытую Миражет дверь.

– А что с ним станется? Мы просто не пользуемся им. Не пользовались уже много лет. Безопаснее держать портал закрытым.

– Но почему тогда вы не вернулись домой? Я не понимаю.

Деметрий отвёл взгляд, мягко улыбнулся.

– Это был мой личный выбор. Просто я решил остаться здесь. Однако портал во Флоре совершенно безопасен, даже не переживайте. Так что ещё три – это если мы поторопимся – ну или самое большее пять дней, и вы вернётесь, – продолжил Деметрий. – Не знаю точно, в какую точку отправит вас портал после стольких лет простоя, но это будет знакомый вам мир. И вы обязательно найдёте дорогу домой.

Алина наконец улыбнулась и даже рассмеялась, хотя смех был пропитан горечью.

– Спасибо вам! Я буду счастлива вернуться к своему ребёнку, хотя в нашем мире сейчас не всё так гладко, как хотелось бы.

– Я вас очень хорошо понимаю, – тихо отозвался Деметрий.

Они уже стояли на дворе и Лашет показывал Алине, как ей будет удобнее забраться на лошадь, когда из дверей вдруг выскочил мальчишка. Судя по рыжим волосам, это мог быть младший брат Миражет. Он проскочил мимо других детей, толпившихся у крыльца – они не решались подойти ближе, – мимо Миражет и мимо Лашета. Серые любопытные глаза остановились на Деметрии.

– Привет, – с лёгким удивлением сказал Деметрий на ориендельском.

Мальчишка засмущался, шмыгнул носом и повернулся к Алине. Она смотрела на него внимательно, прищурившись, и, казалось, единственная понимала, что происходит. А мальчик тем временем вынул из кармана какой‐то небольшой предмет, вложил в её ладонь, неразборчиво шепнул пару слов и тут же улизнул обратно под прикрытие высоких стен гостиницы.

– Это один из местных ребят? – спросил Деметрий у Алины, подходя ближе. – Что он вам дал?

Она вытянула руку, показывая небольшую деревянную фигурку человека с крыльями. Помимо крыльев, у крошечного ангела было изящное личико с нимбом и две руки – одна поднята в стихийном жесте, другая держала книжечку, Атлас всех времён. Деметрий, вопросительно взглянув на Алину, осторожно коснулся гладких краёв фигурки.

– Мастерская работа. Нет-нет, это ваш, оставьте на память! – Он отдёрнул руку, когда понял, что Алина пытается отдать фигурку. – Наверное, это оберег. Вот только странно, что такой подарок вам сделали в Ориендейле.

– Почему?

– Это Ангел. Божество, сотворившее этот мир. Я расскажу вам пару легенд в пути, если хотите.

Женщина с готовностью кивнула и убрала деревянного ангела в карман куртки, застегнув его на молнию. В последний раз оглянувшись на гостевой дом, она повернулась к лошади, которую Лашет купил для неё в Малакке, взялась за повод и поставила ногу в стремя.

– Ну, как говорится… – Алина хмыкнула, – поехали!

Фраза казалась смутно знакомой – важной, но давно забытой отсылкой к чему‐то великому. Однако, сколько Деметрий ни крутил её в голове по дороге в Ориенталь, он так и не вспомнил. Это означало, что их пути с Поверхностным миром действительно разошлись. Разошлись давно, разошлись навсегда – и так было правильно.

Деметрий готов был вернуть Алину домой через портал и не жалел, что остаётся. Его дом и страна были здесь. Где‐то здесь была его дочь…

ιζ

В начале февраля, опередив календарь недели на две, пришла весна. Миражет со знанием дела заметила, что потом снег ещё вернётся, но «потом» – это очень далеко от «сейчас». Никто не верит в «потом», когда на улице звенит капель, снежное кружево искрится на солнце и тает чуть ли не на глазах, а в воздухе откровенно пахнет теплом. Меркурус развалился на скамейке под ласковыми лучами и, прищурившись, словно сытый и довольный кот, наблюдал за игрой детишек во дворе.

– Ещё не разбежались? – смешной выговор настиг его со спины, но Меркурус не обернулся. Только неспешно качнул головой.

– С чего им бежать‐то? Здесь у вас как в сказке.

– Как где?

Миражет обошла скамейку и пристроилась рядом, сложив полные белые руки на коленях. Яркий платок соскользнул с одного плеча, и Меркурус осторожно его поправил. Хозяйка гостиницы не возражала.

– Сказка. Это значит «история», «выдумка». Сказка для детей.

– Ах. Поняла.

Какое‐то время оба молчали. Меркурус почти задремал на солнце – он наслаждался покоем последних дней. Казалось, впервые за всю жизнь он позволил себе никуда не бежать, ничего не делать, даже не работать. Всё это ещё будет потом, а сейчас он устал и залечивал раны… Фелтон был в порядке, отец продолжал своё гнилое существование где‐то там в Набреге; никто не ждал его на почте, никто не удерживал в тюрьме. Наконец‐то можно было просто быть. Смотреть по сторонам, выискивать важное и открывать для себя новые смыслы без всякой спешки.

– Я покажу тебе кое-что, мастер. – Голос Миражет едва пробился сквозь подкрадывающийся сон.

– Это вопрос?

Меркурус разлепил глаза и взглянул на девушку. Хозяйка сложила мягкие губы в загадочную улыбку. Она, скорее всего, была старше его, но вряд ли намного. Длинные огненные волосы Миражет сегодня собрала в толстую косу и обернула её вокруг головы – такая причёска взрослила.

– Идём!

Он пожал плечами.

Миражет на минуту подошла к детям – наверное, оставила какие‐то ценные наставления, – и кивнула Меркурусу, чтобы следовал за ней. Они вышли со двора на широкую дорогу и двинулись к центру Малакки. Дома с каждым шагом становились чуть ровнее и выше, и, когда деревня окончательно превратилась в город, пусть и мелкий, Миражет свернула с главной улицы в проулок. Некоторое время они петляли, зажатые с двух сторон серыми каменными зданиями, и Миражет объяснила, что в Малакке простаивает без дела мастерская – похоже, туда‐то они и направлялись. Меркурус, впрочем, понимал далеко не всё, что говорила девушка, и улавливал смысл через слово, а то и через два.

Венда как‐то рассказывала, что её отец много лет усиленно продвигал изучение флорийского языка в Ориендейле и наоборот. И вроде бы, если верить Венде, на севере он добился больших успехов. Действительно, почти все ориендельцы могли общаться с флорийцами на любопытной языковой смеси. Вот только произношение было ни к чёрту. За несколько недель Меркурус усвоил: местный диалект – всё равно что отдельный язык.

– Но почему мастерская не работает? Где ваш мастер? – спросил Меркурус, когда Миражет остановилась и потянула его за собой вверх по ступенькам. Прежде красивое крыльцо с резными перилами давно обветшало; перила шатались так, что девушка чуть не упала, понадеявшись на их прочность; благо Меркурус вовремя успел её подхватить.

– Ослеп, оглох, – сдувая выбившуюся прядь с лица, отозвалась Миражет. – Двешть лет не держал в руках инструменты.

– Двести?..

Миражет рассмеялась и начертила в воздухе цифры: двадцать. Пошарив в карманах платья, она вытащила серый ключ и покрутила его в древнем замке, но тот не поддавался.

– Подможи, – попросила девушка, отступая в сторону.

Мигом позабыв про больное плечо, Меркурус набросился на дверь с таким рвением, что дерево затрещало и наверняка бы проломилось, если бы дверь не распахнулась раньше. Он ввалился внутрь. Миражет мягко рассмеялась, вошла следом и чиркнула спичкой, зажигая свечу.

Внутри оказалось неожиданно тепло. Наверное, кто‐то жил на других этажах и протапливал дом. Меркурус огляделся, при слабом свете подмечая столы и разбросанные инструменты; старый слепой мастер, вероятно, был не в состоянии содержать рабочие поверхности в порядке. Сюда бы Дариана с его ящичками по категориям!.. Меркурус ухмыльнулся и прошёл дальше. В соседней комнате его тусклыми заслонками встретили две печи, а вокруг них каруселью расположились странные станки, про которые Меркурус не сразу смог бы сказать, для чего они нужны. Наверное, устарели – всё‐таки двадцать лет прошло. Меркуруса тогда ещё и на свете не было.

– Нравится? – пропела Миражет, обводя свечой пыльное помещение. – Тебе здесь… занятно?

– Занятно, – не стал отрицать Меркурус. – Шикарно, я бы сказал. Но зачем ты мне всё это показываешь?

Она снисходительно улыбнулась, как будто он был одним из её малышей и спросил, почему нужно есть кашу. Зелёные глаза с нежным прищуром заставили Меркуруса застыть посреди комнаты. Девушка поставила свечу на ближайший стол и подошла ближе. Плавно вскинула руки, словно расправила крылья, и коснулась его жёсткой бороды.

– Я могу поговорить, и мастерская станет твоей.

Горячие пальцы пахли воском и ягодами. Очертив контуры бороды, они скользнули ниже, по шее Меркуруса к его груди. Он невольно подался вперёд.

– Зачем?..

– Хочу, чтобы ты остался. А ты… хочешь?

Меркурус меньше всего ожидал такого предложения. Какой дурак откажется от собственной мастерской? Тем более в его положении, после всех мучений и поисков! Да, это не Флора, конечно, а всего лишь Малакка в Ориендейле. И всё‐таки предложение было чертовски привлекательным. Почти таким же привлекательным, как Миражет… Но почему он? Она наверняка могла выбрать любого в этом городе или даже в целом округе!

Однако он не собирался задавать эти вопросы вслух. Если ей так хочется – пожалуйста. Меркурус молча притянул Миражет к себе, нащупал гребешок и ленты и осторожно вытянул их из причёски. Свеча ровно горела на столе, придавая раскрасневшимся щекам и рыжим волосам Миражет огненное очарование. Он смотрел ей прямо в глаза, без улыбки, и спокойно расплетал длинную косу.

– Дело не в мастерской. Ты ведь нарочно увела меня подальше от детей, – тихо сказал Меркурус, – и моих друзей.

Она играла с ним с самого начала, а он понял это только сейчас. Ну что ж, хорошо. Он тоже кое-что умеет.

Меркурус бросил косу и отстранился. Миражет шагнула к нему, но он снова отступил назад. Её длинные ресницы трепетали, руки теребили рукава платья. Какая нетерпеливая…

– Повернись, – сказал Меркурус.

Он дождался, пока она подчинится, и приблизился со спины. Вдохнул запах волос: ягоды, воск, мыло, травы… Неправильно. Миражет должна была пахнуть костром и пылью старых замков.

Меркурус прижал её к себе, одновременно нащупывая завязки на платье. Миражет судорожно вздохнула и прошептала что‐то неразборчивое, но он даже не стал вслушиваться. Неторопливо спустил её верхнее платье и хлопковую рубашку с одного плеча, наклонился и взглянул на её профиль – полуприкрыв глаза, Миражет уставилась в прямоугольник окна. Начинало темнеть, но тускло-бирюзовое небо всё ещё было светлее, чем мрак в мастерской.

Полная луна взволнованно дёрнулась вместе с ними, когда Меркурус коснулся губами бледной шеи Миражет. Руки сжались на её талии, притянули ближе, и Миражет едва успела задёрнуть ветхие занавески, чтобы луна не подглядывала.

…Однако вторая, бледно-фиолетовая луна бесстыже продолжала следить за ними сквозь окна с другой стороны мастерской.

– Снова разлив, – озабоченно заметил Айлек, осматривая его плечо. – Ты чем вчера занимался, мешки таскал?

– Угу… В мастерской. – Меркурус поморщился и едва сдержался, чтобы не отстраниться от травника, который совершенно безжалостно тыкал пальцами в едва зажившую рану.

– В мастерской? Ну и к чему это? – Айлек сокрушённо покачал головой и отодвинулся. – Всё чисто, но болеть будет ещё долго. Тебе же надо беречь плечо, а ты то по горам, то мешки…

Меркурус мрачно принял из рук травника свежую порцию обезболивающего и откинулся на спинку скамейки. Вдвоём они устроились на площадке позади гостиницы, среди растений в горшках и двух пушистых елей, которые чудом не выкорчевали при строительстве огромного здания. День выдался ясный – светлое небо без единого облачного развода. Казалось бы, идеальное время для прогулок, но малаккские дети были чем‐то заняты под руководством Миражет в своих комнатах.

Вскоре к ним присоединился Фелтон и, как верный паж, оповестил, что её высочество уже встали и умываются. Меркурус хмыкнул и закатил глаза.

Настойка постепенно начинала действовать: волны боли затухали, словно море Ласточки после шторма. Новое обезболивающее отвратительно горчило на языке, а ещё оно оказалось сильнее той микстуры, что Айлек дал ему с собой в горы. Наверное, травник всё‐таки опасался, что Меркурусу станет плохо от слишком мощной дозы. И ведь он был прав, как всегда прав!.. Меркурус сделал щедрый глоток и не смог сдержать почти звериный рык.

– Так горчит, да? – спросил Айлек, озабоченно глядя на него.

– Ничего, нор-р-рмально! – Меркурус взмахнул рукой, чуть не расплескав содержимое кружки. – И тебе бы тоже не помешало.

– Зачем мне обезболивающее?

– Чтобы расслабиться, – глубокомысленно отозвался Меркурус и растянулся на скамейке от накатившей слабости. – Ты какой‐то вечно… зажатый.

Потягиваясь, на улицу выбралась Венда. Сегодня она была не такая нарядная, как в тот день, когда они с Фелтоном прибыли в гостевой дом. Наверное, тогда она прихорошилась для дамы из Поверхностного мира, а может, хотела покрасоваться перед неотразимой Миражет. Но и сейчас, одетая в свободную рубашку из голубого льна поверх узких тёмных штанов, Венда выглядела недурно. Золотые волосы блестели на солнце. Она пыталась на ходу заплести их в косу, но отдельные короткие пряди то и дело выскальзывали из рук, и Венда сдалась: оставила волосы распущенными, а ленту повязала на руку.

Это была уже не та девушка, что дрожала на ветру на краю могилы Фелтона… Нет, теперь она снова ожила. И хотя под глазами затаились тревожные тени, Венда, кажется, больше не чувствовала себя виноватой. Глупо, но Меркурус чертовски на неё за это злился. Почему она могла вот так запросто двигаться дальше, в то время как он продолжал винить себя – что не уберёг Фелтона, не уберёг мать, не уберёг самого себя?

Айлек подвинулся на лавочке, освобождая для Венды место. Она вскинула брови, усмехнулась и грациозно опустилась – но не на скамейку, а на колени травнику. Обняла его за шею и уткнулась носом в щёку. Меркурус распахнул глаза и громко, как можно более неодобрительно отхлебнул из кружки. Фелтон рядом с ним тоже обречённо вздохнул.

– Что, Ирма, думаешь, твоя подруга никогда уже не вернётся на Поверхность? – спросил Меркурус и сам себе удивился. Он вовсе не собирался заговаривать первым, но настойка оказалась сильнее.

Венда повернулась к нему и передёрнула плечиками.

– Сегодня такой хороший день. Вот зачем ты его портишь, Марк? Разумеется, не вернётся. Это невозможно без портала, а он был всего один, во Флоре!

– Ну а вдруг появится ещё одна такая… пространственная дыра, через которую Алина сюда провалилась, – подал голос Фелтон.

Девушка скорчила кислую мину.

– Не знаю. Не знаю, что это была за дыра, и что будет делать отец, тоже не знаю. А может, уже были другие случаи, просто мне не рассказывали? Родители всё держат в секрете!

Меркурус фыркнул.

– И правильно делают, Ир…

Она толкнула его в бок – к счастью, в правый, здоровый, но Меркурус всё равно возмутился и потребовал у Айлека растолковать бестолковой принцессе, почему с ним следует обращаться бережно. Айлек вздохнул, как будто на него повесили весь груз людских забот, и действительно принялся пояснять, хотя Меркурус всего лишь пошутил. В последнее время травник постоянно был такой – мутный и заторможенный. Как обычно, на бледном лице нельзя было прочитать ни одной эмоции: Меркурус никогда не знал, о чём тот думает. Айлек даже не взял Венду за руку, когда она пришла.

Меркурус многозначительно протянул ему кружку с обезболивающим, но травник отказался. Венда недовольно покосилась сначала на одного, потом на другого. Похоже, сегодня у неё все были в немилости.

– Ещё один-два дня здесь, и отправимся дальше, – объявила Венда, меняя тему. – Вы готовы?

Айлек кивнул и положил‐таки руку Венде на талию, привлекая её внимание.

– Как насчёт Замка воздушных шаров? – тихо спросил он.

– О! – Фелтон подскочил на скамейке. – Да!

– Это где? – Меркурус не собирался идти с ними, но Фелтон так оживился, что стало интересно.

– Ты же знаешь общину Орили?

– Ну?

– В общем, тыщу лет назад один купец решил построить замок в скале под водопадом Орили. Он просто хотел всех обхитрить, чтобы первее всех молиться Ангелу об отпущении всяческих грехов. Замок строили-строили, строили-строили, таскали тяжеленные камни, столько народу туда согнали… А купца однажды взяло да убило молнией – пдыщ! – Фелтон шарахнул кулаком по скамейке, изображая трагическую кончину. – Не помог ему, значит, водопад. В общем, строительство забросили, и потом уже, через много лет, когда изобрели воздухоплавание, эти руины решили использовать, чтобы подниматься вверх и вниз в общину Орили на воздушных шарах. Так и назвали.

– Нельзя сказать «подниматься вверх и вниз», Фелтон, – заметила Венда.

Меркурус хотел сообщить ей, что она зануда, но очередной глоток обезболивающего, похоже, парализовал голосовые связки вместе с болью, и он не смог выдавить ни слова.

– То есть вы оба хотите в Замок, да? А я думала, что мы поедем на юг навестить твою матушку.

– Просто раз уж мы так близко…

– Фелтон рассказал мне про Замок и Орили.

– Если вы хотите, я не против.

Откинувшись на спину, Меркурус сквозь полуприкрытые веки следил за их беседой. Время то замедлялось, то ускорялось самым невероятным образом: иногда Меркурус пытался вставить саркастический комментарий, но смутно осознавал, что момент уже упущен. Кружка с горьким обезболивающим оттягивала руку. Далеко не сразу он сообразил, что продолжает пить из пустой чашки. И что Фелтон куда‐то пропал. Чудеса!

– Марк, ты ещё долго будешь на меня пялиться?

Венда хмурилась, смешно морща лоб.

– Не трогай его, – шепнул Айлек. – Это лекарство так действует. Он просто смотрит в одну точку – наверное, даже не видит тебя.

Меркурус хотел возразить, что видит – видит её лучше, чем когда‐либо! – но, пока открывал рот, понял: они его не услышат. Венда прильнула к Айлеку, обвила руками его белую шею и целовала прямые брови и гладкие щёки. Айлек отвечать на поцелуи не спешил и только рассеянно поглаживал девушку по спине. Меркурус не мог оторвать заворожённого взгляда от этой спины, и острого локтя, и золотистого пробора, а когда Венда снова повернулась к нему, словно почувствовала назойливое внимание, мир озарила вспышка. И перед тем как свет ослепил его, Меркурус успел подумать: «Интересно, а лицо Миражет – оно такое же?..»

При дневном свете стало очевидно, какой внушительный объём работы предстоял Меркурусу в старой малаккской мастерской. Стены частично сгнили – каменная кладка была в порядке, но замызганные деревянные панели следовало отодрать. Меркурус предпочёл бы покрасить стены в белый цвет, так, чтобы и чисто, и уютно. Инструменты тоже по большей части никуда не годились. Наверное, стоило в ближайшее время наведаться в Ориенталь и поискать что‐то поновее… Жаль, что Венда и ребята уходят на север. А то бы она могла показать ему свой родной город.

Меркурус налил в умывальницу воды и склонился к зеркалу. Только что он кое‐как обкорнал ножницами густую бороду, и теперь пол покрывали клочья шерсти пшеничного цвета, словно здесь вычёсывали пса. А на подбородке…

Он с любопытством дотронулся до колючих островков на собственном лице. Лицо казалось незнакомым и выглядело нелепо. Вот ведь устроила природа – такое неудобство для мужчин. Либо отпускай бороду, но тогда о ней нужно заботиться, чтобы не превращалась в волчий хвост, как это произошло с Меркурусом за недели пути. Либо будь добр регулярно бриться. Как назло, волосы у Меркуруса всегда росли быстро, а щетина проклюнулась раньше всех в училище. И если с причёской Меркурус обычно не заморачивался – хоть налысо, хоть хвост, – то щетина невнятной длины его раздражала. И сегодня он всё‐таки взял в руки ножницы, мыло и лезвие.

– Зачем это? – ахнула Миражет, когда полчаса спустя заглянула в мастерскую и застала Меркуруса перед зеркалом. Подушечками пальцев он водил по щекам, выискивая неровности. Отражение Миражет округлило глаза и пухлые губы, и Меркурус не смог сдержать ухмылки.

– Я сумел тебя удивить?

– А то!

Шелестя длинной юбкой, Миражет подошла ближе и тоже заглянула в зеркало.

– Мы чудесно смотримся, – промурлыкала она. Мягкая рука обняла Меркуруса за пояс и скользнула под шерстяной жилет.

Отражение Меркуруса повернулось к девушке и рассеянно скользнуло губами по розовой щеке.

– Шершавый, – засмеялась Миражет.

– А то! – помедлив мгновение, Меркурус всё же отнял её руку и сжал мягкую ладонь. – Но… не сегодня, Миражет.

Девушка недоумённо уставилась на него. Они были одного роста, и её прямой нос почти касался бы его – если бы Меркурус не выдерживал расстояние между ними.

– Это решаешь ты?.. – Её голос дрогнул.

– Решают оба. Ты не можешь меня заставить.

Зеркало пошатнулось на стене, когда Миражет смахнула на пол ржавые гвозди и уселась на стол.

– Я могу попробовать. – Сощурившись, она щёлкнула застёжкой и позволила тяжёлому плащу скользнуть на грязный пол – Меркурус едва удержался, чтобы его не подхватить. Миражет следила за его лицом.

Сегодня она была ослепительно красива. Густые, отливающие медью волосы двумя небрежными косами спускались на высокую полную грудь. Миражет не стала вплетать ленты. Косы так и просились, чтобы их распустили. Концы платка не были заправлены в корсет…

– Хорошо. Попробуй, но у меня тут работы непочатый край. – Он демонстративно развёл руками, всеми силами пытаясь показать, что её чары на него не действуют.

Они действовали, конечно. Однако Меркурус не спешил повторять вчерашнее, и дело было не только в плече.

– Тогда я за тобой понаблюдаю.

– Знаешь такую флорийскую поговорку – «Работе день, потешкам вечер»?

– Не-а, – нараспев протянула Миражет.

– Ну вот, теперь знаешь.

Меркурус улыбнулся, скрывая за этой улыбкой негодование. Зачем она пришла? Он не хотел, чтобы в его мастерскую вламывались вот так, без приглашения. Даже Миражет, которая сама же сюда его привела. Тем более в разгар дня, когда на улицах полно народу. Наверняка её видели – с горящими глазами, косами, грудью!.. Что теперь о них подумают? Что он вообще знает о Малакке и её обитателях?

Несколько часов он самозабвенно разгребал столы, драил и отдирал деревяшки от стен, стараясь не обращать внимания на боль в плече и лишь изредка отхлёбывая из фляжки травяную настойку. Миражет ушла под вечер. Она ничего не сказала, но лицо её пылало: неудовлетворённое желание смешалось на нём с разочарованием.

Сам Меркурус закончил ближе к ночи. Это был, как ни крути, изматывающий и длинный день, но сильнее физического труда его утомили собственные мысли и пристальный взгляд Миражет.

Плотно прикрыв дверь, он повернул ключ и оставил его в замке.

ιη

Косой дождь швырял в лицо крупные тёплые капли. Айлек даже не пытался увернуться. Лишь чуть прикрыл глаза. Капли бисером оседали на его ресницах, на рукавах сюртука и волосах Венды. Айлек крепче сжал её талию и уткнулся лицом в тугую косу…

Венда дёрнулась. «Чего ты тянешь? Мы сейчас сверзимся», – проворчала она, мотнув головой, и Айлек со вздохом ослабил хватку. Венда отдалялась от него – словно он не сидел сейчас вместе с ней на лошади, а она одна скакала на северо-восток, оставляя Айлека позади, в полном и совсем не гордом одиночестве.

Нет, нет! Он не один. Марель всегда рядом. Айлек снял с пояса фляжку, отвинтил крышку и припал к горлышку. Горькая жидкость обожгла горло; несколько капель упали на голый подбородок и смешались с дождём. Айлек закашлялся.

Шёл второй или третий день пути – он не знал, какой именно. Но точно не первый. Первый день Айлек помнил довольно отчётливо… Они прощались с Миражет, и Фелтон мучительно пытался выбрать книжки в дорогу. А потом мимо потянулись дворы, где в загонах лениво топтались кабаны и овцы били копытами по лужам; северные леса, пахнущие так пронзительно резко этой весной – впрочем, это ведь первая весна Айлека в мире за пределами общины; реки, в водах которых сверкали спинки рыб и проплывали обломанные ветви и прошлогодняя листва.

Необузданная сила природы ошеломляла Айлека, сбивала с ног. Всё смешалось в мыслях, и вокруг разлился туман, плотный серый туман. То и дело из него вырывались новые звуки и запахи; чужие голоса спорили о чём‐то, но Айлек не понимал ни слова; небо то уплывало в пронзительную бирюзовую высь, то падало им прямо на головы. Наверное, он сходил с ума. Чем дальше от общины, от Марель, тем тяжелее. Айлек не мог этого вынести! Ему нужна была помощь. А Венда не замечала. Она была близко, но слишком далеко.

…Ближе к вечеру первого дня Айлек вспомнил слова Меркуруса и поменял фляжки: положил ту, что с водой, в мешок, а на пояс повесил настойку из хвои, снитки и акации. Сразу стало намного легче.

Даже верхом они продвигались медленно и, наверное, ещё не преодолели и половины расстояния до Замка воздушных шаров. Однако теперь Айлека не беспокоило, сколько дней займёт дорога. Он мягко улыбался, подставляя лицо дождю, и готов был ждать бесконечно долго. Главное – он увидит общину Орили, прежде столь недоступную.

В его воображении Орили были всем тем, чем травники быть не могли. Обычные люди, они основали общину над водопадом по собственному выбору. Никто не заставлял их держаться вместе – они сами так захотели. Как же прекрасно! И как чудесно, что он пустился в это путешествие! Всё благодаря ей, благодаря Венде… Он прижался к горячей спине.

– Айлек, ну что опять такое?! – воскликнула девушка.

– Да мы просто уже вымотались, – догнал их голос Меркуруса. – Давай-ка поищем, где можно остановиться. Всё равно дождь мешает.

– А мне нравится дождь, – пробормотал Айлек.

Но его никто не услышал.

С громким треском Меркурус впился зубами в облепиховое яблоко, и Фелтон последовал его примеру. Айлек от яблок отказался. Он был занят: развёл костёр и кипятил в котелке новую порцию настойки. Венда устроилась в углу амбара и боролась с мокрыми волосами, пытаясь расчесать их деревянным гребешком. Она была в не духе.

– Ливень, ветер, какой‐то хлев посреди голых полей! И чего нам в Малакке не сиделось? – Венда закрутила на голове пучок и поёжилась. – Айлек вон совсем плохо переносит дорогу!

– Я оглушён великолепием северной природы, – меланхолично отозвался Айлек. – Всё в порядке.

– Мне тоже нравится наше путешествие, – поддакнул Фелтон. – Дождь обычный, вовсе это не ливень. Ещё и тёплый, почти как летом. И ветер не сильный – так только кажется, потому что мы на лошадях.

Меркурус промолчал. Айлек не видел его за пламенем костра и только слышал размеренный хруст. Кислых облепиховых яблок здесь было в избытке: домовладельцы с целым выводком детей всех возрастов охотно поделились урожаем с четырьмя промокшими путешественниками.

Венда подошла к Айлеку и присела рядом. Подала ему пучок соломы для костра. Лицо у неё после зимы было бледное, почти белое, и тёмные глаза… Айлек помотал головой. Нет, это не Венда, это Марель!

– Что с тобой происходит? – прошептала девушка так, чтобы не услышали остальные.

– Всё в порядке, – повторил Айлек и забрал у неё солому, стараясь не касаться мягких рук.

– Да? – спросила Венда. Голос дрогнул, едва не сорвавшись на крик. – Ну и отлично!

Она вскочила, развернулась и вылетела из амбара. Кажется, попыталась хлопнуть дверью, но ничего не вышло – дверь лишь отчаянно скрипнула и так и осталась наполовину открытой. Айлек, как заворожённый, смотрел в огонь. Лишь когда жидкость в котелке закипела, он дёрнулся, поспешно растолок в ступе хвою с сушёной рябиной и ссыпал в воду.

– Айлек, а чего ты опять полный котелок варишь? – раздался голос у него над ухом.

Фелтон заглядывал через плечо травника и морщил нос, принюхиваясь к уже знакомому аромату.

– Про запас, – буркнул Айлек и помешал варево деревянной ложкой.

– М-м… но у тебя же вчера ещё был запас?

Фелтон вдруг извернулся, сорвал с пояса Айлека фляжку и принялся отворачивать крышку. Айлек хотел возмутиться, накричать на мальчишку, но у огня было так хорошо… Жёлто-оранжевые блики блуждали по стенам, сочно пахло рябиной, и от котелка разливалось приятное тепло. Пререкаться не хотелось. Хотелось откинуться на спину, подложить руки под голову и помечтать в полудрёме о чём‐нибудь светлом.

Фелтон подсел к Айлеку, вернул ему фляжку и попробовал заглянуть в глаза. Айлек встретил взгляд мальчика. Фелтон обеспокоенно поджал губы и потёр затылок, словно о чём‐то глубоко задумался.

– Сколько же ты выпиваешь за день? – спросил он, косясь на котелок. – Две фляжки, три…

– Пять, – упавшим голосом сообщил Айлек, потому что не мог лгать.

– Пять! – воскликнул Фелтон. – Но… разве Марку не нужно…

– Нет, Меркурус сейчас пьёт полкружки в день. – Айлек запустил руку в сумку с травами в поисках листьев акации.

Фелтон схватился за голову.

– Ну ведь нельзя же так, Айлек!

– У меня всё в порядке.

Айлек посмотрел мимо костра и задумчиво улыбнулся. Марель подмигнула в ответ и поманила его пальцем. Айлек был не в силах сопротивляться – только не теперь, после всего, что ему довелось вынести в разлуке с ней, – потянулся к сестре, склонился к огню…

– Что ты творишь?!

В лицо словно дохнуло пустыней. Айлек, впрочем, никогда не был в пустыне, но в тот момент ему казалось, что он знает, каково это. Краем глаза он успел заметить, как Фелтон, обмотав руку шарфом, толкает котелок и как тот соскакивает с петли и опрокидывается в гущу жадного пламени. Огонь возмущённо затрещал, жидкость зашипела, и пустой котелок покатился прямо под ноги Марель.

Сестра беспомощно развела руками – и исчезла.

Айлек совсем не помнил, когда они продолжили путь и кто приютил их на ночь. Кажется, под вечер дождь утихомирился и перешёл в невесомую морось. В воздухе пахло сырой землёй и мелкими гадами, которые вытряхнулись из своих дыр навстречу стихии воды.

Утром Айлек проснулся раньше остальных – наверное, потому что уже несколько дней толком не бодрствовал. В полутёмной, роскошно обставленной комнате Венда и Фелтон спали на диване, свернувшись калачиком, а Меркурус закутался в одеяло, лёжа то ли прямо на полу, то ли на ковре. Сам Айлек скрючился в жёстком кресле. Он понятия не имел, как здесь оказался – сам залез или Меркурус его уложил? Спина и ноги затекли от неудобной позы, и Айлек не без труда выпрямился, потянулся и выглянул в окно, отодвинув тяжёлую штору.

Дом, судя по всему, стоял на холме: Айлеку открылся вид на молочно-белые поля с островками рощиц, то ли дубовых, то ли буковых, и на Алмазные горы вдали. Ночью снова выпал снег, и от весенней атмосферы не осталось и следа, словно и не было никакой оттепели. Солнце уже поднялось, но запуталось в низких дымчатых облаках, заливая долину холодным матовым светом.

Айлек бесшумно распахнул дверь террасы и спустился в сад. Здесь не было ни души. Травник долго бродил по заваленным снегом тропинкам, лаская длинными пальцами трепещущие веточки стрельчатого барбарисника, и от каждого прикосновения на землю падали рубиновые ягоды.

Больше всего Айлеку хотелось лечь лицом в снег, втянуть в себя дух земли и не шевелиться, однако он знал, что сейчас, наоборот, нужно двигаться: разогнать жидкую кровь в слабом теле, не дать яду сожрать его изнутри. Он чувствовал, что и так спал слишком долго. Вены на руках и висках болезненно пульсировали; его тошнило, и перед глазами плавали бурые пятна. Если бы только у него была настойка, хотя бы полфляги, хотя бы глоток!.. Но Фелтон уничтожил все запасы сушёных ягод – безжалостно спалил их в огне.

Айлек скрипнул зубами, согнулся пополам, ухватившись руками за шершавую стену дома, и его вырвало. В прояснившейся голове всплыли воспоминания о вечере, когда Венда уговорила его попробовать мясо, после чего он всю ночь мучился животом. Сколько же боли и тревог может выпасть на долю травника, если тот подводит общину! Наверное, сама природа наказывала его… Или, может, община прокляла Айлека за то, что он сбежал. А всё почему? Потому что он малодушный трус. Потому что соблазнился чужестранкой! И ведь это она завела его в глухой край, где вечно сыро и мерзко и где люди-дикари убивают живое ради удовольствия. Она виновата…

Он вытер губы рукой, сунул в рот комок снега и пошёл прочь от дома, вниз по склону в поисках реки или ручья, который приметил из окна. Может, и не возвращаться вовсе? Вряд ли Венда, Фелтон и Меркурус свернут с пути ради него; их новая цель – это Замок… который он теперь, увы, не увидит. Айлек встряхнул головой. Что ж, он одиночка – всегда им был. Изгой. Ему не нужны ни община, ни друзья, ни Орили – ему ничто больше не нужно. Он свободен, он почти свободен!..

Обойдя заросли вереска, колючие кустарники репины и чуть не угодив в небольшое болотце, которое почему‐то не замёрзло и коварно притаилось под снежным покровом, Айлек выбрался к ручью. В изнеможении рухнул на колени и принялся черпать воду горстями. В воде попадались песчинки, мелкие листья и ветки, и тогда Айлек выплёвывал их, фыркая и морща нос.

От ледяной воды свело лицо и руки. Тело заныло, отказываясь подчиняться, когда он попытался встать на ноги. Айлек зажмурился и глубоко вдохнул. Голова кружилась, плыла – по волнам ручья, вдаль, навстречу Грозовым порогам, на встречу с общиной. Чтобы каждый травник убедился на его примере: потеряв голову, свернёшь шею. Это закономерно. Справедливо.

Не чувствуя ладоней, травник сунул руки в ручей по самый локоть и упёрся в мелкое дно. Оно маячило перед глазами, и сквозь прозрачную воду отчётливо проступали камни и песок. В то же время на воде дрожало и кривилось его собственное отражение. Ох уж эта двойственность, вечная пытка! Тело и душа, корни и кроны, вера и разум, Марель и Венда. Их невозможно примирить, но и выбирать между ними бессмысленно. Одно не может существовать без другого.

Айлеку хотелось сдаться. Он склонился к бледному лицу на воде, чтобы поцеловать то ли сам себя, то ли мир, который оказался слишком сложным для одного заблудшего травника. Он готов был вверить себя стихии, и будь что будет. Но тут рядом возникло ещё одно отражение.

– Ты чего? – напряжённо спросила Венда и тронула Айлека за плечо.

Его губы тряслись, и никак не получалось ответить. Слишком холодно, слишком тревожно. Зачем она пришла? У него не было ни сил, ни желания с ней пререкаться.

Однако и Венда сегодня была в ином настроении. Она не накинулась на него с упрёками, а подхватила одеревеневшие руки, с корнями выдрала Айлека из воды и потянула на берег. Наверное, она проснулась сразу после него и выбежала следом, даже не одевшись как следует: в одном лишь плаще поверх сорочки, без шали и шапки, так что ветер растрепал золотые пряди. Хорошо хоть не босиком, а то… Айлек вяло скользнул взглядом по высоким сапогам Венды. Закончить мысль было трудно – голову железным обручем сдавили волны боли.

– Держись! – бросила Венда и стиснула его ладони своими, горячими и мягкими. – Сейчас отогреем!

Больше она ничего не сказала, и это было прекрасно. Слова всё только портят. Айлеку хватало энергии Венды, которая сегодня была ослепительнее, честнее и красноречивее любых слов.

В последние недели казалось, что они теряют друг друга. Когда Айлек брал Венду за руку, она не сопротивлялась, но и не сжимала пальцы, и рука её безжизненно висела, словно поникшая ветка. Он не мог об этом говорить – не знал как. Он боялся, что только Венда держит его на этой земле, словно якорь, и без неё Айлек улетит, уплывёт высоко в бирюзовое небо, где всегда холодно и одиноко.

Но сейчас он видел: она всё ещё с ним. И не оставит его – в этом он почему‐то больше не сомневался!

Айлек потянулся к девушке, но не смог поднять голову – плечи свело от холода. Тогда Венда склонилась к нему сама и сочувственно поцеловала в лоб.

Воздух вокруг неуловимо запах весной и надеждой.

Часть 5

α

Снешана утопила тряпку в ведре, вытерла руки и огляделась. Пол блестел: обманчивая иллюзия чистоты. Всем известно, что блестит он, только пока мокрый. А как высохнет, снова покажутся разводы, пыль выползет из углов, гости нанесут грязь… Впрочем, Снешана не переживала. В древнем замке не устраивали званых вечеров и никто не рассматривал полы под лупой. Монахам лишь требовалось поддерживать порядок и сопровождать паломников на плато. Снешана намывала полы раз в месяц – этого было достаточно.

На открытой террасе она завернулась в шерстяной плед поверх длинного балахона Ордена Орили и пристроилась на скамье. С этого места открывался лучший вид на равнину и дорогу – так Снешана не пропустит гостей. Другие монахи предпочитали дежурить в башне, в тепле, но оттуда не виден водопад. До высоких окон башни доносился лишь грохот потока, а в воздухе ажурной взвесью сияли капли. Снешане этого было мало. Она вызвалась приглядывать за Замком воздушных шаров, потому что обожала этот водопад, и ей хотелось видеть его каждый день, каждый свободный час. Он брал начало на плато Орили, сегодня укрытом сизо-серой облачной шапкой. Вода выплёскивалась прямо из облаков и мощным, почти отвесным потоком устремлялась к земле. Это был исток мира, самая северная точка на карте Ориендейла – и место, где Снешана несколько лет назад впервые за всю жизнь почувствовала себя дома. Она этого не ожидала: родом из Ориендейла, Снешана даже не особенно верила в Ангела и привыкла обращаться к стихии воды. Но всё‐таки приехала сюда в сорок лет, просто чтобы взглянуть на долину с высоты, поднялась на шаре в общину… и осталась навсегда.

У подножия водопада, на крутом горном склоне, примостился её Замок. Сложенный из тёмных камней, обрамлённый разлапистыми елями, он сливался со скалами и терялся на фоне бешеной карусели стихий рядом с ним. Здесь вода рассыпалась пеной, встречаясь с землёй; солнечные искры наперегонки выпрыгивали из потока; воздух звенел, как тонкие струны цитеры… Водопад ослеплял своим бесконечным движением, замок же был неподвижен и вечен.

Снешана долго сидела на скамье. Разглаживала пальцами кожу вокруг глаз, перебирала бахрому по краю пледа и разглядывала цепочки заячьих следов на снегу. Наконец кивнула сама себе, поднялась и прошла сквозь пустые залы по уже подсохшим и покрывшимся серым налётом плитам на соседнюю террасу. Бросила ещё один взгляд в долину – и запалила горелку.

Яркое полотно над её головой ожило и зашевелилось. Лоскуты красной, зелёной и синей материи неохотно расправлялись, принимая форму шара. Снешана ждала, кутаясь в плед. Когда аэростат наконец наполнился воздухом – «наелся», как говорили монахи Орили, – Снешана вытянула верёвку, прежде удерживавшую пустую, мёртвую оболочку шара над террасой. Теперь шар завис в воздухе, готовый к полёту, и только канаты приковывали его к земле. Белую корзину из ивовой лозы – старую, с потёртыми боками и грязно-серыми росчерками полос там, где висели мешки с балластом, – соединяли с цветным шаром дюжины толстых строп. Снешана прищурилась и ласково похлопала шершавый бок корзины. Она могла вечно смотреть на три вещи: на водопад, на Ориендейл с плато Орили и на готовый к полёту аэростат.

Минуты рассыпались на мгновения и терялись в плеске воды. Снешана терпеливо кружила вокруг шара, проверяя стропы, а когда за спиной раздались шаги, она даже не обернулась. Шаги неуверенно затихли в нескольких метрах, но Снешана решила выждать ещё немного. Пусть помаются.

Ей нравилось нагнетать атмосферу перед подъёмом. Другие монахи встречали гостей хлебом-солью и радушным приветствием, но Снешана до сих пор помнила свой первый визит в общину. «Слава Ангелу, ты пришла!» – сказал ей тогда Надир. Четыре коротких слова, один взгляд – и этого оказалось достаточно. Снешана мечтала, что однажды она тоже сумеет произвести на путников столь сильное впечатление. О, как это было бы славно!..

– Ангел добр. Наконец вы добрались, – торжественно проговорила Снешана, когда пришло время.

– А вы нас ждали?

Смешок. Голос мужской, с резким флорийским акцентом.

– Ангел всё видит и всё знает, – заметила Снешана. Поправила на груди деревянную подвеску – длань Ангела – и неторопливо обернулась.

Трое стояли рядом: девушка в длинном плаще с меховой оторочкой, светловолосый парень с посохом и внушительным мешком за плечами и ещё один, бледнолицый, с рассеянным взглядом. Чуть в стороне перегнулся через ограждение террасы подросток помладше в пышной шапке-ушанке.

– Какой шикарный вид! – воскликнул тот, указывая на равнину. – Вы нас небось на дороге заметили, когда мы подъезжали, да?

Снешана разочарованно выдохнула. Мальчик грозился разрушить атмосферу таинственности, над которой она столь тщательно работала. Сделав вид, что не расслышала, Снешана обратилась к старшим:

– Вы оставили своих лошадей у ворот?

– Ну не тащить же нам их в замок, – резонно отозвался светловолосый, самый старший парень. – Мы так поняли, здесь за ними…

– Присмотрят, – торопливо сказала Снешана. – И община обязательно поможет вам, если потом вы захотите обменять лошадей на лодку.

Ребята недоумённо переглянулись.

– В смысле?.. – нахмурилась девушка. Её голос был звонкий, как журчание водопада, а выговор мягкий, вроде бы ориендельский, но будто бы слишком правильный. – Откуда здесь лодки? А нам зачем?..

Снешана могла бы рассказать им, что в округе, помимо замка, есть несколько деревень, которые всегда готовы поделиться лодками, одеялами, лошадьми и чем ещё душе угодно с Орденом Орили. И что многие паломники с юга предпочитают сплавляться вниз по реке Вирене вместо утомительного путешествия верхом или пешком через весь Ориендейл.

Она могла бы – но не стала. Не хотелось раскрывать им все карты. Таинственно улыбнувшись, Снешана отозвалась:

– В замке найдётся всё необходимое для наших гостей.

– Я бы не отказался от тёплой ванны и постели, – тут же заявил младший.

Снешана поджала губы. Иметь дело с одухотворёнными паломниками, которые обычно и слова поперёк не скажут, а молчат да кивают, было на порядок проще. Подростки в общине появлялись крайне редко. Кажется, она от них отвыкла.

– Я сказала «необходимое»… Вы всё увидите сами. Проходите, и мы начнём подъём.

Девушка в плаще поправила шапку на любопытном мальчишке и подтолкнула его к корзине.

– А не слишком холодно сегодня, ну, для полётов? – опасливо проговорил он, забираясь в гондолу. – Я читал, что при низких температурах аэростаты не летают.

– Наоборот, хорошо. Только нос не отморозь, – Снешана занялась горелкой, пока гости устраивались в корзине.

Девушка оттеснила мальчишку от края и поставила его в центре, рядом со Снешаной. Он не сопротивлялся – наверное, боялся высоты. Старший парень, перехватив свой посох так, чтобы не заехать никому в глаз, придерживал мальчика за локоть. Бледнолицый в это время приобнял девушку, а та ухватилась за стропы и впилась глазами в горизонт.

По команде Снешаны они одновременно ослабили и отвязали канаты, а старший скинул мешок с балластом, удерживавший их на земле. Аэростат скакнул вверх, и земля – вернее, терраса Замка воздушных шаров – ушла из-под ног.

– О-ох! – протянул мальчишка, не сдержался и, протиснувшись между друзьями, всё‐таки глянул вниз. Ребята в шесть рук впились в его плечи.

– Да не выпадет он – здесь высокий борт, – заметила Снешана, но девушка только покачала головой и прижала мальчишку к себе.

– А на какую высоту мы поднимаемся? – осведомился старший. – Община на самом верху плато, да?

– Выше только Ангел.

Он кивнул и поёжился.

– А там… эм… не холодно?

Девушка прыснула и шутливо закатила глаза.

– Боишься замёрзнуть?

Снешана их не слушала: ей нужно было следить за шаром. Набор высоты не должен проходить слишком быстро. «Ступеньки в небе, – так учил её Надир. – Переходи с одной на другую плавно, не скачи».

Когда шар поднялся над замком, из корзины открылся вид на водопад. Девушка завизжала от восторга, и Снешана едва сдержалась, чтобы не откликнуться эхом. Шар медленно скользил вверх вдоль отвесной стены из миллионов сверкающих серебряных нитей. Грохот воды заглушил разговор. Ребята молча глазели на мир, каким они, скорее всего, ещё никогда его не видели. Сверху он казался игрушечным: игрушечная равнина, игрушечная деревня на юге, игрушечные лошадки у ворот Замка воздушных шаров. Сам замок, такой величественный, когда подходишь к нему по тропе, с высоты выглядел жалко. В тёмных колодцах недостроенного крыла лоскутами лежал снег.

Когда воздух заметно посвежел, Снешана заметила, что старший парень прижал руки к ушам.

– Добрались уже, с ангельской помощью, – утешила она его и перестала поддавать огня. – В общине будет теплее.

– Теплее?.. Как так?

Снешана собрала канаты и перекинула их за борт.

– Готовьтесь к тому, что в общине всё по-другому. Это особенное место. Там действуют иные законы.

Верёвки натянулись – это братья Орили в ярких балахонах швартовали аэростат к деревянному помосту на краю плато. Корзина резко дёрнулась, и ребята одновременно охнули. Снешана отодвинулась, чтобы они могли спокойно выбраться на землю.

– Быстрее, – поторопила она. – Шар на одном месте долго не удержишь!

– А как вы спуститесь? – спросила девушка.

Старший парень первым выпрыгнул из корзины, помог вылезти мальчишке и протянул руку своей спутнице. Но она ждала ответа от Снешаны и как будто не заметила его жеста. Светловолосый несколько мгновений держал руку в воздухе, а потом быстро спрятал её за спину.

– Мне не впервой, спущусь потихоньку, – весело отозвалась Снешана, наблюдая за ними. – А вы идите, не стойте у края. Всё самое главное ждёт вас там, а не здесь.

Что именно их ждёт, она, конечно, не знала. И всё же подспудно ощущала беспокойное метание юных душ. Снешана полагала, что меньше всего община затронет струны души мальчика. Ему предстоит ещё немного подрасти, прежде чем он задаст себе главные вопросы, ради ответов на которые придётся глубоко копать – или идти на край света, на плато Орили.

А вот трое остальных… Они свои вопросы уже задали.

β

Меркуруса пробрала дрожь, стоило ему ступить на тропу, выложенную широкими досками. Дрожь от волнения, не от холода. Здесь, наверху, было неожиданно уютно: ветер почти совсем стих, солнце несмело проглядывало сквозь перистые облака, а дышалось легко и свободно. И всё же что‐то было не так.

Он бросил быстрый взгляд на Венду – она тоже съёжилась, словно небо давило на неё, и сжала руку Айлека. Травник шёл ровно, смотрел осознанно; кажется, за последние дни без настойки он успел немного прийти в себя.

Меркурус опустил глаза на свои сапоги. От долгого пути и езды верхом у него снова безумно разболелась нога, но он сжимал зубы и терпел: не хотел, чтобы Айлек ради него бросился варить проклятое зелье. Когда Айлек предупреждал Меркуруса о побочных эффектах обезболивающего, не счёл нужным сообщить, что на травников оно действует ещё сильнее. Да если бы Меркурус знал, он никогда бы не предложил Айлеку так «расслабиться»! Чёрт его дёрнул за язык тогда в Малакке.

Хорошо, что Венда не подозревала о том разговоре. Она, конечно, ожила после возвращения Фелтона, но так и не сбросила с себя новоприобретённую тревожность. Венда переживала и за Айлека, и за женщину с Поверхности, а над Фелтоном тряслась так, что почти не выпускала его из виду. Меркурус предпочёл бы вернуть прежнюю Венду, какой она была в Ельне: полную ядовитой энергии, с сияющими глазами и дурацкой ухмылкой. С ней было трудно, но зато он легко мог её игнорировать. А новую Венду – с большим раненым сердцем – не мог.

– Ты чего такая? – тихо спросил Меркурус, когда заметил, что она опять кусает губы.

– Здесь… просто странная атмосфера, – пробормотала Венда.

Её короткая коса растрепалась, и светлые пряди обрамляли лицо, смягчая его черты, и падали на глаза. Венда попыталась заправить волосы за ухо; тонкие запястья и пальцы с коротко стриженными ногтями покраснели от ветра. Она избегала смотреть на Меркуруса, даже когда они разговаривали. Взгляд Венды скользил по монахам, которые возились с канатами у воздушного причала, по приземистым домикам общины и по границе леса. Меркурус с досадой покачал головой. Он устал от этой неприязни. Побороть её не представлялось возможным.

– Ангел добр. – Монах в оранжевой мантии выступил вперёд, вырывая Меркуруса из мрачных размышлений. Оранжевый шёл ему необычайно: когда мужчина скинул капюшон, оказалось, что он темнокожий, с короткой светлой бородкой. Приветствуя гостей, монах соединил кончики пальцев и склонил голову. – Я Надир из Ордена Орили. Назовите ваши имена.

– Ангел добр, – отозвался Айлек. Кажется, это были его первые слова за целый день. Он вышел вперёд и встал ближе всех к монаху. – Меня зовут Айлек.

– Я – Фелтон, – выпалил мальчик, краем глаза с любопытством косясь в пропасть, где воздушный шар уже скрылся из виду.

– А это обязательно?

Венда медлила. Айлек обернулся к ней и ободряюще кивнул. Она без энтузиазма выдавила:

– Ну ладно, ладно… Что ж, я, в общем, Венда.

Монах ничем не показал, будто знает, кто она такая. Тогда наконец представился и Меркурус:

– Марк, – бросил он и не сразу понял, почему все уставились на него.

– Марк? – с нажимом повторила Венда. – Да нет же!

– То есть Меркурус, конечно. Как‐то случайно вылетело…

Он сам не мог понять, с чего вдруг ухватился за короткое имя, которое так бесило его раньше. Они до сих пор иногда называли его Марком, Венда – чтобы позлить, а Фелтон с Айлеком – по ошибке. Меркурус давно уже привык и не обращал внимания. Но не ожидал, что однажды представится этим именем и не заметит.

– Не беспокойтесь, Ангел узнает вас под любым именем, – благодушно заметил монах и выудил из складок плаща тонкий свиток. – Итак, Атлас указал, что на рубеже зимы и весны к нам пожалуют… здесь несколько имён… Фелти, Меркурус, Марк, Венда, мастер, Фелтон, травник, Ирма, хранитель, Айлек, принцесса Амейн… Впрочем, это уже не про вас.

Меркурус открыл рот, чтобы возразить, но Венда толкнула его в бок. Он поймал её локоть и крепко сжал.

– Иногда Атлас вещает загадками, – Надир терпеливо улыбнулся и свернул список, – но мы пытаемся хотя бы примерно установить, кто есть кто.

– Атлас? – спросил Фелтон. – Но Атлас – это же…

Мальчик бросил на них неуверенный взгляд, и Меркурус пожал плечами. Он тоже не понимал, что к чему.

– Атлас всех времён – книга во Флоре, да. Но здесь есть такой человек, – пояснила Венда. – Он как бы мудрец, верховный старейшина, глава Ордена.

– Сложно описать природу Атласа, – добавил монах. – Но вы поймёте лучше, когда познакомитесь с ним. Никто не уходит из общины Орили, не поговорив с Атласом.

– И с Ангелом? – спросил Айлек.

– Если Ангел захочет вам что‐то сказать – он скажет, – отозвался Надир.

Он резко развернулся, так что яркий подол плаща взметнулся вверх, и направился по деревянной дорожке в сторону круглых домов с покатыми крышами. Они двинулись за ним: Айлек впереди, затем Фелтон, Венда и, наконец, Марк.

Монахи Орили не рвались знакомиться с новоприбывшими. Как ни в чём не бывало они продолжали заниматься своими делами и ограничивались кивком и стихийным жестом, когда Меркурус и остальные проходили мимо. Наверное, паломники гостили в общине так часто, что в Ордене давно перестали любопытничать.

Оранжевый балахон Надира оказался далеко не самым ярким среди Орили. Меркурус приметил и кричаще-лимонные, и васильковые, и другие насыщенные тона. Первым к Надиру с вопросами по поводу цветов и что они означают полез, конечно же, Фелтон.

– Ангел сотворил мир для разнообразия, а не для однообразия, – отозвался Надир. – Все мы разные: у нас разные души, помыслы, цвет волос и кожи. Мы любим, устаём и трудимся по-разному. Нет ни одной причины облачать братьев и сестёр Ордена в один и тот же цвет. Это противоестественно.

Однако ни цвет, ни материал мантии не определяли положение монаха в общине, важна была лишь «длань Ангела» – подвеска на груди. Она могла быть из дерева, из камня или из металла. У Атласа, по преданию, хранилась древняя пластина с настоящим отпечатком длани Ангела – но даже сам Надир не знал, правда ли это.

Он оставил их, как только убедился, что все четверо чувствуют себя хорошо и ни у кого не кружится голова. В самом сердце общины монах указал им на трапезную и на храм. Куполообразное строение было высотой в три, а может, и в четыре этажа; сложенное из белых камней, оно увенчивалось квадратной башенкой с тёмной черепицей. В арочных проёмах башни виднелись колокола. Меркурус удивлённо вскинул брови. Это была ориендельская архитектурная традиция – если такое вообще можно было сказать про Ориендейл, где едва почитали Ангела и редко возводили церкви. Северяне, как Меркурус успел уяснить за время путешествия, предпочитали храмам скромные шкрипты – углубления в земле, где они освящали амулеты и молились стихиям сами, без участия Ангела и духовников. Но если ориендельцы всё‐таки строили храмы, то именно такие, как этот: лишённые окон, с колокольной башенкой наверху. Флорийские купольные многогранники обычно имели множество высоких витражных окон, а колокольни возводили исключительно рядом с храмом – чтобы вибрации не разрушали каменную кладку.

– Неожиданно! – Меркурус кивнул в сторону храма. – Община Орили разве не принадлежит Флоре?

Айлек пожал плечами.

– Орден никому не принадлежит, – отозвалась Венда. – Просто паломники чаще приходят сюда из Флоры – ты же понимаешь, из-за Ангела.

Айлек предложил войти в храм, но Венда стушевалась, а Меркурусу показалось, что будет грубо врываться в главную святыню вот так сразу. Поэтому они лишь обошли купол по кругу и отправились дальше. За время прогулки стало понятно, что Орили успешно обеспечивают себя всем необходимым – от пропитания до строительных материалов. Только в общине было возможно то, что не получилось бы ни в одной другой точке мира на высоте две тысячи метров: в простейших парниках монахи выращивали нужные им овощи, травы и даже южные фрукты!

Здесь имелась и собственная мастерская – небольшая, но прекрасно оснащённая, просто небо и земля в сравнении с малаккской развалиной. Стоило мастеру-монаху услышать, что Меркурус владеет мастерствами Флоры, как он завалил гостя вопросами. Сам он перебрался в общину из ориендельской деревни – одной из тех, что прилепились к пыльным обочинам тракта Набрега – Ельна; они, вероятно, проезжали её по пути на север. Монах не раз бывал в Набреге и каким‐то чудом помнил лавку старого Роджера.

Беседа Меркуруса с мастером всё набирала обороты, и его спутники быстро заскучали. Венда поочерёдно потянула за рукава Айлека и Фелтона, что‐то прошептала им на ухо – и утащила из мастерской. Меркурусу они сказали, что пойдут искать Надира. Ужин в общине уже завершился, но темнокожий монах обещал раздобыть для них немного еды, чтобы гости не ложились спать на голодный желудок.

Когда Меркурус наконец раскланялся с мастером – с чувством, будто теперь он знает про этого человека всё, – снаружи уже совсем стемнело. Меркурус вышел на воздух, ожидая нырнуть в густую тьму, однако при входе в каждый домик светились ламперки – горные светляки, пойманные в стеклянные банки. Свет был бледный, и всё же его хватало, чтобы ориентироваться. Наверное, с высоты община с ламперками напоминала звёздное небо… Вот только кому смотреть на неё с высоты?

Не совсем понимая, где находится и куда ему нужно попасть, Меркурус брёл по деревянной дорожке, разглядывал настоящие звёзды и предвкушал, как доберётся до постели, достанет блокнот и набросает эскизы, на которые его вдохновил мастер Орили. Когда из темноты на него выскочила тень, Меркурус пропустил шаг и чуть не споткнулся.

Тень отшатнулась, соскользнула с деревянного настила и ухнула в сугроб.

– Что ты сразу руки распускаешь? – раздался недовольный голос Венды.

Разве он распускал? Меркурус не заметил. Он просто пытался удержаться на ногах.

– Не ожидал нападения, – пошутил он и протянул руку, чтобы помочь Венде выбраться из снега.

Но она отказалась от помощи и шутке его тоже не улыбнулась. Бросила на Меркуруса раздражённый взгляд исподлобья, выползла на коленях, уцепилась за доски и сама встала на ноги. Штаны промокли, и Венда плотнее запахнула тёплый плащ.

– Ну ладно тебе, я ж не нарочно. – Марк примирительно подставил ей локоть. – Цепляйся… пока снова не навернулась.

Она никогда прежде не брала его за руку. Лишь коротко обняла один-единственный раз, в Малакке, когда Меркурус вернул ей Фелтона. Почему она его сторонилась? Он не мог взять в толк. Конечно, раньше он огрызался на Венду, даже накричал на неё в Ельне, но ведь это было так давно. Просто есть люди, которые нравятся всем и сразу. А есть такие – невыносимые. Ими либо восхищаешься, либо…

– Нет, спасибо. – Венда даже немного отодвинулась.

Марк вскинул глаза к небу. В голове было пусто и звонко, а в душе распустила щупальца обида. Они с Вендой шли вперёд по дорожке – рядом, но не вместе.

– Почему ты одна? – мрачно спросил Меркурус. – Где Айлек с Фелтоном?

– Ой… они пытают Надира. Завели разговор про записочки на солнцестояние, он уже и сам не рад. Такие зануды, ну!

Судя по голосу, Венда немного оттаяла. Снова стала сама собой и болтала с ним за милую душу. Как обычно: всё в порядке, лишь бы Меркурус не подходил слишком близко…

Он не выдержал и схватил её за плечо, так быстро, что Венда не успела увернуться. Оба остановились. Монахи вряд ли уже легли – хотя кто их знает? – но попрятались по круглым хижинам, и на улице было пустынно и тихо. Всё застыло, только светлячки перемигивались в своих банках.

Меркурус жаждал наконец разобраться, почему она его избегает, но пустота в голове захватила сознание, выдавила все разумные мысли на обочину, рассеяла внимание. Повисшее молчание уже становилось неловким. Марк посмотрел на Венду, но она отвела глаза. Волосы упали волной, скрыв от него белеющий в темноте овал лица. Почему‐то она отправилась гулять по общине Орили без шапки и платка.

– Замёрзла? – спросил он лучшее, что смог придумать.

– Нет, – после короткой заминки отозвалась Венда.

– Не может быть. Зачем ты врёшь?

Венда дёрнулась, но Меркурус не дал ей вырваться: ухватился за ткань плаща и ещё крепче сжал плечо. Она с возмущением вцепилась ладонями в его руку. Ладони дрожали и обжигали холодом. Марк покачал головой…

Ему тоже было нежарко, и всё же он стянул с себя длинный шарф и принялся заматывать шею и плечи Венды в тёплую шерсть.

Её щёки пылали алым – это было видно даже в полумраке. Она покорно стояла на месте, пока он художественно заправлял уголок шарфа за воротник. Закончив, Меркурус оглядел девушку с головы до пят. Не хватало нелепой шляпы, наглой ухмылки, клетчатого платья. Где она, его вредная Ирма? Что это за создание стоит сейчас перед ним, излучая больше света, чем все светлячки и даже все звёзды этого мира?

– Врушка, – неуверенно сказал Меркурус, предугадывая очередную вспышку на солнце. – Могла бы сразу сказать, что холодно. Почему…

– Да ты сам постоянно недоговариваешь, – перебила его Венда.

– Это не то же самое, что врать.

– Это ещё хуже!

Меркурус прищурился. Она смотрела упрямо и открыто, глаза в глаза. Наверное, даже видела дурацкую пустоту в его голове сквозь янтарную радужку… Меркурус из последних сил согнал остатки мыслей на позиции.

– Что же ты хочешь знать? Давай я расскажу.

– Давай! Вот, например, объясни, почему ты не остался в Малакке?

На этот раз дёрнулся Меркурус. Он отвернулся, но она сцапала его за рукав и притянула к себе.

– Что, не нравится? – Венда ехидно вскинула брови. – Говорю же, ты постоянно недоговариваешь! И сводишь меня с ума. Тебя невозможно понять. Ведь в Малакке… – она закусила губу, – у тебя было всё. И мастерская, как по заказу, и Ми…

– Замолчи!

Меньше всего он хотел, чтобы сейчас, в эту ночь, посреди общины Орили упало имя Миражет!

– Ми-ра-жет, – издевательски медленно протянула Венда.

Меркурус вспыхнул и одной рукой схватил её за щёки, не давая больше сказать ни слова.

Венда застыла. Она не пыталась убежать, отвернуться, отстраниться. Тёплые губы касались его ладони, и он чувствовал, как лёгкое облачко дыхания греет его огрубевшую на морозе кожу. Это было приятно – не потому что дарило столь необходимое тепло, а потому что это были её губы. Меркурус сглотнул и расслабил пальцы. Вот опять не сдержался – а вдруг он сделал ей больно?

Он хотел убрать свою проклятую неуклюжую ладонь, но не успел. Венда вскинула руки – по-прежнему дрожащие, но уже не такие холодные – и остановила его. Медленно провела пальцами Меркуруса по своим раскрытым губам, потом – по щеке. По скулам. И шепнула:

– Пойдёшь на всё, лишь бы уйти от ответа. Серьёзно?

Заполненная раскалённым воздухом, а в остальном совершенно пустая голова Меркуруса приготовилась оторваться и воспарить в небеса, словно аэростат. Он гладил её щёки, держал её лицо в своих ладонях.

– Я ушёл из Малакки, потому что ты ушла из Малакки.

Казалось глупым скрывать это теперь.

Незаметно они сошли с дорожки и упёрлись в стену. Венда прижалась спиной к каменной громаде храма. Меркурус, утонув пальцами в золотых волосах, касался своим лбом – её, своим носом – её. Здесь не было прошлого, не было будущего: было только одно сумасшедшее мгновение в настоящем, и Меркурусу хотелось, чтобы оно длилось, и длилось, и длилось вечно.

Вокруг них кружилась ночь. Карусель из звёзд, светляков, искристых снежинок. По-прежнему не в силах разобраться в том, что делает, Марк закрыл глаза и наконец решился…

– Айлек!.. – выдохнула Венда.

Имя травника хлестнуло пощёчиной, вспороло сразу всё: натянутые нервы, кожу, душу. Марк отпрянул от Венды, глотая ртом воздух, и беспомощно застонал. Его сердце никогда ещё не билось так часто, как сейчас. Он никогда ещё не был так безусловно счастлив, как сейчас! За какие грехи всё это – лишь очередное преступление против совести?

Она осталась стоять, вжавшись в стену, не открывая глаз.

– Венда… – пробормотал Марк, но она только помотала головой.

– Иди! Пожалуйста!

И он послушался – но спрятался среди густых елей в десяти шагах, чтобы убедиться, что она стоит на ногах, что с ней всё в порядке. Ему было стыдно, и жарко, и противно от самого себя. Он сорвался, и где – в самом святом месте на этой земле!

Марк вскинул голову и уставился в небо. Луны спрятались, и даже звёзды затаили дыхание.

Ангел всё видел – Ангел ему судья.

γ

Она сама не помнила, как разыскала Фелтона и как он показал ей гостевую хижину, пояснив: «Кроме нас тут ещё одна женщина будет, она придёт потом». В центре низкой круглой комнаты дышала уютом печка, а постели были устроены вдоль стен прямо на полу. Необходимо было ускользнуть от всех, избежать встречи с Айлеком, пока тот не пришёл. Сославшись на усталость, Венда улеглась на самую дальнюю от входа лежанку, спрятала ноги под меховую накидку, с головой закуталась в шерстяное одеяло и крепко зажмурилась.

Она надеялась, что сразу же заснёт, а наутро всё произошедшее окажется несуразным сном, но слишком разволновалась и расстроилась. Ангел! Снова и снова Венда прокручивала в голове, как Меркурус вдруг коснулся её, и она коснулась его, и он заключил её в объятия – крепко, но безумно нежно. И ей стало тепло в груди, и уже невозможно было остановиться, хотя она хотела сказать ему, что лучше так не делать, потому что… потому что…

Съёжившись под одеялом, Венда сотрясалась в беззвучных рыданиях и утирала слёзы рукавом. Она надеялась, что никто не заметит: в хижине было темно, и громко трещали поленья. Венда вспоминала всё, что произошло с ней за последние полгода. Мысленно вернулась к своему дню рождения, к побегу из зала и к истерике в примерочной, когда она порвала платье и зареклась быть принцессой Флоры. Она словно вдруг увидела себя со стороны, с высоты плато Орили – и поняла, что поступила как полная дура. Неуверенная в себе, бесчувственная идиотка! Ведь могла бы просто отказаться. Сказать дяде Аргелену, что не хочет его корону – и не примет её. Всё!

И старейшиной Ориенталя она тоже не станет… Хотя это, честно говоря, уже не казалось Венде чем‐то невыполнимо-ужасным. Она знала, что никогда – никогда на свете! – не будет так же хороша, как отец. По-прежнему боялась разочаровать людей: они наверняка стали бы ждать от неё чего‐то грандиозного. Однако теперь, когда Венда по-настоящему прочувствовала, как живут люди в других округах Ориендейла… В самом деле, уж она точно не хуже Родевиша!

Отчаянно захотелось оказаться в ориентальской усадьбе, рядом с мамой. Или во Флоре вместе с Рене. Где угодно, только не здесь. Только не с ними! Венда прижала ладони к губам, чтобы не застонать в голос, и уткнулась носом в его шарф. Как она утром посмотрит ему в глаза? И Айлеку?

Наконец ей почудилось, будто тяжёлая ладонь легла на неё сверху, придавила – и заставила провалиться в сон.

– Венда? – Добрый голос позвал её по имени, и на лоб легла прохладная рука. – Ты вся красная!

– Кто здесь? – пробормотала Венда, морщась и увиливая от прикосновения.

Солнце било в глаза, просачиваясь в домик сквозь откинутый полог; то ли пыль, то ли снег кружились в воздухе и ореолом обрамляли худое женское лицо с заправленными за уши короткими тёмными волосами. Венда несколько раз моргнула и решила, что всё ещё спит.

– Тётя Ариана? – Голос хрипел, и горло саднило после ночи в слезах. – Тебя… тебя не может здесь быть!

Ариана погладила Венду по голове и улыбнулась.

– Ну почему же не может? Я частый гость в Ордене. А вот ты!.. Ты‐то как здесь очутилась? Знаешь, как долго тебя разыскивали?

– Не очень долго, – нашла в себе силы ответить Венда. – Кажется, довольно быстро перестали. И почему? Я больше никому не нужна, да? Ещё бы… – Голос предательски дрогнул.

Ариана сложила ладони, переплела пальцы и несколько секунд что‐то беззвучно шептала себе под нос. Потом отозвалась:

– Твои родители сообщили Аргелену, что поиски можно прекратить. Мы не знаем почему. Ивжени с нами не разговаривает.

Сердце Венды дрогнуло. Значит, маме не всё равно! Из-за неё она поссорилась с королевской семьёй, а такого никогда ещё не бывало. Папа и дядя Аргелен постоянно находили поводы для разногласий, иногда совершенно на пустом месте, но мама никогда не принимала ничью сторону – обычно это она тащила их во Флору мириться.

– Я хочу домой, – признала Венда, сглатывая ком в горле. – Но…

Она отвернулась и уставилась в стену. Провела рукой по жёсткой шкуре с рыжим мехом, стараясь сдержать слёзы. В самом деле, что с ней такое?! Совсем она раскисла здесь, на плато. Или это Меркурус выбил её из колеи…

– Возвращайся спокойно, – сказала Ариана. – Мы обо всём договорились. После Аргелена королевой Флоры стану я.

Венда распахнула глаза и уставилась на тётю.

– Они тебя заставили!

– Нет… – Ариана снова улыбнулась. – Нет, что ты. Не секрет, что я хотела для себя иной судьбы. Однако мы посоветовались с Атласом, и это моё решение.

Венда растерянно моргнула – и наконец‐то всё поняла. Она поискала взглядом длань Ангела на груди Арианы, но её не было. Впрочем, если бы тётя уже присоединилась к Ордену, она бы не смогла так просто вернуться к светской жизни. Орили были выше обывательских забот – и в прямом, и в переносном смысле. А ещё они давали обет безбрачия. И невозможно было представить себе королеву-монахиню…

Венда чувствовала, что должна что‐то сказать – благодарность? слова одобрения? – но не могла выдавить ни звука. В отличие от неё, с августа бестолково болтавшейся по миру, как лист, оторвавшийся от ветки, у Арианы была настоящая мечта, а Венда эту мечту украла! Заставила её отказаться от своего призвания. Как тётя может быть столь добра к ней, зная об этом?

– Это не твоя вина, – ласково произнесла Ариана. – С моей стороны было трусостью прятаться за твоей спиной, когда Флоре нужен наследник. И я, конечно, не имела права отнимать тебя у родителей и всего Ориендейла. Прости меня.

Венда зажмурилась. Она чувствовала себя отвратительно: изнурённое тело гудело, крутило живот; ей было стыдно перед тётей, стыдно перед Айлеком; больно из-за того, что она заставила маму волноваться. Вдобавок Венда злилась на Меркуруса – надо же было ему привязаться вчера со своим дурацким шарфом! А она подлила масла в огонь… Вот и что теперь делать? Что делать?! В обоих мирах не найдётся человека более мерзкого, чем она!

– Тебе нехорошо, да? – обеспокоенно спросила Ариана. – Может быть, продуло? Здесь это бывает с непривычки. Твои друзья сейчас у Атласа, я видела, один из них травник. Наверное, он…

– Нет! – выпалила Венда. – Он не поможет.

Ни Фелтон, ни Айлек, ни Марк не показывались в хижине – Венда могла только догадываться, чем они так заняты. Ариана ушла, оставив ей пилюли от головной боли, и Венда целый день провалялась в постели, ворочаясь с правого бока на левый и обратно. Даже когда ей стало лучше, она не отважилась выползти наружу, под солнечное небо. Мысль, что рано или поздно ей придётся встретиться с Айлеком и Марком лицом к лицу, внушала ужас… и нездоровый трепет.

Было далеко за полдень, когда к ней наконец заскочил Фелтон, как обычно растрёпанный и чем‐то окрылённый, с дымящейся миской в руках.

– Ты знала, что Атласу сто двадцать лет?! – с порога воскликнул он.

– Не может быть, люди столько не живут. – Венда села на лежанке и подтянула ноги, освобождая место для Фелтона.

Какое счастье, что он пришёл! Фелтон наверняка сумеет отвлечь её от траурных мыслей и истошных воплей совести.

– А вот и может! – Мальчик плюхнулся рядом, чуть не расплескав содержимое миски, и протянул её Венде. – Если Ангелу нужно, он продлевает человеку жизнь. Самый старый Атлас дожил до двухсот, представляешь?

– Не представляю. – Она покачала головой, подула на суп и сделала глоток. Это был мясной бульон с кусочками морковки и сельдерея – вкусно. – И что он вам поведал, этот столетний Атлас?

– Не нам. Мне. Он с каждым беседует наедине. Со мной о… – Фелтон замялся, – о матушке и моём будущем. Сказал, что я должен учиться… но ничего конкретного.

– Атлас всех времён во Флоре такой же, – заметила Венда. – Дядя Аргелен говорит, иногда его послания настолько безумны, что их вообще невозможно расшифровать. Поэтому у книги есть хранитель, который всю жизнь занимается толкованием её советов. Ты знал об этом?

– Да! Мне Атлас так и рассказал, – похвастался Фелтон. – А ты когда пойдёшь к нему? Тебе же лучше? Хочешь, пойдём сейчас?

Венда уставилась в миску с бульоном. Встреча с Атласом… С одной стороны, разве не за этим люди поднимаются в общину на воздушном шаре? С другой – Атлас, наверное, только сильнее её запутает. А ещё – вдруг он каким‐то образом знает, что случилось ночью? И станет её осуждать. Она этого не выдержит!

– Пойдём, ну пойдём! – подначивал Фелтон. – Другого шанса не будет.

– Как это не будет? Мы что, уже уходим? Да и потом – всегда можно вернуться и побеседовать. Орили же не кочевники, куда они денутся… – проворчала Венда, но вяло, зная, что Фелтон всё равно её уговорит.

На этот раз она утеплилась, чтобы точно не замёрзнуть и не разболеться: накинула на плечи пышный шерстяной платок, скрестив концы на груди, натянула шапку, варежки и закуталась в зимний плащ с капюшоном, отороченным мехом. Но оказалось, что днём на улице не так уж и морозно. Скинув капюшон, Венда глубоко вдохнула и сразу же почувствовала себя лучше, словно в воздухе общины разлили волшебное лекарство. Ночной почти-поцелуй вдруг перестал казаться трагедией. Она скажет Меркурусу, что это ошибка, и больше никогда не позволит себе ничего подобного. И забудет навсегда! Айлеку лучше даже не знать – Венда не смела так его ранить. Перед родителями она извинится, как только вернётся в Ориенталь. Дяде Аргелену объяснит всё как есть при встрече…

Фелтон вёл её по деревянным настилам – прямо, потом направо, ещё раз направо и налево. И когда только он успел запомнить, где что находится? Впрочем, Фелтон всегда схватывал на лету. Попадавшиеся им на пути монахи приветствовали Венду и Фелтона своим «Ангел добр», и мальчик весело отвечал, а Венда только кивала и растягивала губы в фальшивой улыбке. Их взгляды уязвляли: как будто монахи могли раскатать её душу, словно тесто, и подметить все неровности и вкрапления. Опустив глаза, Венда решила, что будет смотреть исключительно под ноги. Но не прошло и нескольких секунд, как Фелтон вдруг резко остановился и Венда чуть с ним не столкнулась.

– Пришли! – воодушевлённо сообщил Фелтон.

Атлас жил в таком же круглом доме, как и все в общине: с покатой крышей и стенами из досок, утеплённых мхом и шкурами. Если где‐то здесь и затаился некий символ вроде золотой длани Ангела, Венда его не видела. Пока она изучала дом, Фелтон без колебаний заглянул внутрь через щель в пологе, кивнул и подтолкнул Венду ко входу.

Она сильно сомневалась, что действительно туда хочет. Но отступать было поздно – и что она, в самом деле, испугалась какого‐то старца? Откинув полог, Венда пролезла в домик, где оказалось довольно темно – очертания предметов едва угадывались и старца видно не было. В воздухе пахло травами: ромашкой и ещё чем‐то мягким и терпким. Айлек бы точно сказал, чем именно. Айлек… Венда закусила губу.

Ничего не происходило, и, не дожидаясь приглашения, она опустилась на разложенные вдоль стен поверх циновок шкуры и уставилась на огонёк в печи. В общине топили какими‐то особенными дровами, которые горели долго и не дымили: удивительное решение, монахам стоило бы поделиться им с жителями долины. Или эта древесина – снова дело рук Ангела, как и вечнозелёный сад Ордена? В таком случае у долины Ориендейла не было шансов… Как это, однако, несправедливо.

– Несправедливость никогда не победить, милая, – послышалось с другой стороны хижины, – однако нужно пытаться.

Венда по-прежнему не видела Атласа, но уже по голосу ощутила, насколько он древний. Это был даже не голос, а натужный треск – с таким звуком скрипит паркет или ломается сухой ствол. Слова Атлас выговаривал нечётко. Венда напряглась, готовясь слушать дальше, однако продолжения не последовало.

– Атлас? – позвала Венда. – Вы… скажете что‐то ещё?

Старец молчал и не показывался. Тихо гудела печка, и в огне шуршали поленья. Венда глубоко вдохнула и выдохнула. Несмотря на умиротворяющий аромат трав, капля за каплей в ней копилось раздражение.

– Ну хорошо… Бороться с несправедливостью – замечательно. К чему вы мне это говорите? Почему сейчас? При чём тут я?

Ответа не последовало. Может, на самом деле здесь никого и не было, а Венде просто померещилось? Она зажмурилась и повалилась на тёплые шкуры, закрыла лицо руками. Странное дело, но в этой тишине её собственный голос засвербел в голове и ответил на заданные в пустоту вопросы:

Что значит «при чём тут я»? Разве в Ельне нас всё устраивало?

– Нет. Но в Ельне уже всё в порядке. Мы справились.

Что, если это был лишь первый шаг? И впереди целый мир.

– Зачем мне весь мир? Это не моя ответственность.

Это не ответственность. Ты – часть мира, а мир – часть тебя.

Венда надавила на виски большими пальцами. Совсем спятила, похоже: старец не проронил ни слова, а она целый диалог по ролям разыграла! Как вдруг темнота раскололась, это было видно даже сквозь сомкнутые веки и ладони. Венда распахнула глаза. Атлас стоял у откинутого полога и указывал Венде на выход.

Это что значит – он её выгоняет? Ну замечательно. Знатно же она опозорилась!..

Совершенно сбитая с толку, Венда ступила на дорожку. Фелтон куда‐то сбежал, а деревню Орили вызолотило густым оранжевым светом. Надо же, закат…

За спиной послышался шорох, и Венда обернулась. Атлас, облачённый в разноцветные лохмотья вместо мантии, выползал из дома вслед за ней. Она знала его возраст, уже слышала голос и готова была увидеть мудрого дряхлого старика, но… Атлас выглядел настолько иначе, чем она представляла, что Венда невольно отшатнулась. Казалось, он состоял из одних лишь костей и складок кожи; на голове почти не осталось волос; спина выгнулась колесом. Однако, когда он взглянул на Венду снизу вверх, необычайно яркие зелёные глаза пронзили её силой и жаждой добра.

Старик протянул руку. Венда подумала, ему нужна помощь и поддержка, однако вместо того чтобы опереться на девушку, Атлас с недюжинной энергией потянул её за собой – прочь от домов, прочь от центра общины. Он двигался легко и быстро, словно эльф, и Венда послушно бежала следом. Она уже ничему не удивлялась. Фелтон оказался прав: стодвадцатилетний старик был одним из чудес света, и ей с самого начала не стоило в нём сомневаться, а следовало довериться.

Атлас остановился всего в паре шагов от обрыва, и Венда услышала рёв водопада у них под ногами. Она не ожидала, что вода здесь вырывается прямо из скалы: раньше, когда Венда представляла себе общину Орили, она думала, что река спокойно течёт себе по плато – и лишь потом обрушивается водопадом. Но в общине вовсе не было реки. Только пруд и несколько родников.

Когда старец отпустил её руку, Венде стало не по себе. Никогда прежде она не боялась высоты, но поток был настолько силён, что земля содрогалась под ногами. Сорваться с водопада Орили – вот это была бы нелепая смерть! Тут уже никакие сирлы не помогут, они ведь обитают только в Гранитных горах.

Подобравшись к самому краю, Венда опустилась на пожухлую траву и снег и осторожно, одним глазом глянула вниз. Вода ревела, пенилась и сверкала на солнце, выплёскиваясь из громады камней всего лишь в каком‐то метре от обрыва. Венде даже показалось, будто она чувствует брызги на лице.

– Страшно? – проскрипел голос над ухом.

Венда обернулась к Атласу. Он присел рядом и скрестил ноги, будто ему было двадцать лет, а не сто двадцать.

– Немного, – призналась она.

– Плыть вместе с великим течением – не страшно, – покачал головой Атлас. – Плыть против течения – вот что раздавит вас. Искалечит, сотрёт в пыль. А вы всё время против течения стремитесь, милая.

– К чему все эти туманные разговоры? – прямо спросила Венда. – Мне… предначертано сделать что‐то особенное?

– Туман – это хорошо. Из тумана Ангел соткал мир. Но не для того, чтобы навязывать свою волю. А чтобы мы были здесь свободны. Так что вам вовсе ничего не предначертано, моя милая. Вы же знаете, будущее не предопределено.

Он был прав. Ангел учит: «Каждый сам в ответе за свою судьбу». Венда снова взглянула на водопад. На секунду ей померещилось, будто сквозь воду проступает образ незнакомого города, но видение тут же исчезло.

– Однако есть способности и есть дары, – продолжил старец. – Ангельская искра – она у каждого своя. Ваша душа пылает, моя милая. И этот огонь может согреть, а может спалить. Да, да…

Венда смотрела на старика, не видя его. Стихии дрожали под пальцами: воздух, земля, вода… и огонь – внутри неё. Огонь она всегда носит с собой. Зачем Атлас напоминает об этом сейчас?

– Завтра вы и ваши друзья спуститесь с водопада, – безмятежно сказал Атлас. – И всё поймёте.

– Что значит «спустимся с водопада»? – дрожащим голосом спросила Венда. – С этого водопада? Но он же… – она осеклась.

– Воды Орили не причинят вреда. Мы уже объяснили это вашим друзьям, – отозвался Атлас. – Ангел спустит вас в своей ладони. Вы нам верите?

– Я верю Ангелу, – сипло произнесла Венда.

Казалось, разговор на этом завершён: старик ловко поднялся и отряхнул цветные одежды, как будто собрался уходить. Но тут он резво склонился к Венде, выхватил амулет с синей птицей из-под платка и сорвал его. Венда вскрикнула и дёрнулась так, что чуть не соскользнула в пропасть. Атлас же размахнулся и швырнул амулет вдаль.

Венда вцепилась пальцами в сухую траву и с ужасом следила, как птица улетает прочь и исчезает в потоке воды. Что, что, что она теперь скажет Айлеку?!

– Язычество, – недовольно проскрипел Атлас и удалился.

δ

Айлек сам не заметил, как остался один. Венда ушла почти сразу: ей было скучно обсуждать традицию с записочками, которые на зимнее и летнее солнцестояние отправляли в общину тысячи флорийцев и даже некоторые ориендельцы. Фелтон припомнил, что матушка дважды в год исправно строчила длинное письмо в Орден Орили, выспрашивая у детей все их желания. Айлеку такая домашняя традиция показалась милой, но Фелтон скривился, рассказывая эту историю. Разговор он продолжать не стал и вскоре убежал, сославшись на усталость. Айлек же ещё долго беседовал с Надиром на костровой площадке перед трапезной, пока монах тоже не ушёл.

Сразу за трапезной располагалась кухня, а за кухней ровными рядами тянулись огороды и аптекарский сад. Даже на расстоянии Айлек чувствовал, как в саду размеренно и неторопливо тянутся к небесам ростки лечебных трав. И когда Надир удалился, ноги сами понесли Айлека в ту сторону.

Приоткрыв калитку, он прокрался в сад, где в столь поздний час, разумеется, никого не было, и опустился на землю. Минута шла за минутой. Айлек сидел без движения и молча вдыхал в себя шелест листьев, ласковый шёпот бутонов и шорох корней.

Он провёл рукой по жёстким листьям цитронеллы, помог семенам рёмерии выпасть из созревших коробочек – и вдруг застыл. В двух шагах от него из темноты проступили кудрявые кустики искры. Айлек и не знал, что искра растёт где‐то ещё кроме общины травников. Он протянул руку, отдёрнул… Однако соблазн был слишком велик.

Травники вываривали искру, настаивали на меду и масле: так она сохраняла свои лечебные свойства и больше не вызывала помутнение рассудка, в отличие от свежих листьев. Именно такие были сейчас под рукой у Айлека… Он бережно оборвал с полдюжины тонких стеблей, горсть листьев положил в карман, а остальное высыпал в рот и разжевал – с наслаждением, смакуя уже позабытый терпкий вкус.

Свежая, ничем не обработанная искра таяла во рту. Айлек лёг прямо на холодную землю и раскинул руки, ожидая, когда лекарство подействует – лекарство не для тела, но для души.

Наконец мир вокруг начал меняться. С неба посыпались звёзды. В горле бурлило и клокотало – то ли от смеха, то ли от слёз. Айлек вырвался из собственного тела и взглянул на него со стороны. Из распоротой груди по капле вытекало всё его существо, чтобы мгновенно впитаться в жадную землю. Из земли прорастали вишнёвые и облепиховые деревья. Они цвели все скопом: белым, красным, золотым. Среди цветов и зелени мелькали длинные блестящие волосы, тёмные, как ягоды чёрной малины. Раскосые глаза дразнили, и бледные руки тянулись к нему. Марель манила Айлека, требуя подойти ближе. Но он – не мог. Он был распят на мокрой от собственной крови земле. Он сам был – земля…

Когда Айлек очнулся, по ту сторону Занавеса уже занимался рассвет, и всё же было ещё рано и оттого очень тихо. Айлек насквозь промок от пота под двумя сорочками и сюртуком, и его била дрожь. Было стыдно, больно, противно от самого себя. Трясущаяся рука против воли потянулась к набитому листьями искры карману.

– Даже не думай, – раздался строгий голос, и травник вскинул голову.

У калитки застыла женщина, хрупкая и бледная. Если бы не короткие волосы, в полумраке он мог бы легко спутать её с Марель. Женщина поставила лампу на ограду, сложила ладони, соединив кончики пальцев, и напряжённо воззрилась на него.

– Простите… кто вы? – выдохнул Айлек. Приложив немыслимые усилия, он заставил себя встать на ноги.

– Леди Ариана Алеона Амейн, – отозвалась женщина, – кронпринцесса Флоры.

Айлек потряс головой.

– Кронпринцесса… но… а как же Венда?

Губы леди Арианы дрогнули – она сразу смягчилась, узнав, что он здесь с Вендой. И всё же сделала ему самый жёсткий выговор, который Айлек когда‐либо получал за «необдуманное обращение с лекарственными растениями». Он не решился её перебить и признался в том, что травник, лишь когда она закончила. Леди Ариана так и не догадалась об этом сама. Не зря говорят, что в темноте все эльфы серы.

– Зачем же ты, травник, так себе вредишь?

Он отвернулся, обдумывая ответ. Врать он не мог, да и не хотел. Принцесса задала вопрос, который он должен был задать себе сам ещё несколько дней назад. И он бы задал… но опасался, что на ответ не хватит целой вечности.

Не глядя леди Ариане в глаза, Айлек выдавил одно слово:

– Любовь.

Он признался. Ангел видел. Впрочем, он видел такое уже не раз… Глупо было надеяться, что любовь отпустит просто потому, что Айлек убежал из общины. И глупо было рассчитывать, что тут поможет искра. Его настоящим спасением была Венда – вот только где она? Где она была вчера вечером?

– Мы готовы на всё, чтобы избежать любви, да? – Леди Ариана неожиданно усмехнулась. – Давай-ка… – она посмотрела по сторонам и покачала головой. – Давай наведём здесь порядок.

Пока Айлек валялся в бреду, он подмял под себя несколько кустов, разворошил грядки и опрокинул вёдра с удобрением. Леди Ариана была права: аптекарский сад дóлжно было привести в порядок. Айлеку стало неловко, что из-за него принцессе Флоры придётся копаться в земле, и он попросил её обождать в стороне, однако леди Ариана лишь отмахнулась. Она объяснила, что в свободное время часто навещает Орден и привыкла помогать общине наравне с монахами.

На самом деле она не собиралась оставлять его в аптекарском саду без присмотра – принцесса не сказала этого вслух, но Айлек догадался. Когда они закончили, она выпроводила его из сада, заперла калитку и довела Айлека до гостевого дома. Уже светало, и всё же она посоветовала ему лечь и подремать хотя бы несколько часов до завтрака. Для неё начинался новый день, тогда как для Айлека всё никак не мог закончиться предыдущий.

Венда спала на шкурах, закутавшись в два одеяла. Айлек несколько минут сидел у её ног и разглядывал золотистые волны волос. Лица Венды видно не было, но поверх пледа лежала тонкая рука. Айлеку безумно хотелось коснуться расслабленных пальцев, вложить свою руку в её – но он побоялся разбудить Венду. На объяснения сейчас не было сил.

Фелтон сладко посапывал, подложив под щёку ладонь, а вот Меркурус только притворялся спящим. Айлек решил сделать вид, что не заметил. Все имеют право на бессонную ночь – особенно художники.

Айлек устроился на свободной лежанке и поджал колени. Тело гудело после пережитого, душу коробило в тисках сомнений – ему необходим был отдых. Однако стоило только заснуть, как Фелтон растолкал его и сообщил: «Атлас зовёт».

Айлек похолодел. Наверняка глава Ордена прослышал про ночную выходку травника в аптекарском саду. Леди Ариана ему рассказала или кто‐то другой застукал Айлека – это было неважно. Айлек готовился принести извинения и молил Ангела, чтобы их не выгнали из общины с позором. Монахи и без того не слишком жаловали травников… В последние месяцы Айлек привык к упоминаниям Ангела и многое узнал от Фелтона и Венды, но для настоящих травников на первом месте всегда были растения, и только они. Стихии их вовсе не интересовали: никто не молился ни огню, ни воздуху, ни воде. Земля же была вне соперничества стихий – она являлась божеством сама по себе. В Ангела верили меньше, чем в землю. Наверное, для Орили это было неслыханной дерзостью.

Старик, дряхлый и сморщенный, словно курага, поджидал Айлека на деревянной дорожке у пруда. Опершись о перила, он бросал в воду мелкие камешки, снова и снова разбивая зеркальную гладь. Завидев их с Фелтоном, Атлас не проронил ни слова. Он лишь кивнул мальчику, и тот сразу же убежал, бросив Айлека наедине со стариком. Атлас смотрел на него вопросительно. На дне изумрудных глаз дрожали звёзды.

– Ангел добр, – неловко произнёс Айлек, поклонился и сложил правую ладонь в стихийном жесте. Он не знал, как правильно, поэтому сделал всё сразу.

– Не суетитесь, – негромко заметил Атлас. – Прогуляемся, может быть?

– Отчего же не прогуляться? – напряжённо отозвался Айлек.

Атлас взял его под руку. При каждом шаге он опирался на травника, словно ему было трудно идти. Неудивительно. Сколько ему лет – девяносто? А может, и все сто…

Община просыпалась. Кто‐то полоскал цветные рясы в широких тазах, где‐то стучал молоток, в воздухе плыл аромат свежей выпечки. Айлек заметил леди Ариану с корзинкой, полной кожаных полуботинок, какие носили большинство монахов. Из платья, в котором она была ночью и которое, надо сказать, изрядно запачкалось землёй, принцесса переоделась в жёлтую мантию. Теперь её легко можно было принять за монахиню Орили, не хватало только длани Ангела на груди. Поймав взгляд травника, женщина многозначительно кивнула и улыбнулась – не как Венда, широко и задорно, а мягко и сдержанно.

– Скажите. Чего вам не хватает? – спросил Атлас, как только принцесса скрылась из виду. – Вы приходите к нам потерянные. Каждый из вас страдает по-своему. Мы пытаемся помочь. Что делает вас таким несчастливым, что приходится терзать свою душу дурманом?

Судя по тону, Атлас вовсе не гневался. Скорее, он казался обеспокоенным.

– Наверное, это просто… хм… возраст такой. – Айлек хотел бы уйти от ответа. – В общине травников нас ещё не считают за взрослых…

– Не надо. Не надо пенять на возраст. Мы видим вас хорошо. Так же хорошо, как вы видите нити жизни в этом маковом кустарнике. – Атлас кивнул в сторону зарослей. – Вы не скроете от нас своей тревоги. И мы хотели бы понять. Ясна ли вам самому причина?

Айлек вздохнул.

– Ясна. Но мне трудно об этом говорить.

Больше он ничего не добавил и просто продолжил идти, поддерживая старца.

Атлас долго молчал – они миновали три дома и склад строительных инструментов, – а потом вдруг произнёс:

– Любовь – всегда благо.

Айлек сжал зубы.

– Я не согласен. Моя любовь – проклятие. Она несёт только боль и стыд.

Монахи оборачивались, глядели им вслед. Атлас, разгуливающий под ручку с травником… Что о них думают? Или странности здесь в порядке вещей? Айлек старался отвлечься от разговора, к которому его подталкивал Атлас, но, к несчастью, он был здесь ведомым, а не ведущим. Ведомым чужой рукой, как всегда.

– Вы не понимаете, – с горечью выпалил травник прежде, чем Атлас сумел продолжить, – я вовсе не пытаюсь добиться этой любви. Я пытаюсь её забыть!

– Именно, – кивнул старик и, неожиданно прытко запустив руку в карман Айлека, выхватил горсть кудрявых листьев и бросил их на землю. – Именно это и делает вас несчастным. Одним словом: зачем?

Они остановились там, где деревянный настил обрывался на краю леса и переходил в утоптанную тропинку. Атлас толкнул калитку и провёл Айлека под своды деревьев. Сейчас, при свете дня, лес казался ажурным и прозрачным, пропитанным светотенью. Айлек чувствовал себя по-настоящему спокойно здесь, среди крепких стволов. Он уже давно не испытывал такого умиротворения. Потому, наверное, и решился сказать то, о чём много думал в последние недели.

– Иногда мне кажется… То есть я не уверен, но это сильное ощущение… Как будто я знаю, что случится дальше, – глухо произнёс Айлек, не глядя на Атласа. Он не знал: вдруг такие речи оскорбительны для Орили?

– И оно случается?

– Сложно сказать, – Айлек нахмурился, пытаясь воскресить в памяти паутину предчувствий. – Это не видения, скорее, какие‐то короткие вспышки. Именно поэтому, понимаете… я всегда знал, что та любовь, о которой я стараюсь не думать, – что она закончится плохо. Ранит и расстроит мою общину, разрушит мою семью.

Атлас легко кивнул, как будто откровения Айлека не поведали ему ничего нового. Возможно, так оно и было.

– Вам стыдно, Айлек. Стыдно из-за того, чего не было. И скорее всего, не произойдёт никогда, – с хрустящей ноткой сочувствия заметил Атлас. – Это лишь вариации, невесомые всполохи судьбы… но творим судьбу мы сами. Этими самыми руками.

Атлас взял руки Айлека в свои и сложил их вместе, соединив кончики пальцев.

– Между тем, кто вы есть, и тем, кем желаете казаться, протянулась глубокая трещина. Каждый день вы пытаетесь заполнить её новыми чувствами. Залатать и перебраться на другую сторону. И всякий раз срываетесь. Не надо, Айлек.

– А как тогда? – пробормотал травник куда‐то себе под ноги, не глядя на Атласа.

– Просто. Откройте сердце и позвольте ему наполниться искренней любовью. Какой бы она ни была – позвольте. Не гонитесь за чужой судьбой. У вас есть своя. Поднимите голову, взгляните в небо. «Ведь небо вечно и смотрит на всё свысока…» Лучше восторгаться красотой ангельского замысла, чем бесконечно думать о себе и своей трещине.

Они снова замолчали. Айлеку казалось, что так, в тишине, он лучше понимает Атласа. Как будто словам требовалось время, чтобы выстроиться в правильном порядке и произвести на свет смысл.

– Вы имеете в виду, – наконец напряжённо произнёс травник, – что я… не обязан притворяться, будто не люблю её?

– Конечно нет, Айлек. Это ваша трещина. Вы сами её такой сотворили, – отозвался старик и отпустил его руки.

Венду Айлек увидел лишь несколько часов спустя, за обедом. В отличие от нелюдимых травников, монахи Орили отвели своим гостям лучшие места в центре просторного павильона-трапезной. Ели на полу, сидя на циновках вокруг низких столов из спила дерева, разукрашенных и расписанных неизвестными Айлеку символами. На обед давали рис с кусочками овощей и индейки, но для Айлека приготовили миску без индейки. Странно: он никому в общине не говорил, что не ест мясо, но о нём позаботились.

Венда сидела, поджав одну ногу, и не ела, а только обнимала миску обеими руками, как будто грела ладони. Рядом негромко переговаривались Фелтон и Меркурус. Айлек подсел к ним, украдкой посмотрел на девушку и поймал её взгляд.

– Я думал, ты меня не заметила, – тихо сказал он. – Такая задумчивая…

– Извини! – Венда отставила миску и схватила его за руку. – Где ты пропадал?!

Как всегда, стоило ему взглянуть в эти серебристо-серые глаза – и остальной мир переставал существовать. Склонившись к Венде, Айлек осторожно коснулся губами её щеки, надеясь вложить в мимолётный поцелуй всю глубину своего чувства. Он не был уверен, как на это посмотрят монахи, но, кажется, никто не обратил внимания. Зато Фелтон и Меркурус тут же оборвали разговор.

– Да что ж такое… Вы опять за своё? – Фелтон скорчил рожу.

Венда дёрнулась в руках Айлека и не ответила. Марк промолчал. Он смотрел куда‐то сквозь Айлека. Возможно, разглядывал павильон.

Айлек и Венда торопливо доели рис, выпили по чашке густой тёплой жидкости – не чая, но чего‐то весьма похожего на чай, с лёгкой ягодной кислинкой, – и вышли наружу. Меркурус и Фелтон остались в павильоне, и Айлек был этому рад. Ему хотелось побыть с Вендой наедине.

Он глубоко вдыхал весенний воздух, ощущая, как ловко сплетаются в нём десятки ароматов: рябины и цитронеллы, соломы и полыни… Запрокинув голову, Айлек смотрел в безоблачное бирюзовое небо и старался не жмуриться – это причиняло почти физическую боль, и всё же он терпел, пока в глазах не поплыли белые круги. Он крепко сжимал руку Венды, словно боялся, что иначе она убежит. Горный ветер ластился к ним, укутывал Айлека и Венду невесомым покрывалом и трепал яркие ленты у входа в павильон.

– Давай отойдём? – предложил Айлек.

Они укрылись под кружевным пологом могучей ивы; тонкие ветви уже усыпали почки и крошечные салатовые кляксы первой листвы. Айлек старался не прикасаться к стволу и держался ближе к Венде, чтобы ощущать её энергию, а не энергию дерева. Венда не попыталась его обнять, и, помедлив, он сам обнял её со спины. Невероятно мощный даже для Венды всплеск силы тут же пронзил Айлека и вызвал болезненный отклик во всём теле. Что скрывалось за этой силой, он не мог разобрать. Тревога? Возбуждение?

– О чём говорил с тобой Атлас? – прошептала Венда.

Айлек предпочёл бы избежать этой темы. Но знал: если Венда подумает, будто он что‐то скрывает, она точно постарается вытянуть из него все подробности. Этого нельзя было допустить ни в коем случае. Помедлив, он сказал правду:

– О моих желаниях.

– Ага, значит, он рассказал тебе про водопад и прыжок веры, да? – Венда повернулась к нему. Её щёки горели, и в глазах прыгали искры. Да, эмоцией, терзавшей её, определённо было возбуждение.

– Ты готова к прыжку?

– Не знаю. Это всё‐таки довольно жутко, – призналась она. – Я понимаю, что не опасно…

– Настолько доверяешь Ангелу?

– Что значит «настолько»? – Венда вскинула брови. – Либо доверяешь, либо нет. Я, конечно, поговорила с тётей Арианой. Она тоже прыгала однажды, много лет назад… Говорит, ничего плохого не случится.

– Звучит так, словно ты пытаешься убедить саму себя, – заметил Айлек.

– Может быть…

Венда вдруг неуклюже, неуверенно прижалась к его плечу. Айлек погладил её по спине. Хотелось запустить руку в волосы, но сегодня Венда заплела их в тугую косу. Он вздохнул, и она отстранилась.

– Прости, мне здесь так неловко. Кажется, что Орили за нами наблюдают. – Венда оглянулась по сторонам. – И я совсем не могу контролировать свои чувства – то радость из ушей хлещет, а то такая тоска на душе. То сомнения, то восторг… Всё смешалось!

– Я знаю, – кивнул Айлек. – У меня тоже так.

Он видел, что она ему не верит. Наверное, со стороны он казался ей – да и всем остальным тоже – спокойным и собранным. Но это сейчас. Они просто не видели его ночью, до встречи с Атласом.

Айлек усмехнулся и сжал запястье девушки. Они побрели дальше, сквозь заросли ивы, мимо хозяйственных построек и крытой беседки с внушительным кристаллом на постаменте. Айлек не хотел отпускать Венду даже на мгновение, хотя заранее знал, что удерживать вечно он её не сможет. Это нужно было просто принять – и он принял.

Края трещины наконец зазеленели.

Прыжок с водопада Орили считался одним из важнейших обрядов Ордена. Порядок действий и правила объяснили накануне вечером, когда вместо ужина гостям выдали лишь по ломтю пористого чёрного хлеба и кружке рубиновой жидкости: калиновый нектар на перце, как сразу же определил Айлек. Хлеб символизировал землю и воздух, нектар – огонь и воду. И пока монахи вокруг них уплетали ужин из жареных овощей, рыбной похлёбки и свекольного пирога, Айлек, Венда, Марк и Фелтон послушно макали хлеб в нектар и жевали, стараясь не отвлекаться на дразнящие запахи.

Ночь выдалась беспокойной. Впервые за всю неделю полог их домика оставили открытым, чтобы было видно небо. Из леса доносился дикий вой и стрёкот то ли животных, то ли птиц: Айлек не представлял, кто может издавать такие звуки. Он пытался заснуть, но на голодный желудок – или же от беспокойства – сон всё не шёл, и травник считал про себя до десяти и обратно, круг за кругом, чтобы занять голову и ни о чём не думать.

Утро встретило их неожиданным морозом. Свежий снежный покров похоронил под собой ту несмелую зелень, что успела проклюнуться за последние дни. В домах сильнее растопили печи, и снег таял и легко соскальзывал с покатых крыш. В их печь тоже кто‐то заботливо подкинул дров – возможно, леди Ариана или один из монахов. И всё равно просыпаться было неприятно. Меркурус, который всегда мёрз больше других, отказался расставаться с плотным вязаным пледом. Это развеселило явившегося за ними Надира. Он пригласил их следовать за собой в общинный храм и позволил Меркурусу остаться в пледе.

Хотя в храме ежедневно проводились службы, чужаков туда не пускали. Айлек ещё в первый день попытался проникнуть внутрь, но монахи не позволили ему даже заглянуть под своды. Однако теперь, когда они пришли сюда в сопровождении Надира, двери были приветливо распахнуты и от самого входа протянулась серая ковровая дорожка. «Зачем она?» – прошептал Фелтон. Айлек не знал. Он предположил, что это символ особого почёта к гостям и церемонии, но высказывать такую самонадеянную мысль вслух было неловко. И слава Ангелу, что он прикусил язык, потому что Надир ответил Фелтону: «Чтобы не наследить в храме – видишь, какая сегодня погода».

Они вошли под купол, под своды низкой арки; Меркурусу и Надиру даже пришлось пригнуться. Айлек никогда прежде не был в храме, и больше всего его удивило, что внутри сумрачно – темнее, чем в любом доме. Свет проникал только сквозь узкие щели в верхней части купола. Этого явно не хватало, поэтому на стенах через каждые три шага горели цветные свечи. Фелтон тут же ахнул: «О, настоящие стихийные свечи!» Действительно, присмотревшись, Айлек понял, что они не просто сделаны из цветного воска – белого, красного, зелёного и синего, – но и горят таким же пламенем.

Скользнув взглядом по массивным подсвечникам, вышитым гобеленам и резным колоннам, поддерживающим свод храма, Айлек остановился у мраморного столпа в самом центре. Отчасти он напомнил травнику традиционные надгробные столбики, вот только этот столп не заканчивался выемкой для свечи, а наоборот: верхушка его расширялась, словно лепестки каменного цветка. В чаше ожидали своего часа сложенные, скатанные в трубочку и просто скомканные бумажки.

– Записки на солнцестояние, – пояснил Надир, и Айлек кивнул.

Они миновали столп с записками, и только тогда Айлек увидел алтарь. Перед огромным, во всю стену, изображением Ангела десятком острых лучей сиял кристалл. От него исходило мягкое тепло, которое чувствовалось даже на расстоянии, а ещё – тонкий, еле различимый свист… А может быть, шёпот. Или это были слова колыбельной? Внутри кристалла клубился туман.

Надир пригласил их к алтарю, и Айлек осознал, что дрожит. Шаг за шагом приближаясь к кристаллу, он не мог оторвать от него глаз и даже не рассмотрел как следует фигуру Ангела на гобелене. Тёмные волосы и бледная кожа – вот всё, на что он обратил внимание.

Кристалл светился и ритмично пульсировал, излучая невероятную, ни с чем не сравнимую по мощности энергию. Энергия волнами растекалась по залу и поражала Айлека прямо в грудь. В сердце словно вонзались тысячи крошечных игл, но острая боль тут же сменялась онемением – а вместе с ним и умиротворением.

В совершенном покое Айлек протянул руку и коснулся колючего края звезды. Белый палец окрасился кровью, жидкой и светлой, как у всех травников. Надир, кажется, воскликнул: «Нет!»

Но это было сотни лет назад…

И, как и всё, что случилось настолько давно, это было неважно.

– Обо что ты поранился? – удивился Фелтон, когда они последними покинули храм. Венда и Меркурус уже ушли далеко вперёд.

Снаружи расцветал новый день, и снежный покров ослеплял, заставляя щуриться. Айлек рассеянно поднёс ладонь к лицу. По большому пальцу стекала розовая капля.

– Я забыл, – отозвался он и поспешно спрятал руку в карман.

Надир закрыл за ними двери храма и ничего не сказал.

На краю обрыва они стояли не одни. Кажется, все монахи Орили собрались здесь и плотно обступили Айлека, Венду, Фелтона и Меркуруса, словно прыжок веры был не просто обрядом, а главным развлечением в общине. Только Атлас не присутствовал.

Прежде, когда Айлек представлял себе, как шагнёт вперёд и провалится в пустоту, ему было страшно. Теперь же это не имело значения. Теперь он как будто смотрел на себя со стороны… Или даже не со стороны, а сверху. Он видел исходящее от своего тела сияние, словно сам превратился в кристалл у алтаря. В священный сосуд для одной человеческой души. И эта мысль не была кощунственной – она была справедливой.

Венда держала его за руку. Она хотела, чтобы они прыгнули вместе, но Надир мягко возразил, что так нельзя. Поэтому она держала его за руку сейчас, пока это было ещё возможно.

Они притихли после посещения храма, задумались каждый о своём. Только Фелтон без конца вертелся и нервничал. Айлек видел испуг мальчика так ясно, словно сам его ощущал. Фелтон боялся падать – случившееся в Гранитных горах оставило свой след. Фелтон боялся, что этот опыт изменит или даже оборвёт их дружбу. А ещё он боялся быть поднятым на смех… В последнем следовало разобраться подробнее, но у Айлека не было времени.

Надир поднял левую руку.

– Вы готовы загадать своё желание и совершить прыжок? – спросил он.

– Готовы, – первым отозвался Меркурус и, скинув плед, протянул его леди Ариане. Айлек только сейчас заметил её в толпе, и внимательный взгляд женщины, в котором сквозила любовь – к Венде? ко всему миру? – окончательно его успокоил.

– Да, – сказал Айлек.

Фелтон мотнул головой. Венда послушно отпустила руку Айлека.

– Мы были бесконечно счастливы принимать вас в общине Орили, – чинно продолжил Надир. – Помните, что вы всегда можете вернуться. А сейчас вас ждёт лодка: она уже внизу, наши братья и сёстры в замке позаботились об этом. Так что делайте свой шаг навстречу священным водам Орили, когда будете готовы… Не спешите. И помните: одно желание исполнится.

Он едва успел договорить, как Меркурус подошёл к Фелтону и положил руки ему на плечи. Тяжело положил, весомо. Так, чтобы Фелтон знал: Меркурус – его опора.

– Прыгай сразу за мной, хорошо? Всё будет в порядке. Я тебе обещаю.

И хотя их с детства учат не обещать того, что не можешь исполнить, «обещаю» от Меркуруса прозвучало всерьёз. Словно и в самом деле только от него, а вовсе не от Ангела и провидения зависело, как Фелтон спустится с водопада. Мальчик кивнул и вздёрнул уголки губ.

Меркурус поудобнее ухватился за лямки мешка за спиной, осмотрелся, задержав взгляд на Венде на мгновение дольше, чем на всех остальных, разбежался, потеснив монахов позади себя… и ухнул в бездну. Они услышали его крик – дерзкий, дикий, восторженный. Но крик быстро затих, потонув в рёве могучего водопада.

– Давай, Фелти, мы сразу за тобой, – сказала Венда. – У тебя получится!

Фелтон в панике взглянул на Айлека.

– Венда права, – мягко подтвердил травник, – у тебя всё получится. Ты справишься, и друзья тебя тоже никогда не оставят. Ни в чём не сомневайся.

– Ты к чему… – начала было Венда, потому что слова Айлека сбили её с толку.

Но она не договорила. Последовав примеру Марка, Фелтон поспешно отступил на несколько шагов, разбежался и прыгнул.

Он не издал ни звука.

Несколько мгновений они молчали, а потом Венда напряжённо спросила:

– Пойдёшь?

– Сначала ты. Только… погоди.

Айлек притянул её к себе и решительно поцеловал в губы, не закрывая глаз. Монахи смотрели на них с любопытством и чуть-чуть – с тоской. Может быть, они тоже когда‐то кого‐то любили, но того пути, по которому прошли Айлек и Венда, для них больше не существовало. Любовь Орили была бесплотна – и бесплодна. Всеобъемлющая и в то же время мёртвая, она не могла ни осчастливить, ни ранить.

Венда обхватила Айлека за шею, с необыкновенной даже для неё горячностью покрывая его лицо поцелуями. Айлек всё видел и всё понимал. Он не держал на Венду зла – ни в коем случае! Но откуда ей было это знать? Она делала что могла.

– Я готова, – выдохнула девушка, и травник ободряюще подтолкнул её к краю земли.

Венда прыгнула без разбега, с места. В прыжке она ахнула… и тут же скрылась из виду. Только что Айлек ещё видел золото её волос, чувствовал тепло щеки – и вот их нет. Он остался один. Айлек обернулся к Надиру.

– Одно желание сбудется, да? – спросил Айлек. – Если получится загадать?

– Верно, – подтвердил Надир.

– Но… вы имели в виду одно желание на всех, верно? Почему вы нам об этом не сказали?

Монах пожал плечами.

– Чтобы каждый мог загадать собственное желание. А сбудется лишь самое чистое из них. – Видя, что Айлек не в восторге, он поправился: – Сбудется то, что лучше для всех.

Травник с сомнением покачал головой и, подойдя к самому краю плато Орили, посмотрел вниз. Вода искрилась на солнце и слепила глаза. Айлеку, конечно, не было видно друзей, но зато он заметил широкую двойную радугу и улыбнулся. В общине травников говорили, что радуга – это хороший знак. И даже если травники – язычники и во многом ошибаются, увидеть радугу в водопаде Орили… Что могло быть лучше?

Повернувшись спиной к долине Ориендейла, Айлек кивнул монахам Ордена и направился в трапезную. Приближалось время обеда.

ε

Она падала – это было очевидно. Кроме падения, ничто больше не имело значения. Всё происходило слишком быстро, слишком сумбурно. Мир превратился в голубые, белые, серые всполохи, их было видно даже сквозь сжатые веки. Венда могла только гадать, что именно проносится мимо неё: осколки неба, водопад или снежные равнины.

Сердце не билось в груди, оно осталось далеко на вершине, на краю плато. И как ей теперь жить без сердца? Ещё надо не забыть загадать желание… Венда придумала его заранее, но сейчас никак не могла вспомнить. В сознании был только Айлек… и Марк, который, верно, уже ждёт их внизу. Венда стремительно летела к земле, отчаянно пытаясь сформулировать своё главное желание.

Ускорение свободного падения – девять целых и две десятых. Она запомнила, потому что это был день рождения отца: девятое число второго месяца. Больше Венда, кажется, ровным счётом ничего не усвоила из курса естественных наук. И сколько же она будет падать, если высота плато – почти две тысячи метров? Наверное, всего несколько секунд… или целую вечность.

Но вдруг падение замедлилось и почти совсем прекратилось. А может, остановилось время? Венда парила в воздухе, словно превратилась в снежинку. Убедившись, что ветер больше не кусает её за щёки и не швыряет в лицо волосы, она рискнула открыть глаза.

Она увидела сразу всё: и холмистую долину с оборванными лентами тумана в лощинах, и островки тёмных лесов, и светлые, пересыпанные снегами перелески, и быструю реку. Вирена петляла между холмами, узкая, словно горный ручей, изредка разливаясь вширь. На севере с её течением справлялись только ориендельские лодки-плоскодонки. Но Венда знала, что далеко впереди, у Пустынной полосы, там, где проходила граница Ориендейла и Флоры, было несколько Грозовых порогов, за которыми Вирена успокаивалась, превращаясь в широкую судоходную реку, и наконец впадала в Тёплое море.

Венде казалось, она может одним касанием перекрыть течение реки, передвинуть купы деревьев, заново вылепить горы. Она была у истока мира, каким его создал Ангел, и чувствовала себя всемогущей. Но лишь на несколько мгновений – ведь с каждым биением сердца она опускалась ниже и ниже. И вот уже из виду пропали далёкие холмы, исчезли разбросанные по склонам деревеньки и горизонт придвинулся ближе. Когда её ступни наконец коснулись бурлящей поверхности воды – озера, куда с рёвом низвергался водопад Орили, – Венда ощутила боль в каждой мышце. И пусть под конец ускорение сошло на нет, она всё‐таки погрузилась в воду с головой, прежде чем снова вынырнула и судорожно глотнула воздух. Барахтаясь в тяжёлой одежде, она огляделась, заметила Фелтона, который уже махал ей с берега, и неуклюже двинулась в его сторону. Внезапная неуютная мысль камнем повисла на шее – там, наверху, она загадала… Загадала ли она хоть что‐то или отвлеклась и упустила свой шанс?!

У Венды перехватило дыхание, когда надёжные руки Меркуруса вытянули её на сушу. Фелтон уже успел достать из мешка полотенца – и они, и остальные вещи почему‐то остались сухими. Меркурус тут же накинул ей на плечи жёсткую ткань.

– Сп… спа… спасибо… – пробормотала Венда и отступила на три шага, хотя ей было холодно, а от Меркуруса исходило спасительное тепло.

Он пожал плечами и принялся приседать и прыгать на месте. Венда отвела глаза.

– Фелтон, ты как? – Она прижала к себе мальчика, который тоже дрожал, но улыбался от уха до уха. – Счастлив, что ли?

– Ещё бы не счастлив! – воскликнул он. – Так быстро всё случилось, раз-раз, и готово! И о желании я не забыл, успел. А ты успела?

– М-м… – невнятно отозвалась Венда.

– А ты, Марк?

– Да вроде. – Марк прекратил прыжки и обернулся к ним. – Слушайте, а где Айлек? Вы почти сразу после меня… э-э… приземлились.

– Вот и я тоже думаю, – пробормотал Фелтон.

Венда вскинула голову к водопаду.

– Ладно, ждём.

Однако ожидание затянулось. Когда на узкой тропе, ведущей от Замка воздушных шаров, показалась фигура в балахоне, Венда бросилась ей навстречу. Знакомая монахиня с деревянной дланью Ангела на груди – та самая, что подняла их к облакам несколько дней назад, – принесла им горячий компот и связку дров. Новостей об Айлеке у неё не было, просто она предложила развести на каменной площадке у причала костёр, раз уж они ждут. Привязанная к причалу, на неспокойных водах реки Вирены пританцовывала их лодка. Она натягивала канат, словно ей не терпелось отправиться в путь.

Марк и Фелтон запалили огонь, и все четверо обступили жаркое пламя, переговариваясь, пересмеиваясь и то и дело беспокойно поглядывая наверх – туда, где вершина водопада терялась в неспешно сгущающихся сумерках. Прошло уже больше часа.

– Знаете… – Монахиня неловко потёрла раскрасневшиеся от тепла щёки, – иногда люди просто… отказываются прыгать.

– Хотите сказать, Айлек испугался? – Фелтон округлил глаза.

– Нет-нет, совсем наоборот. Есть такие, кому не нужен прыжок веры. У них достаточно веры для того, чтобы остаться.

Венда замерла. Остаться в общине Орили! Неужели такое возможно? Чтобы он, травник…

– Это похоже на Айлека, – сквозь вату в ушах донёсся до неё голос Марка. – Так вы думаете, он совсем не появится?

– Нет! – крикнула Венда и сама вздрогнула, так испуганно и отчаянно прозвучал её голос. – Нет, появится! Он не мог!..

Лодка трепыхалась у причала, но сегодня ей не суждено было отчалить. Венда заявила, что произошла ошибка: что‐то наверняка случилось там, наверху. Она отказалась покидать водопад, пока Снешана не выяснит, что задержало Айлека.

Монахиня сдалась под напором Венды и проводила их в свою башню. Заброшенный Замок воздушных шаров насквозь пропитался сыростью и холодом, но сторожку Снешаны отапливал камин. Венда свернулась калачиком на одном конце постели, Фелтон – на другом, и они тут же провалились в мутный сон, не дождавшись новостей с плато Орили.

Венде снилось, будто она прыгнула с водопада и оказалась в мире сплошного тумана. Там она бродила всю ночь, звала Айлека, но он не отзывался. Туман сжирал звуки, словно изголодавшийся дикий зверь – случайную добычу на исходе зимы, так что, может, Айлек её даже не слышал…

Разлепив тяжёлые веки на следующее утро, Венда осознала, что никакой ошибки нет: Айлек и в самом деле предпочёл остаться в общине. Венде не нужно было слышать эту новость из уст монахини – женщина говорила сочувственно, с волнением сжимая ангельскую длань на своей груди. Венда всё поняла и так.

Она прижала к губам трясущиеся пальцы, думая о том, что вчера Айлек поцеловал её не просто так, а на прощание. Он знал, безжалостно планировал следующий ход и скрыл от неё не просто своё решение, но даже само его намерение! Что ж, значит, её бросили… вернее, буквально сбросили – со счетов и с водопада, выбросили – из жизни. Всё потому, что она, безвольная идиотка, подвела Айлека. Даже хуже – она предала его!

Венда закрыла глаза и почувствовала, как тут же намокли ресницы. По щекам побежали горячие слёзы. Почему такое повторяется снова и снова? Она недостойна, она разрушает всё, к чему прикасается. И они это знают, вот и стремятся избавиться от неё… Родители, Рене, Айлек – все!

– А тебе что надо?! – яростно выпалила она, когда Фелтон подошёл к ней с кружкой. От кружки валил пар, и Фелтон аккуратно обернул её платком. – Оставьте меня в покое!

Он отшатнулся, и жидкость выплеснулась ему на руки. Фелтон вскрикнул, уронил жестяную кружку – по полу разлился чай. Фелтон опустился на колени, пытаясь вытереть лужу тонким платком, и Венда едва сдержалась, чтобы его не пнуть.

Казалось, если она оттолкнёт друга сейчас, терять его потом, когда придёт время, будет не так больно.

Венда не потрудилась помочь Фелтону. Ушла за ширму умываться. Однако вместо умывания застыла, уставившись в собственные глаза в маленьком зеркальце. Они выглядели больными и уставшими и всё же источали недостаточно гнева, решила Венда. Разбитое, разодранное в клочья сердце переполнилось обидой и тоской, и Венде безумно хотелось, чтобы гнева в её глазах было больше. Чтобы он достал до небес, проник в один из тех круглых домов, где спят проклятые монахи Орили, вырвал Айлека из его благочестивого сна и дал под дых!

– Ну-ка… вы что тут устроили? – раздался зычный голос Снешаны.

– Я уже почти всё убрал, – неловко отозвался Фелтон.

Снешана не сердилась. Она отстранила мальчишку от работы и сама вытерла пол огромной влажной тряпкой. Покончив с уборкой, монахиня заглянула в умывальницу к Венде и прозрачно намекнула, что «ваш друг не придёт, а лодка уже заждалась».

Венда не знала, что делать. Уйти вот так, не высказав Айлеку всё, что она думает о нём, казалось настоящим преступлением… против самой себя. Но монахиня отказалась поднимать Венду в небо, а идти в общину пешком по узкой горной тропке Венда была не готова. Только не ради этого… этого!..

– Вот придурок, – покачал головой Меркурус, наверное, имея в виду Айлека.

Со вчерашнего вечера Марк держался в тени, как будто чувствовал себя виноватым. И ведь так и есть! Венда открыла рот, готовая ответить, что он сам не лучше. Но Меркурус не собирался пререкаться. Он сгрёб Венду в охапку, попросил Фелтона взять её вещи – и направился к лодке.

Сначала Венда изо всех сил сопротивлялась: орала, молотила его по спине, пыталась выкрутить руки, впивалась ногтями в кожу. Однако Марк встряхнул её так сильно, что рёбрам стало больно и на мгновение остановилось сердце. Она тут же вспомнила: раздражать его может быть опасно. Несмотря на странный эпизод между ними на плато, несмотря на то, что иногда Марк пытался казаться заботливым, несмотря на его сдержанность в последние месяцы, он был силён и непредсказуем. В порыве ярости он легко мог бы переступить черту – как тогда в Набреге, когда убил собственного отца. Эта мысль давно уже тревожила Венду. Зависимость от Марка пугала, не внушала доверия. Что он сделает, если она причинит ему серьёзную боль? И какое количество боли считается серьёзным? Та, что всколыхнул в ней Айлек, считается? Наверняка считается!

Чтобы не закричать и не разреветься от горечи предательства, Венда впилась зубами в собственное запястье. Когда Меркурус наконец спустил её в лодку, она даже не пошевелилась, собираясь пролежать так следующие сто лет. Но он растормошил её и вручил вёсла.

– Ты будешь править, – сказал он.

– Не буду. Я уже сказала, что не хочу, – ощущая, как голову безжалостно сдавил обруч головной боли, пробормотала Венда. – Ариана станет королевой…

– Чего?.. Да лодкой же, а не страной, вот ты глупая! Грести умеешь?

– А почему не ты, Марк? – Фелтон забрался к ним и со стоном наслаждения сбросил с плеч мешки – свой, Венды и ещё один, набитый провиантом от Орили.

Меркурус ответил шёпотом, так что Венда не расслышала. Она, впрочем, и не вслушивалась.

– Логично, – отозвался Фелтон и уважительно покивал.

Пока Меркурус отвязывал лодку, Венда вяло крутила веслом в уключине и смотрела, как ломается и растворяется в воде её отражение. Если бы можно было так же легко стереть воспоминания!..

«Зря мы вообще сюда пришли, – подумала Венда. – Он бы не бросил меня, если бы не Орили».

Она гребла, сколько было сил. Выходило ужасно, однако ни Марк, ни Фелтон не пытались помочь, так что Венда продолжала махать вёслами от всей души, выплёскивая в простые механические движения свою ярость и обиду уязвлённой гордости.

Фелтон избегал смотреть на неё – неужели из-за того, как она набросилась на него в сторожке? Меркурус, наоборот, внимательно следил за всем, что она делает, и лишь молча поправлял её своими вёслами, когда лодка совсем сбивалась с курса. Венда заметила его помощь только часа через два – а заметив, смутилась и прикусила губу. Стыд наконец прорвал заслоны: она бросила грести, схватила Фелтона за руки и принялась извиняться.

Меркурус заменил её на вёслах, и лодка наконец пошла ровно. Ближе к вечеру они сделали привал, который плавно перешёл в ночную стоянку. Орден Орили снабдил их простой палаткой и пледами на случай, если они не дойдут до следующей деревни. Венда в угрюмой задумчивости приготовила ягодный чай над костром, Фелтон нарезал хлеб. Они ели молча, не глядя друг на друга.

Тщательно пережёвывая ароматный ломоть с крупными семечками, Венда пыталась убедить себя, что ей плевать на Айлека. Всегда было плевать, с самого начала. Подумаешь, какой‐то парень! И кожа у него уродливая, бледная, будто с покойником разговариваешь. И руки холодные.

У неё почти получилось – но потом она случайно вспомнила, как крепко он сжимал этими руками её горячие ладони, как мягко касались его тугие чёрные кудри её щеки… Когда они с Айлеком были рядом, творилось настоящее волшебство: он словно снимал груз с души Венды и делил его на двоих. Он обещал нести его вместе с ней! Или всё‐таки не обещал и она всё себе придумала?

Она сжала зубы так, что щёлкнула челюсть. Нет, она любила Айлека – той безумной первой любовью, которая возникает на ровном месте и навсегда оставляет рубец на сердце. Она любила его недолго.

И именно от осознания того, что она не любит его сейчас, ей было особенно паршиво.

Следующие три дня Венда провела на дне лодки, свернувшись калачиком и зажмурившись. Злости не осталось, одно лишь глухое разочарование. Оно высасывало из неё силы похлеще вспышки ярости.

Венда раньше не задумывалась, что́ испытывает её мама, когда при очередном приступе своей болезни лежит целыми днями в постели и окружающих для неё будто не существует: ни отца, ни дочери, ни прислуги. Венду это бесило: «Неужели она не видит, что я хочу с ней поговорить? Почему не отвечает?! Она меня совсем не любит!»

Но теперь она поняла. Ориендейл проплывал за бортом, и это был всё тот же мир, что и неделю, и год назад. Однако Венда была уверена: если он сейчас рухнет, сгорит в пламени, погрязнет в войне, она не пошевелит и пальцем, чтобы спасти себя и людей рядом с ней.

– Мы с тобой, – шептал Фелтон, вкладывая ей в руку кусочки хлеба и поглаживая по плечу. – Мы всегда рядом, мы любим…

Венда кривила губы и не отвечала. Фелтон просто ещё ребёнок, откуда ему знать, что ничто в этом мире не вечно. Особенно благие намерения, особенно любовь. Сейчас он думает, что она нужна ему, но стоит совершить ещё один промах, и он тоже её бросит. Или погибнет, как тогда, в горах, по её вине. Ведь это всё из-за неё…

Сердце щемило. Наверное, Венда всё‐таки успела загадать желание на водопаде – теперь, по прошествии нескольких дней, она тщательно восстановила в памяти каждый пируэт своих глупых мыслей во время падения. Желание сбылось слишком скоро. Ангел подсказал ей ответ на вопрос, который занимал её больше всего. И не вина Ангела, что ответ Венде не понравился.

Марк сидел на вёслах и следил, чтобы лодка не налетела на камни. Венда лежала к нему спиной и чувствовала на себе его взгляд. Но ни разу не обернулась.

ϝ

Они перемахнули через Гранитные горы, пересекли долину Ориендейла, забрались на плато Орили, но только сейчас Меркурус действительно понял, насколько вымотался. Три ночи из пяти им повезло провести под крышей: у самой реки показались деревни, радостно распахнувшие резные ставни навстречу весеннему солнцу. Зато две другие ночи пришлось спать в крошечной палатке да в лодке, вытащенной на берег. А это, на взгляд Меркуруса, никуда не годилось. Он устал, он хромал – у всего есть предел!

Из них троих лишь Фелтон фонтанировал энергией и идеями. Сначала он хотел добраться до Грозовых порогов и отправиться в пустыню, в Манолу. Оттуда было рукой подать до Флоры, до Заповедника стихийных народов, до Фруктовых рощ и, по всей видимости, до края, где мальчик провёл последние несколько лет. Он был по-настоящему одержим желанием вернуться к той женщине, которую со щемящей тоской именовал матушкой, и показать ей нового себя. Всего! С головы до пят, такого взрослого, опытного и важного. Фелтон мечтал ворваться в чужую жизнь и её изменить.

А Меркурус жалел, что он это уже сделал.

Он не чувствовал себя виноватым из-за того, что случилось между ним и Вендой в общине Орили. Да, наверное, стоило держать себя в руках. И всё же настоящие чувства – они должны быть выражены, высказаны, выведены на странице; скрывать их невозможно и даже вредно. А в том, что его чувство к Венде самое настоящее, он не сомневался. Навязчивое внимание Миражет содрало последнюю шелуху: Меркуруса не интересовала ни одна женщина мира, кроме этой обжигающе пылкой, неуступчивой, вредной, но такой искренней девочки.

Как нелепо, что она влюбилась в Айлека… То, как Венда горевала последние дни, вытянуло из Меркуруса всю душу. Он проклял себя за то, что не разглядел её любовь раньше, – ему‐то казалось, что Айлек и Венда просто играют! Ещё сильнее, чем себя, он проклял травника. Как тот мог настолько бесчеловечно поступить с Вендой? В чём смысл его дурацких «я пекусь обо всём живом», если Айлек не сумел позаботиться о самом ценном и живом, что было доверено ему Ангелом? Меркуруса передёргивало всякий раз, когда он вспоминал ошеломлённое лицо Венды в тот день у водопада. Она ждала, и ждала, и ждала, но с каждой минутой надежда слабела и глаза гасли всё больше и больше, пока вконец не затухли.

Марк мог задавить в себе ревность и вообще многое готов был простить Айлеку. Но этот нож в спину Венды – никогда.

На шестой день Венда начала оттаивать, как и снег по берегам реки, мимо которых плыла их плоскодонка. Оттаивала она осторожно, нерешительно, будто каждое мгновение готовилась к новым заморозкам, и всё же в лице снова появилась хрупкая искра жизни. Высек эту чудесную искру, конечно, Фелтон. Он ни на мгновение не оставлял Венду без присмотра и заботы.

Когда солнце юркнуло за горы, Меркурус остановил лодку в небольшой заводи. С одной стороны заводь прикрывал выступающий утёс с сухой пещерой, где можно было заночевать, а с другой из подлеска с мягким журчанием выплёскивалась ещё одна речка. Если верить карте, до Ориенталя им оставалась всего пара часов пути. И всё же они бы не успели добраться до города прежде, чем темнота накроет долину, а продолжать движение в темноте было слишком опасно.

– Здесь уютно, – тихо сказала Венда и первой выбралась из лодки.

Меркурус оставил её и Фелтона перебирать запасы и разводить костёр, а сам отправился в лес. Как обычно, он расставил силки на зайцев, ни на что особо не надеясь. Поймать зайца в капкан было, в общем, нетрудно – но было трудно сделать это за один вечер. Недоверчивому зверью требовалось значительно больше времени, чтобы снова потерять бдительность там, где недавно прошёл человек.

Покончив с ловушками, Меркурус наковырял несколько грибов-подземельников. Наружу торчали одни только рыжие шляпки, и надо было аккуратно раскопать землю вокруг, чтобы не повредить мякоть. Это требовало определённой сноровки – жёсткая холодная земля не желала поддаваться, – но зато подземельники были огромные, с ладонь Меркуруса, и появлялись уже с конца февраля. Рассчитывать на другие грибы или ягоды в это время не приходилось.

Когда он вернулся к пещере, Венда и Фелтон рассказывали друг другу анекдоты. Фелтон запутался в окончании очередной шутки, и вышло нелепо, однако Венда всё равно рассмеялась – так, как не смеялась уже неделю, а может, и больше. Марк сел к костру, торопливо достал блокнот и длинными тонкими росчерками принялся набрасывать её силуэт. Когда они расстанутся – а он был уверен, что скоро их пути разойдутся, и на этот раз навсегда, – ему останутся только рисунки.

– Это что, подземельнички?! – воскликнул Фелтон. Он закончил очередную историю и только сейчас заметил, что Венда вертит в руках огненные грибы.

Меркурус кивнул, не отрывая карандаша от бумаги.

– Там их много в лесу, мне терпения не хватило собрать больше.

– О-ха! – Фелтон тут же вскочил и уставился в чащу. – Дашь мне лампу, я пойду поищу?

Меркурус протянул ему фонарь и предостерегающе заметил:

– Не уходи далеко, их и на опушке навалом. Чтобы мы тебя видели. Ладно?

– Ладно. – Фелтон шмыгнул носом и тут же умотал.

У костра воцарилась тишина. Если бы не хруст веток в огне, она была бы полной и весьма неуютной. Меркурус поджал губы, делая вид, что страшно занят рисунком. Венда вцепилась в грибы: их нужно было почистить и обжарить.

– Знаешь, подземельники – его любимые грибы, – проронила она, не поднимая головы.

Тишина треснула и раскололась.

– Я так и понял, – отозвался Марк, осторожно лавируя меж острых осколков. – А твои?

Она долго не отвечала. Ещё бы – что за дурацкий вопрос он задал? Какие, к чёрту, грибы!.. Меркурус покосился на девушку и поймал её взгляд. В грустных серых глазах дрожали два огонька, а отблески костра окрасили светлые волосы в рыжий, почти как у Фелтона.

– Я немного скучаю по тем временам, когда ты называл меня Ирмой.

– А я – нет, – понизив голос, ответил Марк.

Венда отвела глаза, и разговор затух. Меркурус продолжил работу над наброском. Венда очистила оранжевые шляпки и короткие толстые ножки подземельников от грязи, сбегала к реке, чтобы прополоскать их в воде, и нанизала упругую мякоть на прутик. Сосредоточенно прикусив губу, пристроила прутик к огню.

За эти несколько минут Меркурус передумал и отверг не меньше дюжины фраз. Он так хотел протянуть Венде руку, чтобы вырвать её из ямы, из глубокой расселины, где она угасала от разбитого сердца. Однако помощь, которая была нужна ей больше всего, – воссоединение с Айлеком – казалась Марку отвратительной, больной идеей…

Когда один из прутиков сорвался, Венда выхватила его прямо из огня, чтобы не спалить грибы. Тут же охнула, бросила грибы и схватилась за пальцы. Меркурус выронил блокнот и поспешил к ней, но Венда только отдёрнула руку. Что ж, всё как всегда… Он стиснул зубы.

– Я всего лишь хотел убедиться, что ты в порядке.

– В полном, – отозвалась Венда, но то, как она прижимала согнутые пальцы к груди, говорило об обратном.

– Опять врёшь. Я же вижу, что больно. Я всё вижу, Венда! Почему ты не даёшь себе помочь?

Она только дёрнула плечом.

– Злишься на меня, да? Считаешь, Айлек как‐то узнал и поэтому бросил тебя? – Голос звучал сухо и холодно, но Марк не знал, как добавить ему хоть каплю теплоты. Он устал. – Ну, шикарно! Давай тогда вернёмся в общину! Чтобы вы объяснились…

– Я не хочу объясняться, я хочу ему врезать!

Такого он не ожидал – и невольно усмехнулся.

– Как ни странно, тут мы совпадаем.

– Как ни странно? Да уж, врезать ты всегда мастер. А лучше сразу прикончить!

Марк вздрогнул. Венда обожгла его безумным взглядом. Огоньки в её глазах переросли в пожар, и было неясно – это по-прежнему отражения костра или пылает душа.

– Почему прикончить‐то… Я вовсе не собирался… – Марк растерялся. Она смотрела на него с ожиданием, однако Меркурус не понимал, как и за что он должен оправдываться. Айлек не особо ему нравился, и Марк ревновал к нему Венду, но при чём тут «прикончить»?

– Отца ты вроде тоже не собирался, а вон как вышло.

Меркурус моргнул несколько раз, прежде чем смысл слов дошёл до него в полной мере. На мгновение его будто снова окунули в осенний кошмар. Он вспомнил липкий страх, в котором жил несколько долгих дней, пока не получил письмо от Камилы – лучший подарок к празднику. Это было так давно! Неужели всё это время?..

Он схватил брошенный после чистки грибов нож и в одно мгновение снова оказался рядом с Вендой. Она отшатнулась, но он поймал её за плечо.

– Ну, Ирма, страшно? – прошептал Меркурус, остановив лезвие в каких‐то пяти сантиметрах от её шеи. – Серьёзно думаешь, что я способен на такое? Порезать тебя, прикончить Айлека… Застрелить Сэптена, может быть? Ведь он‐то выпустил пули в небо… А, нет, погодите! Кажется, всё было наоборот?

Венда молчала и не шевелилась, только тяжело дышала: он видел, как вздымается её грудь и дрожит шея, и оттого сам дрожал – лезвие было так близко! Но в лице Венды не было страха, лишь упрямая растерянность. Марк выронил нож и ногой отшвырнул его в сторону.

– Я никого не убивал, чёрт побери. Отец жив-здоров, если ещё не спился. Но к этому я уж точно не имею отношения. Варнара тогда просто наврала.

– «Просто»? – Венда вскочила. Её голос сорвался на крик: – Как у тебя всё просто, оказывается! И давно ты это знаешь?! Я думала, ты его убил!

– Но почему?!

– Потому что ты сам сказал!

– Я никогда такого не говорил!

Венда яростно замотала головой.

– Ты мне бутылкой по голове вмазал. Потом сказал, что убийца. И я, конечно, догадалась, кого ты убил и почему сбежал из Набреги. Скажешь, этого не было?!

Меркурус осёкся.

– Я… ударил тебя?

Она не ответила. Отвела глаза.

– Венда…

– Угу, теперь я снова Венда?

Марк отступил на шаг и сжал руки в кулаки. Принялся вспоминать, медленно распутывая ленту событий столь давних, что они казались почти фантастическими.

– В таверне, где Айлек отравился? Расскажи мне!

Венда тяжело вздохнула.

– Ударил бутылкой в погребе, да. Я потом прятала синяк под волосами и шапкой. Ты что, даже не заметил?

– Я пил настойку Айлека, и у меня чертовски болела нога. И да, тогда я правда думал, что убил его… – Марк опустился на холодный камень, стоять больше не было сил. – Венда, прости! Прости меня! Я не могу так больше, когда ты смотришь на меня как на ничтожество… Я ничего этого не хотел и никого не убивал! Я…

– Я, я, я, – пробормотала Венда и закатила глаза.

Сначала Марку показалось, что его искренние слова – пустой звук для неё, как вдруг она усмехнулась и выдохнула с облегчением.

– Да, – чуть твёрже сказал он. – Всё это – я. Человек, который ни за что не причинит тебе вреда или боли. Неважно, станешь ты старейшиной, переводчицей или актрисой бродячего театра, я буду в первых рядах, чтобы…

– Ядрёный корень! Венда! – раздался голос Фелтона из темноты.

И Марк неохотно исправился:

– Ладно, похоже, первым всегда будет он.

– Чтобы что? – воскликнула Венда. У них было ещё несколько секунд. – Ты не договорил!

– Чтобы…

Слова один за другим вспыхивали в сознании. Оберегать? Поддерживать? Верить в неё? Как собрать всё это вместе?! Меркурус был мастером прикладных искусств, а не ладных речей, и уж тем более он не привык облекать в слова свои чувства. Он предпочёл бы просто её обнять, но между ними был ещё целый метр, и он казался непреодолимым. Если бы она снова отвернулась, отпрянула, он бы, наверное, этого не пережил.

– Насчёт Айлека… – заговорила Венда, но тут в круг света ворвался Фелтон.

Он вывалил на землю ещё с десяток подземельников и в изнеможении рухнул рядом. После времени, проведённого с сирлами, Фелтон так и не смог вернуть себе прежнюю детскую округлость щёк. Он похудел и вытянулся, и Меркурусу вдруг бросилось в глаза, как резко он повзрослел.

– Слушай, извини, если я с этим не вовремя, – сказал Фелтон, – но я тут вспомнил…

Он разжал пальцы: на ладони сверкнул какой‐то кулон. Меркурус наклонился ближе – это был серебряный лук со стрелой на тонкой цепочке.

– Откуда… – Венда запнулась, будто ей не хватило воздуха. – Когда?..

– Айлек отдал мне его в общине Орили.

– Перед прыжком?

– Да нет, – Фелтон помотал головой, – в первый же день, сразу как мы поднялись.

– В первый день? В первый? – снова повторила Венда, словно не могла до конца осознать, что ей говорят. – В самый первый день, когда ещё ничего не…

– Да, он просил, чтобы я тебе передал, но я как‐то совсем позабыл. Странный кулон – он вроде такой большой, а на шее совсем лёгкий. Сейчас цепочка порвалась, видишь, и он упал в снег! Я чуть не потерял!

Венда взяла кулон и потрясённо покачала головой.

– Я уж думала, Рене меня убьёт, – выдохнула она. И улыбнулась.

Улыбнулась так, как никогда ещё не улыбалась за всё время, что Марк её знал. Улыбнулась, мигом осветив и заводь, и лес, и, наверное, половину Ориендейла. Улыбнулась и вытерла выступившие слёзы тыльной стороной ладони.

Марк не удержался: решительно оставив позади последний разделявший их метр, он коснулся её руки с зажатым в ней серебристым кулоном.

ζ

Огонь в походной лампе вспыхнул ярче, а от костра поднялся сноп белоснежных искр. Плотный воздух окружил их, сближая, сталкивая судьбы. Вода в заводи с тихим плеском сообщила что‐то земле, и земля еле слышно загудела в ответ, хрустя камнями и корнями. Фелтон огляделся в недоумении. Все стихии словно подчинялись сейчас какой‐то иной, высшей силе.

Показалось, что он здесь лишний, но не уходить же снова в лес? Вдобавок ему жутко хотелось есть. Неуверенно шмыгнув носом, Фелтон всё‐таки решил остаться у костра: опустился на расстеленную ткань палатки, вытащил из земли прутик с готовыми грибами и принялся перекладывать их в жестяную миску. Венда опомнилась и схватилась за хлеб. Меркурус пошёл посмотреть, не забрёл ли в его ловушки какой‐нибудь зверь.

– Он тебе нравится, да? – осведомился Фелтон, доставая из сумки последние ломти вяленого мяса. – Больше, чем?..

Венда неопределённо мотнула головой.

– Будь осторожна, – серьёзно сказал Фелтон. – Меркурус – он же этот…

– Кто?

– Ловелас.

Она рассмеялась – словно зазвенели бубенчики.

– С чего ты взял?

– Он сам мне рассказывал. Что настоящая подруга у него только одна, Камила. А девушки – это так, просто развлечение.

Вместо ответа Венда нахмурилась и закусила губу.

Когда Меркурус вернулся – жалко, что без добычи, – Фелтон решил исподтишка за ними понаблюдать. Ели они почти в полной тишине, лишь иногда перебрасываясь парой слов. Венда не смотрела на Меркуруса, зато он следил за ней своими янтарными глазами, и по лицу бродила осторожная полуулыбка. Щетина, густые светлые волосы… Вот уж точно, ловелас и красавчик! Фелтон ревниво вздохнул.

После ужина Меркурус взялся за карандаш, и Фелтон остался посмотреть. Штрих за штрихом на листе появлялось отражение реального мира: острый подбородок, короткая коса на плече, усмешка… Венда.

– Перестань крутиться, сиди спокойно, – сказал Марк. И тут же добавил: – Ты очень красивая.

Фелтон не умел управляться ни с карандашом, ни с красками, так что рисование казалось ему самой настоящей магией. Меркурус ещё несколько месяцев назад пытался показать ему простейшие приёмы: как, соединяя круги и линии, изобразить, например, животное. Но у Фелтона получалось совсем криво, да и читать ему нравилось больше, поэтому оба оставили затею.

Чем дольше Фелтон смотрел на рождающийся на его глазах портрет, тем крепче становилась его уверенность, что Венду, пожалуй, можно доверить в руки Меркуруса. Кажется, тот всё‐таки видит в ней не просто очередную подружку. Разве «какую‐то девушку» можно было изобразить такой?

И он решил дать им шанс.

– Пойду в пещеру, почитаю, – сказал Фелтон.

– Темно же.

– Я возьму лампу. Моя книжка у тебя?

Венда быстро взглянула на Меркуруса и снова на Фелтона.

– Да, в сумке… Поищешь?

Фелтон кивнул и направился к угловатому камню, у которого Венда бросила свой мешок – плотный, тёмно-серый, с кожаным дном. Эти мешки купил им в Ельне дядя Марка, но Фелтон потерял свой в горах. Взамен Миражет подарила ему другой, попроще, зато с большим вышитым солнцем, совсем как на флаге Флоры.

Фелтон долго рылся в вещах Венды в поисках «Краткой летописи Ориенталя», но тонкая книжка никак не желала попадаться под руку. Может, Венда ошиблась и убрала летопись куда‐то ещё? Нащупав что‐то квадратное и жёсткое, Фелтон потянул предмет на себя, однако это оказалась не книга.

Он достал из мешка плоскую перевязанную лентами коробку с треснутой стеклянной вставкой. Вспомнил, что длинная кривая трещина – его рук дело, и снова застыдился.

– Венда! – крикнул Фелтон. – Тут ещё подарок для тебя от этого… ну, с которым Марк стрелялся. Ты его так и не открыла.

– Подарок?.. – рассеянно спросила Венда. – А, да. Какое‐то украшение.

– И не надо его открывать, – проворчал Меркурус.

Фелтон тем не менее притащил коробочку к костру. Венда взглянула на неё безо всякого интереса.

– Я не знаю, зачем оно мне. Можешь выкинуть, вон, в реку. Пусть рыбы носят его жемчуга.

– Да что ты говоришь… Выкинуть! – Фелтон ловко надрезал ленты ножом – в прошлый раз у него так и не получилось их развязать – и снял крышку. Стекло окончательно развалилось в его руках.

Ожерелье покоилось на мягкой подложке и в свете костра переливалось сиреневым и оранжевым. Фелтон заворожённо провёл пальцем по идеально круглым жемчужинкам. Они почему‐то были тёплые, даже почти горячие, хотя коробочка промёрзла в брошенном на стылую мартовскую землю мешке.

– Жалко его, – протянул Фелтон. – Такое шикарное!

Он достал ожерелье и протянул его Венде и Меркурусу. Венда лишь равнодушно пожала плечами; похоже, тот парень здорово её разозлил, раз она так ополчилась против его подарка! Меркурус поглядел оценивающе и тоже потрогал жемчуг.

– Очень тонкая работа, – сказал он. – Странная… Я никогда не видел ничего подобного. Наверное, стоит как полкоролевства. Может, продадим его?

– Нет, – Венда чуть не скрипнула зубами от досады, – оно мне не нравится. Пожалуйста, Фелтон, лучше избавься от него!

– Ладно, ладно… – Он уставился на ожерелье. – Ну можно я его хоть примерю?

– Это же для девушек, – заметил Меркурус.

– Ну и что? – Фелтон вздёрнул подбородок и торжествующе посмотрел на Венду. Она ему улыбнулась – кажется, с гордостью. Но перевела взгляд на жемчуг и тут же снова нахмурилась.

Фелтону было всё равно, женское это украшение или нет. Он верил, что у каждой вещи своя судьба. Костёр разложили, чтобы приготовить подземельники, которые выросли, чтобы накормить человека. Книги пишут, чтобы их читали. А украшения делают, чтобы их носили. Выбросить ожерелье в реку вот так означало отнять его судьбу, и это было просто грустно.

Поэтому Фелтон решительно расстегнул серебряную застёжку, поудобнее перехватил украшение и защёлкнул его вокруг шеи. В отличие от крупного, но совсем невесомого на груди кулона Венды, жемчуг тяжело лёг на ключицы. Однако это были приятные ощущения – как от прикосновения шерстяного шарфа.

– Ну что, примерил? – Скепсис в голосе Венды не услышал бы только глухой. – Иди теперь выкинь его.

– Хорошо, – покорно вздохнул Фелтон.

Он отошёл к самой кромке воды и замер там, покачиваясь на последнем сухом камне и глядя, как блёклое фиолетовое отражение с лиловыми всполохами в реке сменяется глубоким синим. Ориента эндел, небесный свод. Сой лешь яш к-кони ориентэнола. Пройдя солнечной тропой, ты познаешь небо.

Фелтон так долго любовался на воду, что совсем позабыл, чем хотел заняться до того… До того как?..

Он оглянулся – Венда и Марк перешёптывались, низко склонившись над блокнотом. Венда выхватила карандаш и нарисовала что‐то в три росчерка. Меркурус смешно сморщил нос и мотнул головой. Венда расхохоталась и ткнула его в бок. Меркурус поймал её дерзкую руку и прижал к груди. Карандаш выпал.

Фелтон не выдержал и зевнул. Наблюдать за ними было любопытно, но он так устал… Устал, вымотался, обессилел.

Венда и Марк поднялись и скрылись среди деревьев. Пошли прогуляться? Ну надо же. Фелтон вернулся к осиротевшему костру, устроился на жёсткой ткани палатки и накрылся пледом. Но нет, так было слишком жарко. Просто невыносимо жарко. Пришлось скинуть плед и повернуться к огню спиной. Так‐то лучше.

И он уснул.

И спал долго, без всяких сновидений.

А когда очнулся, то сразу услышал, как трещат дрова, голосят птицы и что‐то огромное, необъятное дребезжит под ухом. Стало душно. Плотный, тяжёлый воздух нельзя было ни втянуть носом, ни заглотнуть ртом. Словно уткнулся лицом в матушкин безнадёжно пропахший яблочным пирогом халат. Без шанса на спасение.

– Венда… – прохрипел Фелтон. – Ма-а-а…

– Что?

Движение рядом. Голоса.

– Марк, посмотри! Фелтон, что с тобой такое?

Руки трогают его.

– Чёрт… он что, не снял его?

– Фелтон, почему ты не выкинул эту дрянь, как я просила?!

– Он тебя не слышит!

– Это что, магия? Как это убрать? Как это снять?!

– Венда, тихо! Дай подумать…

– Я не знаю, я не знаю, что делать!

– Я позову на помощь!

– Кого?!

Слёзы. Больно.

– Фелтон…

Жарко.

– Фелтон, ты слышишь?!

Нечем. Дышать.

η

Над комодом равнодушно тикали часы. Каждый день одно и то же: четыре… стрелка медленно ползёт, взбирается в гору… пять. В последнее время он часто просыпался до рассвета и не мог снова заснуть. Может, это старость?

К счастью, ему было чем заняться. Гжен умерла от лёгочной болезни три года назад – той зимой, когда почти не было снега, – и оставила после себя сотню книг. Ему и до конца жизни их все не перечесть, а она знала каждую почти наизусть. Да, Гжен была особенная… и недаром выучила столько детей – даже дочку старейшины. У старейшины они и познакомились: гер Деметрий указал на высокую седую женщину в очках с толстыми стёклами и сказал: «Это герра Гжен, наш лучший наставник». Оказалось, Гжен сама попросила представить их друг другу – чем‐то он ей сразу приглянулся. Обоим было грустно оттого, что они нашли друг друга так поздно. Какой была бы их жизнь, сойдись они в молодости, лет сорок назад?

Наугад он взял с полки одну из книг, раскрыл. «Царство минералов – основа физического мира и всякой жизни…» Гжен обожала всё связанное с землёй. Она и молилась земле, как он – воде. Но оборвал её жизнь воздух. Так всегда и бывает. Человек не в силах побороть стихию, если только он не какой‐нибудь флорийский магистр.

«…Прежде всего кристаллы, ибо их свойства простираются за пределы нашего восприятия пространства и времени…» Книга была наискучнейшая, а может, он уже так много прочёл о минералах, что стал чересчур придирчив. Впору самому идти учить детишек. Но он, конечно, не пойдёт, иначе кто будет выполнять его работу? Нет, он всю жизнь провёл здесь, в этом доме, один, с Гжен или с собаками, и никуда ему отсюда не деться. До самого конца.

Около шести утра птичье пение едва заметно изменилось. Ночные стрекотальщики свернули лавочку, и вместо них на службу заступили дрозды и зарянки. Раньше он не различал птиц ни по голосу, ни по внешнему виду – мог разве что распознать противные вопли водяной кукушки – и только благодаря библиотеке Гжен обнаружил, какое роскошное птичье царство таилось всё это время у него под носом. Водяные кукушки и сегодня не заставили себя ждать: затянули трель, и пошло-поехало… Какое‐то время он прислушивался к кукованию, потом покачал головой. И что на них сегодня нашло, в самом деле? Вроде бы ещё не брачный период.

В углу закопошился меховой комок, наружу вынырнули мокрый кожаный нос и два блестящих глаза. Собака поднялась на лапы, с наслаждением встряхнулась, потянулась и почему‐то с укором воззрилась на него.

– Знаю, – сказал он. – Противное существо эта водянушка. Сколько лет тут живём…

Собака распахнула пасть, смачно зевнула и затрусила к двери. Она была стара, как и её хозяин, и на холке и боках среди тёмно-бурой шерсти то и дело попадались седые волоски.

– Хорошо, – легко согласился он. – Куда пойдём?

Он давно уже не держал собаку во дворе. Гжен любила, когда Рика была с ними в доме, а уж после ухода Гжен ему и вовсе стало невыносимо оставаться одному. Рику это устраивало. Они гуляли вместе каждый день, встречали рассвет. Потом он возвращался на мельницу и принимался за работу.

Рика целеустремлённо пересекла двор, подождала, пока он отопрёт калитку, и, оказавшись на свободе, потянула носом.

– В овраг? – спросил он, но собака повернула в другую сторону.

Он пожал плечами. Кажется, наивная Рика решила отомстить кукушке за столь ранний подъём. Будет лаять на неё, пока не надоест – ему, а не собаке, и он не прикрикнет и не уведёт её обратно в дом.

То и дело оглядываясь на хозяина, Рика спешила в сторону заводи. Он плёлся за ней – и не выспался, и возраст уже не тот, чтобы скакать по кочкам. Хорошо ещё, что в последние годы у него вошло в привычку следить за этим участком леса, пусть он и не лесничий, и убирать с тропинок упавшие ветви и деревья прежде, чем всё это превратится в непроходимый валежник.

Они двигались вдоль реки, на которой стояла его мельница. Эта речушка была на порядок скромнее блистательной Вирены, но всё же она спускалась прямо с Гранитных гор, и от этого её течение было быстрое и сильное – особенно сейчас, когда таял снег. Рика время от времени металась вниз, окунала морду в воду, фыркала и неслась дальше. Ну что за премилое существо эта собака!

Терзающее нервы кукование приближалось, и постепенно, шаг за шагом, они добрались до самого залива. Под кронами деревьев было ещё темно, хотя полная луна висела низко, чуть ли не цепляясь за вершины Мраморных гор. Пять с половиной тысяч метров над уровнем моря, если он правильно помнил: ещё бы луне не цепляться.

Он вскинул голову, стараясь разглядеть в призрачном свете проклятых водянушек. Их, кажется, было две, а может, три; сложно сказать, когда звенит в ушах. Он застыл у кромки воды и вроде бы приметил одну из нарушительниц спокойствия на нижних ветках цветущего олешника. Рика подтвердила догадку: оскалилась, уставившись на дерево, и принялась яростно лаять. Но кукушке не было до них дела. Она прервалась всего на мгновение и тут же возобновила трели. Тогда он подобрал с земли среднего размера камешек, хорошенько размахнулся и запустил его в ствол. Достаточно было напугать кукушку, чтобы она замолчала. Первые попытки оказались неудачными, но потом камень щёлкнул о ветку, и кукушка обеспокоенно гаркнула и наконец захлопнула клюв.

– Ну, слава воде и воздуху, – выдохнул он.

Другая водянушка была где‐то рядом, но теперь и она замолчала. Необычайно довольный собой, он обернулся к собаке и потрепал её по холке. Рика заскулила и взволнованно взглянула на него снизу вверх блестящими маслеными глазами.

– Что такое, милая? – растерянно отозвался он.

Собака ответила звучным лаем, рванула вперёд – и чуть не сбила с ног тоненькую девушку, выступившую из-за кустарника.

– Рика, фу! – рявкнул он.

Но куда там! Рика взлетела на задние лапы, передними упала на плечи пошатнувшейся девушки и… принялась вылизывать её лицо.

Он бросился к ним. Откуда только она здесь взялась? Её вещи, простые и совсем не девчоночьи – плотные штаны, туника и сюртук с высоким горлом, – были мятые и такие грязные, словно девушка каталась по земле, а светлая туника запачкалась кровью. Впрочем, кровь, похоже, не её: он не заметил ран. Оказавшееся под атакой влажного языка Рики лицо разглядеть было трудно, но ему показалось, что девушка плакала.

Оттащив собаку за холку, он наконец смог рассмотреть девушку как следует. Она казалась смутно знакомой, но, вероятно, он ошибался. Он не знал других детей, кроме местных деревенских ребят, что приходили на мельницу ради уроков с Гжен.

– Гер Лилаш, – сказала, однако, девушка тихим и бесцветным голосом, и он вздрогнул. – Пожалуйста, помогите…

Дежавю – старое флорийское выражение, которое прижилось и в Ориендейле. Дежавю, ува-эшти – уже увиденное. Пока Лилаш нёс на руках через лес раненого ребёнка, он не мог отделаться от мысли, что всё это уже было.

Только на этот раз бледная и серьёзная дочь старейшины шагала рядом с ним. Она тащила на себе несколько мешков – свой и своих друзей. Лодку они бросили, и на берегу заводи остался лишь толстый блокнот с запиской для приятеля, который убежал искать помощь. Лилаш сомневался, что тот сумеет кого‐либо найти в окрестностях, – не отправится же он пешком в Ориенталь! Так или иначе, они не стали дожидаться его возвращения.

Ребёнок на руках, мальчишка со спутанными то ли русыми, то ли рыжими волосами, был без сознания. Вокруг его шеи, словно уродливое щупальце, обвилось нечто – Лилаш никогда такого не видел. Не видел и сейчас, потому что нечто проникло под кожу и разглядеть можно было только отдельные воспалённые узлы. «Это не узлы, – всхлипнула Венда рядом с ним. – Это жемчужины ожерелья…»

Ожерелье, вросшее в тело? До боли стиснув зубы, Лилаш нёсся к мельнице и перебирал в уме всё, что знал об увечьях и об устройстве мира. Прежде всего, конечно, он знал, что раненому требуется лекарь. Настоящий и не первый попавшийся, а самый лучший. Это была не просто какая‐то травма, нет… Скорее всего, это стихийная магия. И, к сожалению, Лилаш знал, что в округе уже давно нет достойного мастера. Седериж смог бы помочь, наверное, но последний раз они виделись лет семь назад, перед тем как Седерижа пригласили к королевскому двору во Флору. Он так и не вернулся.

– Ожерелье – это подарок из Флоры, – объясняла Венда по пути. – Я не знаю, кто его сделал… Оно было жутко красивое, изящное! Марк сказал, что никогда не видел такой тонкой работы, а он мастер…

Гномы?

Лилаш устроил мальчика на своей кровати и беспомощно посмотрел на скрюченное тельце.

– Он едва дышит! – Венда готова была снова разрыдаться, но пока что держалась. – Мне съездить за лекарем?

– Это не поможет. – Лилаш покачал головой и отошёл к окну.

– Но как же так?!

Она что‐то кричала, ударилась в слёзы, потом упала на пол, зажав лицо руками. Ему было жалко девушку, и всё же Лилаш изо всех сил старался не обращать на неё внимания. Необходимо было сосредоточиться.

Ожерелье на шее Фелтона пылало, проступившая сквозь кожу кровь была вязкая, словно жидкий мёд, и мальчик не мог вдохнуть. Если предположить, что это действительно гномья работа… Безудержная энергия земли, которая затмила собой остальные стихии… И ведь, как назло, они в лесу, где эта стихия сильнее прочих!

– Герра Венда, до нас дошли слухи, что вы родственница короля Аргелена Амейна и наследная принцесса Флоры. Это правда? – жёстко спросил Лилаш.

– Какое это имеет значение?! – воскликнула девушка, вскидывая голову. В её глазах было столько боли и страха, что на мгновение Лилаша парализовало. Он стряхнул морок и перевёл взгляд на мальчика.

– Имеет – для вашего друга.

Тогда она слабо кивнула, по-прежнему не вставая с тонкого ковра у изголовья постели. Рика пристроилась рядом.

– Я думаю, что он до сих пор жив только благодаря вам, – осторожно признал Лилаш. Ему не хотелось пугать её, однако ей следовало это знать. – Я не магистр, вестимо, но у нас тут много книг…

Он кивнул на плотно заставленные полки вдоль всей северной стены и увидел, как лицо девушки ещё больше перекосилось. Что он такого сказал?

– Если в вас течёт королевская кровь, то вы – носитель той самой силы, что питает стихии. Если ожерелье заговорили гномы…

– Очень много «если», – с горечью заметила Венда.

– Я знаю. Но ничего другого у меня нет, простите. И сейчас мне нужна ваша помощь.

Вдвоём они вынесли обмякшее тело Фелтона во двор и обогнули мельницу, где небольшая плотина перегораживала поток воды, прежде чем позволить ему водопадом обрушиться на ковши колеса. Уже рассвело, и в этом чистом утреннем свете мальчик казался совсем бледным, почти синим. Лилаш занёс Фелтона на глубину и погрузил его в реку, оставив на поверхности лишь рыжие вихры. Венда, закусив губу, наблюдала за действиями Лилаша. Оба стояли в воде по пояс.

– Держи его вот так, за плечи, – бросил Лилаш. – Ни в коем случае не давай ему коснуться камней или дна…

– А вы?..

– Я попытаюсь избавиться от ожерелья.

– Как?!

Он коротко взглянул на девушку и достал из сумки на поясе нож. Венда не моргая уставилась на сверкающее лезвие.

– Мне так жаль… – прошептала она. – Это всё из-за меня…

– Ну-ка молчи! – прикрикнул Лилаш. – Сейчас не время!

Венду заметно трясло, но она послушно перехватила мальчика и кивнула. Её отчаяние, как ни странно, придало Лилашу сил. Он не сумел спасти Гжен… Никто бы не сумел. Но в мальчишке ещё теплится жизнь, и сейчас эта жизнь – в его руках. Он должен хотя бы попытаться!

Низко склонившись над горлом Фелтона и едва не касаясь поверхности воды носом, Лилаш прислонил нож к красной потрескавшейся коже, натянутой, как барабан, на крошечных жемчужинах, и надавил на рукоятку. Будь мальчик над, а не под водой, кровь бы вышла из-под ножа густой тягучей пеной. В воде же она выплеснулась наружу уродливым сгустком. Лилаша замутило, но он не позволил себе отвлечься. Сосредоточился на острие лезвия – и на молитве, которую шептал про себя. Воде и Ангелу.

– У нас получится. У нас получится. У нас… – твердила Венда. Она начала тихо, еле слышно, но с каждым разом повторяла своё заклинание громче и громче.

И Лилаш продвигался под этот исступлённый бубнёж всё дальше и дальше. Гладкие горячие жемчужины одна за другой выскакивали из плоти; Лилаш больше не видел их среди крови, но чувствовал грубыми пальцами: одна, другая, третья… Даже сейчас, выпив почти всю без остатка жизнь из бедного мальчика, ожерелье не насытилось и продолжало жалить руки Лилаша, словно стая взбесившихся муравьёв.

Но когда самое сложное оказалось позади и Лилаш понял, что ожерелье свободно лежит в его руке, он столкнулся с неожиданным препятствием: застёжка не открывалась! Возможно, механизм заело от крови или же это было частью зверского колдовства – как Лилаш её ни крутил, она не поддавалась. Он попробовал разорвать или разрезать ожерелье, но без толку.

– Будь ты проклят, Сэптен! – взвыла Венда, догадавшись, что Лилаш не справляется. – Ты и вся твоя больная семья!

Она нырнула под воду, кажется, даже не задержав дыхание, и принялась тянуть и терзать серебряную застёжку изо всех сил. Лилаш прикрыл глаза и уловил краем уха, как верещит в заливе кукушка… Нужно сосредоточиться. Поскорее отнести мальчика обратно в дом и перевязать жуткую рану, не давая ожерелью коснуться кожи. Как снять эту дрянь – пускай разбираются магистры стихий. Если Фелтон выживет и если яд не слишком глубоко проник в тело…

Но тут ожерелье всё‐таки спало с изуродованной шеи. Венда вынырнула на поверхность, лицо и волосы в кровавой плёнке, и её вырвало.

Стук копыт и конское ржание на дворе мгновенно вырвали Лилаша из тревожного забытья. Он задремал, сидя за столом, уронив голову прямо на грязные руки – только тогда они перестали трястись. Лилаш покосился на кровать – Венда свернулась калачиком рядом с Фелтоном, – затем на часы. Близился полдень.

Тело налилось противной тяжестью, и Лилаш не успел даже встать со стула, когда дверь распахнулась. Вот так просто, без стука. Заходите как к себе домой, пожалуйста…

В комнату ворвались сразу несколько человек: старейшина Деметрий, за ним хромой парень лет двадцати и запыхавшийся толстяк с пухлой сумкой, в белом лекарском жилете. Замыкала шествие герра Ивжени, взволнованная и раскрасневшаяся, в скромном платье поверх узких брюк. Увидев Венду, она ахнула и прижала ладони к лицу. Ей было чего испугаться: девушка лежала на постели среди покрывал и обрывков простыней, пропитанных кровью. Требовалось некоторое время, чтобы сообразить, что она в порядке.

Шаги и голоса разбудили Венду. Она вскинула голову, ошалело посмотрела на вошедших и, кажется, быстро сообразила, что к чему. В первую очередь она склонилась над мальчиком и горько поджала губы – значит, его состояние не улучшилось, догадался Лилаш. Затем сползла с кровати и сделала несколько неуверенных шагов в сторону родителей, на ходу оправляя безнадёжно изгвазданную тунику.

Деметрий и Ивжени остановились посреди узкой комнаты. Лекарь попытался их обойти, но, очевидно, ему было неловко протискиваться мимо старейшины, поэтому он замер за спиной Деметрия, переминаясь с ноги на ногу. Венда не отводила глаз от лиц родителей: смотрела то на отца, то на мать. И вдруг, приложив обе руки к сердцу, она глубоко поклонилась. А когда снова выпрямилась, на щеках серебрились слёзы.

– Венда! Как Фелтон?!

Хромой бросился к девушке. Наверное, это был тот самый друг, что ушёл за помощью, и, похоже, он переполошил весь Ориенталь. Парень обхватил Венду за плечи и заглянул ей в глаза. Она ничего не ответила.

Лекарь словно очнулся ото сна. Вежливо кашлянув, он, как мог, втянул живот и обошёл Деметрия: старейшина заворожённо застыл на месте и ничего не заметил. Лекарь покрутился перед кроватью, будто бы решая, садиться ему на окровавленные простыни или нет, но потом всё‐таки пристроился и склонился над мальчиком, вооружившись пенсне.

– Пожалуйста, скажите, что он поправится, – прошептала Венда.

Лекарь долго не отвечал, и, мучительно считая каждую секунду повисшей тишины, никто не решался нарушить её прежде него. Венда не выдержала первая:

– Ну скажите же хоть что‐нибудь!

Мужчина снял пенсне и откашлялся.

– М-мальчик в‐везунчик, – запинаясь, отозвался он. – Рана глубокая, но это н-ничто в сравнении со стихийной м-магией.

– Стихийная магия?! – воскликнул парень. – Ядрёный корень! Как же вы справились?

Лилаш посмотрел на Венду. Со стороны было заметно, что она стоит на ногах только благодаря своему приятелю: парень поддерживал её за талию и за руки, и она почти повисла на нём, прислонившись головой к широкой груди.

– Венда спасла мальчика, – подал голос Лилаш. Горло саднило, будто он не пил несколько дней, и говорить было больно. Но он очень хотел, чтобы они узнали: сегодняшний день мальчишка прожил, черпая жизненную энергию и стихийную силу этой худенькой, измождённой девочки. И только благодаря ей он выжил.

Ивжени протянула к дочери руки, и парень бережно передал её матери. Венда уткнулась носом в плечо Ивжени, обняла её за шею и закрыла глаза. Лилаш был тронут – и тут же почувствовал себя одиноким. Взгляд непроизвольно скользнул по книгам, по жёлтеньким занавескам, которые сшила Гжен, потом – по старой верной собаке, притихшей в углу комнаты… Когда Рики не станет, что останется ему в этой жизни?

– Венда, мы безумно тобой гордимся, – тихо, но очень чётко сказал старейшина Ориендейла. – Всё, через что ты прошла… Ни я, ни мама бы так не смогли. Это гораздо больше, чем сделали мы.

– Неправда, – прошептала девушка.

– Правда, – возразил отец и неловко погладил её по спутанным волосам.

Часть 6

α

Кабинет пронизывало солнце. Мартовское, яркое, безжалостно выставляющее углы в самом неприглядном свете. Граф сидел в своём кресле и не мог не замечать клубы пыли под мебелью и тёмные разводы на стенах – это плесень, что ли? Отвратительно. Надо заставить их убраться как следует. Неужели обязательно каждый раз стоять над душой и всё контролировать? Почему после стольких лет они не понимают…

– Кхм… Граф Сэптен, сэр? – женщина в кресле напротив наклонилась вперёд и побарабанила по столу пальцами.

Сэптен взглянул на неровно обрубленные ногти, тёмные волоски на фалангах и почувствовал, как в горле шевельнулся склизкий комок.

– Я вас слушаю, Талия, продолжайте, – бросил граф и торопливо перевёл взгляд за окно.

– Да я уже закончила и всё жду вашего ответа. Вы выделите нам десять тысяч на расширение больницы? Отдельные медики не справляются – надеюсь, это я понятно объяснила.

Женщина сухо поджала губы. Она смотрела прямо на Сэптена – так сказать, буравила его взглядом. Поистине неприлично, но чего ещё ждать от простолюдинки? Граф готов был простить Талии грубость, если бы только она убрала свои мерзкие клешни с его стола.

– Десять не дам, – раздражённо ответил он. – И вообще, почему именно десять? Вы мне смету предоставьте сначала.

Женщина медленно моргнула круглыми глазами и разве что не ухнула, как сова.

– Безусловно, я предоставлю, но, как я сказала ранее…

– Всё, я понял. Дам восемь тысяч на больницу, ещё две распределим по частным медикам.

– Благодарю. – Она кивнула и поправила на груди плотный чёрный платок, закрывающий морщинистую шею. Талия приходила к графу не в первый раз и уже усвоила, что морщины отрицательно влияют на его щедрость. – Медикам, конечно, нужно больше, чем две тысячи, но это уже не мои заботы. Пускай сами клянчат.

Сэптен усмехнулся – вот эта прямолинейность всегда ему нравилась. Он даже подумал, не накинуть ли ещё тысячу за такой кульбит, но прежде, чем мысль успела оформиться, в дверь постучали.

– У меня приём! – крикнул граф, однако дверь всё равно приоткрылась, и секретарь просунул в кабинет свою бледную рожу.

– Сердечно извиняюсь. Но к вам из Флоры… из дворца со срочным визитом! – выпалил он.

Сэптен прищурился.

– Сам король, что ли, пожаловал?

– Нет-нет, сэр. – Секретарь открыл дверь шире и теперь уже весь появился на пороге. Худой и высокий, как вешалка: Сэптен обычно скидывал на него верхнюю одежду, когда приходил с улицы.

– Ну, тогда кто?

– Магистр Гимель.

Ответ Сэптену не понравился, но он не дрогнул и даже бровью не повёл. Надо было держать лицо. Прежде всего – держать лицо. Остальное приложится.

– Ради короля я бы, конечно, прервал приём немедленно, – мягко сказал граф и улыбнулся, – а вот магистру земли всё‐таки придётся обождать, пока мы закончим с госпожой Талией. Не беспокой нас больше.

– Всё понятно, сэр. Спасибо. – Секретарь послушно удалился.

Талия дождалась, пока он выйдет, и проронила:

– Мы с вами закончили, разве нет?

Сэптен вырвался из кресла и отошёл к окну, сложив руки за спиной.

– Мне нужно несколько минут, собраться с мыслями перед встречей.

– Полагаете, у магистра для вас плохие новости?

Сэптен смотрел во двор и видел всё, что там происходит. Ничего из этого ему не нравилось.

– Полагаю, самые плохие, – глухо отозвался Сэптен, но так, чтобы Талия не расслышала.

Госпожа распорядитель ангорских больниц встала, однако Сэптен перехватил её, прежде чем она успела сделать шаг в сторону двери.

– Наша встреча продолжается, – прошипел он. – И вы будете сидеть здесь, пока я не скажу, что вы свободны, это ясно?

Женщина вскинула брови и уставилась на Сэптена своими жуткими круглыми глазами, требовательно, будто ждала объяснений.

– У меня нет на это времени! – рявкнул Сэптен. Он выхватил из кармана ключ и прошёл в угол кабинета, за ширму. Вставил ключ в замок, повернул до щелчка. Выбрался на узкую лестничную площадку и поспешил вниз.

…Десять минут спустя карета, запряжённая двумя лучшими графскими жеребцами, выкатила с заднего двора. Сверкающие колёса посылали солнечных зайчиков в высокие окна покинутого кабинета.

Талия наблюдала за этой игрой золотистых бликов и за предусмотрительно задёрнутой в карете шторкой. Когда лошади завернули за угол, унося графа в неведомые дали, женщина звонко рассмеялась и скинула с плеч опостылевший чёрный платок.

Случилось что‐то непоправимое. Сэптен не мог знать, что именно, но чутьё редко его подводило. Поэтому сейчас нужно было выиграть время: переждать бурю, раскинуть сеть информантов, прояснить обстановку и только тогда…

Сэптен отодвинул занавеску и выглянул в окно. Они ехали через лес, на юг, в загородный дом Винтекью и его новоиспечённой супруги. Граф в очередной раз похвалил себя за то, что так вовремя сбагрил сына с рук, а заодно выиграл в деньгах и заполучил отличное убежище на случай катастрофы. Когда Винтекью вернулся с севера, на него было жалко смотреть. Вернее, жалко смотреть на него было всегда – а тогда и вовсе невозможно. У Сэптена ушла целая неделя на поиск подходящей невесты, переговоры и торги. Непозволительная трата времени для графа, но чего только не сделаешь ради единственного наследника! Винтекью наконец‐то взяли под венец, и он, разумеется, был в восторге от нового семейного положения.

Графа разморило в пути – из-за встречи с Талией он пропустил дневной сон. Обитые лучшим алилутским бархатом сиденья так и манили прилечь и немного вздремнуть. И Сэптен уже почти сдался, почти смежил веки, почти пустился в беспечное плавание по волнам подсознания, когда карета вдруг остановилась.

Он сразу понял, что что‐то не так.

– Прогуляемся? – раздался хриплый голос.

Дверь кареты неспешно отворилась, и человек в широкополой зелёной шляпе протянул Сэптену руку. Граф мрачно посмотрел на гладко выбритое лицо, спрятавшееся в тени шляпы, и кивнул.

Гимель Маттос не стал бы вытягивать Сэптена из кареты и тащить за собой силком, однако граф чётко понимал, что отказаться он не может. Он только что улизнул прямо из-под носа магистра – вряд ли Маттос позволит себе такую оплошность ещё раз.

Они шли вдоль кромки леса, чинно, как будто и в самом деле отправились на прогулку. Маттос мастерски направлял светскую беседу: расспрашивал о делах Ангоры, о Винтекью и был предельно вежлив. Левой рукой магистр земли опирался о посох, хотя ходил он прекрасно, и Сэптен терялся в догадках, зачем ему эта палка.

– С какой же целью Винтекью ездил на север, позвольте поинтересоваться? Неужели просто так? – спросил Гимель Маттос.

Посох воткнулся в сизую, пожухлую мартовскую траву, и Сэптен невольно вскрикнул – как ему показалось, от неожиданности. Сердце на мгновение пронзило что‐то такое… что‐то, чему он не знал названия.

– Нет, он помогал в поисках принцессы Венды, – буркнул Сэптен, отводя глаза от посоха и шляпы. Уж лучше разглядывать лес – сплошь зелёные палки, все одинаковые, – или высматривать в грязно-бирюзовом небе птиц.

– И как? Успешно?

– Если вы так желаете знать…

– Буду весьма признателен за честный ответ.

Сэптен поджал губы и тяжело задышал.

– Да, мой сын её нашёл! – с раздражением бросил он. – Он хотел жениться. Но она ему отказала!

– Вот незадача. Удивительно.

Гимель Маттос наклонил голову и внимательно посмотрел на Сэптена. Глаза утопали в складках морщин. Сэптену показалось, что эти складки затягивают его, словно он стоит на дне каньона, а сверху валятся камни, камни, камни…

– Ничего удивительного, – бормотнул граф, снова отворачиваясь от назойливого магистра.

– А это, я так понимаю, был ваш подарок несостоявшейся невесте?

Сэптен едва успел вскинуть руки, чтобы вещь, которую Маттос вдруг нагло швырнул ему, не коснулась лица. Что‐то горячее на секунду обожгло пальцы и скользнуло вниз. Земля под ногами Сэптена содрогнулась. Он опустил глаза – и увидел…

– Как вы могли?

Сэптен едва слышал голос Маттоса – тихий, на грани шёпота. Словно тончайший перезвон рельсов за несколько минут до прибытия поезда. Поезда, который снесёт всё на своём пути!

– Как вы могли надругаться над ней… над землёй? Над моей стихией?

Граф уставился на ожерелье, такое же розовенькое и гладкое, как в день его создания. Он пытался соображать быстрее, чтобы опередить Маттоса, успеть оправдаться. Знать бы ещё, что говорить! Девчонка надела ожерелье? Она… умерла? Нет, если бы она умерла, ему бы сообщили. Чёрт побери, значит, этот план тоже не сработал!

– Я не понимаю, о чём вы, – отрезал Сэптен. – Впервые вижу…

Магистр земли уставился на него из-под шляпы и презрительно скривил губы.

– Тогда поднимите и наденьте ожерелье, – сказал он.

Сэптен сглотнул.

– Ну же, что вы мешкаете, граф? Не можете согнуться, наверное? Это всё ваша сидячая работа, – с неожиданным задором заметил Маттос. – Давайте я помогу!

И прежде чем Сэптен успел возразить или возмутиться, магистр подхватил ожерелье, ткнул им в шею Сэптена, и оно защёлкнулось само собой. О Ангел!

– О Ангел! – простонал Сэптен вслух, когда понял, что его пальцы скользят по гладкому жемчугу и не могут нашарить замочек. – О…

– Не переживайте так, это же обыкновенное украшение! – прикрикнул Гимель Маттос.

Он сделал что‐то со своим посохом – но Сэптен уже не смотрел. Ему казалось, он рухнул на дно собственной могилы и со всех сторон на него лезут черви. Жирные, лоснящиеся, извивающиеся черви, они облепляют его, вгрызаются в плоть, а сверху всё падает и падает земля…

Воздух кончился, грудь придавила могильная плита, тяжёлая, как сам мир.

Сэптен закрыл глаза – впрочем, он и так уже ослеп от боли.

Сэптен закрыл глаза и приготовился умереть.

Однако это был ещё не конец. Граф резко вскинул голову и завыл, раздирая горло. Прямо сквозь его тело с безумной скоростью прорастали молодые побеги. Он задёргался, пытаясь вырваться из цепкой хватки, но стихия земли уже полностью завладела им. Не осталось ни грамма воздуха, ни капли воды, ни единой огненной искры.

Только боль. Только ад. Ад наяву…

– Довольно, – сухо сказал Гимель.

Застёжка щёлкнула, ожерелье вялой плетью соскользнуло с шеи Сэптена и мгновенно затерялось в траве.

Сэптен растянулся на земле. Ему казалось, он умер, но неприятный, постыдный холодок между ног – это ветер обдувал промокшие брюки – намекал на обратное.

– Вы арестованы, граф, – прогремел голос Гимеля где‐то далеко, словно на другом конце света. – Позвольте препроводить вас в тюрьму. Через три дня состоится судебное заседание.

– Почему бы… – прохрипел Сэптен, – почему бы сразу меня не прикончить? Что, ссышь?!

Гимель склонился над ним, аккуратно придерживая шляпу, и усмехнулся.

– Я – нет. А вы так и не поняли, что стихии – это благо. Они добрые. Они не для того, чтобы убивать.

β

За окном сменяли друг друга разноцветные лоскуты – зелёные луга, жёлтые поляны в пятнышках одуванчиков и бурые пашни. Никаких деревьев до самого горизонта… Удивительно, насколько она отвыкла от таких пейзажей.

Венда потянулась, упираясь руками в стены и потолок, пару раз привстала с дивана и покрутила головой. Тело затекло от долгого сидения на месте. Сколько раз во время их путешествия, изнемогая от усталости на горных тропинках, Венда в глубине души мечтала о такой вот уютной и быстрой карете на рессорах… Но прошло всего несколько недель, и вот ей уже не хватает простой бродячей жизни.

Впрочем, если всё пойдёт по плану, скоро они снова отправятся в путь. На этот раз на юг: Венда обещала быть рядом с Фелтоном, когда он встретится с матушкой. Однако для начала ему следовало поправиться и набраться сил, а это займёт по меньшей мере полгода. Пока что Фелтон оставался на мельнице: он был ещё слишком слаб, чтобы куда‐либо ехать. Он расстроился, конечно, однако Венда подозревала, что обилие книг на полках Лилаша взбодрит его, как только лекарь позволит Фелтону садиться в постели и читать. Быть может, он и не захочет оттуда съезжать… Гер Лилаш так трогательно о нём заботился, да и старая собака сразу привязалась к мальчику. Вообще‐то Венда попросила родителей взять Фелтона к себе, но несмотря на всё, что он для них сделал, они не пришли в восторг от этой идеи.

Венда положила руку на стопку писем перед собой. Из Ангоры, из Набреги, из Ельны, из Малакки и ещё с полдюжины – Фелтон тайком от неё регулярно писал её родителям в Ориенталь. Он рассказывал, как здоровье и настроение Венды, что она ела на завтрак и как ей идёт новое шерстяное платье с блошиного рынка. Он не говорил, куда они держат путь, но всегда сообщал, что случилось в перерыве между письмами, умолчав лишь о происшествии в горах. А главное: Фелтон умолял её не искать! «Прошу вас доверится Венде, а если кажется, что это невозможно, то доверьтесь мне. Обещаю, сделать всё что в моих силах, чтобы Венда вернулась к вам в благополучном здравии», – идеальным почерком, пусть и с некоторыми ошибками, было выведено в одном из первых писем. Иногда он даже вворачивал что‐то на старофлорийском, для солидности.

Ни отец, ни мама так и не догадались, что Фелтон – потеряшка на три года младше Венды. «Я думала, ему по меньшей мере лет двадцать», – качая головой, сказала мама, когда осознала, что раненый мальчик на постели – действительно тот самый Фелтон, серьёзный и ответственный ангел-хранитель её дочери. «Уважаемые родители Венды…» – так начиналось каждое письмо. Фелтон, у которого никогда не было настоящей семьи, очевидно, намного лучше Венды понимал, как они за неё тревожились.

Она чувствовала себя странно, направляясь во Флору совсем одна: будто оставляла позади часть души. Письма Фелтона не могли заполнить эту пустоту внутри, и Меркуруса тоже рядом не было. Он собирался ещё несколько дней провести на мельнице и дождаться, пока Фелтону станет лучше. Однако Венде нельзя было медлить: она хотела присутствовать на суде против Сэптенов. Посмотреть ублюдкам в лицо, убедиться, что их навсегда запрут в темницах! От одной только мысли о скорой встрече с ними руки Венды невольно сжимались в кулаки. Пожалуй, хорошо, что вспыльчивого Меркуруса там не будет…

Помимо суда, было ещё несколько важных дел. Не давала покоя ссора с дядей Аргеленом: теперь Венда готова была извиниться перед ним за истерику на балу. Дядя любезно пригласил её погостить во дворце несколько недель, и этого времени должно было хватить с лихвой, чтобы залатать дыры в прохудившемся мосту между их семьями.

Наконец, необходимо было с пристрастием допросить дядю о портале. Когда Венда вернулась с мельницы в ориендельскую усадьбу, вымотанная на грани обморока, она не сразу вспомнила об Алине. Но на следующий день отправилась её искать – и была неимоверно удивлена, услышав от мамы, что Алина вернулась на Поверхность. «Ядрёный корень! Как?!» – было всё, что она смогла сказать.

Отцу пришлось признаться, что портал между мирами всё это время был на месте, он никогда не разрушался. От Венды утаили правду, просто чтобы она не совершила глупость. Наверное, в этом был резон, и всё равно Венда испытала огненное негодование, когда поняла, как легко её обвели вокруг пальца. Теперь ей просто необходимо было увидеть портал своими глазами. Хоть её и заставили дать обещание, что она не бросится сломя голову навстречу приключениям в другом мире…

Когда вдалеке показались первые домики с синими крышами – уютная, волшебная Флора! – Венда не сдержала улыбки. Пришло время вернуть Рене её кулон. Что он там должен был сделать… принести счастье? Что ж, если так, то он справился. И страшно представить: Венда успела прожить целую жизнь и жаждет поделиться сотнями новых историй, а Рене всё это время сидела во Флоре! Просто невероятно.

Всего на секунду она прикрыла глаза, но открыть их оказалось не так‐то просто. Карета плавно покачивалась, копыта лошадей цок-цок-цокали по дороге, кучер насвистывал старый ориентальский романс… И зачем открывать глаза, в самом деле? Пока они не прибыли во Флору, можно ни о чём не беспокоиться.

– Ит-тить! – расслышала Венда сквозь сон и тут же очнулась от резкого толчка.

Тяжёлый саквояж вылетел из-под дивана и стукнул её по лодыжке. Заспанная и недовольная, Венда выглянула в окно.

– Что случилось? Вы в порядке? – спросила она у кучера.

– Ну, бывало и хуже!

Он спрыгнул на землю, задумчиво почесал красную лысину и скрестил руки на груди.

– Дорогу развезло, видите? И мы колесом в яму какую‐то вжухали, ось повредили.

Мужчина шмыгнул носом и огляделся. Венда тоже посмотрела по сторонам. Карета застряла на пустынной узкой улочке, с обеих сторон зажатой невысокими домами. Ну надо же, вроде пригород Флоры, а дорога до сих пор не вымощена! Не потому ли, что она уходит на дикий север?

– Знаете… пожалуй, отсюда я смогу дойти до замка пешком, – сказала Венда и решительно распахнула дверцу кареты. – Вещи оставлю. Вы потом тогда подъезжайте, как разберётесь с… в общем, что там сломалось.

– Но ведь… – кучер замялся. – Как же вы ногами пойдёте по эдакой грязи? И далеко ж!

Она подумала о пройденном пути – от Флоры через Ангору, и Набрегу, и Ельну до плато Орили и обратно – и едва удержалась от смеха. Кучер, кажется, всё понял по её лицу.

– Лады. – Он улыбнулся и протянул руку, помогая ей спуститься. – Удивительный вы человек, герра Венда.

Она так не считала.

Перекинув через плечо крошечную сумочку, гораздо менее удобную, чем старый добрый походный мешок от Эргарда, Венда зашагала к центру города. Туда, где дома становились всё выше и богаче и уже виден был замок на холме.

Грунтовая дорога вскоре перешла в булыжную мостовую. Венда рассматривала камни у себя под ногами и вспоминала другие мостовые: гладкие плиты Набреги, неровные кирпичики Ельны, деревянные настилы в общине Орили… Изучала лепнину на зданиях, и изящные фонари, и людей, которых с каждым кварталом становилось всё больше. Вечер в столице был в самом разгаре: горожане спешили куда‐то, прогуливались под руку или сидели на террасах таверн с чашечками чая и высокими бокалами. Глядя на них, Венда тоже захотела пить и пожалела, что у неё нет с собой привычной фляжки. Впрочем, та всё равно бы не влезла в бестолковую дамскую сумку.

Часа через полтора Венда добралась до королевского холма в самом сердце Флоры и в изнеможении опустилась на нижние ступени лестницы, ведущей к замку. Рене не раз говорила ей, сколько в этой лестнице ступеней, но Венда не потрудилась запомнить. Так или иначе, она знала, что их много и ей нужен отдых перед восхождением.

Раньше Венда мысленно именовала этот холм «горой». Высоченная скала посреди равнины, на которой уместился целый дворцовый ансамбль, безусловно, не могла быть ничем иным. И хотя в ориентальской усадьбе Венда каждый день имела счастье наблюдать из окна Гранитные горы, они были для неё как нарисованные. Ненастоящие. То ли дело замковая гора!.. Что ж, теперь, пройдя перевал Сой-Лешь, вблизи повидав крутые вершины Мраморных гор и побывав на плато Орили, она поняла, насколько ошибалась. Ну какая же это гора? Всего лишь пара сотен метров, пф!

За все четыреста двадцать девять ступеней – она была уверена, что их четыреста двадцать девять, потому что внимательно считала, – ей никто не встретился. Лестницей редко пользовались: она была слишком крутая, да и не пристало приличным людям подкрадываться к королевскому замку с чёрного хода на ночь глядя. Однако Венда считала себя выше этих условностей. Более того, она даже собиралась проникнуть в замок не совсем официально, а через любимое полукруглое оконце…

Однако здесь её ждало разочарование. Похоже, кто‐то всё‐таки обнаружил сломанный замок в библиотеке и починил его. Венда несколько мгновений разглядывала тёмный читальный зал сквозь стекло, а потом вздохнула и поднялась с колен. Ничего не поделаешь – придётся идти через парадный вход, раскланиваться с Редженом, улыбаться прислуге, которая наверняка уже все кости ей перемыла…

Впрочем, разочарование быстро сменилось тихой задумчивостью. У истории с окном была и другая сторона: возможно, дядя Аргелен, мягко говоря, не оценил бы дерзкого сюрприза племянницы. С каждым шагом Венда всё больше хмурилась и всё отчётливее понимала, что так оно и есть. Детские выходки должны остаться в прошлом – теперь от неё ждут разумных решений. Сложно было принять эту перемену, находясь в месте, где она всегда дурачилась и нарушала правила даже больше обычного. Но в то же время Венда вспоминала посиневшего Фелтона, Айлека, безжалостно обнимающего её в последний раз, Меркуруса с кровоточащим плечом… И понимала: она действительно выросла. Пути назад нет.

Хорошо, что окно было открыто в прошлом августе. Хорошо, что оно закрыто сейчас.

Дядя встретил её неожиданно тепло – со слов матери Венда ждала совсем другого приёма, – и даже королева Лиэста была холодна не больше обычного. Бабушка Алеона уже легла, и Венда пообещала заглянуть к ней наутро перед слушаньем. Фланируя по устеленным толстыми коврами коридорам, Венда впервые заметила, как тихо здесь без гостей. Её редко отправляли во Флору одну, кажется, всего раз или два. Но и тогда в замке хотя бы присутствовала тётя Ариана. Сейчас же её комнаты пустовали: она ещё не вернулась с севера. Ариану ожидали на третий день и уже готовились дать небольшой приём – только для гостей из Флоры – в честь помолвки.

Венда подумала, что ослышалась, когда королева за ужином упомянула о предстоящей свадьбе… но как бы не так! Оказалось, зимой какой‐то мелкий граф из цветочных провинций сделал тёте предложение, и она благосклонно его приняла. Или вынуждена была принять? Иначе почему Ариана не упомянула о помолвке, когда они столкнулись в общине Орили?! Она выглядела спокойной, даже безмятежной, но это всё не то. Счастливые невесты ведут себя иначе!

Да и было в тёте что‐то такое, что мешало Венде видеть её в роли жены. Сколько Венда себя помнила, Ариана всегда была одна. И пускай Венда с родителями не слишком часто наведывались из Ориенталя во Флору, отец бы точно не пропустил, если бы в её жизни появился кто‐то значимый.

– У Кореллов прекрасная семейная история, и они с Арианой давно знакомы, – поджав губы, сказала Лиэста, когда заметила, что Венда не в восторге от новости. – Нельзя откладывать этот вопрос до бесконечности, она ведь уже не девочка.

– Ну и что?

– Наследник, Венда, – устало произнёс дядя. Он массировал виски и избегал её настойчивого взгляда – как будто это она вызывала у него головную боль. – Нам нужен наследник… Ты же понимаешь.

Ах вот оно что… Ну конечно, сам дядя во имя любви женился на женщине лет на десять его старше и остался без наследников, а сестра пусть страдает? Венде стоило многих усилий смолчать и не ляпнуть грубость. Будь она кошкой, сейчас бы вздыбила шерсть, взметнула хвост и выпустила когти!

Венда крепче сжала вилку и нож и постаралась как можно элегантнее высидеть до конца ужина, после чего с облегчением бросилась в свои комнаты.

Меркурус прислал обнадёживающую телеграмму: Фелтону уже гораздо лучше, зрение полностью восстановилось, и он снова взялся за чтение. «Выезжаю во Флору», – написал Марк, и Венда задумалась, сколько шла телеграмма и когда они наконец снова будут вместе. Не без труда, но она всё‐таки уговорила дядю разместить Марка в замке. «Его комната будет на другом этаже, в другом крыле, и только попробуй…» – дядя не договорил, но Венда поняла. Очевидно, мама рассказала ему об их отношениях с Марком чуть подробнее, чем сама Венда.

Целых два дня, с утра до позднего вечера, они с дядей Аргеленом торчали то на совещании с магистрами, то в зале суда. Ради этого Венда и приехала во Флору, однако она не ожидала, что обсуждение и разбирательство настолько затянутся. Ей казалось, всё предельно просто: Винтекью с отцом хотели убить её при помощи заколдованного гномами ожерелья и заслуживали самого сурового наказания. Конец!

В том, что Сэптены виновны, никто не сомневался. Жемчужное украшение легло на стол, и магистр земли в очередной раз с отвращением подтвердил, что это не изящный аксессуар, а смертоносное оружие; он даже не сразу поверил Венде, что Фелтон выжил. Однако вопрос «соразмерности наказания», как выразился судья, решить было не так просто. Кроме того, у Сэптенов был титул и земли во владении, и следовало определить преемника. Наконец, большинство в совете магистров высказались за строгое наказание для графа Ангорского и за более лёгкие меры в случае Винтекью, с чем Венда не согласилась. Она, конечно, понимала, почему они так думают, – несмотря ни на что, Винтекью не был злым человеком. Наверняка он даже не догадывался об ожерелье. Однако он пустоголовый, как дупло, и эта тупость, на взгляд Венды, была ещё опаснее, чем зависть и расчётливая жестокость его отца.

Возвращаясь в замок после оглашения приговора, Венда раздражённо барабанила пальцами по стенке кареты. Противное лицо Винтекью маячило перед глазами и издевательски хохотало – хотя на суде Винтекью, напротив, был тих как дохлая мышь. Тем не менее Венда не могла перестать видеть в нём угрозу.

– Венда, всё уже решено, – мягко заметил дядя. Обложившись бумагами, он пытался работать, и её нервный тик, наверное, его отвлекал. – Прими то, что не можешь изменить.

– Ты говоришь прямо как тётя Ариана, – буркнула Венда.

– Потому что Ариана права. О, Ариана!.. – Он вдруг хлопнул себя по лбу, уронив пару свитков. – Ангел, она же просила тебе передать, а у меня совсем из головы вылетело!

– Что передать?

Пока Венда помогала ему собирать рассыпавшиеся документы, дядя объяснил, что Ариана перед отъездом оставила для Венды подарок. Это был подарок на день рождения, и он с августа ждал, пока его откроют.

– А… – Венда мигом утратила интерес. Нераспакованные подарки высились горой в отдельной комнате, которую ей показали горничные, но Венда не могла заставить себя даже прикоснуться к ним. Эти вещи утратили ценность, более того – напоминали ей о провальном бале и о собственной дурости.

– Вижу, тебя это не очень‐то интересует, – усмехнулся дядя. – И всё же, будет минута – загляни в покои Арианы, забери коробку. Она на столе.

– В покои Арианы? Но почему…

– Она предположила, что ты не захочешь открывать старые подарки. Поэтому забрала свой из общей груды и положила отдельно.

Венда покачала головой и не сдержала улыбки. Хоть они и отличались по характеру, как день от ночи, в этой семье Ариана понимала её лучше других.

Едва дождавшись, когда они наконец прибудут в замок, Венда бросилась на поиски комнат Арианы. Она давно к ней не заглядывала и подзабыла дорогу, но точно помнила, что тётя живёт на том же этаже, что и бабушка Алеона. В коридоре со старинными фресками на стенах Венда замедлила шаг и принялась высматривать нужную ей витражную дверь.

Это оказалось нетрудно. Яркие витражи – белые, красные, зелёные и синие, изображавшие флорийский флаг, – привлекали внимание издалека. Венда тронула ручку и проскользнула внутрь. Нашла и зажгла лампу.

Казалось, сами стены здесь излучают спокойствие, столь свойственное Ариане. В комнатах не было лишней мебели и царил идеальный порядок. Даже мелкие вещицы не валялись где попало, а стояли или лежали так, что сразу становилось ясно: это их место, и иначе быть не может. С вышитых икон на Венду глядели крошечные лики святых. Ей тут же стало неуютно под перекрёстным огнём этих замерших взглядов, но спрятаться было негде. Покрутившись в прихожей, она прошла дальше – в спальную.

Здесь тоже висело с десяток вышивок, и задёрнутые портьеры не позволяли разглядеть, что там за окном: сад, или озеро, или город. Кроме картин и роскошных штор, Венда не заметила других украшений и – самое странное – никаких зеркал. В голове крутилась мысль, что Венда уже где‐то это видела… И потребовалось совсем немного времени, чтобы вспомнить: зеркал не было в общине Орили.

В рабочем кабинете вдоль двух стен от пола до потолка протянулись шкафы, доверху набитые личными книгами Арианы. Это же сколько часов в день она должна была уделять чтению? Венда с уважением пробежалась пальцами по корешкам и отметила, что на книгах нет ни пылинки.

Письменный стол, почему‐то квадратный, занял почётное место у окна. Венда подумала, что она бы ни строчки не смогла из себя выдавить, если бы перед ней постоянно маячило такое окно в мир, полный красок и соблазнов. Но, очевидно, сила воли Арианы была несколько крепче. На столе под стеклом Венда разглядела чьи‐то портреты карандашом и акварелью, карты севера, засушенные цветы и старые записки. А поверх стекла, на углу стола, её ждал подарок.

Большая плоская коробка, перевязанная голубой кружевной лентой, невольно напомнила Венде о жуткой посылке от Сэптенов, и она снова помрачнела. Хотелось надеяться, что внутри не очередное украшение. Разрываясь между тревогой и любопытством, Венда распустила бант и стянула ленту. В коробке с нарядной резьбой лежало… дерево.

Осторожно, двумя руками, она достала его и водрузила на подставку. Дерево уже само по себе было довольно большое, размером с раскрытый веер, а в вертикальном положении оно вдруг ещё сильнее распушилось и приобрело объём. Словно по волшебству – хотя Венда понимала, что дело не в магии, а в искусных руках мастера.

Ствол дерева был из тёмного металла, а крона изумрудная, как монеты Флоры. Каждый отдельный листочек – тончайший, будто настоящий – блестел и переливался в свете лампы. Венда присмотрелась и различила среди листвы какие‐то матовые стекляшки на тонких цепочках. Одну из них она осторожно взяла в руки… и улыбнулась. На ладонь лёг изящно выписанный портрет тёти Арианы. Снизу ажурно вилась подпись «Ариана Амейн», но Венда и так сразу её узнала. Отпустив подвеску, Венда покрутила дерево и нашла на нём и другие портреты: отца и дяди Аргелена, бабушки Алеоны и дедушки Дамиана, прабабушки… Всего портретов оказалось девять, и среди них затесался и её собственный. «Венда из Ориенталя» – гласила подпись, потому что в Ориендейле не носили фамилий.

Венда с улыбкой разглядывала крошечную себя в сверкающем стеклянном кругляше. Что всё это значит? Почему на дереве нет ни мамы, ни королевы Лиэсты? Словно оно и в самом деле было живым, дерево тянуло ветви к небу… к Ангелу. И постепенно Венда начала понимать.

Это дерево семьи Амейн. Семьи, к которой она всегда принадлежала и будет принадлежать, и дело не в короне, не в наследовании престола, не в титулах: дело в том, что в них течёт одна кровь. У Амейнов особая связь со стихиями, поэтому Венда никогда не могла выбрать свою. Амейны способны поддерживать баланс, когда он нарушается… Венда вспомнила, как сжимала ледяные руки Фелтона на мельнице – и, сама того не зная, делилась жизненной энергией и стихийными силами, которых ему так не хватало. Да, слава Ангелу, что она тоже Амейн! И слава Ариане за такой невероятный подарок. Впрочем, Венда сомневалась, что в прошлом августе она бы оценила его по достоинству.

Аккуратно сложив дерево обратно в коробку, Венда встала с кресла. Попыталась снова обернуть коробку лентой, чтобы она не раскрылась по дороге, но голубое кружево выскользнуло из неловких пальцев. Венда досадливо фыркнула и полезла под стол. Лента лежала тут же рядом, рукой подать, но внимание привлёк предмет покрупнее, застрявший между ножкой стола и занавеской. Должно быть, он завалился туда недавно, иначе бы горничные нашли его и вернули на место.

Она проползла вперёд и ухватилась за предмет – это была небольшая книжка. Венда выбралась на свет и стряхнула пыль с бархатной бежевой обложки. Обитые металлом уголки отливали золотом, а на обрезе чудно переплетался орнамент, но названия нигде не было – и Венда заглянула внутрь.

Книжка оказалась записной. Чуть меньше трети страниц ещё пустовали. Опустившись на толстый ковёр и прислонившись к ножке письменного стола, Венда вчиталась в первые строчки. Сразу стало ясно, что это дневник Арианы, причём последний, ещё не законченный. Наверное, она случайно смахнула его со стола, когда собиралась в общину.

Венда знала, что читать чужие дневники запрещено. Читать дневник своей тёти и будущей королевы Флоры – тем более. Постыдно, позорно! И всё же она не смогла оторваться.

Потому что, как ни крути, Ариана с первых же страниц писала о вещах, которые касались их семьи. В бесконечно длинных сложносочинённых предложениях и с обилием прилагательных она размышляла об Ордене Орили, о долге и о любви. Особенно много о любви, которая тяготила её… и одиночестве, которого ей так не хватало. Прежде Венда думала, что Ариана проводит много времени в общине из-за своей невероятной религиозности. Только сейчас она поняла, что община являлась для Арианы убежищем, единственным местом, где та могла быть самой собой.

Венда дрожащими пальцами перелистнула дюжину страниц и захлопнула дневник. Она была в замешательстве.

γ

Дорога через пустыню потрясла Меркуруса. Он плохо представлял себе, как они поедут на юг по песчаным барханам, – просто знал, что это возможно, и не стал ломать голову заранее. И вот, когда растительность внезапно оскудела, хотя только что вокруг шумели густые леса Ориендейла, карета ворвалась в Пустынную полосу. Меркурус смотрел в окно и наблюдал, как сухая глина с редкими клочьями травы постепенно переходит в пески. Золотые, красно-коричневые, болотно-жёлтые полосы расчертили землю до самого горизонта. Меркурус высунул голову и заглянул под колёса повозки: мощёная дорога рассекала пески как ни в чём не бывало.

– Чёрт побери! – непроизвольно воскликнул он и тут же себя одёрнул.

Закутанная в тёмно-синюю шаль леди Ариана сидела напротив него, сомкнув веки и сложив пальцы домиком. Она сидела так уже с полчаса, и Меркурус подозревал, что принцесса молится или вроде того. От его вопля она вздрогнула и распахнула глаза. Плавно опустила ладони на колени и расправила складки белого платья.

– Что, мы уже в Пустыне? – рассеянно спросила она. – Замечательно. Значит, скоро проедем Манолу.

– Мы там не остановимся?

– Нет. А вы разве не были в Маноле? – Леди Ариана взглянула на Меркуруса.

Глаза у неё были тёмно-серые, но взгляд не казался холодным или суровым. Наоборот, в нём удивительным образом читались добро и справедливость – те самые, в которые Меркурус давно перестал верить. Похоже, королевская семья и в самом деле воплощала принципы своего дома; для леди Арианы это были не пустые слова. Но что же тогда происходит с людьми за пределами дворца? Почему справедливость не достигает городских судов и нищих мастеров? Почему не в состоянии защитить детей?

– Конечно не был, миледи, – отозвался Меркурус. – Я же из Набреги.

– Ах да… – Она задумалась.

На мгновение Меркурусу показалось, что принцесса собирается закусить губу, совсем как Венда, но она вскинула руку и прикрыла маленький строгий рот.

– Что ж, если желаете, мы можем сделать остановку в Маноле, – решила леди Ариана.

– Нет необходимости. – Марк улыбнулся. В своём ответе он ни капли не сомневался. – Однажды я сюда вернусь. Но пусть это будет с Вендой.

Ариана с таким вниманием поглядела на него, что Марку стало неловко. Он заёрзал на месте, каждой мышцей ощущая неудобство своих новых одежд. За время странствий по горам и лесам Ориендейла все его вещи приобрели крайне плачевный вид, так что, перед тем как сопровождать кронпринцессу во Флору, Марк приобрёл в Ориентале рубаху поприличнее, сюртук с высоким воротником и штаны. Оказалось, что в моде нынче зауженные брюки – такие, чтобы поверх налезали сапоги. И всё бы ничего, но одежда обтягивала со всех сторон и сковывала движения.

– Венда удивила нас… в который раз, – снова заговорила леди Ариана. – Старейшина Деметрий уже и не надеялся. Вы случайно не знаете, что её сподвигло?..

Меркурус знал, конечно, но не собирался выдавать секреты Венды. Он пожал плечами, спохватился, что это может быть невежливо, и ответил:

– Мы через многое прошли в последние месяцы. Это изменило всех. Каждого из нас. Вы же слышали, что случилось в Ельне, да?

Принцесса кивнула.

– Я тогда разозлился на Венду, нагрубил. Она обиделась, ясно дело, и ушла из города. Когда старейшина Деметрий приехал разбираться, что произошло, он явился в дом моего дяди, а её там нет. Дядя не смог объяснить, почему она снова сбежала. А я знал! Но позорно спрятался в соседней комнате и ничего не сказал. Это теперь мне стыдно, конечно. А тогда она чертовски бесила, простите за выражение.

Леди Ариана вскинула тонкие брови. Марк отвёл глаза. За окном вырисовывались очертания города – наверное, они приближались к Маноле.

– Это… трудно объяснить. Скажем так: я в неё не верил. Думал, что она играет людьми себе на потеху. Но я ошибался. Просто Венда не готова быть жертвой обстоятельств, как некоторые.

– Жертвой обстоятельств?.. – задумчиво повторила леди Ариана.

Марк говорил о себе и очень надеялся, что принцесса не примет его неуклюжие слова на свой счёт.

– Венда меняет мир так, как это кажется ей правильным, – торопливо добавил он, – от души и не ради себя. Просто она, хм… редко думает о последствиях. Но ей придётся научиться. Теперь, когда она выбрала свой путь.

Они вдруг въехали в черту города, и Меркурус отвлёкся, засмотревшись на жёлтые манольские дома. Гладкие, с плоскими крышами, дома стояли, прижавшись один к другому глиняными боками. Растянутые на крышах тенты прикрывали от солнца столы и скамьи, костровые чаши и вазоны с цветами. Яркие малиновые и фиолетовые растения загорались, вспыхивали и гасли, когда повозка проносилась мимо. Меркурус уважительно покачал головой. Такое место не могло не вдохновлять. Он обязательно должен наведаться сюда с Вендой!

– А вы, Меркурус? Вы нашли свой путь? – нарушила тишину леди Ариана. Предоставив ему несколько минут полюбоваться городом, она как ни в чём не бывало продолжила разговор.

Марк кивнул.

– Я был одним из самых многообещающих мастеров в Набреге, – сказал он не без гордости. – Так что сейчас я ищу подходящую мастерскую, неважно, на севере или на юге. А когда подкоплю, открою собственное дело в Ориентале. Кажется, это хороший план? Ведь вы это имели в виду, миледи? Или скажете, что какой‐то мастер, пусть даже он лучший в мире, – не пара для будущей старейшины Ориендейла?

Принцесса тихо рассмеялась.

– Ну что вы! Даже правители Флоры вольны вступать в брак с теми, с кем захотят. Жена его величества Аргелена Амейна, леди Лиэста, если вы об этом не знали, Меркурус, потеряшка. А уж в Ориендейле…

Меркурус не дослушал, зацепившись за слово «брак». Думать об этом было ещё слишком рано! Или нет?.. Он же и в самом деле хочет быть рядом с Вендой не день, не два, не месяц, а всегда. Это значит, однажды, возможно, ему придётся стать ей мужем.

Но хватит ли ему смирения вечно быть на вторых ролях? Да и пример собственного отца не то чтобы слишком обнадёживал.

– Меркурус?..

Он вздрогнул и понял, что пялится в одну точку, широко распахнув глаза. Неясно было, догадалась ли леди Ариана, что́ привело его в такое смятение. Она поспешно сменила тему:

– Значит, вы работаете с металлом? С камнем?

– И с тем и с другим, а ещё со стеклом, драгоценными кристаллами, с глиной и чешуёй…

– Чешуёй?!

Меркурус хмыкнул.

– Знаю, это звучит чудно́. Но в Набреге почти в каждом доме можно найти какие‐то предметы и даже целые картины из чешуи. Простой народ их любит – дёшево выходит.

Леди Ариана опустила голову; короткие тёмные локоны скрыли её задумчивое лицо. Меркурус покосился за окно, но там уже снова были лишь пески, пески, пески… Волшебная Манола – «здесь знание» на ориендельском – осталась позади.

– Меркурус?

– Да… э-э, миледи?

– А в Ангоре вы бывали?

– Нет, не довелось.

– Да что ж такое! – с негодованием воскликнула леди Ариана. – Ладно, я вас поняла. Давайте договоримся, что в Ангору вы отправитесь со мной, а не с Вендой, и чем скорее, тем лучше.

– Но… почему? – он с недоумением посмотрел на принцессу.

Она заговорщицки ему подмигнула.

– Хочу вас кое с кем познакомить. Вам понравится.

δ

За королевским столом полагалось есть не спеша и крайне аккуратно, не шуметь, не класть на стол локти – и ещё сотня правил, которые Венде твердили из года в год. В целом она усвоила их довольно сносно. Но сегодня настолько расстроилась и смутилась из-за дневника Арианы, что сама не заметила, как принялась кусать ногти. Поймав неодобрительный взгляд Лиэсты, Венда тут же отдёрнула руку, и королева промолчала. Они продолжили трапезу. Присутствовавшие на ужине магистры стихий завели беседу с королём, но Венда не пыталась вслушиваться. Однако упоминание тёти привлекло её внимание.

– Я хотел бы со временем перепоручить Ариане несколько похожих проектов, – заявил дядя Аргелен, – так что это прекрасный повод.

– Вы хотите, чтобы её высочество лично следила за ходом работ? – спросила Дельта.

Магистр воды уже опустошила свою чашку супа и теперь медленно водила пальцем по ободку бокала с вином. Жидкость пузырилась, словно это было не обычное вино, а игристое алилутское.

– Именно так, – кивнул дядя.

– К тому же, если Ариана поедет на юг, она просто обязана будет остановиться в поместье Кореллов, – встряла Лиэста. – Удачно, не правда ли?

– Но… до свадьбы? Это не слишком?

– Ради Ангела, Аргелен! – Королева понизила голос. – До свадьбы, после свадьбы – пусть уже хоть как‐нибудь…

– Нет! – Венда уронила ложку, и кляксы красного бульона выпрыгнули из чаши прямо на белую скатерть.

Лиэста обречённо вздохнула, дядя нахмурил брови.

– Что «нет»?

– Не могу молчать, – буркнула Венда.

– Это мы заметили, – не преминула вставить королева.

Венда ждала, пока прислуга вытрет капли, – пятна всё равно остались, но уж как есть. Потому что не надо сервировать суп на белоснежных скатертях! Все страдают, едят, задирая локти и трясясь над каждой ложкой, а ведь всего‐то и надо было, что заранее подумать – а будет ли так удобно, а хотят ли гости вообще этот треклятый свекольный суп?

Но нет, они никогда не спрашивают. Никогда.

– Зачем вы обсуждаете эту свадьбу? Она никому не нужна! – выпалила Венда.

– Что значит «не нужна»? Мы всё обсудили с Арианой и Кореллами лично, пока…

– Но это было до того, как мы с поговорили с ней в общине Орили!

Она запнулась и оглядела всех собравшихся за столом. Королева Лиэста, очевидно, готова была в любую секунду просто отмахнуться от её глупостей. Дядя Аргелен внимательно слушал, но по его растерянному лицу было ясно, что он не понимает, к чему клонит Венда. Она и сама не понимала.

– Мы поговорили, – повторила Венда и снова запнулась. – Э-э… Всё уже решено. Я просто хотела дождаться тётю Ариану, чтобы мы вместе вам рассказали. – И опять она сбилась, сообразив, что называть Ариану «тётей» за столом при гостях было совершенно невежливо.

– Так что решено‐то, Венда? О чём речь?

Венда скомкала салфетку на коленях и неловко дёрнула плечом. Ангел, откуда это чувство, будто она подписывает себе смертный приговор? Тогда как на самом деле она отменяет приговор Ариане! «Прими то, что не можешь изменить», как сказал дядя. Она знала продолжение фразы: «…измени своё отношение». Она терпеть не могла эту философию! И всё же. Вот она, та свобода, к которой она столь долго стремилась: свобода выбора.

Венда глубоко вдохнула, словно снова собиралась прыгать с водопада.

– Я переосмыслила твоё предложение… стать… наследницей, – непослушными губами выдавила она и подняла глаза на дядю.

Его лицо окаменело и превратилось в маску. Сложно было даже предположить, что он сейчас думает.

– В августе я испугалась. Ты же наверняка понимаешь! И у меня такой характер, ну… не всегда я выбираю правильные методы. Это про побег. Ладно, за него я уже извинилась. Но Ариана…

«Не должна расплачиваться за наши ошибки», – вертелось в голове.

Ну не могла она допустить, чтобы Ариану, всю жизнь столь усердно и ловко избегавшую любых близких отношений, насильно выдали за какого‐то Корелла с юга! Разве это не прямое насилие над человеком? Сказать дяде, в чём дело, означало бы предать Ариану, и всё‐таки нужно было сказать хоть что‐то. Попытаться убедить его.

– Ариана готова тебе уступить, но тогда она всю жизнь будет несчастна, – горячо прошептала Венда. – Разве ты хочешь для неё такой судьбы? Я – нет! Мы должны её отпустить и позволить ей присоединиться к общине! В то время как я… – Венда боялась, что у неё дёрнется глаз или дрогнет голос и все догадаются, что она врёт напропалую, – пересмотрела своё отношение. Я безумно ценю доверие и честь, которые ты оказал мне в день рождения. И буду рада занять трон Флоры после тебя, вместо Арианы, если ты позволишь.

Венда нервно кусала губы и смотрела на дядю. Почему он молчит?

Магистры, Лиэста, слуги – они, кажется, переговаривались между собой и крутили головами, но Венда видела их будто в тумане или сквозь матовое стекло. Они ничего не значили. Только один стеклянный шарик с дерева – король Флоры, его величество Аргелен Ройнар Амейн – лежал сейчас в её вспотевшей ладони. Он мог спасти свою сестру, а мог уничтожить.

Губы короля дрогнули, и глаза смягчились и утонули в сеточке морщин.

– Венда, я буду бесконечно рад видеть тебя на престоле Флоры, – произнёс он.

Она не успела заметить, кто захлопал первым. Вроде бы кто‐то из магистров. Неуместные аплодисменты тут же подхватили остальные, и по залу пронеслась волна преувеличенно восторженного одобрения.

Венда сердито оглядела собравшихся. Вот дураки! Когда её коронуют лет через двадцать, она всех отправит в отставку! От этой мысли призрачное будущее внезапно обрело конкретные черты и стало почти осязаемым. Пути назад больше нет… Всё поплыло перед глазами, и Венда впилась руками в края стола, чтобы не упасть. Гимель Маттос предусмотрительно придержал её за локоть.

– Постойте-ка. Вас ничего не смущает? – Голос Лиэсты быстро заставил всех утихомириться. Королева сидела прямо, сложив руки на груди, и, очевидно, не разделяла общее ликование. – Во-первых, мы уже договорились о браке леди Арианы с Кореллами. Во-вторых, разве Венда не согласилась, на радость Дмитрию, избираться старейшиной Ориенталя после него? Или все уже забыли? Это было на прошлой неделе!

– Я думаю, что Кореллы переживут, Лия. Официально о помолвке не объявляли – это решаемо. – Дядя Аргелен накрыл ладонь жены своей. – А что касается Ориендейла… Венда, ты же ничего не обещала отцу?

Он особенно подчеркнул слово «обещала».

– Я не обещала.

– Вот и славно! – Дядя облегчённо выдохнул и подхватил бокал с вином. – Ориенталь подберёт себе другого старейшину, это нетрудно. Наследование престола Флоры по крови во много раз важнее – здесь у нас просто нет другого выхода.

– Нет, погодите! – Звонкий выкрик Венды эхом отразился в высоких арках столовой. – Я ничего не обещала, но не собираюсь подводить своего отца! Снова.

Она скользнула взглядом по напряжённым, улыбчивым, задумчивым лицам магистров стихий и с кристальной ясностью ощутила их силу: как будто умылась ледяной водой из горного ручья на перевале Сой-Лешь, протянула ладони к печи в доме Эргарда, вдохнула морозный воздух на плато Орили. Сила была разной в каждом из магистров, но источник – один. Ангел, Орили, река Вирена – «жизнь бегущая». Атлас всех времён, стихийные кристаллы, северные шкрипты…

Мир, который когда‐то был создан единым, оказался разделён границами по прихоти людей. Но границы менялись со временем, не раз и не два. Она это знала – не зря же её столько лет заставляли зубрить историю.

– Когда придёт время, я буду избираться как старейшина Ориендейла, – твёрдо сказала Венда.

– Это невозможно, – отрезала Лиэста. – Ты не можешь одновременно быть королевой Флоры и управлять Ориендейлом.

– Почему? Где это написано? – Венда обернулась к тётке. – И мы ведь на самом деле не такие уж разные. Знаете ли вы, миледи, что в Ориендейле принимают флорийские деньги? Правда, не везде. Поэтому, отправляясь на север, никогда не знаешь, нужно тебе менять арионы или нет. А почему во Флоре не в ходу ориендельские монеты, они что, хуже? И так во всём. У нас общие дороги, но не совсем. Почти один и тот же язык благодаря усилиям отца, но это не точно. А ещё по Флоре бродят сотни детей-потеряшек, у которых нет никакой защиты, а в Ориендейле…

– Потеряшки – священная традиция Флоры! – совсем не по-королевски рявкнула Лиэста. – Со времён Ангела!

Венда упрямо вскинула подбородок. Сердце колотилось так отчаянно, что причиняло боль. Она прижала руки к груди – казалось, ещё немного, и сердце выскочит наружу.

– Вот я и спрошу у потеряшек! Пусть сами скажут, что думают. Спрошу у людей… Я не собираюсь никого принуждать, миледи, но если я правда однажды стану королевой Флоры и меня выберут старейшиной в Ориентале, то я дам людям выбор! Наши страны смогут объединиться, если захотят.

Это впервые пришло ей в голову две минуты назад. Дурацкий, импульсивный план, как обычно. От напряжения Венда искусала губы до крови, ей хотелось немедленно убежать, закрыть глаза, упасть в туман, затаиться. Но король, королева, магистры – все они впились в неё взглядами, и улизнуть из-под этого перекрёстного огня было невозможно. Ни шагу назад!

– Прими то, что не можешь изменить, – беззвучно сама себе прошептала Венда.

Лиэста посмотрела на короля, будто искала у него поддержки. Однако дядя Аргелен спокойно встретил её взгляд. Кивнул своим мыслям и приобнял жену за плечи.

– Если наши народы не устроит такое предложение, они всегда могут отказаться. Считаю, что это справедливо.

– То есть ты возведёшь её на трон Флоры, чтобы она разрушила страну, я правильно понимаю? – выпалила Лиэста.

– Лия, ну что с тобой? Объединение двух стран не означает разрушение. Ты же знаешь, мы говорили об этом с Дмитрием.

– И у вас с ним ничего…

– Да! Будет одна большая страна Флора-Ориендейл, – перебила Венда. Поддержка дяди окрыляла. – Или Флоро… Флоре…

– Флориендейл? – раздался за спиной знакомый голос. – Фелтон бы тобой гордился!

Венда вскочила, опрокинув стул. Голова по-прежнему кружилась, но разорвавшаяся внутри тревога придала устойчивости и не позволила ей упасть. Или же её снова поддержал Гимель Маттос.

– Что с ним, ему хуже?! – Венда бросилась к Меркурусу, совершенно позабыв, что они в столовой зале, в присутствии короля и королевы и что этикет и приличия никто не отменял.

– Да нет же! Всё с ним в порядке, с чего ты взяла? – Марк в один миг преодолел разделявшее их расстояние и прижал её к себе.

– Тогда не надо говорить в сослагательном наклонении, – всхлипнула Венда и разрыдалась, уткнувшись в его плечо. – Марк, этот день, понимаешь… Это слишком! Забери меня отсюда. Уведи меня…

От плеча приятно, но незнакомо пахло лавандой. Венда отстранилась и вытерла слёзы, чтобы окинуть взглядом какого‐то совершенно нового Меркуруса: чисто выбритого и разодетого, в синем сюртуке поверх белой рубахи и в модных брюках. А позади него стояла тётя Ариана.

Венда внутренне собралась – из последних сил, как могла, – и заставила себя прекратить истерику. Ариана умная. Если она увидит в Венде хоть тень намёка на жалость, сомнение или страх, она тут же раскусит её и пожертвует собой, снова! Поэтому Венда ещё раз посмотрела на Меркуруса, постаралась до краёв наполниться той ласковой уверенностью, которую чувствовала в его присутствии, натянула свою самую обаятельную улыбку и только тогда обратилась к Ариане.

– Ангел добр! – сказала Венда.

Ариана замерла в дверях.

– Ангел… добр, – растерянно отозвалась она.

– Тебя ждут в Ордене Орили. – Голос сорвался на хрип, и Венде пришлось откашляться, прежде чем она смогла продолжить: – Отправляйся с миром и стань одной из них, как ты хотела. А дядя Аргелен и я – мы присмотрим за королевством.

Наедине с Меркурусом они смогли остаться лишь несколько часов спустя. И то пришлось нарушить правила, улизнув из комнат так, чтобы никто не заметил, когда было уже далеко за полночь. Подходящее укрытие нашлось в читальном зале – её бывшей классной комнате. За полукруглыми окнами клубился ночной туман. На столе горела газовая лампа. Кипа отобранных для Фелтона книг отбрасывала на стену корявую тень.

– Это был как будто самый сложный экзамен в моей жизни, – призналась Венда.

– Всех обмануть? Я так и понял.

Они устроились прямо на полу, спрятавшись за столами и стульями. Марк опёрся спиной о стеллаж, а Венда положила голову ему на колени.

– Думаешь, они поверили?

– В то, что ты всё решила заранее? Ну, Ариана вроде поверила.

– Это главное… – Венда повернулась на бок и уткнулась носом в жёсткую ладонь Марка. – Ариану нужно было спасти.

– Ты расскажешь мне?..

– Потом. Не сегодня.

Меркурус молчал, одной рукой обнимая её и поглаживая плечо.

– Знаешь, по дороге сюда она спросила меня, что я из себя представляю. Не так прямо, конечно, но таков был посыл. Каково будет мне с тобой, если ты – будущая правительница всего севера, а я – обычный мастер? Пусть даже лучший, пусть даже с собственной мастерской. Вот уж чего я точно не ожидал: что девушка, к которой я еду, сегодня станет наследной принцессой Флоры.

Венда напряглась – настолько отстранённо звучал его голос. Она попыталась подняться, чтобы заглянуть Марку в лицо, но он удержал её на коленях. Тогда она судорожно выдохнула, чувствуя, как в глазах собираются слёзы.

– Но я ведь и сама этого не хотела! Ты же знаешь! Я хочу просто путешествовать с тобой и Фелтоном, помогать тебе с мастерской, исследовать мир!

«Пожалуйста, не бросай меня», – ныло в груди, но Венда боялась произнести эти слова вслух. Что, если он и в самом деле сейчас скажет, что уезжает?

Меркурус пожал плечами.

– А почему нет? Всё это возможно. Ты же понимаешь, что твой дядя вряд ли собирается на покой следующие лет двадцать? Да и отец тоже. Но потом – да… Потом ты станешь королевой, Венда. А я останусь мастером. И тебе нужно понять это и принять сейчас.

– Мне достаточно того, что ты мастер! – Она всё‐таки вырвалась из его рук и села. И только тогда заметила, что Меркурус улыбается – краем губ, едва заметно. Как будто издевается над ней.

Он кивнул.

– Да, мне тоже. Простите за прямоту, но мне всегда было плевать, кто ты там по статусу. Другое дело, что ты совершенно несносная девчонка… К этому просто пришлось привыкнуть. Знаешь, одно время мне казалось, что ты пробуждаешь во мне всё самое худшее. Но, может, как раз наоборот? Твоя принципиальность и неугомонная искренность – они очень хороши, Венда. Они живые, ты живая. Я люблю тебя.

«Я люблю тебя…»

– И Фелтон тоже тебя любит, – внезапно добавил Меркурус, разрушая всю романтику.

Она смущённо фыркнула и коснулась его непривычно гладкого подбородка.

– А кто больше?

– Не знаю… но всё же надеюсь… что у меня будут определённые привилегии… – Меркурус понизил голос и притянул Венду к себе.

Она обхватила его за шею одной рукой, а другой расстегнула ворот новенькой рубахи и отчётливо услышала, как колотится сердце. Вот только чьё – его или её?

Сердце Флоры. Сердце Ориендейла.

А может, у них одно на двоих?

– Твои привилегии… – начала Венда, однако губы Меркуруса оказались слишком близко, чтобы продолжать беседу.

И всё‐таки он успел ввернуть ещё кое-что, прежде чем поцеловать её уже не в первый и далеко не в последний раз:

– Впереди ещё много дорог, Венда. И целая жизнь.

Меркурус был прав. Не стоило заранее беспокоиться о будущем, которое не предрешено. Поэтому Венда послушно отпустила на свободу все свои тревоги и сомнения. Просочившись сквозь щели в старых оконных рамах, они растворились в туманной ночи.

ε

Меркурус никогда не считал себя особенно чувствительным, и всё же на подъезде к Набреге он ощутил неожиданное волнение: смесь тоски и радостного предвкушения. Прошлой осенью он убегал, преисполненный отвращения к самому себе. Он оставлял за спиной единственную подругу и не знал, увидятся ли они когда‐нибудь вновь. Теперь, спустя всего несколько месяцев, у него были Венда, и Фелтон, и место в самой лучшей в мире мастерской… Он был счастлив.

Лошадь неторопливо ступала по дороге, цокая копытами по гладким камням. Меркурус не спешил. Он наслаждался видом крепостных стен, потемневших от времени наверху и зелёных от мха внизу. За то время, что его не было, в городе открыли новый рынок, закончили реставрацию храма и высадили у западной стены тонкие деревца. На мгновение это удивило Меркуруса. Почему‐то, уезжая, думаешь, что без тебя жизнь останавливается и всё будет как прежде, когда ты вернёшься.

Меркурус натянул поводья и направил лошадь в сторону своего дома – и дома Камилы, что было гораздо важнее. Как у неё дела? Вряд ли многое изменилось: кроме Меркуруса, у Камилы не было друзей. Скорее всего, она провела этот год, развлекая себя чтением и рисованием. Он сожалел, что ни разу не написал ей после того, как ушёл из Ельны вместе с Сэптеном. Столько всего произошло: потеря Фелтона, дуэль, Миражет… Он закрутился и спохватился лишь на плато Орили – в голове словно туман развеялся. Зато в общине Меркурус много о ней думал. Камила бы осудила его за то, что случилось тогда между ним и Вендой.

Не удержавшись, он всё‐таки свернул с центральной улицы и сделал крюк через северные кварталы, чтобы посмотреть на лавку Дариана. Судя по всему, «Дары Дариана» процветали и ничуть не пострадали от побега младшего мастера. В украшенных по-весеннему витринах красовались гипсовые фигуры дам в длинных платьях, с сияющими украшениями на шеях и запястьях, либо женщины в фартуках, вооружённые сковородами и половниками. Да уж, вряд ли Дариан ещё занимается по-настоящему интересной и сложной работой. Его лавка не шла ни в какое сравнение с мастерской чудес в Ангоре, куда Меркуруса привела леди Ариана.

Когда до проулка, где два дома – его и Камилы – почти примыкали друг к другу, остался всего квартал, Меркурус напрягся. Он до сих пор не видел свои облезлые стены. Может быть, случайно свернул не на ту улицу? Но куда там! Он вырос здесь и не мог ошибиться. Продолжая путь, Меркурус хмурился всё сильнее. Нет, глаза его не подвели…

Меркурус спешился и привязал коня к соседской ограде. На знакомом клочке земли высилась груда обгоревших балок вперемешку с осколками стёкол. Раньше здесь стоял его дом. Он никогда его не любил… И всё же. Раньше здесь был дом – часть его жизни.

Что случилось? Меркурус остановился перед завалом. Каменный фундамент сохранился, и можно было узнать очертания комнаты, но всё вокруг поросло травой. Значит, пожар был давно, зимой или даже осенью. Неужто отец вернулся в дом, когда Меркурус сбежал? А что потом – напился и не уследил за огнём в печи?

Словно очнувшись ото сна, Меркурус вздрогнул и посмотрел на дом Камилы. Стены из бежевого камня и край крыши закоптились до черноты там, где они раньше примыкали к его дому, а живая изгородь скукожилась от жара и не зазеленела даже этой весной. Однако, похоже, пожар удалось потушить прежде, чем он перекинулся на соседей. В остальном ничего на участке Камилы не изменилось: всё та же ухоженная лужайка и дорожка… И булыжник – тот самый, который они когда‐то разукрасили вместе, – теперь лежал в её дворе.

Наверное, Камила с родителями перенесли камень к себе после пожара. Огонь ему не угрожал, но краски расплавились и окончательно стёрлись. Меркурус тем не менее помнил каждый выступ, каждую впадину, и сейчас, опустившись перед камнем на колени, он принялся бережно водить руками по холодной шершавой поверхности, будто это могло оживить светлые воспоминания о прошлом. Их было немного – обрывки фраз, осколки улыбок, пятна красок и тепла, – но они были.

Позади хлопнула дверь. Марк сразу понял, что это она, и обернулся с улыбкой. Её волосы были ещё белее, чем он помнил; словно снег в Гранитных горах – сравнение, которое раньше никогда бы не пришло ему на ум. Широкое волевое лицо Камилы лучилось радостью, а глаза тут же наполнились дрожащими звёздами слёз.

– Я снова здесь, – сказал Меркурус при помощи жестов. Руки отвыкли, но всё же сложились в знакомые фигуры.

– Вижу…

Он моргнул и сделал шаг вперёд, чуть не споткнувшись о камень. Что сейчас произошло?

Камила тихо-тихо рассмеялась. И снова раскрыла рот. Теперь Марк отчётливо видел, как шевелятся её губы:

– Могу говорить. И слышать.

Голос был с лёгкой хрипотцой, тягучий и плавный. Меркурус никогда прежде не слышал такого голоса. Он никогда прежде не слышал её голоса!

– Как это возможно? – растерянно спросил он.

– Не знаю. – Камила смущённо опустила глаза. – Всегда мечтала… и однажды проснулась и почувствовала: у меня есть голос. Будто в груди жжение.

Она приложила руку к шее, к выдающимся под рубашкой тонким ключицам.

– Это чудо… – пробормотал Меркурус.

Он подошёл к подруге и обнял её – осторожно, опасаясь, что может сломать её голос, словно хрупкий кристалл. Его неуверенность рассмешила Камилу. Смех у неё был удивительный, похожий на птичий пересвист. Камила покосилась через его плечо на то, что раньше было домом Меркуруса, и оборвала смех. Поймав её взгляд, он скривился.

– Что здесь произошло?

По-прежнему казалось невероятным, что сейчас она ответит ему словами!

– Твой отец. Поджёг дом, потом сбежал.

И она всё ему рассказала, в мельчайших подробностях. Меркурус слушал и скрипел зубами. Не то чтобы он сильно переживал – кроме разрисованного камня, его ничто не связывало с этим местом, а камень теперь был в надёжных руках Камилы. Тем не менее больно было в очередной раз получить подтверждение, что отец разрушает всё, к чему прикасается. Людей, их судьбы, мечты – и даже целые здания. То, что Меркурус сумел дожить до второго совершеннолетия, само по себе было чудом, почти сопоставимым с появлением у Камилы голоса.

– А где он теперь?

– Не знает никто. – Камила развела руками.

Меркурус заметил, что говорит она не совсем чисто: неправильно ставит ударения и путает порядок слов, – но решил не заострять на этом внимание. Наверное, со временем привыкнет и поймёт, как нужно. А даже если нет – какая разница? Она говорит, это главное!

Он снова взглянул на обгоревшие развалины и покачал головой. Некоторые люди остаются безнаказанными, что бы они ни делали. Меркурус отчего‐то был уверен: даже привлеки он к этому делу самого короля Флоры, отец всё равно выкрутится.

Впрочем, Меркурус сам виноват. Ведь, падая с водопада Орили, он мог пожелать что угодно – например, чтобы отцу наконец обломали рога. Но вместо этого он, похоже, думал о Камиле и желал ей счастья. Так что важнее: чтобы зло получило по заслугам или добро было вознаграждено? Меркурус выбрал добро. Может, это и есть справедливость?

Он почувствовал, что Камила сжимает его руку и тянет в сторону крыльца.

– …Жить у нас, – закончила она предложение, начало которого он не разобрал. – А потом построим новый дом мы. Мы – то есть ты и моя семья, – торопливо добавила она и почему‐то покраснела.

– О, спасибо вам, но это не нужно.

Меркурус вдруг сообразил, что она до сих пор ничего не знает о его путешествии – быть может, даже думает, что он вернулся в Набрегу прямиком из Ельны. Его переполняли эмоции, когда он принялся рассказывать о том, что произошло после их последней переписки. Об абсурдной дуэли с придурком виконтом, о настойке от Айлека, затем – о Венде…

Улыбка застыла на её лице, и хотя Камила продолжала кивать каждые несколько секунд, Марку показалось, что она упустила нить повествования. Ещё бы, ведь он пытается вместить невместимое в каждое предложение! И рассказчик из него тот ещё. Как передать на словах горечь терзаний из-за Венды и Айлека? Как описать магию безграничного северного луга, упирающегося на горизонте не в ориента эндел – небесный свод, а в отвесные скалы? Меркурус постарался говорить медленнее и понятнее.

Он подбирался к концу своего рассказа, складывая кусочки мозаики в цельную историю, а Камила становилась всё бледнее. Когда он постарался на пальцах объяснить, что сотворило с Фелтоном проклятое ожерелье, по её щекам потекли слёзы. Марк смутился и ободряюще похлопал подругу по спине. Ведь всё закончилось хорошо: Фелтон поправится, они с Вендой могут быть вместе, в Ангоре его ждёт отличное место…

Они сидели на узкой и шаткой скамейке в саду за домом Камилы, плечом к плечу. Камила отвернулась от него и быстрым движением смахнула слёзы.

– Понятно, – тихо сказала она.

– Понятно?! – воскликнул Меркурус. – И только?

– Что мне сказать… Так много пережил ты.

– Самому не верится, – признался он.

Меркурус вытер мокрые щёки Камилы своим шарфом и улыбнулся. Всё‐таки ему ужасно её не хватало. Он только сейчас осознал это в полной мере, и то, что он так долго не вспоминал о ней, вдруг показалось настоящим преступлением против дружбы.

– Давай после второго совершеннолетия ты тоже переберёшься в Ангору? – воодушевлённо предложил он. – Найдёшь работу, и мы постоянно будем видеться.

– Работу…

Он знал, что у Камилы не слишком‐то много возможностей. Но это было раньше, до того как она заговорила. А теперь всё иначе! И с его поддержкой она обязательно найдёт то, что сделает её счастливой. Марк так ей и сказал.

Камила уставилась на него. Казалось, она хочет что‐то объяснить, но колеблется. И почему? Она его лучшая подруга, между ними нет секретов.

– Ну, что скажешь? – подбодрил её Марк.

Камила продолжала молчать, но подняла руки – и Меркурус прочитал на языке жестов: «Рядом с тобой я всегда счастлива».

ϝ

– Не пялься по сторонам!

Он взглянул на неё с недоумением. Они на прогулке, чинно идут рука об руку, как и положено мужу с женой, а вокруг – прохожие, торговцы, семьи с детишками. Почему ему нельзя на них смотреть?

– Мы тут для всех как прокажённые, – процедила Нориетта и одёрнула чёрную вуаль, прикрывавшую лицо, – а ты будто нарочно привлекаешь лишнее внимание.

Что ж такого? Ему нравилось бродить по широкому променаду Льелина вдоль Тёплого моря и разглядывать людей, и волны, и белых крикливых птиц с чёрными крыльями… И вовсе они не прокажённые – просто в ссылке.

– Отцу бы здесь понравилось, – заметил он, ненароком позабыв, что сказала Нора, и отвечая собственным мыслям. – Всё так чисто и аккуратно.

– Отец твой сгниёт в застенках Флоры, – отрезала жена. – Они его никогда не выпустят, можешь не сомневаться. И по заслугам!

– Как ты можешь так говорить?

Она всегда была резка с ним – что ж поделать, характер. Он не успел как следует узнать жену до свадьбы: отец сказал, что жениться надо срочно, «пока есть варианты», и быстро подыскал партию. Нориетта не была аристократкой, отнюдь, зато её родители владели несколькими мануфактурами в Индувилоне и предложили графу достойное приданое. Тогда никто ещё не знал, что скоро у Сэптенов отберут все привилегии и что Норе придётся распрощаться с титулом виконтессы прежде, чем она к нему привыкнет.

Для неё это оказалось тяжёлым ударом, Винтекью же принял решение суда стоически. Потеря статуса, богатства и особняка в Ангоре не трогала его, покуда они оставались вместе с Норой. Он был рад наконец‐то иметь жену: каждый день видеть это строгое смуглое лицо, без особых на то причин касаться знакомых рук, знать, что она – его человек, а он – её. Никогда прежде он не был связан с кем‐то столь прочной нитью, кроме разве что мамы, много лет назад… Это было почти незнакомое, волнующее чувство.

– А что я такого сказала? Он же чуть не прикончил принцессу Флоры, только и всего. Пф-ф!

– Он не хотел!

– Ну конечно, он не хотел… Ой, Винт, брось! Я не буду опять обсуждать с тобой эту тему.

Нориетта поджала губы и отвернулась. «Он мой отец… – рассеянно подумал Винтекью. – Нельзя предавать семью, это святое». Однако теперь его семья – Нора. Её тоже нужно было уважать и любить. Как же правильно поступить в такой ситуации?

Они редко гуляли по променаду – жена действительно стеснялась людей, её ранил каждый косой взгляд. Но иногда даже она не выдерживала заточения в их крошечном домике из трёх комнат на окраине Льелина, и они выбирались в город. Променад был длинный: километра полтора в одну сторону, потом – обратно, и вот уже закат подкрадывался к ним со спины. Когда Винтекью и Нора возвращались к себе, перед ними стелились длинные вечерние тени.

Ему было жаль отца. Жена права: его вряд ли когда‐нибудь выпустят, хотя Винт до сих пор не верил, что отец в самом деле плёл интриги против королевской семьи. Ведь он же не злой человек, разве он мог бы?.. И теперь из-за этого недоразумения он будет вынужден провести остаток жизни в тюрьме, в обычной камере, как последний простолюдин. Это ужасно! «Лучше бы пристрелили», – мрачно сказал граф, вытирая пальцы влажной салфеткой, когда Винтекью видел его последний раз.

Нора считала иначе, но именно поэтому они предпочитали избегать скользкой темы.

– Винт… а что там впереди? – Жена замедлила шаг и указала в сторону маленькой кофейни.

В тёплые дни здесь всегда было людно, но сегодня перед кофейней царило настоящее столпотворение, как будто весь Льелин собрался на одной площади. Винтекью вытянул шею, пригляделся – и узнал знакомые лица. Непроизвольно улыбнувшись, он направился в самую гущу толпы и потянул Нору за собой.

– Что там, что там?.. – повторяла она, и он принялся объяснять ей, что было непросто, потому что Нора почти ничего не знала о его прежнем круге общения.

Высокая девушка с тёмными, собранными в пышный хвост волосами стояла в окружении местных, словно яркая сердцевинка бутона среди похожих друг на друга лепестков. Льелинцы наперебой предлагали ей фрукты и пирожные, а дети тянулись к пышным рукавам и подолу золотого платья. Девушка звонко смеялась и едва успевала принимать и пробовать подношения, а в ответ находила для каждого доброе слово и улыбку. Несмотря на царившую вокруг неё суету, именно она первая заметила Винтекью и окликнула его по имени. Толпа тут же расступилась, и молодой человек рядом с девушкой резко обернулся в их с Норой сторону.

– Милорд… – начал Винт.

– Ваша светлость, – перебил тот.

– Ваша светлость граф Алилутский, – покорно исправился Винтекью и поклонился, – и леди Рене Ульвиде. Прошу представить мою жену, Но…

– Нориетта, – перебила Нора и подняла вуаль.

– …Нориетту Сэптен, – закончил Винтекью.

Было немного обидно, что она не захотела называть своей фамилии. Неужели стыдилась? Она, дочь каких‐то промышленников! Винтекью строго взглянул на жену и мысленно отметил, что дома нужно будет сделать ей выговор, чтобы не забывалась.

– Очень рада познакомиться! – Рене раскланялась с окружающими и попросила немного времени на отдых, пообещав, что дегустация продолжится после беседы. Ларс Рэдмон пробормотал что‐то менее восторженное, вроде «так и знал, что встретим».

– Как… поживает Венда? – спросил Винтекью, когда толпа поредела.

Рене поднесла руку к груди и коснулась серебристого кулона на длинной цепочке. Это напомнило Винтекью об ожерелье, которое он передал Венде, и о незавершённой дуэли в горах. Если бы только он мог повернуть время вспять!..

– У миледи Венды всё в порядке, – сухо ответил Ларс, заслоняя Рене плечом. – И у мальчика, который из-за твоего отца едва не погиб, тоже, слава Ангелу. А ты что здесь забыл, Сэптен?

Винтекью был огорошен и не сразу осознал, что Нора рядом с ним издаёт странные лающие звуки, похожие на сдавленный смех. Она снова опустила вуаль и схватила его за руку.

– Пойдём отсюда, нам не рады.

– Нет, погодите! Ларс, – глаза Рене метнули молнии в сторону графа, – чем тебе не угодил Винтекью? Даже Венда признаёт, что он не виновен во всей истории!

– Да потому что… – но Ларс не договорил и только махнул рукой.

– Госпожа Нориетта, в следующем году я переберусь в Алилут и буду рада, если вы с мужем нас навестите. – Рене открыто улыбнулась Норе. – Это недалеко отсюда. Благословен тот дом, где принимают гостей, – подчеркнула она и выразительно посмотрела на Ларса.

Если бы не смуглая кожа Норы, она бы, наверное, покраснела. Винтекью заметил, как вспотели её ладони, когда она глубоко поклонилась Рене и с благодарностью приняла приглашение. Ему вдруг пришло в голову, что между девушками есть определённое сходство: обе были из состоятельных семей предпринимателей и вышли – или только собирались выйти – замуж за представителей древней флорийской аристократии. Ларс – будущий герцог Алилута, а Винтекью даже мог похвастаться каплей королевской крови… Вот только титула у него больше не было.

Винт размышлял об этом всю дорогу до дома, шагая вдоль аккуратных цветущих изгородей, постепенно сменявшихся необузданными кустарниками с торчащими во все стороны листьями и колючками. Ему было не по себе. Отец всю жизнь только и мечтал, что однажды Сэптены смогут занять положенное им по праву крови место во Флоре, во дворце, в касте избранных. Но, кажется, Винтекью станет последним в роду, кто сумел хотя бы немного приблизиться к этой мечте. А что ждёт его детей? Мануфактуры в Индувилоне… Буржуазия… Он скривился.

Что ж, зато у него есть чудесная жена, и теперь это главное. Пусть отец кусает локти от досады, если не может иначе, – а он, Винтекью, не станет.

ζ

Айлек тщательно вытер руки о тряпку, поднялся с земли и с наслаждением потянулся. Полный солнца и красок июньский день клонился к закату. Обычно Айлек предпочитал работать в огородах позже, в ранних сумерках: именно в эти часы он острее всего ощущал, как живительная энергия наполняет хрупкие побеги, бурлит в корнях, пульсирует в листьях. Но сегодня он хотел освободиться пораньше. Айлек обещал себе, что ещё до заката наконец прочитает письмо от Венды, которое она передала ему с Арианой. А обещания, как известно, нужно выполнять.

Ариана, теперь уже никакая не леди и не принцесса, вернулась в общину два дня назад. С несвойственной ей торопливостью она поспешила в храм, чтобы очиститься от мирских тревог, а после сразу же облачилась в традиционную монашескую мантию цвета свежей зелени. Айлека это впечатлило: ему самому потребовалось больше недели, чтобы осознать наконец, что его жизнь изменилась, принять новые одежды и настроить душу, будто музыкальный инструмент, на голос Ангела. Последнее было сложнее всего, ведь, в отличие от Арианы, которая полжизни готовилась к вступлению в Орден, Айлек оказался здесь случайно. Благодаря Венде.

Было бы глупо отрицать, что он о ней думает, поэтому Айлек не отрицал. Он помнил всё, и ему не хватало её – безумно, до дрожи, до скупых слёз, которые он позволял себе лишь в одиночестве у кристального алтаря. Призрак Марель однажды просто взял и рассыпался на тысячу солнечных бликов, оставив после себя любовь и унеся печаль, а вот Венда была слишком реальна. В общине мгновенно прослышали о её решении унаследовать корону – и Айлек знал, что он всю жизнь будет следить за ней, что ни одна новость из Флоры не оставит его равнодушным, что он будет праздновать её победы и горевать над поражениями. До самого конца. Он почувствовал укол в груди и поёжился.

Скалистыми тропинками Айлек спустился в одну из скрытых пещер, откуда открывался вид на водопад. Точнее – на стену воды, низвергающуюся с неба, оглушающую своей мощью. Монахи приходили сюда, чтобы молиться или петь, вплетая мелодию в потоки Орили, но сегодня Айлек оказался здесь в одиночестве.

Он опустился на камень, покрытый сухим кудрявым мхом, и извлёк письмо Венды из складок мантии. Уже два дня он таскал его с собой, но не торопился прочесть. Всё ждал нужного момента… И вот он настал.

Айлек развернул желтоватую бумагу – в пещере едва хватало света, чтобы разобрать неровные строчки. Низко склонившись над исписанными листами, он жадно проглотил вступление и догадался, что Венда долго накручивала себя, прежде чем ему написать. Она щедро выплеснула в это послание свои эмоции: ярость оттого, как он малодушно бросил её, заставив чувствовать себя неполноценной, и счастье быть вместе с Марком. «Назло тебе!» – кричали буквы.

Но Айлек читал между строк. Там, где она возмущалась, он видел её неуверенность и привычный страх стать обузой – для него, для отца, для всей страны. Там, где она хвалилась новыми отношениями, была не спокойная радость двух влюблённых, а бурная вспышка удовольствия; даже если бы Айлек покинул общину вместе с Вендой, он никогда бы не смог дать ей того же. О своём решении принять корону Флоры и избираться в Ориентале она тоже упомянула – как бы вскользь. И это ярче всего говорило о том, как тяжело ей пришлось.

Он опустил письмо и только тогда заметил, что плачет. Да что с ним такое, в самом деле?! Ведь у Венды всё наладилось и впереди целая жизнь. Тогда почему у него на душе столько мутной, вязкой тревоги? Почему страшно выпустить из рук эти листы, словно они – последняя ниточка, которая связывает его с Вендой, последняя возможность до неё докричаться?

– Ты сделал выбор, – раздался скрипучий голос из темноты.

Айлек обернулся. Через узкий проход в пещеру протиснулся Атлас. Он прошёл к самому краю, откуда до водопада оставалось не больше метра, и кристаллики воды тут же рассыпались на жидкой бороде и утонувшем в морщинах лице.

– Мы делаем выбор каждый день, – ответил Айлек. – Разве нельзя завтра выбрать что‐то другое?

– Новый выбор не отменит предыдущий. Иные вещи нельзя обратить вспять, – сказал Атлас так тихо, что Айлек с трудом разобрал его слова за шумом потока.

Желтоватые листы дрожали в руке. «…Я бы тогда смогла объединить две страны. Марк придумал название: Флориендейл! Но не волнуйся, община Орили останется неприкосновенна (если бы ты только умел волноваться…)». Неправда. Он волновался – за неё.

– Вы не подскажете мне, что будет с Вендой? – Айлек поднялся и приблизился к Атласу. – У меня словно бы какое‐то предчувствие, но… я не уверен.

– Ты уверен, – отозвался Атлас. – Мы уже говорили: ты видишь вариации. События, которые ещё не случились. События, которые не произойдут никогда.

Айлек посмотрел на водопад, с лёгкостью проникая взглядом вглубь и дальше, за пелену воды. Его предчувствия – это вариации? Возможно. «Между нами есть связь, которая усиливается на расстоянии, – подумал он. – Когда всё материальное, всё физическое отринуто – остаётся она».

– То, что сделано, уже нельзя обратить вспять. А то, что ещё предстоит… развилки, решения, дороги, по которым они пойдут. Со временем ты научишься видеть их чётче. Тогда тебе станет хуже и будет больше слёз. Но это тоже пройдёт. – Атлас немного помолчал и добавил: – Прошлое – научись отпускать его, Айлек. Иначе ты долго не выдержишь.

Айлек кивнул. Как зачарованный, вытянул руку и позволил потоку воздуха слизнуть письмо Венды с его ладони. На мгновение оно взлетело, словно птица, и тут же затерялось в сверкающих водах Орили.

– Я верю в тебя и в твой выбор, Венда, – прошептал Айлек. Почему‐то он был уверен, что она услышит: Ангел донесёт до неё и слова, и его любовь.

Он смотрел в водопад Орили, но видел нечто совсем иное. Даже не видел… ощущал. В общине будет короткое солнечное лето, а за ним, вероятно, придёт мягкая, тёплая зима. Ангел учит: будущее не предопределено и каждый сам в ответе за свою судьбу. Это верно. Но вариации, какой стороной судьба может повернуться, здесь и сейчас разворачивались на его глазах. Атлас уже не застанет осень – Айлек вздрогнул, когда поймал эту мысль, а старик лишь улыбнулся. Атлас не застанет ни осень, ни конец эпохи. Как нащупать этот конец в ленте времени, если он – не истина, а лишь один из возможных исходов событий? Айлек не хотел, чтобы Атлас умирал. Ему нужна была помощь, чтобы справиться с потоком.

– Атлас не может умереть, ведь он не человек, а лишь артефакт, – с усмешкой отозвался старик. – Уверен, что ты и так это понимаешь, Айлек. И наша помощь тебе ни к чему. Просто помни: мы не творим историю и не раздаём советы, а только оставляем подсказки – для самых внимательных и особенно для тех, кто того заслуживает.

– Но… как?

– Ты знаешь как. Ты только что это сделал.

Айлек снова уставился на водопад, в котором догорали искры от навеки пропавшего письма, и смущённо потёр лоб. Что такое вечность для бесконечного течения времени? Что, если однажды письмо проявится вновь, но уже в другом месте и в другой форме?

– Это… мы пишем королевскую книгу Амейнов, да? – неуверенно спросил он.

– Кто‐то же должен.

Атлас рядом с ним хрипло рассмеялся.

– И ещё кое-что, Айлек. Длани Ангела не существует. Передай им, если начнут искать. – Неожиданно тяжёлая рука Атласа легла на плечо травника. – Длань Ангела – это мы сами. И всё, что наше, теперь твоё. Забери бумагу, чернила, в каморке стоит нетронутая печатная машинка, если хочешь. Используй их по назначению.

– Спасибо… – растерянно отозвался Айлек и замолчал.

Вопросов было слишком много, чтобы успеть получить ответы хотя бы на малую часть. Нет, ему придётся искать ответы самостоятельно: высматривать их в движении частиц и в потоках энергии, питающей мир. Потому что это – его призвание. Потому что он – всего лишь артефакт.

Старый Атлас благосклонно кивнул, переступил с ноги на ногу и, с удивительной силой оттолкнувшись от камня, бросил своё древнее тело в воды Орили.

Post scriptum

α

Фелтон на коленях полз сквозь узкое пространство. Зажатый между крышей и деревянным полом, он чувствовал себя крайне некомфортно. Хорошо ещё, что не поленился откопать в шкафу старые штаны – в любых других ему было бы жалко елозить по пыльному чердаку.

Распахнутое окно светилось мягким оранжевым. Ну вот, уже рассвет, осталось каких‐то шесть часов до начала церемонии, а они маются ерундой!

Фелтон чихнул, платком смахнул с лица опилки и выбрался наружу. На узкой площадке, опоясывающей башню, его уже ждали двое. Прислонившись к синей черепице и обнявшись, они мечтательно таращились вдаль. Это было настолько очаровательно, что Фелтон не удержался от смеха.

Венда подвинулась, освобождая ему место, а Меркурус кинул толстый шерстяной плед. Предусмотрительно – в начале марта самая высокая башня королевского замка безжалостно продувалась со всех сторон.

– Обязательно сегодня? В такой час? Я надеялся выспаться, – проворчал Фелтон, хотя знал, что сопротивление бесполезно. Он опустился на деревянный настил рядом с Вендой, заслонил глаза и поглядел на солнце.

– Выспаться? Расскажи об этом своему младшему. – Венда рассмеялась и похлопала его по плечу.

Фелтон только фыркнул в ответ. На самом деле он не сердился – как он мог сердиться на неё в такой день, когда она сияла ярче, чем солнце? И Венда была права: его новорождённый сын пока что с одинаковым упоением предавался плачу и днём и ночью. Старшие близнецы – первые потеряшки, которых Фелтон взял под опеку, – вскакивали от шума и потом долго не могли уснуть. Так что синяки под глазами Фелтона появились явно не сегодня.

– А тут… смотри, как красиво! – Венда обвела рукой озеро, железнодорожный мост и лес на горизонте. – Ведь это наша традиция, Фелти, нельзя пропускать. Да, Марк?

Меркурус не отозвался. Он задумчиво поглаживал небритые щёки и смотрел на горизонт. Шейный платок развязался и посерел от чердачной пыли.

– Волнуешься из-за церемонии? – спросил Фелтон, и Марк кивнул.

– Эй, вы чего? – воскликнула Венда. – Не стоит так переживать, это же не ваша коронация.

Но Фелтон понимал Меркуруса. Ему тоже было немного тревожно. И не из-за смены власти: вряд ли в его жизни что‐то изменится в ближайшее время. Он и так уже возглавлял Совет магистров.

Забавно, что когда‐то больше всего на свете Фелтон мечтал быть хранителем Атласа всех времён. Он даже загадал это желание во время прыжка веры на водопаде Орили – вот только оно не сбылось. Фелтон тогда и представить себе не мог, что достигнет гораздо большего: став королевой и объединив два государства, Венда не пожелала управлять огромным Флориендейлом в одиночку и создала особую должность главы Совета. Так Фелтон из потеряшки в красной юбке и с рыжими локонами превратился в Первого магистра, всеми уважаемого господина Эдриана. Что ж, старик Лилаш никогда в нём не сомневался…

Очередной порыв ветра безжалостно хлестнул по лицу, и Фелтон поспешно поднял воротник сюртука до самой бороды. Под воротником скрывались легендарные бордовые шрамы, которыми пугали детей во Флоре, а может, и во всём королевстве. Мол, вот что бывает, когда принимаешь подарки от незнакомцев. Фелтон был рад, что его нечаянная глупость послужит другим предостережением. «Дядя со шрамом», – шептались за его спиной потеряшки, когда он объезжал новенькие детские дома с инспекцией, и Фелтон рассеянно улыбался.

– Ты слышал о пространственной дыре в Набреге, Фелтон? – вдруг подал голос Меркурус.

Фелтон поморщился.

– Конечно. Но никто не пострадал, если ты об этом.

– Да нет… – Марк покачал головой. – Просто спрашиваю себя: почему именно там так много случаев?

– За Пустынной полосой их тоже немало, – сказала Венда.

Они помолчали. Никто не понимал природу пространственных дыр, и даже объединённые силы магистров стихий пока что не могли с ними справиться. Первые дыры исчезали сами по себе, а редких людей, провалившихся с Поверхности, отправляли обратно через портал во Флоре, как это случилось с Алиной много лет назад. Но когда чужаков стало больше, Совет постановил, что это слишком опасно. Любой из них по возвращении мог выдать тайну о существовании иного мира; к тому же портал начал вести себя непредсказуемо. Его снова закрыли и спрятали.

Люди вынуждены были временно остаться во Флориендейле, до тех пор пока не будет найдено решение. В последнее время Фелтон едва справлялся со шквалом вопросов – кто они, как с ними быть, как с ними общаться? Уже два детских дома пришлось переоборудовать в приюты для беженцев. Фелтон не сомневался, что грядут трудные времена.

– Рассвет новой эпохи! – наконец выдохнула Венда.

Солнце взошло: плавно оторвалось от собственного отражения в зеркале Занавеса и поплыло по небу. Ему предстоял долгий путь. И к концу этого пути, когда солнце закатится за Ангорские холмы и Гранитные горы на другом краю земли, у Флориендейла уже будет новая королева.

– Что ж, – Меркурус пружинисто поднялся и потянулся, – пора! Пойду разбужу Эстель.

– Для этого у неё есть гувернантки, – заметила Венда.

– Но они не заменят отца.

И он ускользнул с крыши, оставив королеву и Первого магистра любоваться восходом.

β

Белокаменный ансамбль с садами на крышах и синими башенками влюбил в себя Камилу с первого взгляда. Она никогда не собиралась там жить и не претендовала на место в «свите» – скорее наоборот, старалась избегать чрезмерного участия в делах королевы. И всё же ей нравилось наведываться в замок, по поводу и без. Когда Меркурус и Венда были в разъездах, Камила иногда взбиралась по старой лестнице и долго бродила в саду. Она чувствовала себя спокойнее, когда её не расспрашивали об этих прогулках.

Зачастую единственной спутницей Камилы становилась маленькая Эстель, если она не была занята уроками, музыкой или верховой ездой. Камила не знала, о чём разговаривать с девочкой, но та и не просила. Эстель со спокойным любопытством следовала за ней, иногда в открытую, а иногда – прячась за беседками и среди деревьев.

И хотя несколько лет назад Камила твёрдо сказала себе, что не примет титул магистра воздуха, всё же изменила решение, когда об этом попросила Эстель, а не Венда. Движение воздуха, его тонкая песнь волновали сердце Камилы уже давно – может быть, всегда? – и после стольких лет воздержания она больше не хотела сопротивляться зову. Она уступила.

На этот раз Камила не поднималась по лестнице, а ехала в замок с ветерком: по окружной дороге в роскошном крытом экипаже, который прислала за ней юная королева. Помимо Камилы, карета везла в гору два внушительных сундука с вещами. Камила сама поразилась тому, сколько вещей пряталось в закромах её крошечных флорийских комнат. Среди них почти не было одежды, в основном подарки: картины, вазы, безделушки от её учеников и Меркуруса.

Экипаж въехал на территорию через распахнутые ворота и цветочную арку, обогнул главное дворцовое здание и остановился перед лестницей из белого мрамора, широкой внизу и постепенно сужающейся кверху. Расторопная прислуга сразу же занялась её багажом, и Камила, неловко выбравшись из кареты – по недоразумению никто не подал ей руки, – направилась к подножию лестницы. Она была здесь уже тысячу раз, и этот визит, а точнее переезд, не требовал соблюдения протокола. Наверное, поэтому её никто не встречал.

Камила не расстроилась: так было даже лучше, всё меньше суеты. Она стала подниматься по лестнице и сразу приметила на средней площадке трёх молодых людей. Приглядевшись своими не самыми сильными глазами, Камила узнала двоих.

– Добрый вечер, леди Виллем! – приветливо кивнул ей Оливер Рэдмон, самый высокий из них, сын алилутского герцога. У него были удивительные серые глаза – пронзительные, с лёгкой голубизной, словно осколки льдинки. Глаза Камилы тоже были серые, и ей нравилось подмечать такие удивительные оттенки.

Другой знакомый Камиле юноша выглядел младше своих собеседников – его возраст выдавали мягкий овал лица и лёгкий румянец.

– Это мой хороший друг с юга, господин Осцельс Сэптен, – представил его Оливер, хотя в этом не было нужды.

Осцельс, очевидно, помнивший, что они с Камилой уже были представлены друг другу два дня назад на коронации Эстель, замялся, опустил глаза и покраснел. Юноша носил очки и прятал руки. Камила хорошо запомнила его на балу благодаря низкому приятному тембру, хотя в тот вечер ей представили так много новых лиц, что она сразу же сбилась со счёта.

– …а это его приятель, барон Николас Корелл, – как ни в чём не бывало продолжил Оливер. – Осцельс, Нико – это леди Камила Виллем, близкая подруга коро… хм, то есть королевы-на-покое.

Камила взглянула на незнакомого ей мужчину, сдержанного и почти неподвижного, будто утёс, способный погасить любые волны. Его глаза были тёмно-карие, а волосы на вид жёсткие, как солома, с лёгкой рыжиной и чуть длиннее, чем полагалось по этикету. Впрочем, Камила и сама не слишком заботилась об этикете. Два дня назад Фелтон Эдриан даже сделал ей выговор, потому что она не согласовала свой наряд со службой протокола и единственная за их столом была не в голубом! Припомнив этот смехотворный случай, Камила тепло улыбнулась Николасу – и утёс тут же оттаял, поклонился и осторожно взял её руку в свою для поцелуя.

– Эти двое одержимы идеей познакомить меня с её величеством Эстель, – вздохнул Николас и закатил глаза. – А мою семью ведь даже на бал не позвали! Это неловко.

– Неловко, что не были приглашены вы, барон. Будет рада вам Эстель.

Молодой человек понравился Камиле. Спокойный, с хорошими манерами – но не манерный. Вместе они поднялись к парадным дверям, и, пока дворецкий решал, что ему делать с тремя молодцами, Камила проскользнула в соседнее помещение, прошла по длинному коридору и свернула в арку. Эстель заранее объяснила ей, куда идти.

В просторном атриуме со стеклянным потолком было тихо. Только едва различимо журчала вода в огромной чаше фонтана и в искусственных ручьях, протянувшихся через весь зал. Закованный в ажурные металлические шары вдоль стен, приглушённо хрустел огонь. Сплошь бело-розовые вишни склонили на плечи Камилы гибкие цветущие ветви, а миниатюрные кипарисы приветствовали её, стоя навытяжку, как на параде. Камила прошла мимо них, не без труда отыскав дорогу к фонтану в лабиринте из разноцветья клумб.

Наверняка Эстель уже сообщили о её прибытии и она появится с минуты на минуту. Камила бродила вокруг фонтана, то и дело поглядывая в сторону коридора. Но минуты шли, а ничего не происходило. Она уже погрела руки у пылающих сфер, послушала мелодичную песнь воды в изящной чаше и погладила тугие листья какой‐то пальмы, названия которой она не знала. Наконец ей стало скучно. Она запрокинула голову.

Свет лился в атриум сквозь десятки квадратных стёкол; по другую сторону простиралось бирюзовое небо – глубокое, вечное. В открытые окна проникал весенний воздух… Он искрился и звенел, будто натянутая стрела, подпевая воде в фонтане.

Камила глубоко вдохнула, вскинула руки к небу – и в ту же секунду что‐то дёрнуло её вверх и встряхнуло за шиворот, будто котёнка. Она непроизвольно зажмурилась, подобралась и упала на четвереньки; ладони пронзил холод каменных плит. Камила терпеливо поднялась с пола и потёрла колени. Она точно знала, что произошло: ей хотелось дотянуться до воздуха, но воздух не подчинялся кому попало – даже ей, хоть они и были близки. Эстель ещё не вложила в тело и дух Камилы силу кристалла, и воздух взбрыкнул, как норовистая лошадь под неопытным наездником.

Камила поклонилась и мысленно извинилась перед стихией. Она едва успела прийти в себя, как в коридоре послышались шаги – стук каблучков по гладким плитам коридора.

– Тётя Камила! – воскликнула Эстель, появляясь из-за поворота. – Здравствуйте!

Юная королева была сегодня необычайно мила: в лёгком голубом платье в пол с кружевами на рукавах, с убранными наверх жемчужными локонами и звенящими браслетами на запястьях. Браслеты из разноцветных камней, насколько Камила знала от Меркуруса, были подарком травников на коронацию. В руках Эстель сжимала толстый фолиант, обтянутый синей кожей.

– Вам нравится стихийный сад? – с волнением спросила девушка. – Я хочу его немного переделать и устроить здесь место отдыха для магистров стихий… Как вы думаете?..

– Прекрасная мысль, – согласилась Камила.

Щёки Эстель вспыхнули от удовольствия.

– Надо ещё поставить диванчики, столики и прочее… Я распоряжусь чуть позже. Думала, после коронации наконец появится время, а меня всё ещё продолжают поздравлять, представляете? И даже гости ходят… – Она закусила губу.

Камила подумала о трёх юношах, которые сейчас, вероятно, дожидались королевской аудиенции в одной из многочисленных гостиных, и не смогла сдержать улыбки.

– Я хотела представить вас Атласу всех времён прежде, чем передам силу кристалла. – Эстель посерьёзнела. – Мама говорит, иначе он наверняка предложит какую‐нибудь вариацию про воздух и новую должность. А мы ведь хотим, чтобы это было что‐то личное, что‐то для вас.

– Вариацию? – не поняла Камила.

– Вроде предсказания, – пояснила Эстель. – Хотя вариации не обязательно сбываются, вот в чём загвоздка… Даже не знаю, поймёте ли вы, – я заглянула в книгу после коронации в поисках напутствия, и там вообще какая‐то бессмыслица!

Эстель деловито огляделась в поисках места, куда можно было бы положить тяжёлый Атлас, но в атриуме были только кадки, огненные сферы да фонтан. Последний, впрочем, её вполне удовлетворил: пристроив книгу на край широкой чаши, девушка с готовностью кивнула Камиле.

– Что мне нужно делать? – спросила Камила, заглядывая под обложку. Атлас был полон историй.

– Просто полистайте страницы туда-сюда, попробуйте поймать это ощущение… ну, как у вас с воздухом, – сказала Эстель. – В какой‐то момент вы поймёте, что очередной текст – для вас. Не волнуйтесь! Все переживают, я тоже думала, что ничего не получится, но это чувство ни с чем не спутать.

Как только Камила открыла Атлас, Эстель поспешно отступила назад и скрылась в коридоре.

– Ах да, или это может быть рисунок! – прокричала она, удаляясь. – Вы пока почитайте, я скоро вернусь!

Камила рассеянно кивнула. Атлас был удивительным… артефактом – назвать его просто книгой не поворачивался язык. Каждая следующая страница выглядела иначе, чем предыдущая. Истории были написаны от руки, напечатаны типографским шрифтом, перемежались стихами и картинками. Камила осторожно коснулась особенно вычурных старинных букв; от них до сих пор пахло чернилами. И не было сомнений в том, что чья‐то рука скользила по этому листу, выписывая пером каждую завитушку. Но как такое возможно?

Она потеряла счёт времени, перелистывая тонкие и плотные, гладкие и шершавые страницы. У некоторых листов были ровные широкие поля, на других буквы лезли друг на друга, занимая пространство от края до края. И шрифты, и почерки, и рисунки – всё было разным! Казалось, Атлас составлен из множества разрозненных записок из всех возможных эпох.

Ближе к началу книги Камила наткнулась на историю сотворения мира. Она знала её с детства и всё же не преминула прочитать ещё раз в авторском изложении. С удовольствием, которое было почти осязаемым и дрожало в воздухе, она просмотрела рассказ об Авенжелине и ангеле-хранителе, который настолько полюбил девушку, что решил создать для неё отдельный мир, где не будет ни зла, ни лжи, а только добро и справедливость. Но, сколько Камила ни вглядывалась в строчки, она не ощущала ничего особенного и наконец вынуждена была оставить эту чудесную легенду и искать свою. Некоторые рассказы и стихи были печальными и мрачными, описывали кровавые столкновения и катастрофы, и Камила с замиранием сердца пролистывала такие истории, очень надеясь, что ей не достанется одна из них.

Против воли её рука застыла над полустёртым наброском: сгорбленная фигура в плаще протягивает небу младенца, и небо раскрывается… разрывается… распадается на части. Что это – конец света? Камила поджала губы, в отчаянии разглядывая изображение, от которого она не могла оторваться. Листать дальше не было нужды. Она не хотела, чтобы это было её вариацией, её напутствием, – но чутьё подсказывало, что так и есть.

Проведя пальцами по сухой странице, настолько древней, что казалось, она сейчас рассыплется, Камила прочитала:

придёт Пора

История сотрётся

прольётся Кровь

и Небо содрогнётся

1

Моя величайшая вина (пер. с лат.) – формула покаяния в религиозных обрядах Поверхностного мира.

2

См. карту на стр. 478

3

Старейшина (пер. с ориендельского).

4

По добру и справедливости (пер. с лат.) – девиз королевской семьи Амейн.

5

Ну, давайте / Вперёд! (пер. со старофлорийского)

6

Щипковый музыкальный инструмент, распространённый в Ориендейле.

7

Никогда не теряй надежды (пер. со старофлорийского).

8

Путешественники, от «лешь» – «дорога» (пер. с ориендельского).

Content

Катерина Ромм
Флориендейл
По краю земли

От автора

Действующие лица

Mea maxima culpa

α

β

γ

δ

Часть 1

α

β

γ

δ

ε

ϝ

ζ

η

θ

Часть 2

α

β

γ

δ

ε

ϝ

ζ

η

Часть 3

α

β

γ

δ

ε

ϝ

ζ

η

θ

ι

ια

Часть 4

α

β

γ

δ

ε

ϝ

ζ

η

θ

ι

ια

ιβ

ιγ

ιδ

ιε

ιϝ

ιζ

ιη

Часть 5

α

β

γ

δ

ε

ϝ

ζ

η

Часть 6

α

β

γ

δ

ε

ϝ

ζ

Post scriptum

α

β

1