Другая обычная магия

Тимофей

Песчаный вихрь налетел на каменную стену и осыпался. Вей выбрался из песчаной кучки и недовольно встряхнулся. Гоняться за песчинками, становясь ветром, было весело, а врезаться в камень — совсем даже нет. Он возмущённо тявкнул и огляделся в поисках мамы и братьев. Но рядом никого не было. Вихрь унёс его слишком далеко. Вей ещё раз встряхнулся и побежал обратно.

Взобравшись на холм, он выбился из сил и проголодался. А мамы нигде не было видно. Тогда он уселся на вершине холма и принялся выть. Но, увы, вой получился тихий и слабый, совсем не такой, как у взрослых. Так, скулёж, а не вой. И никто его не услышал. Только из каменного сооружения внизу выглянул двуногий.

Двуногих Вей уже видел и не боялся. Это ведь только он мог видеть двуногих, а двуногие не увидят его, хоть все глаза им песком засыпь. А когда Вей станет взрослым — вообще сможет двуногих есть. Но это потом, а сейчас ему очень-очень нужна мама! Поэтому Вей отвернулся от двуногого и продолжил звать.

Он скоро совсем выдохся и даже дышать теперь было трудно. А когда он не сможет дышать, не сможет вдыхать и выдыхать ветер, наполняющий его силой, — он исчезнет. Это было страшно и ужасно обидно. Вей не выдержал и тихо заскулил. И не заметил, как к нему подкрался двуногий.

Когда двуногий схватил его, у Вея уже не оставалось сил, чтобы как следует разозлиться. Он только удивился, что этот двуногий его увидел.

— Что, заблудился, малыш? — спросил двуногий и дунул Вею в морду. Его дыхание было совсем не таким, как у мамы и других взрослых. Вряд ли он смог бы вызвать выдохом даже самый завалящий вихрик. Но в его дыхании тоже была сила, и Вей почувствовал себя намного лучше. Пожалуй, он не будет злиться на этого двуногого, особенно если он подует ещё…

— Игорь, чего там? — раздался голос другого двуногого.

— Всё тихо, — ответил этот.

Он ещё раз дунул Вею в мордочку и посадил его в свою сумку. Вей высунул наружу нос и притих. Пока мама не нашлась, лучше быть с этим двуногим, чем совсем одному.

…С двуногими он провёл много дней, а мама так его и не нашла. Двуногие пахли железом и порохом, ели странную еду и вообще не были похожи на его сородичей, сотканных из ветра, силы и ярости. Поверх собственных тонких светлых шкур двуногие носили другие, цвета песка и камней. Они не любили ветра и прятали от него лица. Они ленились бегать по песку и катались в больших железных коробках, извергающих сизый невкусный дым.

Вея они не видели, как им и полагалось. Замечал его только тот, самый первый двуногий, и вскоре Вей так к нему привык, что начал считать своим. И даже отличать от остальных, хоть это и было поначалу непросто. Его двуногого звали Игорь. У него были глаза, светло-серые как тучки, а дыхание пахло прохладной травой от маленьких стекляшек, которые он зачем-то ел.

Ещё Вея замечал большой пёс по имени Тим. Он с пыхтением засовывал нос к Игорю в сумку и всё норовил облизать маленького духа большим розовым языком.

— Да нету у меня там ничего интересного! — врал Игорь, распахивая сумку. Всё равно увидеть Вея никто не мог.

— На «интересное» он по-другому реагирует, — смеялся другой двуногий, который всегда ходил вместе с Тимом. — А ты, небось колбасу там прятал когда-то, вот сумка и пропахла.

Игорь соглашался, хотя Вей и Тим прекрасно чуяли, что никакой колбасой сумка не пахла.

Вей уже решил, что будет теперь жить с Игорем, пока не вырастет, когда всё снова изменилось.

Это была привычная уже поездка в железной коробке. Коробка ревела и дребезжала на камнях. Лежащий под ногами у двуногих Тим вздыхал, когда его трясло слишком сильно. Игорь о чем-то болтал с соседом и смеялся. А потом раздался грохот — и коробка покатилась, переворачиваясь, будто её подхватил ураган. Сумку выбросило наружу и стукнуло о камни, но для Вея это было совсем не опасно.

Пахло огнём и кровью. Кричали двуногие. В этом хаосе, в этих криках было столько силы сразу, что Вей тут же начал расти и за считанные мгновения стал взрослым.

Он поднялся над сумкой, в которую теперь не смог бы влезть, даже очень постаравшись. Теперь он, взрослый, всё видел и слышал по-новому. Где-то рядом была добыча. Одним прыжком Вей взлетел на склон, где притаился за камнем чужой двуногий. И торжествующая улыбка сменилась ужасом на его лице, когда песчаный дух забрал его дыхание.

Вей выпил дыхание ещё двоих чужаков и впитал ярость огня и ветра, созданного двуногими, чтобы убивать себе подобных. Вей был большим и сытым. Где-то вдали, за гулом и свистом, он ясно слышал голоса других песчаных духов. Они выли и ликовали, поедая дыхание двуногих, наполняясь криками и огненным гулом.

Теперь найти свою стаю будет совсем нетрудно.

Вей оглянулся. Возле покореженной коробки валялись двуногие, уже не нужные ему. Скулил, облизывая бездыханного хозяина, Тим. Вей видел, что и самому псу осталось дышать совсем недолго — удар о камни что-то сильно помял у него внутри. Наверное, поэтому он и не обращал внимания на то, что железная коробка горит и пахнущий порохом ящик в ней вот-вот разлетится новым взрывом.

— Уходи! — рявкнул ему Вей.

От его рыка поднялся ветер, огонь разгорелся сильнее, но пёс не послушался. Вей метнулся к нему, сам не очень понимая, зачем. И увидел Игоря.

Тот лежал совсем рядом с горящей коробкой и не шевелился. Вокруг растекалась красная лужа. Вей слышал его хриплое прерывистое дыхание.

Где-то вдали перекликались сородичи. Им было привольно и весело.

Вей склонился над своим двуногим. Потрогал лапой, но тот не пришёл в себя. Вей попробовал ухватить его зубами, чтобы оттащить от опасной коробки, но зубы лишь слегка касались плоти, а дальше проходили насквозь. Всё же они были существами слишком разной природы.

Порыв тёплого ветра принёс множество интересных запахов. Он так и манил на простор. Пробежаться, размять лапы, опробовать новообретенную силу…

Вей повернулся к Тиму. Их с собакой природа была немного родственна, и чутьё подсказывало, что с ним всё должно получиться. Пёс лежал на боку и возражать уже не мог.

Дух склонился над ним и начал втягиваться внутрь вместе с дыханием. Два пса становились одним. Овчарка поднялась на лапы. С хрустом встали на место и срослись сломанные ребра, стремительно затянулись раны внутри. Пёс в последний раз взглянул на мёртвого человека и побежал к пока ещё живому.

Тащить Игоря оказалось тяжело. Зато теперь, находясь в теле Тима, Вей смог поделиться своими силами и с человеком. Дышать за двоих было непривычно, но Вей справился. И когда новый взрыв разбросал железные осколки, они были уже достаточно далеко.

Сородичи подождут. Игорь когда-то поделился своим дыханием с ним, теперь он тоже немножечко поделится.

Потом прикатились другие железные коробки. Из них выбежали двуногие в белых накидках и несколько двуногих в шкурах цвета песка и камня. Они встревоженно переговаривались, но Вей не обращал внимания.

Трое двуногих подошли к Игорю: два «белых» и один «песчаный». «Белые» хотели потрогать Игоря, но Вей зарычал — и вокруг его человека поднялся вихрь.

— Дурачок, — сказал один из «белых», — мы твоему хозяину помочь хотим!

Вей не поверил.

— Вы пока другим помогите, я тут разберусь, — отозвался «песчаный».

«Белые» ушли, а этот посмотрел псу в глаза.

— Ты песчаный дух? Как ты попал в собаку? Не могу понять, что ты делаешь. Ты помогаешь?

Вей долго смотрел на «песчаного». Потом медленно кивнул: кажется, так двуногие соглашаются.

«Песчаный» присвистнул.

— Ничего себе! А мне говорили: вы убийцы.

Вей снова кивнул.

Двуногий испугался, но виду не подал. Спросил только:

— Но сейчас ты никого не собираешься убивать?

Вей мотнул головой.

— Хорошо. А у тебя есть имя? Как тебя зовут?

Вей задумался. Сейчас он в теле Тима, и тот ещё где-то там, внутри. Значит, по-людски это будет примерно так…

— Тим-О-Вей, — с трудом произнёс он.

Слова — это тоже воздух, только покорённый. А с воздухом Вей справится. Ведь Игорь пока говорить не может. Да и сможет ли вообще — неясно.

— Тимофей? — улыбнулся двуногий. — Ну и дела!

Он ещё долго расспрашивал Вея, что тот делает. Но Вей не знал, как объяснить. Он просто держал в своём двуногом дыхание. Не только воздух — жизнь.

Под конец «песчаный» сказал:

— Твоего человека мы вернём домой. Но ты понимаешь, что он почти мёртвый? Что если ты уйдёшь, он умрёт?

— Знаю.

— Мне нужно поставить знак. Чтобы те, кто может видеть, как я, не решили, что ты злой. Понимаешь?

Неприятно колющийся знак поставили и Вею, и Игорю.

На прощание «песчаный» сказал:

— Вам надо будет много ходить. Сначала по чуть-чуть, потом дольше и дальше. Не стойте часто на солнечном свету: другие видящие заметят, что ты не собака. И никуда не встревайте: один сильный удар, что человека, что какой-нибудь твари — и ваша связь разорвётся. Ну, бывайте!

Вей позволил двуногим перенести своего человека в большой дом из ткани, где было много раненых, между которыми деловито сновали те, которые в белом. Человека положили в угол у входа, чтобы пёс никому не мешал. Вей улёгся, поджав лапы, и стал ждать.

Когда Игорь пришёл в себя, он попробовал пошевелиться и не сумел. Вей осторожно подпитал его силой — и человек смог подвигать пальцами. Сила Вея могла поднять всего Игоря, но «песчаный» и двуногие в белом говорили, что много силы повредит человеку.

Игорь открыл глаза — и Вей ощутил волну страха.

«Не вижу… темно… почему темно? Не вижу… я ослеп? Господи, нет… не вижу!»

Вей сосредоточился и посмотрел глазами своего человека.

Удивление. Страх. Тоска.

Как много чувствуют двуногие!

«Это ты, пёсик?»

Вей поставил передние лапы на край кровати и заглянул в лицо человека. Тот слабо улыбнулся.

«Тим? А Валера тут? Где Юрка? Костян? Артурыч? Где наши?»

Вей вздохнул и подумал: «Все твои люди погибли».

Удивление. Недоверие. Отчаяние. Горе.

Игорь не хотел говорить. Лежал, закрыв глаза, и ни о чём не думал.

Лишь раз отчётливо подумал:

«Уходи! Иди в пустыню, к своим!»

«Ты — мой!» — подумал Вей в ответ, недовольно выкусывая вцепившуюся в хвост колючку. Тело Тима нужно было кормить, выводить на прогулку, беречь от яркого солнца. Неудобно!

Игорь судорожно вздохнул, и из глаз у него пошла вода. Удивлённый Вей снова встал передними лапами на кровать, обнюхал лицо человека, лизнул солёную воду.

«Что это?»

«Я плачу». Стыд. Облегчение. Тоска.

«Плакать плохо?»

«Нет».

Как у людей всё сложно!

Потом они учились вставать и сидеть. Зрение и слух так и не вернулись к человеку — Вею приходилось приноравливаться видеть за двоих, слышать за двоих, медленно ходить, помня, что рядом почти беспомощный человек.

Через несколько дней Игорь пробовал снова прогнать Вея, но тот молча уставился на человека и смотрел на него, пока тому не стало стыдно.

Сложнее всего для Вея оказалось постоянно чувствовать вместе с человеком. Тоска по дому. Горе от потери сослуживцев. Вина за то, что выжил. Страх остаться калекой. Надежда. Радость от первой прогулки и ощущения тёплого солнечного света на коже. Отчаяние. Боль. Благодарность ему, Вею.

Чувства человека мешались с желаниями пса. Тело Тима хотело мяса и колбасы, спать в жару, гоняться за ящерицами на рассвете, лаять, играть, рычать на одних двуногих и радоваться другим. Вей учился быть сильнее порывов тела. Он ведь теперь отвечает и за себя, и за человека.

Наконец, двуногие решили, что Игорь переживёт полёт домой.

Железная крылатая штуковина унесла их далеко-далеко от родных мест Вея. Там, где родился Игорь, всюду стояли каменные громадины с сотнями людей, громыхали железные коробки и совсем не было песчаных просторов. С неба часто лилась вода, а потом и вовсе стали сыпаться белые крупинки — всё на месяцы стало белым и холодным.

И всё-таки здесь тоже был ветер, которым мог дышать и песчаный дух, и его человек.

«Впустите нас!»

13 октября

' Наконец-то нас выпустили! Мы свободны! Свободны, свободны, свободны!

Вокруг была тьма. Мы так тосковали. Нам было холодно. Голодно. Голодно. Очень голодно.

Печать рухнула. Злая печать, жгучая. Рухнула! И мы летим, летим, летим. Через то, что растёт. Через то, что строят. Туда, к еде. Нам так голодно!

И холодно. Пустите нас! Пустите, пустите, пустите!

Мы летим, мы хотим, мы ищем.

Где вы, вкусные, обиженные, злые? Мы уже близко. Вы нужны нам. Очень нужны. Так нужны!

Нам так холодно! Мы войдём в ваши сердца и будем есть вас медленно-медленно, долго-долго. Вам не будет страшно. Не надо бояться. Пустите нас. Пустите, пустит, пустите!'

На крышу блочной пятиэтажки опустились тревожно мерцающие болотно-зелёным вихри. Просочились сквозь бетон и потекли по перекрытиям внутри дома. Они то и дело замирали и перемигивались: годится? Нет, не годится. Надо искать дальше.

Один из вихрей просочился на очередную кухню — и засиял так, что другие вихри тут же устремились к нему, растекаясь мутными узорами на стенах, дверях и окнах.

На кухне, облюбованной вихрем, сердитая женщина мыла посуду, швыряя вилки и ножи на сушилку. Злое лицо. Нервные жесты. Тёмные мысли.

В соседней комнате нетрезвый мужчина раздражённо переключал каналы, матерясь сквозь зубы. Перекошенное лицо. Резкие движения. Тёмные мысли.

В детской обозлённая на весь свет девочка выкручивала руку кукле, повторяя папины ругательства. Заплаканные глаза. Дрожащие губы. Тёмные мысли.

Рядом заливался плачем младенец.

— Да уймите его кто-нибудь! — рявкнул отец. — Покоя нет! Провалитесь вы все!

— Сам уймись, — прошептала дочка. — Сам провались!

— Чтоб ты сдох, алкаш несчастный! — прошипела себе под нос женщина и с размаху бросила в раковину ложку.

' Мы нашли вас! Нашли, нашли, нашли!

Пустите, пустите, пустите — нам холодно. Мы хотим есть.

Пустите нас — и вы будете сыты, счастливы и довольны. Всегда, всегда, всегда. До самого конца. До последнего вздоха.

Пустите нас… пустите…

Нам так холодно. Так одиноко! Станьте нашей семьёй. Пустите, нас…

Будьте с нами. Будьте нами…'

…Соседи Владимиру никогда не нравились. Вечно ссорились, орали друг на друга. Немножко жалко было девчонку, на которую то мать вопила, то папаша. А вот соседский младенец сам вопил на всех, особенно по ночам, не давая ни спать, ни готовиться к семинарам.

Иногда Владимиру хотелось, чтобы соседи переехали куда-нибудь в другой город. Или даже ушли и не вернулись, например. Лишь бы перестали шуметь, ругаться и швырять вещи.

Вот и сегодня они весь вечер кричали и гремели посудой. От очередного вопля он вздрогнул и порезал палец, пока готовил бутерброды. Чтоб соседям пусто было!

Удивительно, но ночью было тихо. И утром тоже.

К вечеру Владимир насторожился: а не поубивали ли они там друг друга?

А на следующий день он встретил соседей на лестничной клетке. Все на месте: потрёпанный мужик, его измотанная жена с младенцем на руках и пугливая дочка. Сегодня они, правда, выглядели иначе: спокойные, аккуратные, приветливые. Дружно поздоровались, впервые за то время, что он их знал. И также дружно проводили Владимира взглядами, как в каком-нибудь криповом сериале.

Внезапная вежливость его озадачила: он пробубнил «добрый день» в ответ и поспешил вниз. Что-то показалось ему странным — ну, кроме взявшейся откуда-то воспитанности, но он никак не мог сообразить, что именно.

Уже дойдя до магазина, он вдруг понял, в чём дело. Внимательные взгляды папаши с мамашей и даже девчонки можно было бы списать на… ну хотя бы на то, что они его, Вовку, подозревают в наркомании или ещё в чём. Но вот как объяснить столь же пристальный взгляд младенца, Владимир не представлял.

Теперь тихие соседи казались намного хуже прежних, громких. Раньше пусть и орали, и ругались, и дрались, но по-человечески. А не вот так.

Владимир стал нарочно прислушиваться к звукам из соседней квартиры, но не услышал ничего. Соседи не смотрели телевизор, не разговаривали, не гремели посудой. Он представил, как они молча и сосредоточенно сидят на кухне или в спальне, смотрят друг на друга и… Что они делают? Соседи в его воображении медленно повернулись в его сторону и не мигая уставились на «зрителя».

Жуть какая! Пора завязывать ужастики смотреть.

На всякий случай он приоткрыл все двери в квартире. Никак не мог избавиться от ощущения, что если дверь закрыта, то за ней кто-то сидит.

Через день он снова встретил семейство на лестнице у почтовых ящиков. Они смотрели на него не мигая. Владимиру казалось, что у всех них мёртвые глаза. Они внимательно следили за ним, и Владимир покрылся липким потом, пока дошёл до своей квартиры. Ночью он не мог уснуть. В темноте мерещилось, что соседи стоят за дверью и ждут, когда он заснёт. Тогда они войдут в квартиру, и… Дальше даже думать не хотелось.

Часов в шесть он встал, разбитый и уставший.

С этим надо что-то делать. Так продолжаться не может. Или с соседями что-то не так, или с ним самим. Нужен какой-нибудь специалист по сверхъестественному.

Он позвонил одногруппнику, который часто то ли жаловался, то ли хвастался, что его тётка всерьёз увлекается эзотерикой. Тот скинул номер и велел звонить: мол, на сообщения тётушка не отвечает.

Он позвонил.

— Добрый день, кто это?

— Здравствуйте, меня зовут Владимир. Мне ваш номер Игорь дал. Мы вместе учимся.

— А, Игорёк — племянник разлюбезный! И что вам надо, молодой человек Владимир?

— Кхм, мне… мне нужен человек, который может изгнать одержимых. Ну, не самих одержимых, а то, что их одержало… если вы понимаете, о чём я.

Он понимал, что это звучит странно и глупо. И опасался, что тётка скажет: псих! — вот и весь разговор.

Но тётка сказала:

— А, видящий нужен! Такой, чтобы злых тварей гонял… погоди-ка… где-то у меня номер был записан… Ольга Викторовна же говорила мне об отличном специалисте… как же его… имя такое интересное, как в сериале… Рагнар? Нет, не то… Харальд? Тоже нет… А, Бьёрн! Сейчас найду номер. Где-то в записной книжке… нет, не в этой… и не тут… в общем подождите, молодой человек, я перезвоню.

Через пять минут женщина перезвонила и продиктовала номер.

Что ж, теперь надо звонить загадочному Бьёрну.

— Слушаю, — ответил строгий мужской голос.

— Кхм, здрасьте, мне ваш номер дала тётя… ну, не важно в общем. У меня тут, кажется, в соседей что-то вселилось…

— Ползают по потолку и жутко воют?

Владимир поёжился: неужели и так бывает?

Вслух сказал:

— Нет, но они изменились. Тихие стали и жуткие. И смотрят одинаково. Все, включая младенца, — не удержался и добавил. — Очень страшно.

— Хм, интересно. Говорите адрес — скоро будем. Посмотрим на соседей бесплатно, очень уж любопытный случай. А вот если там изгонять надо будет, то тут цену на месте обсудим.

Владимир согласился тут же. Деньги у него были: копил на новый ноут. Но ноут он и потом купит, а эта жуть с соседями добром не кончится.

Он назвал адрес и приготовился ждать. Скорей бы приехал этот Бьёрн.

Почти через три часа приехали двое. Оба в кожаных куртках, с рюкзаками. Внимательные взгляды. Точные движения.

Один постарше, лет тридцати, высокий, рослый, коротко стриженный, — Бьёрн. Владимир представлял себе златокудрого викинга, но «экзорцист» оказался темноглазым и черноволосым. Второй — на вид студент, как и сам Владимир, настороженный, кареглазый шатен в ярко-жёлтой футболке под курткой. Представился Русланом.

' Тревожно. Страшно. Пришли злые. Злые, злые, злые.

Хотят убрать нас, загнать во тьму. В холод. Голод. Одиночество.

Мы не хотим, нет-нет-нет. Не хотим!

Злые, коварные. Сидят за стеной. Готовят ловушку.

Мы не хотим опять голодать. Нет!

Надо их обмануть. Надо первыми их убрать, загнать в темноту.

Скорее, скорее, скорее!'

В дверь постучали. Владимир вздрогнул и с трудом отвёл взгляд от «экзорцистов», которые чертили в воздухе что-то невидимое. Знать бы, что они делают. Или о таких вещах лучше не знать?

Снова постучали, и Владимир пошёл открывать.

— Кого-то ждёте? — поинтересовался Бьёрн.

— Это, наверное, уборщица. Ну, ей надо подпись получить, что она убралась в подъезде.

За дверью однако оказалась не уборщица, а соседская девочка в платьице и почему-то с портфелем. Она пристально посмотрела на Владимира и сказала:

— Мама просила взять соль. Или перец. Или муку. У вас есть?

Очень странная просьба, но как бы и не откажешь. Владимир пробормотал:

— Ну, соль точно есть…

— Дайте.

— Э, ну ладно, заходи.

Из комнаты выглянул Руслан. Девочка тут же рассмеялась каким-то кукольным смехом и вприпрыжку поскакала к нему.

— А что вы тут делаете, дяденьки?

' Страшный, злой. Один глаз тусклый, чужой. Второй яркий, тёплый. Может, он наш? Может, он поймёт?

Другой совсем чужой. Злой, злой, злой!

Съесть нельзя — убить.

Ближе, ближе, надо подобраться ближе.

Смеяться и прыгать. Смеяться и прыгать. Смеяться и прыгать.

Мимо того, что с разными глазами. Ближе к большому, злому. Ещё ближе, ещё, ещё!'

Владимир взял на кухне пакет с солью — пусть всё берёт! — и пошёл обратно, к входной двери.

Девочкин голос донёсся из гостиной:

— Дяденька, а посмотрите на мою домашнюю работу!

Владимир заглянул в комнату и увидел, как маленькая соседка сунула руку в портфель и выхватила длинный узкий нож. Размахнулась, метя в Бьёрна, но тот легко увернулся. Ударил девчонку по руке, выбив нож, и схватил её. Поднял, крепко стиснув, и крикнул:

— Давай!

Руслан подскочил к напарнику, прижал к телу девчонки какой-то изрисованный тетрадный лист и замахнулся ножом.

Владимир в ужасе кинулся к сумасшедшим «экзорцистам», но Руслан не стал резать ребёнка. Начертил в воздухе что-то непонятное. Девчонка обмякла на руках у Бьёрна, но тот продолжал крепко держать её. Тогда она оскалилась и начала бешено извиваться и дёргаться.

Бьёрн выругался. Руслан сосредоточенно чертил ещё что-то.

Владимир почувствовал, что сходит с ума.

'Б ольно! Больно! Больно! Жгут, жалят! Злые.

Выгоняют из тела. Из убежища, из дома, из еды. В холод. В голод!

Нет!

Вывернуться, выдраться, убежать!

Пустить кровь. Хоть каплю. Каплю! Тогда войдём в него, спрячемся, затаимся!'

Девчонка как безумная вертелась и, кажется, пыталась укусить Бьёрна. Тот встряхивал её, не давая вцепиться. Наверное, будь она совсем монстром, Бьёрн врезал бы ей как следует или об стену приложил, а с ребёнком что делать? Только и остаётся, что трясти и вертеть.

— Готово! — Руслан опустил нож.

Девчонка повисла на Бьёрне, дико вращая глазами.

Он положил ребёнка на пол и сказал:

— Хорошо, давай изгнание, ученик!

«Экзорцисты» начали одинаково водить ножами по воздуху. Владимир решил, что больше никогда не сможет спокойно смотреть на плавающих или танцующих синхронистов. Никогда, никогда, никогда!

— Девочка выживет? — спросил Руслан.

Владимир уставился на ребёнка. Вот только трупа, особенно детского, ему тут не хватало! О нет! Нет-нет!

— Медики разберутся. Видишь, тварь утекает⁈ Живо к соседям!

«Экзорцисты», оставив ребёнка на полу, понеслись в подъезд. Владимир с содроганием слушал, как они ломают старую деревянную дверь соседей, и гадал, надо ли трогать девочку? Решил не рисковать. Внимательно присмотрелся: вроде бы дышит.

Надо посмотреть, что там с соседями. Надо.

Он укрыл девочку пледом, сдёрнутым с дивана, и осторожно пошёл в соседнюю квартиру.

' Нашли! Окружили! Хотят загнать в темноту! Нет-нет-нет!

Не хотим голодать. Не хотим мёрзнуть! Хотим остаться в людях, во вкусных людях!'

Как странно: все межкомнатные двери сняты с петель, даже в туалете. Нет двери и на шкафу в прихожей.

Владимир сунулся на кухню. Дверцы на шкафах тут тоже отсутствовали, но разглядывать содержимое шкафов он не стал.

У стола, прижавшись друг к другу, стояли соседи.

Женщина сказала:

— Убьём тела. Младенца. Женщину. Мужчину. Будем бить об стол, о стены. Не успеешь остановить. Нет, нет, нет. Уходи. И мы уйдём. Оставим тела. Улетим. Не хотим в темноту.

Владимир с ужасом заметил, что губы соседа и младенца шевелятся в такт словам женщины. Лютая крипота!

— Убивайте, — пожал плечами Бьёрн. — Вас это не спасёт, даже задержит.

Владимир покосился на «экзорциста»: надо же, какой злой! Тот смотрел на одержимых спокойно и недобро. Стоящий рядом с ним Руслан выглядел напряжённым и внимательно следил за одержимым семейством.

«Экзорцисты» начали вычерчивать свои невидимые заклинания.

Женщина сделала шаг навстречу Владимиру и вдруг упала. Следом рухнул муж, навалившись на младенца.

Руслан кинулся к телам и отодвинул тело мужчины, доставая малыша.

— Живой.

— Звони давай, — кивнул Бьёрн, продолжая что-то рисовать в воздухе блестящим лезвием.

Парень аккуратно положил младенца на пол у стола, вытащил телефон, пару раз коснулся экрана и сказал:

— Летят!

А Бьёрн, поигрывая ножом, повернулся к Владимиру.

— А ну стоять, дорогой клиент!

Ох как страшно! Очень страшно. Очень-очень-очень. Он злой. Злой, злой. Он хочет убить. Загнать во тьму. Сделать голодным!

Он спятил! Господи, этот мужик спятил! Надо бежать!

Владимир развернулся, но «экзорцист» одним точным движением настиг его, повалил на пол и усмехнулся:

— Не бойся!

Лезвие ножа сверкнуло ослепительным блеском, и Владимир, забывший от ужаса, как дышать, мог бы поклясться, что видел, как сияние металла оставляет искрящиеся следы в воздухе. Следы складывались в странные знаки и немилосердно обжигали.

Он попытался позвать на помощь, но сумел выдавить из себя только тихое сипение. Поискал глазами второго «экзорциста». Тот подошёл ближе и посмотрел на Владимира разными глазами: правый карий, левый светящийся тем же бело-голубым светом, что и знаки, нарисованные в воздухе.

Какой кошмар, господи! Они же убьют его, убьют, убьют!

А потом из него будто бы вытянули что-то тонкое, длинное, вёрткое и совершенно чужеродное. Владимир моргнул — и никаких знаков в воздухе не увидел. И глаза у Руслана были самые обычные.

Бьёрн помог Владимиру подняться и сказал:

— Вас задел монстр. С соседями всё будет нормально — медиков мы вызвали.

Владимир кивнул, потом откашлялся и спросил:

— А что за монстр? Что это было?

— Где-то старая печать рухнула, дверца открылась, — и вот вам лунарисы. Жуткие твари, вечно голодные и мёрзнущие. Вселяются в людей и выжирают жизненную силу.

— А почему в моих соседей?

— Им нужны обозлённые люди, желающие кому-то смерти или ещё какой беды. Наверное, соседи ссорились, когда лунарисы пришли. А вы, видимо, злились, что они ссорятся.

Владимир кивнул.

У Руслана тренькнул телефон. Он глянул на экран и сказал, обращаясь к Бьёрну:

— Готово. «Спецы» их изловили. Везут к себе.

— Вот и славно!

Вскоре появились медики и взялись грузить семейство на носилки.

— В соседней квартире ещё девочка, — напомнил Руслан.

Медики забрали и девочку.

Ошарашенный Владимир без вопросов перевёл «экзорцистам» нужную сумму и подумал, что никогда не будет завидовать героям сериалов.

Последнее предупреждение

Первая половина 1990-х гг

По ту сторону

Он проснулся не от писка испуганно бегущих мимо сторожки существ. И не от шума человеческих машин и голосов вдалеке. Его разбудило ощущение неправильности. Что-то было не в порядке.

Он прислушался, затем медленно поднялся. Это тело уже износилось и с каждым годом слушалось всё хуже. Но пока он управлял им достаточно твёрдо, чтоб менять пространство вокруг и сохранять порядок на своей земле.

Надо сосредоточиться, открыть дверь и выйти. Не на территорию кладбища рядом со сторожкой, а сразу туда, где шумят чужаки.

Дверь тихонько скрипнула — и открылась куда нужно.

Яркий летний день встретил ослепительным солнечным светом, скрежетом и гулом. Он прищурил синие глаза и вышел к людям. Им — тем из них, кто заметил, — показалось, что он шагнул из-за большого дерева, раскинувшегося на краю действующего кладбища.

За старыми неухоженными могилами сновали люди. Тяжёлая техника бороздила землю, вминая в грязь остатки сгнивших крестов и насквозь проржавевших оградок, руша защитные печати. Смертные расчищали заброшенную часть кладбища под застройку. Не спросив разрешения Сторожа.

Пару секунд он мрачно смотрел на людей, будто они могли ощутить его недовольство и сбежать. Потом подошёл ближе и спросил у ближайшего к нему темноволосого загорелого мужчины:

— Вы чего это на кладбищенской земле затеяли?

— Не к нам вопросы, отец, — с лёгким акцентом отозвался человек. — Нам задание дали — мы делаем. Все вопросы к начальству.

— А начальство ваше кто и где?

— Евсей Петрович скоро подъедет. У него и спросите. Эй!

Мужчина сорвался с места и помчался к двум парням с лопатами, на ходу кроя их матом.

Сторож посмотрел ему вслед и покачал головой. Не к добру это. Зря он так. Все они зря так. Он чуял шевеление и еле заметную дрожь в земле под старым кладбищем. Пока — еле заметную. Нельзя тревожить старые могилы.

Он смотрел и слушал, как корчевательные и рыхлительные машины, оглушительно тарахтя, вырывают из земли прошлое, как, размахивая руками, переругиваются рабочие. И уже решил поднять вон из-за тех кустов стаю кошмарников, когда за окаймляющими кладбище деревьями остановилась грязная чёрная иномарка с тонированными окнами.

Люди, как по команде, задвигались быстрее. Видимо, начальник приехал.

Сторож направился к машине.

Из неё выбрался тщедушный субъект в сопровождении здоровенного бритоголового охранника и тут же начал орать что-то о сроках и такой-то матери.

— Ты Евсей Петрович? — спросил Сторож.

Спокойно спросил, но человек шарахнулся в сторону. Юркнул за спину телохранителя и оттуда поинтересовался:

— Чего надо? Вы кто?

— Сторож. Кладбище охраняю, — буднично пояснил он.

— А! Тьфу ты! — человек поправил лёгкий летний пиджак, принял важный вид и вышел из-за охранника. — У нас все документы в порядке: все вопросы в горадминистрацию, так что, сторож, не мешайся тут. Дуй в свою сторожку. А то ходят тут, понимаешь, вопросы задают, да я…

«Он что — не понимает? — слабо удивился Сторож. — Не чует, с кем говорит? Ну, это поправимо».

— Вон отсюда! — негромко сказал он.

Усмехнулся — и человек подавился словами. Позеленел. Пошатнулся, словно ноги ему отказали, и повис на побледневшем телохранителе. Оба быстро прыгнули в машину, и она с визгом рванулась с места. То-то же.

Сторож повернулся к строителям. Не дело на его земле шуметь. Он махнул рукой — и над кустами поднялись кошмарники, похожие, если не очень приглядываться, на светящийся осиный рой. Пусть прогонят смертных, а ему ещё могильную осину проверить надо, почистить плиты и печати над дланями на востоке кладбище обновить.

Уходя, он услышал крики перепуганных рабочих, но не обернулся. А чего оборачиваться? Кошмарники пугнут людей, но вреда не причинят.

Возможно, заикающегося от страха начальничка и испуганных рабочих хватит, чтобы люди отстали от его земли.

…Увы, не хватило. Следующее утро началось точно также: гудели машины, кричали люди. Шумели существа. Одни испуганно, другие с любопытством, третьи предвкушая еду. Сторож утихомирил потусторонних созданий и снова вышел из своего домика сразу к строителям.

— Зачем тут шумите? — спросил он у первого попавшегося смертного.

— Не мешайте, дедушка! У нас сроки горят! — торопливо отмахнулся суетливый светловолосый парень. — То с бумагами какая-то фигня, то вчера вон бригада спятила. А сроки-то, сроки!

Человек извинился и побежал к бульдозеру, возле которого ссорились целых шесть рабочих.

Сторож прикрыл глаза, представляя давешнего начальника, Евсея Петровича. Как же тяжко сейчас давались искажения пространства, особенно за пределы кладбища. Но выбирать не приходилось. Не на автобусе же ему ехать до разлюбезного начальничка.

Сторож наконец увидел нужного человека, почуял его — и шагнул, не открывая глаз.

Вокруг послышался пьяный гомон, громкая музыка и неестественно пронзительный женский смех. Пахло пережаренным мясом, алкоголем и чем-то особенно неприятным, приторно-цветочным.

Сторож открыл глаза и огляделся. Надо же, ещё только девять утра, а в этом заведении уже дым коромыслом. Или не уже, а ещё? Похоже, некоторые смертные тут гудят с глубокой ночи.

А вот и Евсей Петрович. Сторож приблизился к столу, за которым сидел нужный человек в компании двух густо накрашенных женщин и смешливого мужчины с золотым зубом.

— Я вчера неясно выразился? — вполголоса поинтересовался хозяин кладбища, легко перекрывая шум ресторана.

Евсей Петрович выронил вилку с нанизанным на неё куском копчёной колбасы. Медленно повернул голову и неверяще уставился на синеглазого старика с седой бородкой, отчего-то внушающего дикий животный ужас.

— Я… я… я…

Снова люди за своё. Сколько Сторож их видел — одно «я-я-я» да «мне-мне-мне». Только и ищут, что выгоду. Особенно в последние годы. А ведь к гробу чемодан с деньгами не прицепишь, не заберёшь с собой своё барахло. Но они то ли не понимают, что смерть всех сравняет, то ли делают вид.

Сторож нахмурился, покачал головой. Евсей Петрович стал ещё белее, махнул рукой, опрокинув стакан, и залепетал:

— Да все документы… да что вы… я-то что?.. всё оформлено… всё есть… я что? Я ничего…

Опять «я-я-я». Ещё и перетрусил. Да уж, ничего от него не добиться.

— Где документы оформляли?

— В администрации! В городской администрации! Это всё они! Я ни в чём не виноват!

Сторож вздохнул: ещё один переход!

Отвернулся от Евсея Петровича и пошёл к выходу. Суетливые официанты удивлённо поглядывали на невесть откуда взявшегося старика в недорогом костюме, но молчали, таская туда-сюда подносы с едой, алкоголем и посудой.

У двери Сторож замер, собираясь с силами. В здании администрации он был только раз, ещё в другом теле. Давным-давно, кажется, четверть века назад.

Далёкие переходы ощутимо тратили силы тела, но Сторож был уверен: закончит разбираться с этой стройкой, чтоб ей неладно было, и отдохнёт. В последнее время он отдыхал всё чаще и всё неохотнее выходил из сонного забвения, заменявшего таким как он сон. Надо что-то менять.

Он взялся за ручку двери, потянул на себя — и оказался в коридоре с длинным тёмно-красным ковром, стенами, выкрашенными наполовину в белый, наполовину в чёрный с разводами, под мрамор, и с десятком одинаковых деревянных дверей с табличками.

Медленно пошёл вдоль дверей, вглядываясь в таблички. Ага, вот и комитет градостроительства и городского хозяйства.

Сторож постучался, не дождался ответа и толкнул дверь. Открыто.

— Вам чего, мужчина? — строго спросила кудрявая блондинка в годах, опустив на стол книжку в мягкой яркой обложке.

— Кто у вас разрешения на стройку выдаёт?

— А вам зачем?

— Ошибочка у вас вышла…

— Ой, вот не надо этого! Если разрешение выдали, значит, выдали! А то вчера вон тоже дед приходил: ой, парк вырубают, ой, там белочки-детишки! Толку городу от этих белочек! Надо там чё путнее, значит, построят. Всё, идите!

Сторож смотрел на женщину и ощущал её раздражение и злость. На заходящих в кабинет, на начальника, на бывшего мужа, на себя… Ей хотелось, чтоб все отстали и дали ей дочитать любовный роман. И эта думает только о себе.

Он улыбнулся одними губами, и женщина прочувствовала себя полностью: сердце забилось быстро-быстро, судорожно задрожала каждая мышца, боль сжала виски.

— Кто выдаёт разрешения на стройку? — холодно повторил Сторож.

Бледная до синевы женщина стиснула книгу в руках и качнула головой в сторону внутренней двери, ведущей в кабинет начальника. То-то же.

Сторож открыл нужную дверь и тут же услышал:

— Я занят. Подождите в коридоре.

Говорил суровый тучный мужчина в тёмном костюме с криво завязанным галстуком. Перед ним высилась стопка папок, а на столе стояли в ряд целых три телефона: белый, чёрный и зелёный.

— Кто дал разрешение строить на кладбище?

— Вы что, не слышали⁈ Я сказал: занят! Ждите за дверью. Вас вызовут.

— Меня не вызывают. Я сам прихожу, — прищурился Сторож.

— Вы из «Ведомостей», что ли? Я думал, журналисты такие старые не бывают. Ну и вообще, вам же на четыре назначено! Идите в коридор!

Вот как: думает, он важный, что все посетители, что рангом его пониже, должны кланяться и трепетать?

Сторож таких не любил.

Через пятнадцать незабываемых для чиновника минут Сторож уже знал, что все документы строительной компании подписали за нехилую взятку, что поделать с этим ничего нельзя: мол, у строителей крутая крыша. И что тех, кто берёт взятки, винить нельзя. Потому что время такое: денег нет, перспектив нет, и каждый выживает как может. Так что смилуйтесь, пощади, войдите в положение, возьмите денег, только не убивайте!

Убивать его Сторож не стал. Так, вразумил немножко. Но вразумляй-не вразумляй, а документы уже оформлены. Надо идти к тем, кто может заморозить стройку. К тем, кто поймёт, насколько всё серьёзно, — в спецотдел.

Где расположено здание спецотдела, Сторож знал хорошо. На проспекте Мира недалеко от городской администрации и кинотеатра. Можно и пешком пройтись. И силы сэкономит, и городом полюбуется: всё-таки редко удаётся за пределы кладбища выбраться.

Летний город был совсем не таким, каким он его помнил: больше, выше, многолюднее. И люди все как один бегут куда-то, спешат, суетятся. Одни задёрганные до предела, другие с выражением мрачной сосредоточенности на лицах. Интересно, это они друг друга так довели?

На входе в здание его пытался остановить молоденький охранник, но стоило глянуть на него пронзительно синими глазами, как он отступил и извинился.

Начальник местного спецотдела, Валерий Зиновьевич, был должником Сторожа уже лет десять. Можно было призвать его к себе, на кладбище, но раз уж всё равно в город пришёл — пусть. Да и любопытно было: а в спецотделе сейчас такие же людишки, как в администрации? Эгоистичные, жалкие и продажные — или нет?

Сторож вошёл в нужный кабинет без стука. Молча уставился на Валерия. Человек выглядел плохо: одежда измята, вид — в гроб краше кладут. Он тяжело вздохнул и сказал:

— Ждал тебя ещё вчера.

— Отменишь стройку?

Валерий Зиновьевич помотал головой и потёр красные от недосыпа глаза:

— Не могу. Всё уже решили и согласовали. Там такие деньжища крутятся — нам и не снилось.

— Без твоего ведома не могли разрешить. За тобой спецотдел — есть же правила. Есть порядок.

— Был порядок! — покачал головой человек. — И правила были. А сейчас…

Он безнадёжно махнул рукой.

— Что «сейчас»? — нахмурился Сторож. — Люди всё те же. Живут и умирают — ничего не поменялось. И я всё тот же. Все правила помню, все соглашения. Нельзя на мою территорию лезть, Валерий. Это первое предупреждение.

— Ладно, давай я попробую что-то порешать. Позвоню кое-кому. Может, что и выйдет.

Человек и сам не очень-то верил в свои слова, но Сторож решил дать ему шанс.

— Сутки.

— Сегодня пятница. На выходных никого не найду. Дай неделю. Ну или хотя бы пять дней.

Валерий всегда казался Сторожу сильным и умным человеком. Но сейчас в смертном будто что-то надломилось.

— Вернусь в среду.

Человек кивнул.

По эту сторону

Антона отправили в этот мелкий сонный городок по распределению. Уезжать из родных мест не хотелось, но Антон не жаловался: спецотдел исправно платил зарплату. Пусть небольшую, но каждый месяц без задержек. На фоне повальной безработицы и жуткого безденежья знакомых учителей, научных сотрудников, библиотекарей и даже милиционеров Антон мог считать себя неплохо устроившимся.

Встретили его приветливо. То ли потому, что нравы тут были простые, то ли потому, что местный спецотдел состоял едва из десятка человек: треть состава отозвали на Кавказ, а ещё двое вышли на пенсию.

Из достопримечательностей тут были кинотеатр, три памятника и расположенное к востоку от города старое водохранилище, куда летом ездили отдыхать горожане.

Антону выделили комнату в общежитии. Вообще-то «спецов» селили в ведомственных домах или общагах, но в крошечном городке такого не было, и в этом общежитии обитали и несколько сотрудников спецотдела, и милиционеры на пенсии, и работники горадминистрации, и даже пара учителей местной школы.

Общежитие — самое высокое здание в районе: целых двенадцать этажей! — стояло на холме, и из Антонова окна на седьмом открывался прекрасный вид на далёкую реку, центр города и сквер на соседней улице. Красота! Пусть даже комнатка была крохотной, обои выцвели, а стены, пол и потолок поросли пылью. Он прочихался и взялся за уборку.

Вечером Антон сидел у окна в уже почти чистой комнате и любовался умиротворяющим пейзажем: закатное солнце заливало оранжевым и золотым задание спецотдела и городской администрации, местный кинотеатр, пятиэтажки спального района, частный сектор рядом с общежитием и сквер. Молодой спецотделовец вдыхал летний воздух, слушал весёлые детские голоса под окном и ощущал радостное предвкушение: ему понравится, точно понравится жить и работать в этом милом маленьком городке.

В первую же неделю Антон встретил в коридоре спецотдела Сторожа. Сначала не понял: идёт себе бородатый седой старичок и идёт — может, заявление пришёл писать? Но когда старик поднял на него глаза — синие-синие, Антону стало сразу и жарко, и холодно. Ужасно разболелась голова, и по всему телу разлилась неприятная болезненная слабость. Как тут не догадаться? Сторож.

Хозяин кладбищ прошествовал мимо, не удостоив человека вниманием. И чего это он так ауру раскинул? Антон слышал, что Сторожа сдержаны и к людям не суются. А тут Сторож прямо средь бела дня ходит по отделу и сдержанностью явно не отличается. Впрочем, теория часто не совпадает с практикой. Это Антон в свои двадцать четыре уже точно знал.

Сторож вроде бы вышел от начальника отдела Валерия Зиновьевича, но не спрашивать же у него, что к чему? Да и вообще если что-то по их ведомству на кладбище случилось, то им и так скажут. Однако никаких новостей, связанных с кладбищем, ни на планёрке, ни после так и не прозвучало.

Вскоре Антон забыл о Стороже. Обживался на новом месте, ближе знакомился с коллегами, вникал в тонкости работы. Коллеги требовали отметить назначение и проставиться, и Антон пытался решить, как не испортить рабочие отношения и при этом оставить первую зарплату при себе. Гулянка — это, конечно, хорошо, но у него мама — учительница начальных классов, отец на пенсии по инвалидности и две младшие сестры.

А вот с работой особых проблем не было: Валерий Зиновьевич оказался мировым мужиком, опытным, спокойным, без барских замашек и без новомодного панибратства.

Однако уже в среду Антон снова увидел Сторожа. Тот неведомо как оказался на срочном совещании: на днях из столицы пришёл приказ о сокращении штата. Только что в кабинете были одни сотрудники отдела — а вот теперь у кресла Валерия Зиновьевича стоит синеглазый старик с хмурым лицом.

— Стройка продолжается, — голос Сторожа прозвучал негромко, но так, что все услышали.

— Я всё перепробовал, — покачал головой начальник спецотдела. — Но, увы, не вышло. Они продолжат строить.

— Не «они», а «вы». Все вы люди. Все уговор нарушаете. Всем и отвечать придётся.

— Нет, послушай, — Валерий Зиновьевич встал из-за стола, — мы тут не при чём. У нас своих проблем хватает! А там такие бабки крутятся, куда нам против них?

Сторож покачал головой, отметая возражения.

— Я предупредил. И это второе предупреждение. Не послушаетесь — худо будет.

Спецотделовцы зашумели. Антон молчал, глядя на коллег. Он не знал, чем именно грозят предупреждения Сторожа, но чуял, что ничем хорошим это не кончится.

Валерий Зиновьевич пытался что-то объяснить, но хранитель кладбищ шагнул за кресло и исчез.

По ту сторону

Тварь, что была запечатана под старой частью кладбища, просыпалась. Ворочалась всё сильнее, тревожа существ на километры вокруг. Он слышал, как она скребётся под землёй, как тянет длинные щупальца, уходящие на многие километры от города. Туда, где встаёт солнце. Туда, где стоит созданное людьми водохранилище.

А ведь и кроме этой твари в окрестностях кладбища спит немало существ, жадных до человеческой силы и плоти. Но люди отчего-то ведут себя так, будто им всё равно.

Вот сегодня он был на собрании спецотдела. И что он увидел? Никого не волнует стройка. У каждого на уме одно и то же: я, моя работа, деньги, я, семья, деньги, увольте другого, я, я, я… Будто забыли, что все тут будут, без званий и денег, без чинов и без родных. Один человек перед смертью. Беззащитен. Слаб. Как ни крутись, а смерти все поддаются.

Но нет. Людям нынче только и надо, что денег, должностей, машину, квартиру. И ради этого они вековое соглашение похерить готовы⁈

Сторож впервые за десятки лет ощущал почти забытые человеческие эмоции: злость и раздражение. Как они могут не помнить о том, что по-настоящему важно? Почему забивают голову ерундой⁈ Сами себя губят. Два предупреждения из трёх прозвучали, а после третьего он отойдёт в сторону, предоставит им самим разбираться с тем, кто случится.

У него своих дел по горло будет. Он посмотрел на свои руки, морщинистые, покрытые тёмными пигментными пятнами, с тощими пальцами. Справится ли с этими делами его дряхлеющее тело?

По эту сторону

Визит Сторожа и его угрозу обсуждали долго. Но всё же спецотделовцев больше волновали грядущие сокращения. Кого лишат работы, зарплаты и хотя бы иллюзии стабильности? Сейчас, когда вокруг и без всяких монстров ужас: безработица, цены скачут чуть ли не каждый день, криминал заправляет везде, где можно. И где нельзя тоже заправляет.

Валерий Зиновьевич за пару дней состарился лет на десять. Стал мрачным и рассеянным. Антон трижды видел, как начальник отдела сидел за своим столом, уставившись в никуда. Ведь это ему принимать решение, кого выкинуть на улицу.

Приказ о сокращении штата вышел в пятницу. В нём значились имена замначальника — а ведь они с Валерием Зиновьевичем вроде как друзья ещё с армии, последнего научного сотрудника отдела, спеца по паразитам и самой старшей из имеющихся сотрудников, Натальи Фёдоровны. Антон уже знал, что у неё четверо детей и маленькая внучка.

Самого Антона сократить не могли: по правилам, свежераспределённый может быть уволен только за преступление. В остальном — три года гарантированной работы. Почему-то от собственной защищённости ему было неловко, хотя никто из коллег ни сказал ни единого дурного слова.

Антон смотрел, как плачет Наталья Фёдоровна, собирая вещи, и вдруг понял, что должен уйти сам. Он молодой, сильный, здоровый — найдёт другую работу. Пусть не по профилю. Он может и вагоны разгружать, и в охрану, и улицы мести. А ей, пожилой, дородной, добродушной женщине с детишками, куда?

Внутренний голос шептал: а как же твоя семья? Что скажут родители? Без твоей стипендии в спецуниверситете им нечем было бы кормить дочек. А теперь ты уйдёшь с работы, и что, твои сёстры будут голодать?

Антон не знал, что ответить внутреннему голосу, ведь тот был прав. Но стоять и смотреть, как других выгоняют просто потому, что надо кого-то выгнать, он не мог. Антон пошёл к начальнику.

Валерий Зиновьевич был на месте. Сидел за широким солидным столом и внимательно глядел на стоящие перед ним бутылку водки, блюдце с тонко нарезанным салом и пустой стакан. Услышав, что кто-то зашёл, он поднял глаза.

— А, Антон, здравствуй. Вот что за у нас работа, а? Даже напиться не могу, — начальник натянуто улыбнулся. — И хочу ведь! А не могу… Всё Сторож, чтоб его… И увольнения эти… и…

Он махнул рукой и замолчал.

— Я… Валерий Зиновьевич, я как раз увольняться пришёл! Тогда Наталью Фёдоровну не надо будет сокращать, и…

— Цыц!

Антон замолчал: так обидно и неуместно прозвучала короткая собачья команда.

— Иди и работай.

— Но…

— Иди, я сказал! — Валерий Зиновьевич саданул кулаком по столу.

Блюдце и стакан подпрыгнули, бутылка зашаталась.

— Иди, — бесцветно и страшно повторил начальник.

Антон развернулся, чтобы уйти: всё равно прямо сейчас от Валерия Зиновьевича ничего не добиться. И нос к носу столкнулся с мрачным синеглазым стариком. Вздрогнул. Шагнул в сторону, пропуская Сторожа в кабинет.

Тот дошёл до края стола и сказал:

— Время вышло, Валерий. Третье предупреждение: прекратите стройку. Если до утра понедельника работы не завершат, я сюда больше не приду. И лучше бы тебе не знать, что тогда будет.

Голос Сторожа звучал глухо и жутко. У Антона по спине пробежал холодок. Когда такое существо угрожает, это действительно страшно. Но вот справедливо ли?

— Я ничего не могу сделать… — тихо проговорил начальник отдела. — Ничего. Думаешь, я не пытался? Звонил, убеждал, уговаривал, взятки предлагал, угрожал — без толку. Я так устал…

— Это твоя работа — договариваться с другими людьми. У вас один мир.

— Нет, сейчас… сейчас каждый сам за себя. И я ничем не помогу твоему кладбищу…

Дальше Антон не слушал. Вышел, закрыв за собой дверь. Всё-таки не для его ушей разговор.

…А в понедельник случилось страшное.

Антон проснулся рано, ещё до будильника. Что его разбудило, он и сам не знал. То ли какой-то звук, то ли ощущение. Он осторожно проверил комнату знаками: общежитие, конечно, защищено на славу, но кто знает? Вроде бы всё чисто.

Антон поднялся и прислушался: кажется, на улице, где-то вдалеке, кричат. Он подошёл к окну. И проверил знаками себя, потому что то, что он увидел, было невозможно.

Половину города заполнила вода. Частный сектор затопило по самые крыши. Пятиэтажки потеряли по полтора-два нижних этажа в воде. Верхушки деревьев торчали словно кочки.

Что случилось⁈ Почему молчат сирены? Почему не сработала система оповещения гражданских? Что вообще происходит?

В дверь постучали, и Антон вздрогнул от резкого звука. Быстро подошёл к двери и открыл.

— Антоха, видал? — в проёме стоял взъерошенный небритый Геннадий, сосед по этажу и коллега. — Одевайся! Опорный аварийный пункт у горбольницы.

Через семь минут пятеро сотрудников спецотдела, живущие в общежитии, стояли у подъезда. Вокруг суетились остальные жильцы, задавая сотни вопросов, таская туда-сюда вещи и ругаясь. Где-то плакал ребёнок. На кого-то кричала жена. Совсем рядом с видящими молилась старуха, глядя в сторону старой церкви на юге от холма.

То и дело отъезжали машины, увозя людей прочь от обезумевшей стихии. Старший из спецотделовцев, живущих в общаге, Игорь Семёнович, руководил эвакуацией: успокаивал, объяснял, вразумлял, изредка повышая голос.

У Игоря Семёновича была с собой рация. Вообще-то полагалось оставлять её на работе, но сейчас это мало кого волновало. По рации с ними связался Валерий Зиновьевич. Сказал, что приедет через десять минут.

Остальные «спецы», одетые, вооружённые и взволнованные, смотрели на грязную воду, которая уже плескалась у подножия холма.

— Сколько там существ… — прошептала Соня, — Как же люди в городе?

Антон видел мелькающие в мутной воде светящиеся зелёным щупальца коряжников, плавники речных хищнецов и чьи-то длинные зловещие силуэты вроде щучьих, но с перепончатыми лапами. Толком разглядеть не удавалось: вода казалась жидкой грязью с обломками, ветками и обрывками водорослей.

— Дамбу, видать, прорвало! — крякнул Геннадий.

— Да не могло… — пробовал возразить Пётр Петрович, но Геннадий перебил:

— Ты Сторожа слышал? Стройку-то не остановили. Вот и…

Он замолчал, глядя на приближающуюся к общежитию грязную газельку. Когда машина подъехала, из неё выскочил Валерий Зиновьевич и объявил:

— Семёныч, на тебе этот опорный пункт. Сейчас военные подойдут с базы на том берегу. Уже грузовики пригнали и плавсредства подвезли. Наша задача — спасать людей от тварей. Эвакуация на их начальстве. Вот рации.

Он сунулся в машину и вручил рации Геннадию, Петровичу, Соне и Антону.

— Едем к больнице, там уже моторки и катера стоят.

Видящие втиснулись в грязную поцарапанную газель.

По пути Валерий Зиновьевич разделил их на группы. Геннадий будет работать с вольными видящими, Соня с парой спецов-пенсионеров, а Антон останется с начальником.

У горбольницы кипела работа: промокших напуганных людей грузили в машины и везли прочь, раненых осматривали в полевом медпункте, разбитом прямо в саду. В больнице мест уже не было.

Половина города ушла под воду. Горбольница, расположенная на пригорке, уцелела, и сюда бежали те, кто мог бежать сам, и везли тех, кто был не в состоянии сам передвигаться.

Валерий Зиновьевич распределил всех имеющихся видящих, выдав каждой паре или тройке свой квадрат для патрулирования. Задача проста — спасать людей, отгонять тварей. Вертолёты из областного центра и по линии комитета гражданской обороны, и по линии спецотдела непременно будут, но не ранее, чем через час. А пока надо работать.

Разнокалиберные моторки и катера развезли видящих по местам.

Антон вслед за Валерием Зиновьевичем погрузился на его старенькую, изрезанную знаками внутри и снаружи «Южанку», и моторка помчалась куда-то на северо-восток.

Ни улиц, ни переулков, ни дворов — мутная вода и только. Тут и там торчат крыши частных домов и двухэтажных бараков, ополовиненные деревья и урезанные многоэтажки.

Антон никак не мог поверить в реальность происходящего. Неужели Сторож способен на такое? Обрушить дамбу и обречь на смерть десятки человек, уничтожить часть города из-за незаконной стройки?

И ведь Валерий Зиновьевич действительно старался уладить вопрос. Но не всё в его власти. Такая необъяснимая несправедливость, помноженная на запредельную силу Сторожа, ужасала Антона.

В квадрат Валерия Зиновьевича входило кладбище. Антон догадался об этом, лишь когда увидел густо поросшее кустами и деревьями всхолмье, усеянное оградками и торчащими тут и там среди зелени плитами. Не затонуло ведь!

Валерий Зиновьевич приглушил мотор и выжидательно уставился на землю Сторожа. Хозяин кладбища не заставил себя долго ждать, вышел из-за осины и встал у дерева, сложив руки на груди.

— Ты же можешь придержать тварей, — громко сказал Валерий Зиновьевич. — Помоги! Пока мы людей эвакуируем…

Сторож покачал головой:

— Вы отказались мне помогать. И я вам откажу. Как ты сказал на днях? Каждый сам за себя.

— Но люди!..

— Погибнут? Так мне от этого только польза.

— Помоги!

— Нет. Уговор вы первые нарушили. А лично ты и так мой должник.

Сторож снова покачал головой. И растворился в воздухе на глазах видящих.

— Чтоб тебя! — крикнул Валерий Зиновьевич.

Потом пробормотал:

— Ладно, сами справимся, — и запустил мотор.

Антону очень хотелось верить, что они справятся. И без всякого Сторожа. Своими человеческими силами.

Вдали раздался женский крик, и Валерий Зиновьевич повернул моторку на голос.

Вскоре показалось здание универмага. Над водой виднелся только второй этаж вычурного здания — колонны, балкончики, лепнина. За ветки деревьев, росших вдоль фасада здания, держались четверо: женщина, парнишка и две девушки. А над несчастными, барахтающимися в воде людьми нависли гигантские комарники — летучие твари, длинными острыми жалами пьющие жизненную силу.

— На раз, два уничтожение! Готов? Раз… Два!

Знаки вспыхнули, слились и ударили в летающих тварей. Часть сразу рассыпалась, остальные выдернули жала и полетели прочь.

— Помогите! — закричала одна из девушек. — Нас что-то держит! Моего брата под воду утянуло.

— Большой коряжник! — вычертив пару знаков, определил начальник.

Крикнул людям:

— Не дёргайтесь, расслабьтесь по возможности. Мы сейчас разберёмся.

— Надо в воду лезть и эту тушу знаками резать. Я полезу, а ты за людьми следи!

— Давайте лучше я!

— Нет, ты молодой, горячий — тебя зацепит! Давай-ка вот тут пришвартуемся.

Через пару минут моторка обрела подобие устойчивости, будучи привязанной к узкой колонне на втором этаже универмага.

— Всё, я вниз! Готовься резать лапы! — с этими словами Валерий Зиновьевич прыгнул в воду.

Антон вытащил второй рабочий нож, побольше: им сподручнее будет резать коряжниковы лапы — и стал ждать. Конечно, он, как мог, успокаивал напуганных людей, отгонял светящуюся мелочь, осматривался, прикидывая, куда можно будет поместить тех спасённых, кого не получится забрать сразу — на «Южанке» поместятся от силы четверо, считая их двоих. Но делая всё это, он ждал. Ждал, что вот-вот вспыхнут из-под воды знаки, а затем из тёмной воды вынырнет Валерий Зиновьевич.

Но время шло, а никто не появлялся. Ладно, вспышку Антон не заметил, потому что вода слишком мутная, допустим. Надо проверить. Надо рискнуть и прыгнуть в воду.

— Этот дяденька… — дрожа сказал парнишка, — он утонул, да? Мы все утонем…

Слёз на мокром лице не было видно, но он явно заплакал.

— Всё будет хорошо, — неуверенно отозвался Антон.

Тут под водой что-то ухнуло, и кажется, на секунду вспыхнул свет, который заметил только Антон и одна из девушек.

Наверняка Валерий Зиновьевич одолел коряжника. Антон обрадовался, прыгнул в воду и помог освободиться сначала женщине, потом рыдающему парнишке, затем девушкам.

Надо было ехать, но ведь Валерий Зиновьевич вот-вот появится. Антон гнал от себя мысли о том, что прошло уже не меньше двенадцати минут, а то и все пятнадцать. Валерий Зиновьевич сейчас вынырнет — и всё тут.

Но промокшие напуганные люди нуждались в помощи.

Антон спросил:

— Кто-то умеет управлять моторкой?

Женщина молча подняла руку.

— Хорошо. Тогда везите всех к городской больнице. Знаете, где она?

Все закивали.

— Потом пусть пришлют кого-нибудь за нами. Я пока Валерь Зиновича подожду. Езжайте!

Одна из девушек посмотрела на него так, словно хотела сказать, что некого уже ждать, но промолчала. Люди погрузились в лодку, и вскоре он остался один.

Антон уселся на перила маленького балкончика второго этажа универмага и стал ждать.

Спустя семь или восемь минут вода всколыхнулась — и из неё вынырнул Валерий Зиновьевич.

Обрадовавшийся было Антон поймал его взгляд — и увидел, что глаза у Валерия Зиновьевича синие-синие, а выражение лица совсем незнакомое. Словно через лицо человека проглядывает кто-то другой.

Валерий Зиновьевич странно улыбнулся и сказал:

— Долг платежом красен.

Он медленно выбрался из воды и встал на перила рядом с Антоном, не обращая внимания на потрясённый взгляд человека, и внимательно посмотрел на свои руки.

Потом легко спрыгнул на балкон, открыл дверь и исчез.

По ту сторону

Хватит ли силы снова усыпить то, что дремлет под землёй? Потягиваясь во сне, оно снесло часть дамбы. И если люди разбудят его окончательно, то и хоронить здесь некого и некому будет.

В прошлый раз Сторож успокоил гигантскую тварь, дав время смертным создать и поставить печати. Но тогда он был моложе и сильнее. И люди были не чета нынешним: честные, сильные. А сейчас ему всё больше хочется оставить всё как есть. Но сейчас он старался концентрироваться и, как мог, сдерживал чуждую страшную мощь.

Приплывал Валерий с каким-то мальчишкой. Отвлекал. Просил. Мешался. На разговор с ним пришлось потратить непростительно много времени.

Сторож вернулся к себе и ощутил, что у него дрожат руки. Всё. Силы на исходе. А что будет, если он израсходует всё, не знает никто.

Какое-то время он сидел без движения, то ли готовясь к неизбежному, то ли убеждая себя отступить.

А потом он услышал зов должника. Валерий умирал. Тонул. Сторож вскочил, подбежал к двери и вложил все силы в последний шаг.

Оглушительная вспышка небытия.

Смерть и возрождение.

Он не существовал доли секунды. Мгновение был пустотой.

А потом обрёл новое тело. О, сколько силы он получил за раз! Легко добил коряжника, завершив ритуал Валерия. Почувствовал всех созданий в толще воды — на площади, в городе, в реке. Ощутил всех людей — сгустки страха, отчаяния и надежды.

Шагнул наверх, к свету. Встал на что-то твёрдое. Посмотрел на новые сильные руки. Еле заметно усмехнулся — и ушёл к себе. Теперь он убаюкает тварь. Теперь он всё сможет.

По эту сторону

Эпилог

Гигантскую тварь, снёсшую плотину, снова запечатали. Работали спецы из четырёх городов, печати ставили трое суток без перерыва. На высшем уровне приняли решение запретить строительные работы там, где спит тварь: не только на старом кладбище, но и на километры вокруг. Официально — чтобы не навредить дамбе и не тревожить подмытую наводнением почву.

Город так до конца и не оправился от потрясения. Вода стояла на улицах четыре дня, а с последствиями её вторжения боролись ещё очень долго. В наводнении погибло двенадцать человек. Десятки пострадали. Сотни людей лишились имущества и домов. Убытки исчислялись десятками миллионов.

Нового главу спецотдела прислали на следующий день после гибели Валерия Зиновьевича. «Новичок» оказался предприимчивым, решительным и деловитым. Активно помогал городу решать «водные» проблемы, пробил расширение штата спецотдела на четырех сотрудников, добился обновления снаряжения, запасов сверхъестественных зелий и никому не запрещал брать заказы в частном порядке. Но всё же он не был Валерием Зиновьевичем, наверное, потому Антон так и не смог с ним сблизиться.

Сторож получил назад свои земли, несколько похорон и заверения в готовности сотрудничать от нового начальника. Но он предпочёл больше не иметь со спецотделом дел и, говорят, принципиально не разговаривал ни с кем из сотрудников лет десять. Деталей Антон не знал: через три года его перевели в Подмосковье, а ещё через пять повысили и вернули на малую родину. Он благополучно проработал там десять лет и дослужился до начальника городского отдела.

Но сколько бы лет ни прошло, в кошмарах ему всегда снились холодные синие глаза Валерия Зиновьевича.

Рома + Марина

Марина всегда мечтала о любви. О такой великой любви, как в кино. Чтобы Он был такой загадочный, прекрасный, непохожий на других и чтоб любил её больше жизни. А она, Марина, будет тогда красивой, драматичной, возвышенной и страстной. Будет его Мечтой, его Музой, его Богиней!..

Что там дальше, Марина не думала. Ей было восемнадцать, и она хотела Большой Любви.

Небольшая случилась в восьмом классе, и это было фу: Лёшка из параллельного класса издали казался крутым красавчиком, а вблизи оказался болваном, которому только и надо, что целоваться да обжиматься.

В десятом ей показалось, что пришла, наконец, Любовь, когда у них в школе появился новый физик. Статный сероглазый шатен с пленительной улыбкой. Звали его Виктор Николаевич, но Марина мысленно нежно называла его Витенька, смотрела на него томно и ласково, умело красила глаза и не пропустила ни одного урока физики, пока не заметила этого подлеца в кафе с какой-то тёткой!

Да, тётка была примерно его лет и для своего возраста выглядела очень даже ничего, но куда ей до Марины⁈ Ведь она по праву считалась самой красивой девчонкой не только в классе, но и во всей школе. У неё роскошные густые тёмные волосы, голубые глаза, нежная кожа, кукольные ресницы, завидная фигура, длинные ноги и вообще! А этот Витенька миловался со своей тёткой, держал её за руку и выглядел совершенно счастливым.

Да, Марина слышала, что он женат, но думала, что это ерунда. Ну какой мужчина откажется от умопомрачительной десятиклассницы из-за тридцатилетней старухи? Но, увы, оказалось, что Виктор Николаевич обожает свою супругу. В Маринином одиннадцатом у «Витеньки» родились близнецы, и она окончательно потеряла к нему интерес. Жена — это ерунда, а вот дети — это другое. Детей оставлять без папы нельзя.

С горя Марина подстриглась под каре — в модном салоне, правда, а не сама домашними ножницами, как бывает в кино. И стала ещё красивее. Во всяком случае влюблённые в неё пацаны наперебой твердили, что теперь она выглядит просто офигенно. Она порой спрашивала:

— А что, раньше я не была офигенная?

В ответ они начинали мяться, жаться, что-то лепетать. Нет, среди них определённо не было того самого Его. Настоящего мужчины.

Мама в ответ на новую причёску одобрительно хмыкнула и больше ничего. Как обычно, занималась своими невероятно важными делами. А папа давно их бросил и уехал жить к какой-то стерве. Дома обитал ещё младший брат, но он был мелкий — всего-то восемь, так что его мнение её не очень-то интересовало. Хотя даже Аркашка признал, что сестра стала «совсем-совсем красивая».

После школы Марина поступила в педвуз. И очень расстроилась. Пацанов и мужчин-преподавателей было совсем мало, а те, что были, абсолютно не подходили. Тут идеала явно не было. Но, увы, баллов для престижного юрфака она не добрала, на социологию и политологию идти не захотела, а точные науки вместе со всякой географией и биологией навевали на неё тоску.

А в конце осени она встретила Его.

Он был потрясающим! Высокий, широкоплечий, с пронзительными светлыми глазами. И появился загадочно.

Марина возвращалась после пар. На улице уже стемнело, стало совсем холодно и гадко: под ногами мерзкая слякоть, которая ужасно портит красивые замшевые сапожки, а воздух такой морозный, как будто уже зима. Марина ненавидела зиму, и только Новый Год немного примирял её с необходимостью терпеть несуразную зимнюю одежду.

Ещё и темнеет рано, так что никто не видит толком, какое у неё милое серое пальтишко, симпатичный беретик и шёлковый голубой шарф, выгодно оттеняющий глаза.

Марина шла и то сердилась, то вздыхала. Парня у неё до сих пор нет. Пальтишко, конечно, милое, но она хочет то, из бутика в центре, а оно ого-го сколько стоит. А тут Аркашка болеет всю осень, цены растут, мама всё время хмурая. Короче, не до нового пальто за бешеные деньги. Эх…

У пешеходного перехода она замедлила шаг, глянула туда-сюда и уже шагнула на «зебру», как вдруг кто-то схватил её за руку повыше локтя и дёрнул назад. Девушка вскрикнула, дёрнулась — симпатичный беретик упал в слякоть. Тут по переходу вихрем пронёсся чёрный автомобиль.

Ой, кажется, она чуть не попала под эту машину! Сердце застучало часто-часто, ноги подкосились, и она привалилась к человеку за спиной. Он вроде бы не возражал.

Марина повернула голову, чтобы посмотреть на своего спасителя, — и пропала. Потому что это и был Он! С мужественной усмешкой на чётко очерченных губах и пристальным взором пронзительных глаз. Она загадала: если у него ещё и руки красивые, но всё, никуда она его не пустит.

— А я давно за тобой слежу, — спокойно сказал незнакомец, по-прежнему не отпуская её руку, и Марине стало одновременно приятно и жутковато.

— А зачем вы за мной следите? — невольно спросила она. И тут же мысленно отругала себя за глупый и банальный вопрос.

— Потому что тебе грозит опасность, — всё также спокойно, но на удивление убедительно произнёс Он. — Кстати, я Роман.

И имя красивое! Это точно знак.

— Марина.

Роман наконец отпустил её, но девушка не торопилась отходить от спасителя.

— Спасибо! — сказала она. — Вы, наверное, мой ангел-хранитель?

Улыбка. Затем поправить волосы. Напоследок — коронный взгляд из-под ресниц.

— Ангел — это вряд ли! — засмеялся Роман. — Ты в последнее время не чувствовала головную боль, упадок сил и будто кто-то смотрит на тебя среди ночи?

От этого «будто» повеяло такой жутью, что Марина поёжилась. Во всякое сверхъестественное она не очень-то верила, но очень его боялась.

— Ну, голова болит иногда, конечно, но прям чтоб упадок — нет, такого не было. И ночью на меня никто не смотрит.

— Так, а с теми, кто с тобой живёт, всё в порядке?

Марине стало совсем страшно. И почему-то захотелось прижаться к Роману, а вовсе не бежать от него. С мамой-то всё было нормально, а вот Аркашка как раз жаловался на то, что голова болит, что спать не может и что ему страшно. Но не канючил мультики и новые игрушки, а без сил лежал в своей кровати-машинке и иногда плакал, когда думал, что его не слышно.

Она кивнула и посмотрела на Романа широко распахнутыми глазами.

— Аркашка… мой братик…

— Не бойся, — улыбнулся он. — Всё будет хорошо. Идём.

— Подожди, мой берет…

Роман наклонился, поднял беретик, больше похожий на тряпку, и сказал:

— Мда, это уже мусор. Я тебе новый куплю, — он закинул берет в урну у перехода. — Давай руку.

Идти за руку с Романом оказалось приятно: он шёл быстро, но не тащил, держал её ладонь крепко, но не стискивал, и точно знал, куда идёт.

У её дома он остановился.

— Ты же на первом этаже живёшь?

— Да.

— Отлично. Должно сработать.

С этими словами Роман отпустил её руку, скинул с плеч рюкзак и вытащил из него длинный нож с узким лезвием. Марина обмерла на секунду, но тут же поняла, что её резать он не будет.

Роман начертил что-то в воздухе. Потом ещё. Пристально смотрел на их балкон и кивал, будто видел что-то, недоступное Марине. Сунул нож обратно, повернулся к девушке и сказал:

— Теперь слушай меня внимательно. К твоему брату от соседей пристала одна нехорошая пакость. Я её прогнал. Но чтоб он совсем выздоровел, ты должна кое-что сделать. А именно: положить вот эту штуку ему под матрас.

Роман протянул на ладони круглую подвеску с какими-то значками.

— Бери. Не вытаскивай три ночи. Тогда всё пройдёт.

Марина никак не решалась протянуть руку и взять непонятный амулет, но Роман сам вложил подвеску ей в пальцы.

— Под матрас брату на три ночи, поняла? Потом можешь вынуть, можешь оставить — без разницы. Я вернусь, чтобы проверить, всё ли в порядке.

Он улыбнулся и ушёл.

Марина несколько секунд молча глядела ему вслед, хлопая длинными ресницами. Потом замёрзла, стиснула в руке амулет и пошла домой.

Через час, запершись в ванной, она оглядела подвеску со всех сторон. Металлическая, размером чуть меньше пудреницы, плоская. Значки со всех сторон. Вроде бы не буквы и не иероглифы.

Наверное, не будет вреда, если положить эту штуку под матрас? А польза? Какая с этого может быть польза? Марина крепко задумалась. Вряд ли какой-то побрякушкой можно вылечить Аркашку. Его же и в детскую городскую больницу возили, и в частный медцентр тоже, а толку ноль.

Но, может, всё-таки положить? Хуже-то тоже не будет, а верить красивому незнакомцу так хочется…

Когда мама постучала в ванную и слегка встревоженно спросила, всё ли в порядке, Марина приняла решение. Дождалась, пока брат поплетётся в туалет, и сунула подвеску ему в кровать.

С утра Аркашка выглядел бодрее. Или ей просто хотелось в это верить?

Интересно, а загадочный Роман правда придёт проверить, сработала ли та штука? Эта мысль не давала ей покоя ни днём, ни ночью.

Как бы то ни было, через три дня брат сам заскочил на кухню и потребовал завтрак. Аркаша казался весёлым и жизнерадостным — ни следа болезни. Марина накормила брата мамиными котлетами и своими макаронами с томатным соусом и за завтраком узнала, что Аркашка крепко спал, видел во сне енота, что в школу он уже даже хочет, а то, наверное, Игорь и Катька его уже забыли, а он им напомнит.

Марина велела брату пока в школу не ходить, а подождать маму. Вышла из квартиры в глубокой задумчивости: как же так вышло? Амулет сработал? Но так же только в кино бывает… Или это просто совпадение? Или в мире всё не так просто, как она всегда думала?

Погрузившись в свои мысли, Марина едва не врезалась в мужчину. Подняла глаза. Пришёл! При дневном свете Роман оказался ещё привлекательнее. Было что-то неуловимо притягательное в прищуре его стальных глаз, в том, как он смотрел на неё, в выражении лица, в его голосе.

Роман улыбнулся и спросил:

— Как брат? В порядке?

Марина кивнула:

— Ему лучше. Как ты это сделал?

— Это магия! — хмыкнул Рома. — А пойдём кофе выпьем. Надо же отметить выздоровление… как твоего брата зовут?

— Аркашка.

— Аркадия!

Роман взял её за руку и посмотрел ей в глаза. О, это было именно так, как в кино! Между ними пролетела искра. Нет, не искра — миллионы искр. Огненных, сияющих, ярких. Ведь это — Он. Загадочный, красивый, уверенный в себе, но не наглый, мужественный, но не мужлан, классный. И кажется, она ему нравится.

Марина снова кивнула, и Роман показал ей свою машину. О, она такие даже в кино не видела! Дорогущая, большая, тёмная, крутая. Роман распахнул дверцу, приглашая Марину сесть, а внутри салона дерево и кожа. И пахло в ней богатством и успехом.

Они поехали в кафе, а после он повёл её в центральный универсам за новым беретиком. Заодно купил ей сумочку, браслет и красивую шкатулку для украшений. Роман порывался купить ей то пальто, мимо которого она не могла пройти не вздохнув, но Марина испугалась и отказалась от такого подарка. Они всего-то второй раз в жизни видятся.

Роман хмыкнул, но настаивать не стал. Сводил её в единственную в городе кофейню, а потом отвёз домой, сказав, что сейчас у него дела, но он обязательно приедет в субботу и устроит ей сюрприз. Марина спорить не стала. Она вовсе не против того, чтобы Он устраивал ей сюрпризы.

Дома она составила план. В первую очередь, надо узнать, чем Роман занимается — машина у него крутая, денег он явно не считает, так что он, наверное, либо миллионер, либо какой-нибудь преступник. С преступником она встречаться не будет. Даже если он такой потрясный.

А вот если он не преступник, то надо брать его в оборот. Марина решила быть оптимисткой и начать готовиться к «наступлению» заранее. Если он окажется бандитом, то она просто уйдёт вся такая прекрасная. А пока до субботы надо обновить маникюр, примерить тот шикарный кружевной наборчик, купить новую помаду и опробовать тот классный аромат от Джей Ло.

В субботу он повёз её не в кафе и не в ночной клуб, а в лес. Марина немного заволновалась, но решила, что если бы он собирался сделать что-то плохое, то точно не стал бы заходить к ней домой. А Роман зашёл, поздоровался с мамой и Аркашкой, вручил соответственно роскошный букет и радиоуправляемый вертолёт и пообещал вернуть Марину в полночь, как Золушку.

Конечно, бывают совсем жуткие маньяки, которым только дай пощекотать нервы знакомством с родными будущей жертвы: она такое как-то видела в кино — жуть! Потом неделю от каждой тени шарахалась. Но Марина была уверена, что вот такого монстра она бы точно почуяла. А Рома, он не такой. Кстати, он и не бандит. Когда Марина спросила, чем он занимается, он сказал, что работает на правительство и показал солидное удостоверение в красной обложке, взяв обещание никому не рассказывать. В удостоверении было написано что-то про специальный отдел, было целых три печати, две размашистые подписи и фото Романа.

Машина остановилась у заброшенной недостроенной высотки. Вроде бы тут в девяностые хотели построить что-то шикарное, а потом кого-то, кажется, убили или что-то такое. Деталей Марина не знала, но слухи об этом месте ходили жутковатые.

— Там, наверху, нереально классно! — сказал Роман, выйдя из машины. — Идём.

Он вошёл в подъезд и легко взбежал вверх по лестнице.

Марина пошла за ним, стуча каблуками дорогущих туфель по неровным ступенькам. Когда она добралась до десятого этажа из шестнадцати, она уже ничего и никого не хотела. Марина встала, стараясь не прижиматься к пыльной на вид стене, и захотела заплакать: надо же, вот наряжалась, красилась, туфли трут, лифчик давит, а ему всё равно! Какой же он…

Роман спустился и спросил:

— Устала? Давай я тебя донесу.

И не успела Марина возразить, как он подхватил её вместе со всей её усталостью и раздражением и понёс вверх. Легко, будто не девушку нёс, а котёнка. Марина, конечно, следит за собой и весит совсем немного, но всё-таки никто из её знакомых парней не смог бы нести её шесть этажей, не напрягаясь.

Перед лестницей на чердак Роман поставил её на пол, велел чуток подождать и полез наверх. Зачем? Что там такого ради чего стоило бы ехать в такую даль? Там ещё и холодно наверняка!

А, наверное, он хочет её испытать. Точно! Она такое тоже в каком-то кино видела: если девчонка окажется капризной истеричкой, Он её бросит. Но нет, Марина будет умнее.

— Готово! — возвестил сверху Роман.

Он высунулся из чердачного люка, помог ей подняться и сказал:

— Смотри, какая красота! Особенный вид для особенной девушки!

Впереди и внизу сиял огнями их городок. Как будто и не российское захолустье, а какая-нибудь Америка. И правда красиво: сначала тёмная полоса леса, а за ней россыпь искр — фонари, окна, фары.

А на самой крыше мерцали свечи — штук двадцать. Марина сначала удивилась, как их не задувает ветром? Но скоро поняла, что они не настоящие, а что-то вроде маленьких светильничков. Как мило!

— Самый классный вид на город тут.

Девушка кивнула. Действительно красиво. Но, честно говоря, она бы предпочла посидеть в ресторане. Не так впечатляет, зато уютно, безопасно и вообще.

Роман к её ужасу и удивлению быстро развёл костёр, и ужинать ей пришлось запечёнными на огне сосисками. Но Марина помнила про испытание и загадочно улыбалась. Роман, правда, выглядел удивительно довольным. Какой хитрый! Но нет, они ещё поедут на его шикарной машине в дорогой ресторан, а потом он, может быть, увезёт её куда-нибудь далеко-далеко. В Париж, например. Или в Рим. Или на острова… на какие, она ещё не решила, но ближе к делу обязательно выберет самые-самые. Чтобы Она такая шла по пляжу в красивом бирюзовом купальнике и тёмно-голубой шёлковой накидке, а Он рядом в белых летних брюках и полурасстёгнутой рубашке — и чтобы все смотрели на них, затаив дыхание и раскрыв рот.

Когда они уже собрались уходить, Роман вдруг вскочил и выхватил нож. Смотрел он куда-то влево и нехорошо улыбался. Марина замерла, мысленно повторяя: «Испытание… это просто испытание…»

Роман помахал ножом и, к счастью, скоро успокоился.

На следующем свидании они переспали. И это было лучшее, что случалось с Мариной. Роману тоже понравилось, и он на утро предложил ей переехать к нему.

Марина ликовала: сбылось! Всё сбылось! Загадочный шикарный богатый мужчина её мечты будет с ней! Они поженятся, у них будет двое детей и стильная квартира, но это потом. Сначала они попутешествуют по дорогим отелям, по всем тем красивым местам, что она видела в кино. Будут покупать украшения, духи, сумочки, туфли и платья. Будут много и часто заниматься любовью. Будут любить друг друга и наслаждаться жизнью.

Мама, узнав, что Марина собралась съехаться с новым знакомым, только пожала плечами: мол, запретить я тебе не могу, так что думай сама. А что тут думать? Роман её балует и дарит подарки: купил ей то пальто из торгового центра. Подарил кучу украшений, но с одним условием: она всегда должна носить подвеску с кулоном, украшенным россыпью мелких бриллиантов и значками вроде тех, что были на круглом амулете, который она положила под матрас брата. Ну и ладно, подвеска-то красивая и явно очень дорогая.

Когда Роман начал возить её в университет, все девчонки просто умерли от зависти. Ну ещё бы! Им такая машина и такой парень только снятся.

Марина хозяйничала в квартире Романа, и он не возражал. Никогда не ругался, если у неё что-то сгорало или не пропекалось, не требовал чистых рубашек и был неизменно щедр на комплименты и подарки. Поесть можно и в кафе, о своей одежде он прекрасно заботился и сам — Марина порой удивлялась тому, как много всего её возлюбленный умеет. Роман разбирался в устройстве авто, розеток и кранов, но это ладно, он же мужчина. Знал как минимум три языка, умел шить и, страшно сказать, вышивать, а готовил получше Марининой мамы: мог не только поджарить яичницу, но и запечь мясо в духовке, приготовить овощное рагу с сыром и даже испечь торт. Марина была уверена, что этим его умения не ограничиваются.

В общем жизнь с Романом была восхитительна: он носил её на руках, никогда не обижал, осыпал подарками, удовлетворял во всех отношениях и никогда ни в чём не упрекал. Первое время Марина сама себе не верила: Роман был безупречен и на словах, и на деле.

В сущности смущало её только одно. Точнее не одно, а два. Два обстоятельства. Первое — Роман обожал устраивать свидания в каких-то диких местах: заброшенная стройка, лес, ангар в промзоне, здание старой больницы, закрытый на зиму парк развлечений. Бр-р-р. Но иногда он всё-таки приглашал её туда, где можно покрасоваться в новом платье и похвастаться украшениями, и тогда Марина была совершенно счастлива. В конце концов, говорила она себе, когда они поженятся, она отвадит его от всех тех диких мест, заставит его остепениться.

А вот второе обстоятельство настораживало девушку куда сильнее. Роман мог вдруг уставиться в пространство и начать крутить в руках вилку или нож. Среди обеда в кафе, в театре, в кино, за ужином в ресторане. Он говорил, что отгоняет зло, и от таких слов Марину всю переворачивало. Ей очень не хотелось верить в то, что он… ненормальный. Нет. Мужчина её мечты не может быть психом!

До Нового года Марина не обращала внимания на его причуды. Но чем дольше они жили вместе, тем очевиднее становилось безумие Романа. На новогодних праздниках он впервые отчитал её за то, что она не надела подвеску, когда они поехали поздравлять её маму и брата.

— Я же сказал: всегда, — на секунду взгляд Романа стал холодным и колючим. — Всегда — это значит абсолютно всегда, без исключений, Марина! Это же для твоей защиты.

Он вздохнул, обнял её и погладил по спине. Сказал знакомым, заботливым голосом:

— Или тебе неудобно? Или хочешь другую цацку? Только скажи, но никогда не снимай, Марин.

Марина сумела прогнать неприятное ощущение страха, закравшееся было ей в душу. Ну, вспылил да вспылил, с кем не бывает?

Январь и треть февраля пролетели почти идеально, а накануне Дня всех влюблённых Роман вдруг словно взбесился. Они смотрели кино, и внезапно он вскочил, оскалился, выругался на незнакомом Марине языке и бросил:

— Замри!

Начертил на полу круг с какими-то значками и велел ей встать в центр. Марина пробовала спорить, но он подскочил, схватил её и поставил в круг. Глянул страшно и повторил:

— Замри.

Спорить ей уже расхотелось.

Роман целый час бегал по квартире с ножом, и Марина молила все высшие силы, какие только существуют, чтобы он не тронул её. Когда Рома успокоился, он снова стал милым и ласковым. Сказал, что больше никто её не обидит. Пообещал отвезти её в лучший ресторан и подарить любое украшение, хоть Звезду Квинсленда. Марина, правда, не поняла, что это, но решила, что надо соглашаться. Поплакала для вида ещё с полчаса, а потом решила, что до 14 февраля всё равно его не бросит. Ещё не хватало остаться в такой день одной. Да пусть он хоть сто раз псих, но День Святого Валентина они проведут вместе.

А на 14 февраля Роман отвёз её на Мальдивы, каким-то чудом организовав Марине загранпаспорт без её ведома. Марина очутилась в мечте и была счастлива до самого возвращения домой.

Дома выяснилось, что Роман опаснее, чем она думала раньше.

В квартире их ждали двое мужчин с одинаково холодными глазами — и Рома тут же отшвырнул Марину себе за спину. Она успела заметить, как, нелепо взмахнув руками, упал один из мужчин, напоровшись на нож, каким-то образом оказавшийся в руке Романа. Второй выругался и взмахнул своим ножом.

Рома отшатнулся от чего-то невидимого Марине, прыгнул в сторону, одновременно швырнув в нападавшего стул. Снова отшатнулся от невидимки. Потом метнул нож, и вторженец упал.

— Надо вызвать милицию… — прошептала Марина.

— Я разберусь, — грубо отозвался Роман. — Сиди тихо.

В их квартире пахло кровью и чужаками. Марина всхлипнула, готовясь разреветься. Но тут что-то будто укололо её в сзади в шею, и она потеряла сознание.

Очнулась она в больнице. Рядом сидели мама и встревоженный Аркашка. Марина огляделась, но Романа не было.

— Он вышел с врачом поговорить, — пояснила мама, правильно поняв, что тревожит дочь.

Выяснилось, что у неё, Марины, была высокая температура, дошло до галлюцинаций. Мама полагала, что дочка подхватила тропическую инфецию на этих своих Мальдивах.

Но Марина знала, что никакой температуры у неё не было. Она здорова. Была, по крайней мере. Это Рома что-то сделал, чтобы никто не поверил в то, что она видела то, что видела.

Он казался всё тем же: заботливый, внимательный, нежный. Но Марина помнила запах крови и неподвижные тела на полу. Она на всякий случай молчала: вдруг он и с ней разберётся в два счёта, если поймёт, что она всё помнит? Но ехать в их квартиру Марина категорически отказалась. Сказала, что хочет к маме. Рома не возражал.

Неделю он навещал её наездами, привозил цветы и сладости и был ужасно мил.

Потом сказал:

— Марин, квартиру я сменил — поехали домой.

— А зачем сменил? — осторожно спросила она.

— Как зачем? — увидился Рома. — А тебе там после тех уродов не страшно было бы?

— Каких уродов? — ещё осторожнее поинтересовалась Марина.

— Так, ты не помнишь, что случилось, когда мы вернулись? — он сел рядом с ней на диван и взял девушку за руки. — Врач говорил, что из-за высокой температуры возможна частичная потеря памяти, а я, дурак, не верил.

Рома казался действительно огорчённым и озабоченным её состоянием. Марина решила проверить:

— А что тогда случилось?

— К нам вломились два подонка. Попортили мебель, тебя напугали. То есть я так думал, но если ты их не помнишь, то уже хорошо.

— И где они?

— Как где? В ментовке.

— Они… — Марина чуть не сказала «живы», но вовремя спохватилась. — Они хотели нас обокрасть?

— Наверняка.

С одной стороны, он не пытается убедить её в том, что она спятила. Хорошо. С другой, они никак не могут быть живы. Это она точно помнила.

Но и Рома, и мама, и даже брат хором утверждали, что всё хорошо. Марина позволила себе поверить. Ведь без Ромы было так скучно. Ей не хватало его тепла, его сильных рук, его голоса. Походов по магазинам и вечерних поездок по городу. Да и вообще скоро весна, а она тут одна кукует. Может, ей правда показалось?..

Она сказала, что ей нужно время. Пусть подождёт, это полезно.

На 8 Марта Рома сделал ей подарок, который сразил её наповал. Марина проснулась рано утром, привела себя в порядок и пошла на кухню. Там уже вертелся Аркашка. Стоило сестре войти, как он протараторил:

— С праздником! Счастья, радости, удачи! А посмотри в окно!

— Зачем? — опешила Марина.

— Ты посмотри и сама поймёшь.

Аркашка прыснул в кулак и убежал. Марина, продолжая недоумевать, всё-таки подошла к окну. А там… на стенах окрестных домов, на асфальте, на скамейках — всюду красовались цветные надписи «Я люблю тебя!», «Рома+Марина», «Марина лучше всех!». Тротуар и проезжая часть, скамейки и гаражи, стены домов — до самой крыши! — всё было исписано признаниями. Так по-мальчишески! И так мило… Он что, целую ночь это всё делал? И как успел? Щёки Марины горели от смущения, а сердце билось часто-часто: он ведь и правда её любит, получается.

— Ты за него замуж выйдешь? — спросил подкравшийся брат, и она чуть не подпрыгнула.

— Не знаю. Может быть.

— Роман крутой! — важно кивнул Аркашка. — Но вот это он зря, конечно.

— Почему это⁈

— Ну, так из-за девчонки стараться — это глупо.

— Ой, много ты понимаешь!

— Но ты-то замуж не хочешь!

Марина отвесила брату подзатыльник: слегка, чтоб не строил тут из себя знатока. Ещё раз посмотрела на ставшую радужно-пёстрой улицу и решила: вернусь.

Весь март они прожили как раньше: Рома снова стал остроумным собеседником, идеальным любовником, щедрым партнёром и сильным мужчиной.

А потом, в апреле, снова началось. Роман без конца чертил знаки, сыпал соль по углам, бормотал что-то невнятное и то и дело гонялся за невидимками. Что ещё хуже — пару раз к ним приходили гости: жуткие мужики с ненормальными именами — какой-то Карп, Ик, Мутант. Фу! Противно! Ещё и смотрели на неё, Марину, как на зверюшку.

Нет, если они с Ромой поженятся, от таких «друзей» надо избавляться. Хотя перспектива выйти за Романа ей больше не нравилась. Кажется, она и сама начала сходить с ума: два-три раза ей мерещилось, что что-то ходит по кухне, пока Роман носился по квартире с ножом, а как-то она отчётливо видела, как свет ночника перекрыла чья-то тень.

В конце месяца Марине стало ясно: пора бежать. С Ромой всё понятно: он псих. А у неё задержка. Марина купила три теста — все положительные. Она не станет воспитывать ребёнка в доме психа. Сначала она хотела сделать аборт, но потом решила, что нет, она не убьёт дитя только потому, что его отец безумен. Она воспитает малыша сама. Она сможет. Но от Ромы надо бежать. Неясно, правда, как и куда. Он ведь работает в органах, а значит, у Романа всюду есть связи. К тому же глупо бежать без денег, в никуда, но ребёнок…

У Марины голова раскалывалась от всех этих мыслей. А ещё её начало тошнить. Она убеждала себя, что что-нибудь придумает, но в конечном итоге всё разрешилось само.

Накануне Дня победы Роман за завтраком сказал:

— Милая, мне придётся уехать на какое-то время. На пару месяцев, может, больше. Ты не волнуйся: аренду квартиры я оплатил на год вперёд, деньги я тебе оставлю. Всё будет хорошо. Только подвеску не снимай.

— Конечно, Ром, — улыбнулась Марина, стараясь скрыть внутреннее ликование.

Перед отъездом он показал Марине, где находится сейф и как его открыть. Надо же, а она и не знала, что тут есть сейф. Как в кино! И пачки денег тоже как в кино. И футляры с драгоценностями.

Через два дня Рома уехал.

Марина выждала неделю, чтобы убедиться, что он не следит за ней, и кинулась к матери.

— Мам, мне нужно уехать. Всё очень сложно, но в общем… Рома не такой, как я думала. Мне надо спрятаться. И… мне нужны деньги, мам…

Марина до дрожи боялась, что мама откажется, скажет: видели глазки, что выбирали… А деньги Романа она решила не брать из принципа. Она не воровка.

Мать кивнула и вздохнула:

— Так и знала, что он тебя до добра не доведёт. Слишком уж хорош. Сколько у нас времени?

Марина сказала, что хочет уехать до лета. Мать снова кивнула и пообещала помочь. Марина спросила, можно ли ей пожить тут, дома. Мама молча обняла её.

За две недели мама совершила настоящее чудо: обменяла их просторную двушку с лоджией в хорошем районе на однушку на окраине с доплатой.

— Вот, бери и уезжай. И мне не говори куда. Если будет искать, пусть не найдёт.

— А как же… как же ты, мама? Аркашка?

— Я нестарая ещё, здоровая тётка с неплохой работой. Аркашка переживёт. Комнату перегородим шкафом — будет два маленькие. А ты как устроишься на месте — звони, ладно?

Марина не сдержалась, расплакалась, обнимая мать. Вот что значит быть мамой! Всё для своего ребёнка.

…Новый город Марина выбрала прямо на вокзале, случайно. Когда Роман вернётся, он найдёт все свои деньги на месте, а ещё найдёт записку: «Прости, я тебя разлюбила! Прошу, не ищи меня и будь счастлив. Марина».

Так драматично!

На поезде пришлось ехать три дня. Марина чуть с ума не сошла от бесконечных санитарных зон, тошноты, выматывающей тряски и страха, что её обворуют. Деньги она спрятала в высокий пояс, который надела на голое тело, под одежду. Предусмотрительно оставила немного купюр в сумочке: чтоб купить еду по пути, а в карман кофточки вшила ещё некоторое количество наличных, чтоб снять жильё на первое время.

Из поезда Марина вышла еле-еле. Её снова тошнило, голова кружилась, куда идти — совершенно непонятно. Бедная она. Несчастная. Одинокая. А всё из-за этого Романа!

Она еле доплелась до скамейки у вокзала, села и разревелась.

Плакала Марина долго. Пока кто-то рядом не спросил негромким баском:

— Девушка, вы такая красивая, почему вы плачете?

Костя оказался полной противоположностью Романа — некрасивый, добродушный и абсолютно нормальный. Особых денег у него не водилось, зато была старая квартирка, где он жил с милой бабулей и её старой кошкой.

К Марине Костя относился как к высшему существу, как к ангелу, который по недосмотру свыше оказался на земле. Беременность его не особо смутила. Он только спросил, где отец, а услышав в ответ, что Марина никогда-никогда не хочет о нём вспоминать, больше вопросов не задавал. Зато предложил пожениться, чтобы у ребёнка был, как он выразился, настоящий папа.

Марина мягко отказалась: хватит с неё серьёзных отношений после короткого знакомства. Боялась, что Костя выгонит её, но он гнать её не стал. Наоборот, прописал у себя и неуклюже, но мило заботился о своей прекрасной гостье.

Бабуля, Катерина Петровна, скончалась за месяц до родов. Костя искренне горевал, и Марина, желая его утешить, предложила назвать свою дочку в честь бабули Катей. Костя целовал её руки и говорил, что она святая.

Катя родилась тринадцатого декабря. Первое время Марина не могла надышаться дочкой: любовалась своей малышкой, с рук не спускала и называла всеми ласковыми именами, какие могла придумать.

Но месяца в три малышка начала вести себя странно: она следила взглядом за пустотой и иногда улыбалась без причины, а иногда начинала ни с того ни с сего плакать. Встревоженная Марина побежала к педиатру. Однако та, осмотрев ребёнка, сказала, что всё в порядке.

— Она же смотрит в никуда и смеётся! — возмутилась молодая мать. — Вот и сейчас, видите?

Педиатр улыбнулась, глядя на Катю, и повторила, что всё хорошо. На секунду Марине показалось, что женщина в белом халате смотрит туда же, куда младенец — в пустоту. Но она тут же прогнала тревожную мысль: это от недосыпа и волнений. Всё-таки первый ребёнок, стресс.

Увы, чем старше становилась Катя, тем отчётливее Марина видела в ней черты Романа. Его серые глаза, его взгляд. Его повышенный интерес к пустоте. Марина готова была поклясться, что дочь играет с чем-то, а потом лепечет:

— Ма, мяу!

Никакой мяу дома, естественно, не было. Старая кошка Катерины Петровны ненадолго пережила хозяйку, а другую кошку они заводить не стали: Марина переживала, что у ребёнка может быть аллергия.

Катя рано начала говорить, и её снова пришлось отвести к врачу, потому что она изводила мать россказнями о каких-то «блестячих» штуках, летающих рыбах и прочей ерунде. Педиатр — на этот раз строгий мужчина с бородкой — сказал, что детские фантазии — это нормально. Мол, беспокоиться не о чем.

Но Марина уже поняла, что дурная кровь Романа сыграла с ней злую шутку. Катя — вовсе не её милая девочка, Катя — дочка психа.

Она уже не могла любить этого ребёнка. Нет, конечно, Марина ни разу не ударила её, ни разу не назвала сумасшедшей, хотя это слово — и несколько его разновидностей — всё время крутилось на языке. Марина ответственно кормила ребёнка, одевала, покупала игрушки и водила в детский сад. Но уже не любила. И когда она в очередной раз осознавала это, раздражение ещё больше увеличивалось, будто дочь заставляла её чувствовать себя плохой.

Костя относился к Кате как к родной: с удовольствием возился с ребёнком, гулял, покупал подарки.

В её три Марина и Костя поженились. Через год Марина забеременела. И вскоре Катя, будто почуяв неладное, стала жаловаться на монстра под кроватью. Марина, пытаясь подавить растущее раздражение, объясняла, что монстров не бывает, они есть только в мультиках и в книжках. И Катя уже большая, чтобы в них верить. Вот родится сестрёнка — та будет маленькая, а Катя уже почти взрослая. Катя по-отцовски хмурила бровки и заявляла, что, если взрослая, то ей можно взять мамину помаду и много-много мороженого. Марина только отмахивалась.

Катя стала капризной, и Костя забеспокоился: мол, монстров, конечно, не бывает, но ребёнок же боится. А Марина была уверена, что девчонка просто опасается, что из-за рождения сестры ей будут уделять меньше внимания. Конечно, будут!

Однажды утром, когда Костя уже ушёл на работу, Марина обнаружила в кровати дочери нож.

— Катя! Это что⁈ — закричала она.

— Это нозь, — сказала дочка, заглянув в комнату. — Я кусать хочу, мам.

— Зачем тебе нож?

Катя вздохнула — тоже совсем по-отцовски — зашла в комнату и залезла на кровать. Погладила лезвие положенного на подушку на ножа и пояснила:

— Монстл боится зелезного. Тепель он и меня боится!

Она улыбнулась и взяла нож крошечной ручкой.

— Ложка тоже железная.

— А нозь стласнее! — Катя снова улыбнулась и попыталась взмахнуть ножом.

Марина в ужасе застыла: эта девочка точно чокнутая! Как её отец! А вдруг она что-то сделает с сестрёнкой? Марина бессознательно положила ладони на живот, защищая ребёнка.

— Ой, а мозно я потлогаю? — Катя потянулась к животу, и Марина отпрыгнула чуть не к самой двери.

— Нельзя! Одевайся давай, в садик пора.

— Я кусать хочу… — захныкала девочка.

— Одевайся, иди и ешь!

Это она монстр. А Костя ещё спрашивал, почему она так холодна с Катюшкой! Наивный. Думает, что Катя — милая девочка. Ха.

Образ Кати с ножом, крадущейся к кроватке малышки, всё никак не выходил из памяти, и Марине было страшно. Почему никто не верит ей? Почему все думают, что Катя нормальный, обычный ребёнок? Это всё из-за Романа! Это он во всём виноват! Он!

Через несколько дней Катя исчезла. Вроде бы играла с мальчиком с четвёртого этажа, а потом не пришла домой.

Мальчик устроил безобразную сцену, кричал, что Катю утащил монстр, плакал. Марина в глубине души была почти рада. Но, конечно, сходила в милицию и даже поплакала на виду у соседей.

А ночью случилось страшное.

В дверь позвонили, когда Марина встала попить воды. Она сначала испугалась: кто это среди ночи? Но потом решила подойти и спросить. Вдруг это из милиции? А если нет, то Костя дома — он разберётся. Муж спал крепко, так что одним звонком не поднимешь, но если погладить его по руке, тут же просыпался.

Марина посмотрела в глазок, но на площадке было темно. Ей почему-то стало страшно.

Она хрипло спросила:

— Кто там?

— Открывай, Марин, — послышался знакомый голос. — Или я сам зайду.

У неё разом заледенели руки и ноги. Пусть это будет просто сон. Пусть она сейчас проснётся от кошмара. Пожалуйста!

— Повторять не буду, — послышалось из-за двери.

Марине показалось, что в квартиру просачивается что-то чёрное-чёрное, жуткое. Да, дверь его не остановит.

Она медленно отперла замок. Дверь распахнулась, и там, в темноте подъезда, стоял Он.

Господи, и она считала его красивым⁈ Сейчас она видела, что черты его изрядно заострившегося лица только кажутся правильными и вообще человеческими. Это зверь. Это хищник. Монстр.

Роман выглядел так, будто все те годы, что они не виделись, провёл в аду. И теперь пришёл за ней.

— Ну здравствуй, Марина. Не ждала? — он страшно усмехнулся.

Она отступила на шаг назад, инстинктивно прикрывая живот руками. Только бы он не навредил её малышке. Только бы пощадил ребёнка.

— Пришёл забрать то, что ты украла.

— Я ничего не брала. Твои деньги, они все там. И украшения. Я…

Он оскалился, и из-за его спины потянулось что-то невозможное, тёмное.

— «Ничего не брала»⁈ — прошипел Роман. — А ребёнок⁈

— Катя?.. Её… её нет… она пропала… — ноги у неё подломились, и Марина по стене опустилась на пол.

Рома вдруг успокоился и посмотрел на неё так, как когда-то смотрели его друзья с глупыми кличками, со смесью лёгкого интереса и недоумения.

Он рассмеялся:

— А я ведь любил тебя когда-то, Марин. Думал, что ты особенная. А ты… — он махнул рукой. — В общем Катю забрал я. Не вздумай её искать, поняла? Я же давно за вами слежу. Ты её совсем не любишь. Так какого чёрта ты её увезла⁈

В спальне послышался шум, и Марина снова облилась холодным потом. Костя!

— Это… это муж. Не трогай его, Рома! Оставь нас в покое!

— А я его и не трогаю, — неприятно улыбнулся он. — Это Шустра.

— К… какая Шустра? Кто это?

— О, тебе понравится. Это монстр. А вот ещё один.

Роман махнул левой рукой — правая отчего-то неловко висела вдоль тела, но Марине не хотелось его разглядывать.

— И ещё.

Воздух вокруг Романа колебался и дрожал, и Марина видела смутные тени, проступающие рядом с ним. Она зажмурилась и судорожно обняла себя за плечи. Нет-нет-нет! Ничего этого нет! Он псих. И его Катя сумасшедшая. Пусть забирает её и валит обратно в ад, в свою тьму! Пусть выметается.

— Даже так? — хмыкнул Роман, и она поняла, что не думала, а говорила. — Ладно, мы с Катей проваливаем в свою тьму. Милую тьму для папы и дочки. А ты знай: я слежу за тобой.

Что-то коснулось её плеча, и Марина чуть не закричала. Это был не Роман. Это было что-то мохнатое, неприятное и жуткое. Неужели эти монстры и правда существуют? Неужели Роман и Катя просто видят больше, чем она? Тогда получается, что она, Марина, плохая мать? Нет, быть такого не может! Этот псих снова её обманывает. Изводит, мучает, потому что он злой. Монстр тут только он!

— Завтра пойдёшь со мной в ментовку и скажешь, что хотела насолить отцу ребёнка, а так всё хорошо. Документы на дочку у меня есть. Потом в суд: там откажешься от материнства в мою пользу. И если хоть где-то пикнешь, что я сумасшедший, я покажу тебе всех своих монстров. И мужу твоему. А твой приплод я неплохо продам на чёрном рынке. У нас, у психов, нерождённые детишки идут на самые разные зелья. Посмотри на меня!

Она не хотела смотреть на Романа, но не посмела ослушаться. Раньше его голос никогда не звучал так властно и жёстко. Стальные холодные глаза смотрели на неё спокойно. Роман не угрожал и не запугивал. Он посвящал её в свои планы.

Марина покачала головой и прошептала:

— Мне не нужен твой ребёнок. Я всё сделаю. Оставь нас.

— С удовольствием.

Он собрался уйти, но тут послышался шум, и в прихожей появился Костя.

— Ты кто? — прохрипел он.

Марина встревоженно присмотрелась к мужу. Он был бледным, помятым и встрёпанным.

— О, а для человечишки ты ничего так, крепкий, — удивился Роман. — После Шустры тебе полагается лежать и умирать от ужаса, как минимум, до утра.

— Катя… — сипло выдохнул Костя.

— Я её отец, — нахмурился Роман.

— Катя моя дочь. Не смей её забирать! — Маринин муж шагнул к незваному гостю.

Тот рассмеялся и сказал:

— Во дела! Ты смелый или глупый? Я ж тебя одной левой уделаю.

Роман погладил пустоту у бедра и добавил:

— Видишь, Шустра, бывают и отважные человечишки. Живут, правда, обычно мало. Ладно, так и быть: не стану тебя калечить. У тебя как-никак семья, и жена твоя мне не чужая. Но Катя — моя.

Он развернулся и вышел.

Костя хотел бежать за ним, но Марина расплакалась, и муж остался.

На рассвете она сказала:

— Костя, я тебя никогда ни о чём не просила. А теперь прошу: ни слова больше о Кате. Никогда. Если ты меня любишь, забудь, что она вообще была. Ладно?

Она понимала, что мужу больно. Он ведь успел привязаться к странной девочке, но она родит ему другую, хорошую девочку. А потом ещё одну. Или мальчишку. И они будут счастливы без всех этих монстров.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Другая обычная магия

Content

Другая обычная магия

Тимофей

«Впустите нас!»

Последнее предупреждение

Рома + Марина

Nota bene