Екатерина Жарова

Биология в фокусе. Естественные отделения университетов Российской империи (1830—1900)

Введение

Роль университета в культурной и научной жизни общества общеизвестна. В отношении Российской империи XIX – начала XX в., где число университетов не было велико, эта роль представляется значительной. Университеты культивировали и приумножали знания, воспитывали новые поколения чиновников, учителей, врачей, ученых, необходимых для модернизации общества, его движения вперед. Преподаватели университетов организовали корпорацию, которая представляла собой внушительную силу, имевшую механизмы влияния на различные процессы, протекавшие в обществе. Одним из них – и важнейшим – был процесс обучения и производства новых знаний, идей, выпуск специалистов, необходимых как государству, так и обществу.

Университет – это совокупность корпорации профессоров и корпорации студентов. Это не замкнутое пространство, так как университет вписан в городскую среду. Это не замкнутые корпорации, так как профессора и студенты взаимодействуют с внешней средой и между собой. По этой причине достаточно популярны исследования, рассматривающие профессоров и студентов в контексте социально-политической истории страны, влияние корпораций на внешние события, внеуниверситетские процессы. Эти процессы внеуниверситетские только условно, так как они являются двусторонними: изменения внешней среды приводят к изменениям в университете, а изменения в университете приводят к изменениям внешней среды.

Книга фокусируется на точках соприкосновения представителей двух корпораций – профессоров и студентов – внутри университета, в его аудиториях и лабораториях. В центре исследования – организация учебного и научного процесса, выявление механизмов взаимодействия в поиске ответов на вопросы как учить? чему учить? кто должен учить? с помощью чего учить? и кого учить? Ответы на эти вопросы актуальны и теперь.

Дробление наук – это процесс, который невозможно остановить, потому что открытия совершаются постоянно и появляются новые отрасли и дисциплины, существование которых ранее невозможно было представить. Процесс накопления научного знания неразрывно связан с процессом обучения, при этом они оказывают влияние друг на друга. Развитие образования невозможно без развития науки, и при изучении истории образования мы должны это учитывать. В этой связи особенно важными аспектами истории образования представляются аспекты специализации и профессионализации, связанные как с развитием науки, так и с развитием образования и являющиеся выражением взаимовлияния науки и образования.

Университетское пространство можно рассматривать как микрокопию общества Российской империи, в котором происходили трансформации, влиявшие на его структуру. При этом в каждом университете действовали свои законы, но преобладающими были законы империи и постановления министерства, которые должны были исполняться. Анализируя события университетской истории, можно выделить частное и общее, региональное и имперское, а фокусировка на естественных отделениях и биологическом образовании позволяет провести сравнение более детально, потому что каждый факультет имел свои особенности.

В университетах Российской империи, за некоторым исключением[1], было четыре основных факультета – историко-филологический, физико-математический, юридический и медицинский. Реформы начала XIX в. сформировали концепт университета с четырьмя равными факультетами, без объявления одних главными, а других подготовительными, как это было в XVIII в. Исходя из этого, одинаково важной была подготовка выпускников всех факультетов. Как и двести лет назад, мы не имеем права считать, что подготовка специалистов в одной профессиональной области важнее, чем подготовка специалистов в другой профессиональной области. Тем не менее необходимо отметить, что некоторые области научного знания в современном мире являются приоритетными, а образование в этих областях, как и развитие науки, поддерживается на государственном уровне. К одной из таких областей относится биология – наука о жизни.

Процесс выделения биологического образования из медицинского был длительным. Потребовалось немало времени для того, чтобы биологические дисциплины вышли из подчинения медицине и заняли соответствующее место в системе научного знания. Это, в свою очередь, определило положение биологического образования в университетах и потребность государства в специалистах-биологах – не учителях естественных наук, не врачах, а биологах, занимающихся изучением многообразия живого на нашей планете, озабоченных его сохранением, без чего невозможно существование самого человека. И в этой связи все озвученные выше вопросы, касающиеся организации учебного процесса, тесно связанного с научным, приобретают особое значение.

Не менее важной является проблема организации науки и научных исследований. Российская наука начиналась с основания Академии наук с университетом при ней для подготовки собственных ученых, но в XIX в. научными центрами стали университеты, в которых не только проводились исследования, но и готовились сами исследователи, создавались научные школы. Образовательные реформы, проведенные после смены власти в стране в 1917 г., привели к усилению просветительского, а не научного значения университета, к развороту от университетской науки к академической. В стране было огромное количество институтов и очень мало университетов, а наука сосредоточилась в НИИ и академических институтах. В 1990‑е гг., на волне апелляции к досоветскому прошлому, произошло массовое переименование институтов в университеты, за счет чего в глазах общества повышался статус этих учебных заведений, однако это не привело к росту научной составляющей таких университетов. Начало XXI в. принесло новые образовательные реформы и попытки разворота к университетской науке, возврата к модели исследовательского университета. В этой связи особенно актуальным является изучение опыта организации науки и образования в университетах Российской империи.

Образование и наука – это стороны одной медали: без успешного развития одной невозможно успешное развитие другой. Эта мысль лежит в основе исследовательского университета, базирующегося на идеях В. Гумбольдта о единстве преподавания и исследований[2] (Einheit von Lehre und Forschung). Успех внедрения данной модели подтверждается российским опытом, в результате чего российская биология достигла впечатляющих результатов. Процесс «пробуждения естествознания»[3] во второй половине XIX в. затронул все отрасли естественных наук не только в России, но и в Европе, что привело к успехам в таких научных областях биологии, как сравнительная анатомия, гистология, физиология растений и животных, микробиология, цитология, и труды российских ученых имели здесь большое значение. Причем большинство этих ученых были представителями университетской науки.

Многие проблемы высшего образования, стоящие сегодня на повестке дня, имеют длительную историю и актуальны поныне. Важную роль играет исторический опыт организации учебного процесса в соответствии с особенностями российской образовательной системы. Изучение проблем переноса европейских образовательных традиций на русскую почву и анализ неуспешности некоторых начинаний актуальны и сейчас, в отношении как всей образовательной системы, так и развития специального образования. Говоря о специальном образовании, мы имеем в виду биологическое образование на естественных отделениях университетов Российской империи.

Естественные отделения – это подразделения физико-математического факультета, на которых изучались естественные науки (биология, химия, геология, физика, минералогия) в наиболее полном объеме, а не в составе ознакомительных курсов, как это было на медицинских факультетах. Несмотря на то что формально естественные отделения оставались частью физико-математических факультетов с момента их появления в 1830‑е гг., за счет изучения специфического набора дисциплин естественно-научного цикла они были значительно обособлены от математических отделений того же факультета.

История университетов Российской империи за все время их существования неоднократно становилась темой для исследований. Особенную популярность она обрела в конце прошлого века, когда после относительного периода «затишья», непопулярности дореволюционной университетской истории в советское время началась ревизия прошлого, поиск новых подходов и концепций в истории отечественного университетского образования и истории отдельных университетов. Этот методологический поиск продолжается и в настоящее время, рождая большое число самобытных и интересных исследований по университетской проблематике.

Изучение такого сложного вопроса, как организация естественно-научного образования в российских университетах на протяжении более чем ста лет, затрагивает различные аспекты, каждый из которых имеет обширную историографию. Это и университетские уставы, университетское образование в целом и история отдельных университетов, профессора и студенты как представители университетской корпорации, университетская наука и история повседневности.

Поиск особенностей формирования и развития естественно-научного образования в университетах Российской империи, которое неизменно зависело от образовательной политики государства, традиций каждого университета, самих профессоров и было тесно связано с научной работой преподавателей и студентов, ставит перед исследователем сложную задачу формирования историографического обзора. В первую очередь следует отметить тот факт, что в отечественной историографии нет исследования, которое было бы посвящено истории естественно-научного образования в университетах Российской империи, но в то же время каждый труд по истории университетского образования или по истории отдельных университетов затрагивает вопросы, связанные с развитием естественно-научного образования. Это связано с тем, что история университетов Российской империи представляет собой единый процесс, когда те или иные события общей образовательной политики и частное их отражение в различных учебных заведениях влияли и на функционирование университетов в целом, и на деятельность естественных отделений.

Дореволюционный этап развития историографии характеризуется значительным преобладанием числа работ по истории отдельных университетов, написанных к их юбилеям. Все они освещают историю университетов с позиции официальной историографии – история университета рассматривается как смена событий, без фокусировки на социально-политических причинах реформ и их последствиях. История университета в них – это преимущественно история профессоров, нежели история студентов. Несмотря на то что в той или иной степени все эти работы касаются отдельных аспектов организации учебного процесса, сведения даны в виде нарратива, а концептуальная оценка исторических условий чаще всего отсутствует. Речь идет о работах С. П. Шевырева, В. В. Григорьева, М. Ф. Владимирского-Буданова, А. И. Маркевича, Д. И. Багалея, Н. П. Загоскина, Е. В. Петухова, Н. Н. Булича[4].

Помимо истории отдельных университетов в 60‑е гг. XIX столетия зарождается обобщающее историческое направление по истории высшего образования. Это исследования М. И. Сухомлинова, В. С. Иконникова, П. И. Ферлюдина, Б. Б. Глинского, П. Н. Милюкова[5], которые сформировали так называемую «либеральную концепцию» истории университетского образования в России, согласно которой оно рассматривалось как чередование прогресса и реакции. Наиболее четко оформлена эта концепция оказалась в статье известного либерала В. Е. Якушкина[6].

Наиболее фундаментальными трудами дореволюционной историографии университетского образования в России стали работы С. В. Рождественского[7] по истории Министерства народного просвещения. Его «Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения», будучи официальным изданием министерства, по отношению к наиболее острым вопросам, касающимся университетской истории конца XIX в., проявляет определенную безоценочность и описательность.

В начале XX в. появились исторические обзоры развития университетского образования, которые отличались от обличительно-публицистических и либеральных. Это очерки по истории университетов И. П. Бороздина[8] и В. М. Фриче[9], отражавшие марксистский взгляд на исторический процесс.

Важным пластом дореволюционной университетской истории, особенно необходимым для создания данного исследования, являются работы по истории отдельных учебно-вспомогательных учреждений. Традиция публиковать такие работы наряду с юбилейными «историями» университетов также зародилась в дореволюционный период. Наиболее информативны отдельные публикации по истории кафедр и учебно-вспомогательных учреждений[10]. С одной стороны, написание подробных очерков истории кабинетов и лабораторий является большим достижением дореволюционной историографии, с другой стороны, это привело к довольно раннему разделению истории университета и истории университетской науки. Дореволюционный период отмечен также появлением нескольких работ историко-научной направленности, в которых авторы пытались анализировать развитие университетской науки[11].

В советский период публикации работ, приуроченных к юбилеям различных университетов, продолжились. Однако все они чаще всего значительно проигрывали дореволюционным изданиям, так как помимо некритического подхода характеризовались еще и меньшим фактологическим базисом. Труды советского периода, посвященные истории отдельных университетов, малочисленны и чаще всего фокусируются на роли студенчества в революционном движении[12]. Несмотря на то что в советский период было опубликовано большое число юбилейных работ, касающихся разных университетов, можно отметить, что именно тогда произошло их обесценивание с научной точки зрения. Научные исследования по истории университетов и университетского образования Российской империи малочисленны и относятся к позднесоветскому времени (1970–1980-е)[13]. Прорывом советской историографии можно считать монографии Г. И. Щетининой, Р. Г. Эймонтовой и В. Р. Лейкиной-Свирской[14]. В совокупности с работами Г. Е. Павловой[15] и Е. В. Соболевой[16] они дают представление о развитии университетской науки и образования в России в XIX – начале XX в. Завершающим трудом советского периода следует назвать монографию А. Е. Иванова «Высшая школа России в конце XIX – начале XX в.»[17], в которой автор рассматривает особенности организации высших учебных заведений, управление ими и финансирование высших школ, раскрывает этапы подготовки преподавателей высшей школы. Более детально последний вопрос описан в другой монографии автора, вышедшей позднее[18].

В советский период продолжилась традиция юбилейных публикаций, посвященных истории науки в отдельных университетах. Это обусловило их несколько претенциозный стиль, построенный либо на контраверсии – противопоставлении достижений дореволюционного и советского периода, либо на отрицании научных достижений в дореволюционный период, что связывалось с отсутствием материалистического мировоззрения у ученых. Наиболее ценными из них являются исторические очерки зоологического[19] и ботанического[20] кабинетов Казанского университета. Начиная с 1930‑х гг. публикации, касающиеся учебно-вспомогательных учреждений и развития в них научных исследований, все более следуют юбилейным трекам[21] и характеризуются низкой научной ценностью. Именно советский период ответственен за переход к биографическому формату изложения истории научных исследований и учебно-вспомогательных учреждений.

В советский период также активно используется понятие «научная школа». Описание деятельности научных школ и личности их основателей – наиболее популярный формат историко-научных исследований советского времени. При этом отличительной чертой можно назвать то, что высокие личностные качества известных ученых не подвергались сомнению.

Существенные изменения подходов в описании истории отдельных университетов Российской империи обозначились только в постсоветский период. Эти изменения хорошо продемонстрированы в четырехтомном труде по истории Московского университета под редакцией В. В. Пономаревой и Л. Б. Хорошиловой[22], отличающемся историко-культурным подходом, а также в работах Н. Я. Олесич о студенчестве Петербургского университета[23], Е. А. Вишленковой, С. Ю. Малышевой, А. А. Сальниковой о мире Казанского университета[24], И. П. Кулаковой об университетском пространстве Московского университета[25], С. И. Посохова по истории Харьковского университета в городском пространстве[26], коллективной монографии «Университет и город в России»[27].

В начале XXI в. появились работы, в основу которых был положен историко-культурный подход, переплетенный с историей повседневности. Это исследования К. С. Казаковой и Т. Н. Жуковской по истории Петербургского университета[28], московских историков А. Ю. Андреева[29], П. В. Гришунина[30], А. М. Феофанова[31], Д. А. Цыганкова[32], казанских историков Т. В. Костиной и Л. А. Сазоновой по истории казанской профессуры[33]. Рассмотрение истории Санкт-Петербургского университета в контексте социально-политической истории России было проведено Е. А. Ростовцевым[34]. Истории московской профессуры второй половины XIX – начала XX в. с точки зрения социокультурного подхода посвящено исследование Н. Н. Никс[35].

1990‑е и начало 2000‑х гг. являют собой продолжение исследовательского интереса к теме взаимоотношения университетов и власти, к рассмотрению университетской проблематики с точки зрения внутренней политики государства, что было характерно еще для советской историографии. Заметно преобладание работ, описывающих политическую историю образования и историю образовательных реформ. К таким работам можно отнести монографии А. Е. Иванова о системе научной аттестации[36], которая положила начало целому направлению, связанному с изучением ученых степеней в университетах[37]; монографии Е. С. Ляхович и А. С. Ревушкина, А. И. Авруса, В. А. Змеева, Ф. А. Петрова[38], коллективную монографию «Очерки истории образования и научной политики в Российской империи – СССР»[39]. Среди работ начала XX в., посвященных этому направлению университетских штудий, можно назвать исследования образовательной политики государства[40] в разные периоды, а также обобщающие исследования по истории отдельных отраслей образования[41].

Работы А. Е. Иванова к концу 1990-х – началу 2000‑х гг. эволюционировали от формата социально-политической истории высших учебных заведений к истории студенчества[42].

Еще одним направлением университетской истории является изучение профессорской корпорации. О работах, посвященных казанским, петербургским и московским профессорам, уже было сказано выше. Обобщающим исследованием, касающимся профессорско-преподавательского корпуса императорских университетов конца XIX – начала XX в., является работа М. В. Грибовского[43], который рассматривает профессуру как социально-профессиональную группу, а обстановку в университетах в качестве метафоры общероссийских политических процессов. Отдельной нишей университетской истории являются работы А. Ю. Андреева, которые посвящены истории трансфера университетских идей[44].

Современный этап развития историографии изменил и подходы к написанию истории науки: акцент переместился в область социальной истории и социально-политической истории[45]. В отношении исследований, касающихся истории науки в университетах, следует отметить работы А. М. Корзухиной по истории физико-математических факультетов Московского и Санкт-Петербургского университетов[46], Ч. С. Гаджиевой по истории гистологии на медицинском факультете Московского университета[47].

Несмотря на то что периодически публикуются работы по истории учебно-вспомогательных учреждений и кафедр старейших университетов[48], история многих учебно-вспомогательных учреждений и кафедр биологического профиля на сегодняшний день не написана и существует только в виде отрывочных журнальных публикаций.

Современный этап историографии характеризуется использованием методологических подходов зарубежной историографии[49]: истории культуры, повседневности, социальной истории студенчества и профессорской корпорации, трансфера идеи университета, истории университета в городском пространстве.

В отношении социальной истории науки следует обязательно упомянуть американского историка А. Вучинича[50], основателя социокультурного изучения истории российской науки. Важным направлением зарубежной историографии в отношении истории образования и науки является история профессий и профессионализации, отличающаяся в том числе дисциплинарным подходом[51]. Развитие этого направления в России восходит к исследованиям по истории русской интеллигенции, которая, впрочем, довольно далека от истории профессионализации как таковой. Тенденции последних лет в сфере университетской истории – это профессионализация в профессорской среде[52], которая в той или иной степени является продолжением более обширной темы социальной истории профессорской корпорации. Тем не менее существуют направления исследований, базирующиеся на дисциплинарном подходе в отдельных отраслях наук[53].

Источниковая база исследования представлена несколькими группами источников:

1) нормативные акты;

2) делопроизводственные материалы университетов;

3) справочные издания;

4) источники личного происхождения;

5) научные труды;

6) публицистика.

Нормативные акты – сборники документов, нормативно-правовые акты, отражающие политику Министерства народного просвещения в области высшего образования. Они собраны в Полном собрании законов Российской империи, Сборниках постановлений по Министерству народного просвещения и в Сборниках распоряжений по Министерству народного просвещения. Кроме того, постановления публиковались в официальной части «Журнала Министерства народного просвещения» (ЖМНП).

Дополняют законодательные акты источники второй группы – делопроизводственные материалы университетов, позволяющие выявить состояние научной и учебной базы университетов Российской империи. По отношению к источнику производства материалы этой группы можно разделить на две части: 1) создаваемые университетами и 2) создаваемые надуниверситетскими органами управления – канцелярией попечителя учебного округа, Министерством народного просвещения.

К делопроизводственной документации примыкает третья группа исторических источников – справочные издания, среди которых целесообразно выделить две большие группы: статистические материалы и биографические словари.

Следующую группу источников составляют источники личного происхождения. В первую очередь это опубликованные и неопубликованные воспоминания, дневники и письма, к которым относится такой довольно специфический источник, как конспекты профессорских лекций. Наряду с конспектами лекций важным источником являются научные труды биологов, составляющие отдельную группу исторических источников. Они помогают понять направления научных исследований, их содержание, а также соответствие господствовавшим научным направлениям в тот или иной период времени.

Последняя группа источников – это публицистика. Наиболее информативны для воссоздания картины развития образования и науки в Российской империи мнения и мысли непосредственных участников ключевых событий, предназначавшиеся для открытой печати.

Весь комплекс источников дополняется данными историографических источников. Подобный комплексный подход позволяет воссоздать целостную картину развития биологического образования на естественных отделениях университетов Российской империи.

Глава 1. От отделения к отделению: когда, как и почему в университетах появились естественные отделения

Для ответа на вопросы, вынесенные в заголовок, необходимо вернуться к началу XIX в. и объяснить появление физико-математических факультетов – именно тех структур, в составе которых и находились естественные отделения. Зарождение естественно-научного образования в российских университетах, как и начало формирования системы университетского образования, связано с образовательной реформой 1802–1804 гг. Несмотря на существование учебных заведений, в том числе Московского университета, во второй половине XVIII в. университетское образование Российской империи представляло собой, по меткому выражению Ф. А. Петрова, «зародыш университетского образования»[54]. В связи с этим университетский вопрос, нерешенный в екатерининское царствование, требовал урегулирования, а на заседаниях Негласного комитета, организованного после вступления на престол Александра I, ему уделялось немало времени.

После основания Министерства народного просвещения в 1802 г. и принятия «Предварительных правил народного просвещения» в 1803 г. важнейшим событием начала XIX в. стало принятие университетских уставов 1803–1804 гг. Во время их подготовки появлялись различные идеи, касающиеся устройства университетов, среди которых особенно интересны те, что рассматривали факультетскую структуру, так как именно новые уставы в итоге ввели физико-математические отделения. В период действия устава 1804 г. факультеты официально именовались отделениями, слово «факультет» фигурировало лишь в уставе 1835 г., однако в научной литературе распространено употребление слова «факультет» применительно к университетам первой трети XIX в.

Появление физико-математических факультетов важно потому, что до этого в Московском университете присутствовало три факультета – высшие юридический и медицинский и низший философский, который объединял кафедры гуманитарного и естественно-научного циклов, то есть структура университета была совершенно иной. Но уже на этапе разработки проектов университетского устава начали появляться ее альтернативные версии. Например, первый проект попечителя Московского учебного округа М. Н. Муравьева, датированный 1803 г., предусматривал создание пяти факультетов, копируя геттингенскую модель, – медицинского, богословского, физико-математических наук, словесных наук и философского (нравственных и градоправительных наук)[55]. Вторая редакция этого проекта, относящаяся к первой половине 1804 г., возвращалась к привычной схеме, в которой естественные науки входили в состав философского факультета (в проекте – факультет умственных и естественных наук).

Идея о выделении физико-математического факультета из состава философского присутствовала и в проекте академика-математика Н. И. Фусса. Он предложил открыть четыре отделения – словесных наук и изящных искусств, физико-математических, врачебных и хирургических, философских, нравственных и политических наук[56]. На отделении физико-математических наук должны были появиться шесть кафедр: чистой математики и астрономии, физико-математики и экспериментальной физики, описательной геометрии и архитектуры, химии и минералогии, ботаники и физиологии растений, естественной истории царства животных[57]. Как и М. Н. Муравьев, предполагавший физико-математический факультет подготовительным для будущих врачей[58], Н. И. Фусс писал, что наряду со словесным отделением физико-математическое «обнимает все подготовительные науки <…> После изучения которых тот, кто посвящает себя медицине, переходит в третье отделение, где курс обучения составляет четыре года[59]», другие же переходят в четвертое, юридическое отделение, на трехлетний курс обучения[60].

Несмотря на некую «подчиненность» физико-математических отделений, заложенную в проекте Фусса, в университетские уставы вошло именно предложенное им деление на четыре отделения – словесных, физико-математических, нравственно-политических и врачебных наук, но отделения эти были равноправными, не предполагавшими подготовительные курсы на одних для обучения на других. Даже использование самого слова «отделение», как указывает А. Ю. Андреев, вместо традиционного «факультет» в университетских уставах 1803–1804 гг. было как раз продиктовано желанием «не смешивать их новую природу с традиционными европейскими „факультетами“»[61].

Первоначально эта структура была опробована в уставе Виленского университета 1803 г., а затем вошла в уставы 1804 г. Только один университет, Дерптский, сохранил «старую», еще средневековую структуру из четырех отделений (но все же не факультетов) – философского, юридического, медицинского, богословского, однако приложение идей о разделении преподаваемых наук на части имело место и здесь: философское отделение делилось на четыре класса, «в рассуждении разнообразия и различия предметов наук, его составляющих: 1‑е философских и математических наук, 2‑е естественных наук, 3‑е филолого-исторический и 4‑е технолого-экономический классы»[62]. Иную модель структуры Дерптского университета А. Ю. Андреев объясняет тем, что «Виленский университет организовывался позже Дерптского, весной 1803 г., когда министерство народного просвещения уже успело утвердить новую систему университетских отделений»[63]. Таким образом, благодаря уставам 1803–1804 гг. в университетах появились физико-математические отделения, а в Дерптском – даже класс естественных наук философского факультета.

Уже через шестнадцать лет была отмечена первая попытка разделения физико-математического отделения: в 1820 г. в Санкт-Петербургском университете для казенных студентов. Они были вынуждены изучать все предметы факультета (в отличие от своекоштных, выбиравших дисциплины для изучения), поэтому по ходатайству Конференции казеннокоштных студентов физико-математический факультет разделили на два разряда – физико-математических и естественных наук. Как подчеркивал В. В. Григорьев, «это был едва ли не первый в русских университетах опыт раздробления факультетских предметов на однородные группы, с целью, если не специализации, то облегчения занятий»[64].

Именно облегчение занятий было основным посылом подобного разделения, так как программа физико-математического отделения была насыщена большим числом естественных и точных наук. Эта же причина (большая нагрузка студентов) была названа Советом Харьковского университета, проект которого был представлен в министерство в 1823 г. В нем в качестве источника плохой успеваемости студентов была указана перегруженность отделения предметами, «кои студенты должны выслушать в течение трех лет, то они никак не могут во всех равно успевать, так что успевающие в естественных науках, отстают в математических и наоборот»[65]. Согласно этому проекту общими дисциплинами обоих разрядов должны были стать логика и богопознание, в остальном же разряды полностью разделяли науки на естественные и физико-математические.

На заседании ученого комитета Главного правления училищ 12 мая 1823 г. граф И. С. Лаваль указал, что предложение Харьковского университета заслуживает одобрения, но из обязательных наук следует убрать логику, военное дело и архитектуру с геодезией. Сообразно этому замечанию комитет одобрил разделение факультета с тем распределением наук, на которое указал Лаваль. Несмотря на согласие ученого комитета, разделение физико-математического отделения Харьковского университета в середине 1820‑х гг. не состоялось в связи со сменой попечителя – Е. В. Карнеева в 1825 г. сменил А. А. Перовский, которому министр народного просвещения представил мнение членов ученого комитета и попросил прислать заключение. Новый попечитель, как указывал Д. И. Багалей, ответил министру, что так как «ныне дела до подобных предметов касающиеся, подлежат суждению и разбирательству Высочайше утвержденного комитета устройства учебных заведений, то я, по этому комитету, в свое время не премину представить вам, милостивый государь, и вышеозначенное заключение мое»[66]. Но ни в следующем, 1826 г., ни позднее попечитель свое заключение не представил, поэтому проект разделения физико-математического факультета Харьковского университета так и остался на бумаге[67]. Связано это было в первую очередь с тем, что началась подготовка нового университетского устава.

Решать накопившиеся в университетском образовании проблемы после смерти императора Александра I пришлось новому императору Николаю I: было расформировано Министерство духовных дел и народного просвещения, министром народного просвещения был назначен А. С. Шишков, и началась подготовка нового университетского устава, для чего был создан Особый комитет для устройства учебных заведений. Как подчеркивает Ф. А. Петров, «принципиальным отличием готовившейся новой университетской реформы от реформы 1804 г. было приглашение к активному участию в ее разработке самой университетской профессуры: она к этому времени сложилась в корпорацию, с которой приходилось уже считаться самодержавному правительству»[68].

Одним из первых мнений профессоров о желательных изменениях было «Мнение профессоров Московского университета» (1825), которое среди прочего содержало предложение о разделении физико-математического отделения на две части: математических и естественных наук. В первую часть планировалось включить кафедры математики (чистой и прикладной), астрономии (астроном-наблюдатель), военной и гражданской архитектуры, во вторую – кафедры физики (теоретической и опытной), химии, естественной истории (демидовская), ботаники, сельского хозяйства и технологий[69].

Профессор физики, минералогии и сельского хозяйства Московского университета М. Г. Павлов в своем проекте предложил не только разделить физико-математическое отделение на два отдельных факультета (что так и не было осуществлено даже в начале XX в.) – физико-технический и математический, но и увеличить число кафедр на этих факультетах, которые смогли бы обеспечить полноту преподавания. Так, на физико-техническом факультете Павловым предполагались профессора физики, химии, минералогии и науки о горных заводах, ботаники, зоологии, сельского хозяйства и технологии, на математическом – математики, механики, оптики, астрономии, астроном-наблюдатель, гражданской и военной архитектуры, военных наук[70]. Можно заметить, что проект Павлова отражал тенденции к более практическому преподаванию в университете.

Другой профессор Московского университета математик П. С. Щепкин, предлагая в своем проекте сформировать отдельную кафедру зоологии, тем не менее отрицательно относился к разделению физико-математического отделения, опасаясь, что преподавание одних математических или естественных наук может быть слишком односторонним и частным[71]. В проекте устава Казанского университета в составе кафедр физико-математического факультета наряду с кафедрой ботаники и минералогии присутствовала кафедра зоологии и сравнительной анатомии[72].

Появлявшиеся проекты нового устава содержали циркулировавшие среди профессоров идеи о разделении физико-математического отделения. Свое отражение они нашли и в «Проекте устава университетов С.-Петербургского, Московского, Харьковского и Казанского» 1829 г., который подразумевал пять отделений – философическое, математическое, филолого-историческое, юридическое и медицинское. К философическому отделению были отнесены кафедры философии, физики, химии, технологии и истории искусств, ботаники, минералогии и геогнозии, зоологии, педагогики и методологии, политической экономии и камеральных наук, а к математическому – чистая и прикладная математика, астрономия, механика по части применения к промышленности, военные науки[73]. Как видно, философическое отделение представляло собой сплав естественных и гуманитарных наук, воплотившийся в создание десятилетием позже отделения камеральных наук на юридических факультетах некоторых университетов для подготовки чиновников для хозяйственной и административной государственной службы. Кроме того, наличие кафедры педагогики и методологии в проекте подразумевало подготовку преподавателей для высшей и средней школы.

В этом проекте как нельзя лучше отражались наиболее прогрессивные тенденции того времени о разделении физико-математических отделений и одновременно закладывались основы для подготовки специалистов, нацеленных на будущую службу в разных сферах – государственной службы, образовании, сельском хозяйстве, решался вопрос и о подготовке образованных дворян-помещиков, которые могли бы вести свое хозяйство более рационально. В то же время нетрудно заметить, что проектируемое философическое отделение скорее представляло собой идеализированную модель (здесь, как подчеркивает Ф. А. Петров, явно прослеживаются идеи М. Г. Павлова[74]) того, как следует изучать науки в университете, поэтому неудивительно, что в итоге в университетский устав эта модель так и не вошла, а созданные в 1840‑е гг. камеральные отделения через двадцать лет существования тоже были упразднены.

Говоря о назначении физико-математических факультетов университетов и о назревающем их разделении на самостоятельные разряды математических и естественных наук, нельзя не отметить, что большинство проектов нового устава и мнений профессоров содержали рекомендации о сохранении кафедры военных наук или создании таковой, рассматривая физико-математические отделения в качестве базы подготовки дворян, желавших получить военное образование, что было заложено еще уставом 1804 г. Помощник попечителя Московского учебного округа Д. П. Голохвастов в своей записке «О Московском университете» (1832) подчеркивал это, предлагая изменить предметы физико-математического отделения, добавив к точным наукам статистику, историю, географию для дворян, которые желают приготовиться к военной службе[75]. Все это говорило о том, что, несмотря на потребности общества в подготовке преподавателей и на появлявшееся еще в 1820‑е гг. мнение о том, что военные науки являются излишними для обучения на физико-математическом факультете, все же продолжал культивироваться взгляд на университеты как места обучения преимущественно дворян (такими университеты видел и сам Николай I).

Однако при подготовке нового университетского устава не могло игнорироваться современное развитие наук, да и к тому же сам император 15 сентября 1832 г. приказал «уничтожить преподавание военных наук в университетах и гимназиях повсеместно»[76]. По этой причине устав 1835 г. не имел кафедры военных наук для физико-математического отделения философского факультета. Устав не увеличивал число кафедр этого отделения, а, наоборот, уменьшал – с девяти до восьми. Согласно уставу 1835 г. физико-математический факультет состоял из кафедр чистой и прикладной математики, астрономии, физики и физической географии, химии, минералогии и геогнозии, ботаники, зоологии, технологии, сельского хозяйства, лесоводства и архитектуры. Новая кафедральная структура как нельзя лучше отражала уровень развития наук того времени.

Безусловно, значимым событием для развития естественно-научного образования можно назвать введение уставом 1835 г. кафедры зоологии. В некоторых университетах: в Санкт-Петербургском, имевшем кафедральный состав Педагогического института, в Московском, где согласно уставу 1804 г. существовала так называемая Демидовская кафедра естественной истории, которую занимал зоолог Г. И. Фишер фон Вальдгейм, – еще до принятия устава 1835 г. существовали отдельные кафедры зоологии, но лишь принятие общеуниверситетского устава 1835 г. унифицировало кафедральную структуру и закрепило окончательное разделение естественной истории на три отдельные ветви (ботаника, зоология и минералогия). Усиление естественно-научного компонента в составе кафедр второго отделения философского факультета, как назывался физико-математический факультет после принятия устава 1835 г., явилось причиной для скорейшего выделения из состава факультета естественного разряда.

Если говорить о взглядах самого императора Николая I, то надлежит признать, что он был скорее сторонником специализации. Именно с царствованием Николая I и министерством С. С. Уварова связано введение специализации в области естественных наук – то, чего добивался Харьковский университет еще в начале 1820‑х гг. О том, что нагрузка студентов является причиной трудности обучения на физико-математическом факультете, указывалось и при разделении его в Петербургском университете в 1820 г., об этом же писал помощник попечителя Харьковского учебного округа граф А. Н. Панин в 1833 г.[77] да и сам попечитель Харьковского учебного округа граф Ю. А. Головкин в 1834 г.: «Многочисленность преподаваемых предметов слишком обременительна для учащихся, а потому многие из них не решаются избирать этого факультета, а сверх того весьма ощутителен недостаток в преподавателях»[78].

В связи с этим Головкин направил представление министру С. С. Уварову о разделении факультета, который вынес его на обсуждение в Комитет по устройству учебных заведений, но дальше этого дело не пошло. Сам физико-математический факультет Харьковского университета выработал распределение предметов по годам обучения для обоих отделений, которое раскритиковал профессор математики Харьковского университета М. А. Тихомандрицкий в историческом очерке к столетию факультета в 1905 г., назвав его подобающим для технического училища, а не для университета из‑за практической направленности предложенных курсов[79]. Они включали рисование, архитектуру, приложение химии к искусствам и ремеслам.

То есть в университетах неоднократно появлялись предложения о разделении физико-математических факультетов, а уже после принятия устава, 13 июля 1836 г., подобное предложение в МНП поступило от попечителя Петербургского учебного округа князя М. А. Дондукова-Корсакова.

Основной причиной для разделения физико-математического отделения вновь была названа обширность изучаемых предметов: «Судя по обширности и разнородности учебных предметов, причисляемых уставом к обоим отделениям философского факультета, нет сомнений, что в одинаковой степени основательные знания их превышают меру способностей учащихся и если бы для некоторых счастливых умов оно и оказалось возможным, то наибольшая часть студентов, развлекаясь многими весьма различными предметами учения, в которых требовалось бы от них одинаковых успехов, приобрели бы в каждом поверхностные познания, и цель университетского учения была бы таким образом вовсе потеряна»[80].

По проекту Санкт-Петербургского университета предметы разделялись на специальные (для естественного разряда – математика, физика и физическая география, химия, минералогия и геогнозия, ботаника, зоология), общие (философия, языки, логика, законодательство, богословие) и второстепенные (математические дисциплины, сельское хозяйство и архитектура)[81]. При сравнении с проектом Харьковского университета 1823 г. заметны значительное улучшение наполненности преподавания по обоим разрядам, качественно иной подход к разделению факультета, который полностью отвечал как развитию науки того времени, так и потребностям государства. Этот план как нельзя лучше отражал взгляд Уварова и самого императора Николая I на университетское образование, которое должно было давать специальность для дальнейшей работы в отдельных отраслях государственного управления на благо государства. Этой же цели служило изучение российских законов, сохранявшееся на протяжении всего николаевского царствования. Введение в учебный план общих и дополнительных предметов приводило к балансу между специальным и общеобразовательным компонентами, не позволяло совершать резкий скачок к узкоспециализированному образованию, условия для появления которого в российских университетах в 1830–1840‑е гг. еще не созрели.

С. С. Уваров утвердил предложение Санкт-Петербургского университета в виде опыта на один год уже через десять дней – 23 июля 1836 г. то ли потому, что эта идея давно витала в воздухе и неоднократно предлагалась в процессе обсуждения университетского устава, то ли потому, что князь М. А. Дондуков-Корсаков был его другом. Впрочем, министр народного просвещения С. С. Уваров, который видел основной задачей университетов приспособление наук к решению задач промышленности и сельского хозяйства, априори не мог быть против подобного проекта, поэтому уже 16 сентября 1837 г. он был утвержден в виде опыта на четыре года для Санкт-Петербургского университета и распространен на Московский и Казанский университеты[82], но не на Харьковский, который первым, еще в 1823 г., просил о разделении факультета. Таким образом, годом рождения естественного отделения (тогда – разряда) следует считать 1836-й. Однако обязательно следует отметить, что деление на разряды математических и естественных наук в то время начиналось только с третьего курса.

Совет еще одного университета, святого Владимира, в феврале 1840 г. ходатайствовал перед министром о разделении учебных предметов второго отделения философского факультета, мотивируя это тем, что «науки, входящие в состав 2‑го отделения философского факультета по предметам, которые каждая из них обнимает собою, чрезвычайно обширны, а по своей важности в общежитии требуют от занимающихся ими точных глубоких сведений <…>. По сему, чтобы обеспечить занятия студентов и вместе дать способностям и склонностям каждого из них надлежащее направление второе отделение философского факультета находит полезным и даже необходимым как для успеха самих наук, так и для прочного образования студентов, разделить все науки, преподаваемые студентам сего отделения на 2 разряда: 1. Наук математических и 2. Наук естественных, с тем, чтоб от студента, объявившего заниматься одним из сих разрядов, строго требовать основательных познаний только в науках, принадлежащих к этому разряду»[83].

В отличие от «опыта», распространенного на три университета в 1837 г., план Университета святого Владимира не предполагал дополнительных предметов, причисляя технологию и сельское хозяйство к основным изучаемым дисциплинам наряду с зоологией, ботаникой, минералогией, физикой и географией, химией. Общим для проектов обоих университетов было включение математики в число обязательных предметов естественного отделения.

Попечитель Киевского учебного округа князь С. И. Давыдов «по местным причинам» добавил к списку предметов для изучения отечественную историю, которую министр в итоге разрешил читать студентам, согласившись на разделение с 1840/41 учебного года[84].

В связи с разделением физико-математического факультета в Университете святого Владимира возникает вопрос, почему второе отделение философского факультета не было разделено в Харьковском университете, как это было сделано в остальных русских университетах в 1837 г. Даже в ходатайстве Университета святого Владимира среди университетов с разделенными факультетами ошибочно указывается Харьковский, тогда как распоряжение по министерству о разделении физико-математических факультетов не касалось Харьковского университета, да и в сборнике, составленном к 100-летию физико-математического факультета Харьковского университета, указывалось, что в Харьковском университете разделение второго отделения философского факультета «состоялось в промежуток времени 1842–1845 гг.»[85].

Несмотря на то что попечитель Киевского учебного округа князь С. И. Давыдов в обращении в министерство по поводу разделения отделений в Университете святого Владимира указал, что «господин министр народного просвещения утвердил 6 мая 1837 г. в виде опыта на 4 года распределение предметов в университетам по отделениям наук, предписал тогда же попечителям учебных округов Санкт-Петербургского, Московского, Казанского и Харьковского ввести это распределение в вверенных им университетах (от начала будущего академического года) в виде опыта на 4 года»[86], тем не менее скорее стоит доверять распоряжению по Министерству народного просвещения, которое в числе университетов не называет Харьковский университет, где это разделение было произведено позднее, чем в остальных.

Подтверждение этому можно найти в обозрениях преподавания. Они свидетельствуют, что разделение началось с 1842/43 учебного года, так как в обозрении преподавания предметов указано, что лекции по естественному разряду «имеют открыться только с 1842/43 учебного года»[87]. В РГИА сохранились списки предметов, которые Харьковский университет в 1841 г. направил министру, где к вспомогательным наукам для обоих отделений были отнесены алгебра, геометрия, тригонометрия для естественников, а обязательными для обоих отделений названы начертательная геометрия и рисование[88]. Таким образом, в Харьковском университете подготовка к разделению физико-математического факультета началась в 1841 г., а само разделение датируется 1842 г., тогда как в остальных русских университетах оно состоялось несколькими годами ранее.

Через четыре года после начала «опыта» по разделению физико-математических факультетов, в 1840 г., министерство решило подвести промежуточные итоги введенного в 1837 г. разделения на разряды. Совет Московского университета резюмировал, что «с постепенным возвышением учебных занятий, с пополнением кафедр новыми преподавателями и с усиливающимися средствами Московским университетом для полноты университетского учения признается совершенно полезным не ограничивать университет постоянным распределением всех учебных курсов»[89]. То есть университет признавал опыт разделения удачным и просил продлить таковой «по крайней мере еще на два академических года».

Университеты отправляли в министерство желательные изменения в составах предметов естественного отделения. Так, в 1841 г. попечитель Московского учебного округа граф С. Г. Строганов «считал бы неизлишним»[90] на естественном отделении добавить изучение математической физики и анатомии человеческого тела, что и было сделано с 1841/42 учебного года[91]. При этом само второе отделение не находило «нужным упражнять [студентов] в высших курсах в математической физике, дабы не отвлечь от занятий избранными специальными науками, предоставляя собственному сознанию возрасту их весьма свойственно поддерживать необходимые для них занятия в науках математических, в чем они и должны дать отчет на окончательном экзамене»[92]. Однако вопреки желанию отделения математическая физика все же вошла в число обязательных для изучения естественниками предметов, что подтверждается обозрениями преподавания наук. Еще одним предложением для улучшения преподавания на естественном отделении было введение второго иностранного языка, а именно немецкого, как несомненно значимого для получения сведений о передовых исследованиях в области естествознания в XIX в.

Но не все профессора были согласны с разделением физико-математического факультета. В 1842 г., когда Московский университет предоставлял проект разделения на два отделения, профессор математики Н. Д. Брашман в своей записке сетовал, что студентам-естественникам было легче учиться, нежели математикам, так как почасовая нагрузка их была меньше. Он подчеркивал, что это оказывает вредное влияние на нравственность студентов, а кроме того, замечал, что ни в одном отделении университета не было столь малого числа часов преподаваемых наук, как в естественном отделении[93]. Меньшее число часов объяснялось тем, что кафедры технологии и сельского хозяйства не были заняты и в то же время у естественников существовали практические занятия и экскурсии, которые занимали определенное время после учебы. В ответ на замечания Н. Д. Брашмана профессора естественного отделения ответили, что обучение на естественном отделении требует не меньших усилий, чем на математическом[94].

Санкт-Петербургский университет в ответ на запрос министра о предварительных итогах «опыта» разделения в 1841 г. отвечал, что не считает нужным изучение студентами латыни и дифференциального и интегрального исчисления, и просил заменить эти предметы курсом популярной астрономии[95].

Самым новаторским оказалось предложение Казанского университета, Совет которого решил не ограничиваться изменением распределения предметов, отменив преподавание логики и русской словесности и добавив изучение технологии, а ввести более дробное деление на разряды класса естественных наук[96]. Проект предполагал выделение пяти разрядов на естественном отделении после окончания первого курса: химии, зоологии, ботаники, минералогии и сельского хозяйства. На первом курсе все студенты имели единый учебный план, включавший естественные науки (химию, физику, зоологию, ботанику, минералогию), иностранные языки (латинский, немецкий, французский) и такие предметы, как логика, теория красноречия, церковная история. Разделение на разряды следовало после первого курса. На втором, третьем и четвертом курсах студенты по специальностям зоологии и ботаники изучали одни и те же предметы естественного цикла: ботанику, зоологию, химию, геогнозию, физическую географию, сравнительную анатомию (зоологам полагалось изучать сравнительную анатомию на втором и третьем курсах, ботаникам – только на третьем), минералогию и палеонтологию, а также общие дисциплины – догматическое, нравственное богословие, права состояний, государственные учреждения.

Студенты-ботаники четвертого курса, кроме главного предмета ботаники, должны были изучать лесоводство и луговодство. Вспомогательным предметом для всех студентов выступало сельское хозяйство. Этот проект намного опережал свое время, во-первых, вводя очень дробное деление на разряды, специализация по которым начиналась уже со второго курса, во-вторых, вводя изучение таких дисциплин, как сравнительная анатомия, палеонтология, физиология растений, физиология животных, некоторые из них изучались студентами даже не всех университетов (например, физиология животных и растений). Этот проект не появился просто так, а был логически связан с разработанным в 1838 г. планом преподавания Дерптского университета, который в это время перешел с трехлетнего на четырехлетний курс обучения.

В отличие от остальных российских университетов в Дерптском университете разделение на классы существовало еще в начале XIX в. (согласно уставу 1803 г.). В 1838 г. университет, управлявшийся согласно уставу 1820 г., перешел на курс обучения в четыре года и направил в министерство новый план обучения. Согласно этому плану, студенты могли специализироваться по любой кафедре факультета. В отношении физико-математических и естественных наук это была специализация по математике, астрономии, физике, химии, минералогии, ботанике, зоологии, науке о сельском хозяйстве и лесоводстве, технологии, архитектуре[97]. Это разделение на разряды было утверждено на первый четырехлетний курс 22 мая 1839 г., затем продлено в 1844 и 1848 гг.

В результате обсуждения, инициированного министерством в 1841 г., разделение физико-математических факультетов (в то время еще вторых отделений философских факультетов) на отделения естественных и математических наук в российских университетах было продлено, а 11 июня 1843 г. было утверждено распределение предметов по двум отделениям в виде опыта на четыре года[98]. Согласно этому распределению, естественное отделение включало математику, физику и физическую географию, химию, минералогию, ботанику, зоологию, а также новые языки, популярную астрономию, латынь и российские законы.

Это был перечень основных предметов, но университеты могли добавлять новые по своему усмотрению. Так, Московский университет все-таки ввел изучение немецкого языка для естественников, там же изучали анатомию и физиологию, а Харьковский университет в 1843 г. инициировал введение сравнительной анатомии, которая подразумевалась и в проекте Казанского университета и даже читалась там в начале 1830‑х гг. профессором естественной истории Э. А. Эверсманом.

В некоторых университетах естественникам преподавалась латынь (Санкт-Петербургский, Казанский, Харьковский), в других ее не было в перечне обязательных дисциплин. Даже в отношении таких научных предметов, как ботаника и зоология, в университетах существовали различия, которые определялись компетентностью и научными интересами отдельных преподавателей. В конце 1840‑х гг. наибольшее число ботанических дисциплин читалось в Киевском и Московском университетах, зоологических – в Московском, а химических – в Харьковском[99]. Особенно впечатляет перечень ботанических дисциплин Киевского университета, где в это время работал профессор Р. Э. Траутфеттер, ученик К. Х. Ф. Ледебура, выпускник Дерптского университета. М. Ф. Владимирский-Буданов характеризовал его как «украшение факультета» и «неутомимого труженика по заведению ботанического сада» и подчеркивал, что «он прочитывал в неделю более лекций, чем кто-либо из его товарищей, а в то же время находил возможность производить самостоятельные научные наблюдения и приводить в порядок университетский гербарий»[100].

В Московском университете ботанику преподавал А. Г. Фишер фон Вальдгейм, сын профессора Г. И. Фишера фон Вальдгейма, а зоологию – К. Ф. Рулье, один из выдающихся зоологов того времени. Более того, Московский университет, имея лучшую научную базу на медицинском факультете, смог организовать для студентов-естественников занятия по анатомии человеческого тела, анатомии животных, физиологии человека и животных: такого широкого спектра анатомо-физиологических дисциплин не было ни в одном университете.

При этом в Московском университете у студентов-естественников был самый внушительный список физико-математических дисциплин, обязательных для изучения на первых двух курсах, тогда как в остальных университетах физико-математические науки для естественников были редуцированы.

Харьковский университет включал в список дисциплин практические занятия по химии, которые в меньшем количестве, но все же присутствовали также в Московском и Казанском университетах.

Несмотря на единое разделение физико-математических факультетов на отделения математических и естественных наук, а также единый для всех университетов список обязательных предметов по отделениям, в связи с местными особенностями каждый университет имел собственный порядок прохождения курса, включавший те или иные предметы, не встречавшиеся в других университетах. Кроме того, не во всех университетах было установлено деление физико-математического факультета на разряды с первого курса.

Разделение физико-математических отделений русских университетов, состоявшееся в 1830-е – начале 1840‑х гг., отражало состояние преподавания того времени, так как в 1830–1840‑е гг. сложились достаточные условия для полного отделения естественных наук от математических. Первыми шагами в этом направлении стали введение в курс обучения на естественных отделениях специальных дисциплин, подобных сравнительной анатомии, анатомии человека и физиологии животных. Большое значение имело принятие университетского устава 1835 г., изменившее кафедральный состав. Можно заметить, что предложение Санкт-Петербургского университета о разделении физико-математического факультета на два отделения университеты, равно как и министерство, приняли с энтузиазмом, поскольку этот проект соответствовал развитию науки того времени. Кроме того, происходило накопление научных знаний. Реалии второй трети XIX в. требовали более углубленных специальных знаний, а среднестатистический студент физически не мог успевать по всем наукам, входящим в состав предметов физико-математического факультета.

Разделение физико-математического факультета на два отделения и выделение его из состава философского факультета (в 1850 г.) оказалось поворотным моментом развития естественно-научного образования, даже несмотря на то что законодательно разделение на два разряда естественных и математических наук не было закреплено, а так и оставалось «опытом» до начала 1860‑х гг.

Конец 1850-х – начало 1860‑х гг. отмечены подготовкой и проведением образовательной реформы, которая коснулась и естественных отделений. Как уже говорилось выше, преподавание в каждом университете зависело от определенных условий, в первую очередь от наличия преподавателей. Большое значение имел состав корпорации, представители которой влияли на принятие решений в Совете, например по разделению факультетов на отделения и перечню главных предметов. Несмотря на то что перечень кафедр по университетам был одинаковым, каждый из них по собственному разумению выстраивал учебный процесс: профессора объявляли разные курсы, которые читались в разные периоды времени, кроме того, по-разному обстояли дела с практическими занятиями. Не во всех университетах было принято деление на отделения естественных и математических наук с первого курса. В 1850‑е гг. такое деление было в Харьковском и Петербургском университетах. А Московский университет обратился[101] в министерство с этим вопросом только в 1862 г. В деле ЦГАМ сохранилось планируемое самим факультетом распределение предметов[102]. Несмотря на то что Московский университет решил разделить разряды с первого курса, там долго не отказывались от большого числа дисциплин математического разряда в курсе естественного. В других университетах, наоборот, преобладала тенденция к полному отказу от преподавания математики студентам-естественникам. В Санкт-Петербургском университете отказались от преподавания математики естественникам еще в 1856 г.[103], в 1862 г. об этом же просил Харьковский университет, просьба которого была удовлетворена[104].

Отказ от предметов математического цикла для студентов-естественников в 1860‑е гг. объясняется желанием перейти на более специализированное преподавание, окончательно отделить студентов-естественников от студентов-математиков. Новый университетский устав 1863 г., увеличивавший число кафедр физико-математического факультета, а также число кабинетов и лабораторий для практического преподавания наук в университетах, как нельзя лучше способствовал усилению специализации, которая в 1860‑е гг. сдерживалась только наличием вакантных кафедр. Передача решений о разделении факультетов на отделения университетским Советам породила множество проектов разделения естественного разряда на отделы, речь о которых пойдет далее.

Еще на этапе подготовки университетского устава представители университетской корпорации и структур государственной власти приняли активное участие в обсуждении проекта. Мнения эти в 1862 г. были опубликованы под названием «Замечания на проект общего устава Императорских российских университетов». В этом своде замечаний и предложений есть и те, которые касались деления факультетов на отделения. Идея деления приветствовалась, но высказывались опасения в «полезности» передачи решения полностью университетским Советам. Об этом, например, писал тайный советник, сенатор Н. Р. Ребиндер: «Дозволить университетам делать это по их собственному усмотрению признаю неудобным. Дробление факультетов на специальности и отнесение к каждой соответствующих ей предметов преподавания – предмет весьма важный в общей системе университетского образования. Местные особенности каждого края, конечно, могут требовать изъятий из нее, но изъятия не должны нарушать общее единство. В отношении деления факультетов на специальные части, общее единство необходимо и в строго научном смысле, и по единообразности цели университетского преподавания, необходимо оно также потому, что уставом дозволяется студентам переходить из одного университета в другой»[105].

П. Л. Чебышев, профессор математики Санкт-Петербургского университета, считал, что разделение факультетов возможно только с разрешения министра народного просвещения[106].

И. Д. Делянов, будущий министр народного просвещения, говоря о необходимости разделения факультетов для пользы специализации, так как «слушатели обременены слишком большим числом предметов», считал, что не следует допускать в каждом университете установления тех отделений, «которые ему заблагорассудится», так как «может установиться такое разнообразие, что студентам не возможно будет переходить из курса в курс по разным университетам»[107].

Д. С. Левшин, попечитель Харьковского учебного округа, писал, что утверждение разделения министром «необходимо для устранения произвола, зависящего от изменчивого взгляда коллегии и отдельных членов, особенно при перемене последних, и с другой стороны для возможного сохранения в этом отношении если не полного однообразия, то по крайней мере единства в учебном устройстве всех Русских университетов, ибо отсутствие такого единства отзывалось бы в неизбежных затруднениях при переходе из одного университета в другой». Кроме того, добавляет Левшин, «разветвление известной отрасли наук на специальные отделения должно быть соображаемо не только с чисто научными интересами, но и с интересами государственной службы, которые и имелись преимущественно в виду правительством при учреждении университетов, а соображение последнего рода никак не может обойтись без санкции высшей власти»[108].

Таким образом, деление факультетов на отделения представлялось необходимым, но затруднения, которые оно могло вызвать (в первую очередь проблема свободного перехода студентов из одного университета в другой), требовали обязательного утверждения разделения на уровне министра народного просвещения. Дальнейшие события, а именно попытки разделения физико-математических факультетов после принятия устава 1863 г., показали, что опасения эти, в общем-то, были обоснованными.

Разрешение делить факультеты на отделения согласно уставу 1863 г. (для разделения все же требовалось окончательное утверждение министра) привело к тому, что после принятия устава университеты начали массово обращаться с прошениями в МНП. Главным требованием было ограничение круга обязательных предметов для естественников, которое зависело в первую очередь от местных возможностей. Санкт-Петербургский университет выразил необходимость разделения факультетов на разряды и отделения таким образом: «…слушатели обременены слишком большим числом предметов. От чего происходит то, что они, при нынешнем разветвлении наук не только не в силах предаться какой-либо специальности, но и в главных предметах скользят по поверхности их»[109].

Харьковский университет представил проект, включающий три отделения – математическое, физико-химическое и естественное[110]. Несмотря на то что некоторые члены ученого комитета были против подобного разделения, этот проект был передан министру, и 21 октября 1864 г. физико-математический факультет Харьковского университета был разделен[111]. Физико-химическое отделение просуществовало двадцать лет, до принятия нового устава 1884 г.[112] Все дальнейшие попытки открыть отдельные химические отделения в других университетах в конце XIX – начале XX в. не увенчались успехом: химиков готовили естественные отделения.

Те университеты, которые были открыты после принятия общеуниверситетского устава 1863 г., закрепившего возможность разделения факультетов на отделения, практически сразу «получали» разделенный на два отделения физико-математический факультет. Это касается Новороссийского университета, открытого в 1865 г., в котором разделение состоялось 5 июня 1865 г., и Варшавского университета, где факультет был разделен 17 августа 1870 г.

Таким образом, организация естественных отделений в структуре физико-математических факультетов российских университетов началась в конце 1830-х – начале 1840‑х гг. и окончательно закрепилась уже после принятия устава 1863 г., разрешавшего деление факультетов на разряды. Это привело к появлению проектов деления факультетов не только на два отделения. Как уже говорилось выше, три отделения имел Харьковский университет. Молодой Новороссийский университет в 1866 г. представил проект из четырех отделений – математических, физико-химических, естественных, технических наук и агрономии[113]. Он был признан ученым комитетом министерства «рациональным», но его полной реализации помешало отсутствие преподавательских кадров.

В 1864 г. в Совете Казанского университета рассматривался проект физико-математического факультета под названием «Правила для разделения физико-математического факультета на специальные отделения», который подразумевал выделение с третьего курса трех отделений в структуре разряда естественных наук: a) зоологии, б) ботаники и в) химии, минералогии и геологии[114]. Первые два курса предполагали слушание общих для всех студентов-естественников курсов лекций, а третий и четвертый курсы должны были дать возможность студентам специальных отделений заниматься практическим изучением выбранной науки под руководством профессоров. Причем практические работы учитывались бы наряду со словесными ответами при переходе с курса на курс. Согласно этим «Правилам», естественное отделение физико-математического факультета Казанского университета было разделено[115] на три отделения 30 декабря 1864 г.

Инициатором общероссийской дискуссии об углублении специализации и о необходимости ее наличия выступил Санкт-Петербургский университет. В 1866 г. там появился проект разделения предметов естественного отделения на общие и специальные курсы. Этот проект перекликался с утвержденным в 1864 г. разделением естественного отделения Казанского университета с третьего курса на три разряда, но, кроме того, давал возможность специализации для лучших студентов в любой из преподаваемых наук естественного отделения.

Причина для появления предложения физико-математического факультета Петербургского университета была такова: «…требование от студентов специальных знаний в одинаковом объеме по различным отраслям естествоведения на окончательном испытании, по мнению означенного факультета, не дозволяет им сосредоточить свои силы над изучением более ограниченного круга предметов, вследствие чего, сравнительно с числом учащихся, университет доставляет довольно незначительное число специалистов»[116]. В качестве мер, позволивших бы изменить данную ситуацию, факультет называл деление курсов на общие и специальные, при этом общие курсы при сдаче итогового экзамена были бы обязательными для всех, а вот те студенты, которые желали бы получить кандидатский диплом, должны были бы сдавать дополнительно два предмета из числа специальных курсов.

К общим курсам относились богословие, опытная физика, физическая география, химия (неорганическая, органическая и аналитическая), общий курс минералогии, геология, зоология, анатомия человека и физиология, ботаника: анатомия и физиология растений и систематика. В качестве специальных курсов выступали химия теоретическая, аналитическая и органическая, кристаллография, физические свойства минералов, специальная минералогия, геология и палеонтология, специальная зоология, сравнительная анатомия, специальный курс физиологии, ботаника, физиология и анатомия растений и систематика, технология и агрономия[117]. То есть этот проект давал возможность изучать студентам все главные предметы естественного отделения, а лучшим из них специализироваться по любым двум наукам из предложенных. Таким образом, он подразумевал специализацию по шести отделениям: химии, минералогии, геологии, зоологии, ботаники, технологии и агрономии.

Этот проект был вынесен на обсуждение в других университетах. И если большинство университетов интересовало, как именно будут выбираться специальные курсы, так как они в целом одобряли подобную специализацию (Университет святого Владимира, например, указывал на то, что требовать специальных знаний по всем отделам не следует, но в предлагаемом проекте не усматривал решение этой проблемы[118]), то Московский университет назвал подобное разделение неудобным и недопустимым, считая, что оно «не только не принесет ожидаемой пользы, но скорее повредит делу, а противореча цели университета, превратит естественное отделение математического факультета в специальную школу, из которой будут выходить лишь узкие (по недостатку общего образования) специалисты, а не ученые деятели, что едва ли желательно»[119].

Декан физико-математического факультета Московского университета А. Ю. Давидов, критикуя специализацию, подчеркивал: «Дело университета иное. Как гимназия приготовляет молодого человека, имеющего общие, необходимые для каждого образованного человека сведения, к выбору известного отдела человеческих знаний, к выбору факультета, соответственно его способностям, так окончивший курс в университете делается способным к выбору одной науки, которой может, если пожелает, посвятить всю свою жизнь. Университетский устав предвидел это: не дается степени кандидата химии, зоологии и прочее, а выдается диплом на степень кандидата естественных наук вообще. Магистерство и докторство, напротив, распределены по отдельным наукам. Университет не должен и не может готовить специалистов, а лишь людей, получивших возможность сделаться впоследствии специалистами в той или другой отрасли человеческих знаний»[120].

В позициях двух столичных университетов – Московского и Санкт-Петербургского – выразились два противоположных мнения, одно из которых видело в университете «храм наук», дающий знания по всем наукам выбранного факультета в как можно более широком понимании, а другое – «специальную высшую школу», которая дает углубленные знания по определенной специальности, то есть готовит специалистов для конкретных отраслей промышленности и сельского хозяйства. Следует сказать, что подход Московского университета, ратовавшего за классическое образование, был хорош при подготовке учителей средней школы, а подход Санкт-Петербургского университета учитывал стремительное развитие естественных наук во второй половине XIX в., то есть был нацелен на будущее.

Противоборство этих двух позиций сказалось и на обсуждении проекта в ученом комитете министерства, который не смог принять однозначного решения, поэтому министр граф Д. А. Толстой предложил вынести этот вопрос на обсуждение профессоров на I съезде естествоиспытателей. За это же ратовал попечитель Казанского учебного округа П. Д. Шестаков, считая, что нельзя отдавать этот вопрос на откуп нескольким специалистам.

В результате вопрос о специализации студентов-естественников рассматривался комиссией профессоров физико-математических факультетов русских университетов геолога Г. Е. Щуровского (Москва), физика И. А. Больцани (Казань), зоолога И. А. Маркузена (Одесса), химика Д. И. Менделеева (Санкт-Петербург), математика И. И. Рахманинова (Киев), зоолога А. В. Черная (Харьков), геолога К. М. Феофилактова (Киев) под председательством Г. Е. Щуровского в заседаниях 28, 30 декабря 1867 г. и 4 января 1868 г. В первую очередь, комиссия большинством голосов решила, что нужна большая специализация занятий студентов, так как «требование от студентов подробных знаний в одинаковом объеме по всем наукам, входящим в тот или другой разряд физико-математического факультета, не дозволяет им сосредоточивать свои силы над изучением более ограниченного круга предметов»[121]. Кроме того, при большей специализации студентов могло бы появиться требование обязательности практических занятий, которые впоследствии стали бы частью итогового экзамена в виде оценки за практические работы.

Члены комиссии посчитали правильным, по примеру Казанского университета, начинать более глубокую специализацию только с третьего курса, а не с первого. Еще одним принципиальным решением комиссии явился отказ от унификации преподавания и специализации во всех университетах, так как единообразие «не составляет необходимости и во многих случаях могло бы вредно действовать на самостоятельное развитие физико-математического факультета того или другого университета»[122]. Это было связано с тем, что профессора считали специализацию только тогда плодотворной, когда она выражалась в развитии порядка занятий, считая, что специализацию могут определить только научные интересы того или иного профессора. В итоге комиссия пришла к выводу, что право решать вопрос о специализации или сохранении действующего порядка разделения на два отделения должно быть передано непосредственно факультетам.

Член ученого комитета министерства химик А. И. Ходнев, напротив, считал, что разделение факультетов может быть сделано только министром и должно быть единообразно[123]. При понимании специализации в виде дальнейшего разделения факультета, считал Ходнев, необходимо унифицировать разделение, так как специальные отделы «должны быть составлены так, чтобы науки, входящие в известный отдел, находились между собой в тесной, так сказать органической связи»[124]. Поэтому, по его мнению, специализация по проекту Санкт-Петербургского университета не имела смысла после разделения факультета на отделения математических и естественных наук. Более того, ученый комитет обратил внимание, что Петербургский университет имел в виду специализацию для соискателей звания кандидата, то есть для наиболее успешных студентов, оставляя остальным перечень общих предметов. Дальнейшее рассмотрение этого вопроса было передано министру.

13 декабря 1868 г. состоялось заседание Совета министра народного просвещения, где было заслушано дело о специализации преподавания на физико-математических факультетах университетов. В результате Совет министра заключил, что окончательное решение о специализации студентов с третьего курса представляется на усмотрение советов университетов, но без разделения факультета на отделения[125]. В отношении же Санкт-Петербургского университета было принято решение о требовании испытания из двух специальных курсов для всех оканчивающих естественное отделение студентов. Министр Д. А. Толстой 18 января 1869 г. писал попечителю Петербургского учебного округа, что, согласно замечанию Харьковского университета о неясности механизма выбора двух специальных курсов, «следовало бы сделать обязательным для студентов выбор этот в таком распределении: 1) химия (как указано факультетом) и физика, 2) минералогия специальная, кристаллография, геология и палеонтология и 3) ботаника и зоология, как указано факультетом»[126]. Этим «пожеланием» министр свел специализацию студентов Санкт-Петербургского университета до трех отделений по примеру Казанского университета.

Заметим, что министерство отказалось от предложения Ходнева о единообразном разделении факультетов, предложив им самим решать, как лучше внедрить специализацию. Поэтому после разрешения специализации со стороны министерства аппетиты некоторых университетов в этом вопросе выросли. В Казанском университете в 1868 г. начался пересмотр существовавшего с 1864 г. разделения естественного отделения на три разряда. В «Правила для разделения физико-математического факультета на специальные отделения» были внесены изменения – разряд естественных наук делился уже не на три, а на пять отделений: 1) зоологии, 2) ботаники, 3) минералогии и геологии, 4) химии и физики, 5) практических наук, то есть технической и агрономической химии и практической механики[127]. Еще одно изменение было внесено чуть позже, согласно замечанию А. О. Ковалевского о желательном объединении зоологии и ботаники в одно отделение, так как он считал, что «как зоологу необходимо иметь точное понятие о жизненных процессах в растительном царстве, так и ботанику необходимо то же относительно животного царства. Общие же курсы в наших университетах далеко не дают точного понятия об организации животных или растений, они по необходимости очень кратки, так как профессор (вследствие уничтожения занятий естественными науками в гимназиях) встречается со слушателями, не имеющими подчас никаких предварительных сведений по естественным наукам»[128].

В 1870 г., учитывая мнение Ковалевского, уже работавшего в то время в Киеве, проект Казанского университета предполагал разделение на четыре отделения: 1) зоология и ботаника, 2) минералогия и геология, 3) химия теоретическая и практическая, 4) практических наук[129]. Геолог Н. А. Головкинский при рассмотрении представленного проекта указывал, что из‑за планируемого разделения, начинающегося с третьего курса, «может быть, правильно говорить не о числе отделений, на которые дробится факультет, а только о числе различных программ для окончательного испытания студентов на степень кандидата, на звание действительного студента. Мы думаем, что таких программ должно быть не три, а пять: зоологическая, ботаническая, химическая, минералогическая и геологическая»[130].

Однако в 1872 г. Казанский университет отказался от дробного разделения, приняв за образец предложенную министром специализацию по группам наук с целью дать более широкое естественно-научное образование. Студентам, перешедшим на третий курс, предлагалось выбрать одну из трех групп: 1) зоология, ботаника и палеонтология; 2) химия, опытная физика, теоретическая и агрономическая химия; 3) минералогия, геогнозия, палеонтология и практические упражнения в химическом анализе[131].

Третий и четвертый курсы должны были быть посвящены практическим занятиям по предметам предварительно выбранной группы наук (о чем студенты должны были проинформировать декана письменно не позднее 1 сентября). Это предложение физико-математического факультета было принято большинством голосов в Совете Казанского университета 22 мая 1872 г. При этом один из членов Совета, профессор медицинского факультета И. М. Гвоздев, голосовавший против, заметил: «Выслушав факультетскую бумагу о разделении предметов естественного разряда, начиная с 3 курса на несколько групп, сходных более или менее по своей специальности, я имею честь заявить, что такое деление на группы не сообразно, во-первых, с универсальным изучением естественных наук вообще, во-вторых, с экзаменом на звание кандидата естественных наук в особенности и, в-третьих, с позволением Совета министра, где специальность преподавания того или другого предмета по естествознанию должна быть, по моему мнению, понимаема не в смысле ограничения числа предметов естествоведения, но более или менее специальное изложение всякого предмета, входящего в состав факультетского преподавания. В бумаге министра прямо говорится, что из студента нельзя приготовить специалиста»[132]. И. М. Гвоздев был воспитанником Московского университета, в котором служил до 1865 г. Его позиция по вопросу специализации отражает характерное для того времени мнение Московского университета. Тем не менее рациональное зерно в его возражениях присутствовало: именно эту позицию – о расширении числа специальных курсов – начали впоследствии проводить в Московском университете.

Первые студенты естественного отделения физико-математического факультета Казанского университета, которым довелось учиться по программе специальных курсов, выбрали специализацию следующим образом: отдел геологии и минералогии – 1, отдел химии, физики, технологии и агрономии – 3, отдел ботаники и зоологии – 3[133]. В 1878 г. по инициативе В. В. Заленского специализацию перенесли на четвертый курс обучения[134], а студентам предлагалось выбрать одну из четырех групп: ботаники, зоологии, минералогии и геологии, химии[135].

Помимо Казанского университета, проекты специализации создавались и в других университетах. Автором проекта Новороссийского университета был профессор ботаники Я. Я. Вальц. Отметим, что он как раз предлагал оставить математику среди предметов естественного отделения, так как «занятия математикой не только содействуют развитию способностей, приучают натуралиста к точности, но вместе с тем дают в его руки метод для исследований»[136], а также разделить предметы на общие и специальные. Общие предметы должны были изучаться первые два года, затем студент выбирал два специальных предмета, из которых ему в последующем следовало назвать главный. Для специальных занятий студент мог «избрать только следующие комбинации предметов: зоология и химия; зоология и ботаника; зоология и геология; ботаника и химия; ботаника и геология; минералогия и химия; минералогия и геология; агрономия, агрономическая химия и техническая химия; химия и практическая физика»[137].

Этот проект существенно отличался от других проектов разделения естественного отделения на разряды и мог бы дать студентам очень широкие возможности для специализации. Но рассмотрение его в вышестоящих инстанциях застопорилось, как и другое предложение физико-математического факультета 1875 г. В нем предлагалось перенести специализацию на четвертый курс (как это было сделано в Казанском университете в 1878 г.), где студенты могли выбрать одну из семи групп практических занятий: химию, минералогию, географию, ботанику, зоологию, прикладную химию, физиологию[138]. Обращает на себя внимание тот факт, что впервые в Новороссийском университете была предложена специализация по физиологии, что, скорее всего, было связано с тем, что в то время там работал выдающийся русский физиолог И. М. Сеченов. Новаторским было и выделение физической географии. К сожалению, этот проект также не был реализован.

В 1870–1875 гг. в Новороссийском университете существовало утвержденное ранее разделение на три разряда: физико-математических, естественных, технических наук и агрономии. Такое деление просуществовало недолго в связи с малочисленностью третьего отделения, которое в 1871 г. насчитывало 20 студентов, в 1872-м – 18, в 1873-м – 10[139]. В 1875 г. на четвертом курсе разряда технических наук и агрономии учились три студента[140]. Всего же его окончили 16 студентов – один в 1871 г., пятеро в 1872‑м, по четверо в 1873‑м и в 1874‑м, двое в 1875-м. С 1875/76 учебного года физико-математический факультет Новороссийского университета имел только два разряда – математических и естественных наук, как это было принято во всех университетах.

Между прочим, в самом Санкт-Петербургском университете, который выступил инициатором специализации, существовало пять групп специальностей, по которым читались специальные курсы: химия, биология, физика, геология, агрономия[141], а специализация начиналась с третьего курса.

Университет святого Владимира в 1870 г. ввел разделение физико-математического факультета на три разряда, как это было принято в Харьковском университете, и в 1871 г. министр первоначально разрешил оставить разряды, однако впоследствии товарищ министра народного просвещения И. Д. Делянов указал попечителю Киевского учебного округа П. А. Антоновичу, что «допуская в университете подразделение факультетов преимущественно физико-математического на подобные разряды, как разряд физико-химических наук, мы можем дойти до того, что университеты наши потеряют свое настоящее значение и примут характер, свойственный высшим специальным заведениям»[142]. Поэтому физико-математический факультет Университета святого Владимира остался в составе двух отделений[143]. В 1878 г. университет вновь обращался с просьбой о разделении факультета на три разряда, в удовлетворении которой ему было отказано по причине малочисленности студентов.

В 1879 г. о разделении естественного отделения на два разряда биологических и физико-химических наук просил Варшавский университет. Среди причин подобного разделения его инициаторы (профессор минералогии К. О. Юркевич, профессор механики Т. К. Бабчинский, профессор химии А. Н. Попов, профессор зоологии А. В. Вржесниовский, профессор физики Н. Г. Егоров, доцент геологии И. Ф. Трейдосевич и доцент технической химии В. А. Гемилиан) называли «затруднение» студентов многочисленными теоретическими лекциями в ущерб практическим занятиям. Для устранения этого «недостатка», отмечали профессора физико-математического факультета, «едва ли кто-либо согласится на сокращение числа теоретических лекций, имея в виду весьма быстрый, прогрессивный рост по всем отраслям естественных наук, точно так же, едва ли кто-нибудь признает возможным для всестороннего изучения наук продолжить курс студентов на пятый год, который был бы предназначен для практических занятий, при помощи которых студенты могли бы отчетливо уразуметь предмет и вполне ознакомиться с научными методами»[144]. Поэтому единственным выходом виделось разделение естественного отделения с третьего курса на разряды биологический и физико-химический.

Некоторые преподаватели (профессора математики Н. Я. Сонин, астрономии и геодезии И. А. Востоков, ботаники А. А. Фишер фон Вальдгейм, сравнительной анатомии М. С. Ганин) высказались против разделения, считая, что переизбыток лекций – это намеренное заблуждение, а физико-химический разряд следовало бы организовывать в математическом отделении. Они предлагали, «оставив разделение факультета на два отделения на прежнем основании, обязать студентов естественного отделения слушать все теоретические лекции, как это имело место до сих пор; что же касается практических занятий студентов, то предоставить каждому из них выбор одного или нескольких предметов для более специального изучения при посредстве практических занятий»[145]. Такое решение (без разделения на разряды) имело положительный момент в том, что его мог принять и Совет университета без специального разрешения министра. В любом случае в январе 1880 г. министр ответил отказом по причине малочисленности студентов. В 1889 г. в Варшавском университете вновь рассматривался вопрос о создании биологического отделения, однако образованная с этой целью комиссия нашла, что организация подобного отделения будет нецелесообразной[146].

Таблица 1. Число студентов естественного отделения в 1872–1878 гг.

В большинстве русских университетов (за исключением Московского) после принятия на уровне министерства проекта Санкт-Петербургского университета о разделении курсов на общие и специальные появились не только собственные проекты специализации, но и их действительная реализация, хотя наибольшего успеха здесь достигли Казанский и Санкт-Петербургский университеты. Несмотря на неоднократные попытки многих университетов ввести дробное деление естественного отделения, попытки эти были безуспешны как по причине малочисленности студентов, так и по причине негативного отношения министерства к идее узкой специализации студентов.

И действительно, в 1872–1878 гг., на которые приходится активное законотворчество профессоров с просьбами о специализации, число студентов естественного отделения большинства университетов было небольшим[147] (таблица 1). Только в столичном университете число студентов было больше 100 и даже 200 человек, в остальных университетах цифры не превышали 100, а в некоторых случаях даже 20.

В Университете святого Владимира Совет даже обращался со специальным запросом на факультет, указывая, что «в начале сего учебного года на естественное отделение физико-математического факультета поступили по поверочному испытанию два студента и один перешел с математического отделения. Первые два перешли на медицинский факультет»[148], и просил разъяснить причины быстрого уменьшения студентов естественного отделения.

Как уже говорилось, самое большое число студентов естественного отделения было в Петербургском университете, на втором и третьем месте по численности были Дерптский и Новороссийский университеты. Это было вполне закономерно: в Петербургском университете в то время преподавали ботаники А. Н. Бекетов и А. С. Фаминцын, химики Д. И. Менделеев и А. М. Бутлеров, с 1876 г. физиолог И. М. Сеченов, да и это был столичный университет без медицинского факультета. С Новороссийским университетом были связаны имена И. И. Мечникова и А. О. Ковалевского, в 1871–1876 гг. здесь работал И. М. Сеченов.

Что касается Дерптского университета, то этот немецкий университет Российской империи имел отличную от русских университетов систему обучения и давал возможность узкой специализации. Особенностью Дерптского университета являлось то, что студент мог специализироваться по любой из девяти кафедр физико-математического факультета в соответствии с положением об испытаниях на звание действительного студента 1866 г.[149] Согласно правилам для студентов (1869) в Дерптском университете существовали следующие направления специализации – математика, астрономия, физика, химия, минералогия, ботаника, зоология, сельское хозяйство[150]. Особенностью Дерптского университета было то, что специализация начиналась с первого полугодия, как указывал Е. В. Петухов, ранняя специализация «вообще в Дерптском университете поощрялась»[151]. Подобный порядок действовал до русификации на рубеже 1880–1890‑х гг., вследствие которой он был переименован в Юрьевский университет.

Возвращаясь к периоду активной борьбы за специализацию в русских университетах в 1860–1870‑е гг., отметим, что основными причинами возникновения различных проектов деления естественного отделения на разряды были, во-первых, успехи всех естественных наук в середине XIX в., особенно биологии и химии, а во-вторых, стремление к более практическому обучению студентов, которое стало возможным после принятия устава 1863 г. Даже в Московском университете, стремящемся к широкому естественно-научному образованию, признали необходимость специализации. В 1881 г. физико-математический факультет резюмировал: «С введением устава 1863 г. значительно расширились занятия студентов. Этому расширению содействовало увеличение числа преподавателей, введение новых предметов и образование кабинетов и лабораторий для практических занятий с учащимися. Для студентов сделалось невозможным равномерно изучать все преподаваемые науки. Явилась необходимость облегчить самые занятия и самые требования на экзаменах»[152].

В опубликованных в 1875 г. материалах комиссии по пересмотру университетского устава 1863 г. углубление специализации и присутствие отличий в учебных планах разных университетов освещено в негативном ключе, при этом имена высказывавшихся профессоров не были указаны. Так, «один Одесский профессор» говорил, что «специализация дошла до крайности» и что «учебные планы должны быть общими для всех университетов»[153], а «один Киевский профессор» указывал на то, что «студенты со 2‑го курса начинают заниматься специально какими-либо предметами и по другим предметам требуют себе послаблений»[154] и устранить это можно лишь введением экзаменов для целого факультета.

Профессора предлагали обсудить программы общих курсов (которые должны были преподаваться в первый и второй годы обучения) на страницах журнала МНП, чтобы была обеспечена полнота преподавания. При этом первые два курса не должны были быть насыщенными, на первом курсе достаточно трех предметов (физики, химии и математики), на втором – практически заниматься аналитической химией и в физической лаборатории, после чего можно переходить к любой специальности. Автор этого предложения, «один профессор Новороссийского университета», считал, что «можно быть отличным минералогом, не зная вовсе ботаники и зоологии (хотя эти предметы могут быть полезны для студентов при занятиях минералогией, однако же они не должны быть обязательными), но нельзя быть ни минералогом, ни ботаником, ни зоологом, не будучи физиком и химиком»[155].

В действительности же на первых двух курсах изучалось гораздо больше предметов. Причем в разных университетах читался разный перечень предметов. Наиболее близко к тому, о чем писал «один профессор Новороссийского университета», говоря об ограничении числа предметов на первых двух курсах, подошел Киевский университет святого Владимира, который предлагал студентам первого курса сдавать экзамены по физике, неорганической химии и анатомии растений, а второго – по физике, физической географии, анатомии человека, анатомии растений, минералогии. В большинстве же университетов программа первых двух курсов предполагала знакомство практически со всеми естественными науками и была довольно насыщенной. При этом каждый университет самостоятельно решал, какие предметы и на каком курсе будут изучаться студентами.

И если с естественными науками все было более-менее стабильно (отличались только курсы, на которых они преподавались), то актуальным оказался вопрос с преподаванием математики для студентов-естественников, так как в 1860‑е гг. преобладала тенденция к отказу от этой дисциплины в пользу усиления специализации в области той или иной науки естественного цикла.

При пересмотре устава 1863 г. высказывалось мнение, что без усиления преподавания математики для студентов-естественников «непонятны многие вопросы химии, минералогии и особенно физиологии. Существовавшее до устава 1863 г. разделение физико-математического факультета с III курса было лучше нынешнего полного распадения факультета на математический и естественных наук»[156], – писал анонимный профессор Московского университета. Тогда как другой профессор этого же университета считал, что «специализация на естественном разряде, существующая в Москве с III курса <…> совершенно необходима: прежде наши студенты поражали обширностью теоретических познаний, но на практике были невежами»[157].

В вопросе о необходимости преподавания математики студентам-естественникам профессора разделились на два лагеря, в одном из которых были приверженцы важности математической подготовки естественников, в другом же считали, что естественникам важнее получить практические знания по специальности, нежели углубляться в знания математики. Тем не менее победило мнение большинства, и в курс для студентов естественных отделений вернулась математика. Так, в 1878 г. Московский университет пришел к выводу о целесообразности чтения для студентов-естественников курса энциклопедии математики на первом и втором курсах в объеме трех часов в неделю[158]. При этом физико-математический факультет Московского университета указывал, что «многие отделы естествоведения уже в настоящее время пользуются алгебраическим анализом и для основательного изучения их необходима соответственная математическая подготовка»[159]. Факультет считал целесообразным чтение специального курса для естественников, включавшего в себя аналитическую геометрию, дифференциальное и интегральное исчисление.

К такому же выводу пришли в Университете святого Владимира, где физико-математический факультет в 1884 г. ходатайствовал в Совет о преподавании студентам естественного отделения аналитической геометрии, дифференциального и интегрального исчисления и тригонометрии[160]. Даже в Санкт-Петербургском университете в начале 1880‑х гг. читался курс элементарной математики[161]. А последовавшее в 1884 г. принятие нового устава повлекло за собой полное изменение учебных планов, в которые было включено преподавание математики, так как ее изучение рекомендовал план МНП[162].

Говоря о важности углубления специализации в 1860–1870‑е гг., хотелось бы отметить тот факт, что сами профессора признавали влияние полного разделения факультета на отделения в деле подготовки специалистов высокого уровня. Два профессора Московского университета писали в представленном мнении, которое было опубликовано в Материалах комиссии, собранных для пересмотра устава в 1875 г., что «никогда в России число ученых зоологов, занимающих видное и почетное положение в общеевропейской науке и вышедших из русских университетов, не было так велико, как в настоящее время, и число их постоянно увеличивается»[163]. Они связывали это именно с введением специализации, усилением практических занятий в лабораториях по естественным наукам. Так как до полного разделения факультета на отделения и преобладания математических дисциплин студенты не имели возможности сфокусироваться на изучении специальных отделов, в связи с чем были вынуждены ехать в Европу после окончания университета для приобретения «специальных сведений». Университеты Германии представляли собой более легкий способ получения таких «сведений», так как раньше, чем российские, начали внедрять институт практических занятий и специальные курсы.

В противовес тому, первому поколению студентов, окончивших появившиеся естественные отделения и «добиравших» знания по специальным предметам в Европе, в 1870‑е гг. «во всех университетах преподавание обставилось так, что с каждым годом увеличивается число лиц, способных приступать к самостоятельным работам и удачно выполнять их без обыкновенного до того посвящения в специалисты иностранными авторитетами»[164]. И это было огромным шагом вперед для самостоятельной подготовки специалистов российскими университетами. Хотя необходимо отметить и тот факт, что в 1860–1870‑е гг. на государственном уровне поддерживалась программа подготовки профессоров, благодаря которой зарубежные стажировки были пройдены огромным числом будущих профессоров.

В 1884 г. был принят новый университетский устав, который не только сломал привычную систему обучения, но и сократил число кафедр на физико-математическом факультете с двенадцати до десяти[165]. Устав 1884 г. за счет своих основных положений явился первой ступенью для унификации образования. Если раньше каждый университет мог принимать свои решения по поводу учебного процесса с одобрения министерства, то после принятия устава 1884 г. университеты были лишены подобного: им оставалось только реализовывать спускаемые из министерства указания. Устав представлял собой основу, «костяк» реформируемой образовательной системы, на которую позднее были «наращены» другие законодательные акты, регулировавшие учебный процесс и выпуск специалистов. К ним относятся, например, единые правила о зачете полугодий, экзаменационные требования для сдачи итогового государственного экзамена.

К середине 1880‑х гг. естественные отделения существовали на протяжении пятидесяти лет, а естественные науки изменились настолько, что требовались решения в отношении дальнейшего развития специализации и возможного дробления отделений. Первым шагом для стандартизации и унификации преподавания, который сделало министерство после принятия устава 1884 г., была попытка выработки учебных планов, которые соответствовали бы новому порядку, то есть могли бы предложить поступающим выбор специализации с первых дней занятий, что отвечало бы уровню развития естественных наук последней четверти XIX в.

Циркуляр министра, направленный в университеты 12 февраля 1885 г.[166], пытался решить несколько задач: обеспечить свободу преподавания путем предоставления студентам выбора учебного плана, предусматривающего раннюю специализацию, внедрить систему гонорара, подразумевающую конкуренцию преподавателей, решить проблему с нехваткой помещений, распределив студентов по разным преподавателям. Именно так понимал свободу учения министр И. Д. Делянов, который писал о том, что «при свободе учения легко устраняется преподавание демонстративных и практических предметов и занятиях с устранением большого скопления студентов»[167]. Однако на практике министерство столкнулось с проблемами при выработке учебных планов в университетах.

При обсуждении этого вопроса на заседании физико-математического факультета Московского университета было озвучено мнение, что «составление теперь же учебных планов, обнимающих четырехлетние курсы, с целью предполагать их на выбор вновь поступающим студентам едва ли полезно, по крайней мере, по отношению к физико-математическому факультету. С одной стороны, основные научные предметы, по крайней мере, первых двух годов, должны быть почти все равно обязательны и не допускают разнообразия ни в выборе, ни в последовательности изучения. Большая или меньшая специализация занятий представляется возможною только для ознакомившихся с этими основными курсами, т. е. не раньше третьего года. С другой стороны молодой человек, только что приступающий к научным занятиям в университете едва ли может и с полным убеждением остановиться на окончательном выборе той или иной специальности»[168].

В то время как министерство требовало выработать учебные планы, физико-математический факультет Московского университета отказался как от выработки четырехлетних планов, рассчитанных на весь период обучения, ограничившись планами первых двух полугодий, так и от выработки проекта правил о зачете полугодий, которые были необходимы в связи с тем, что новый устав 1884 г. менял подход к контролю за занятиями студентов, отменяя экзамены и вводя зачеты полугодий. Как по этому поводу, так и по поводу специализации на факультете разгорелся спор между сторонниками получения широкого естественно-научного образования и сторонниками специализации. Профессор химии В. В. Марковников говорил: «Мы выпускаем из университета энциклопедистов-естественников, между тем как жизнь и интересы государства давно уже предъявляют запрос на основательные знания, на специалистов»[169].

Профессор зоологии А. П. Богданов, напротив, считал, что «такие ранние специалисты, скороспелки со студенческой скамьи скоро понизят и уровень русского специального университетского образования, вследствие недостаточности умственного развития, понижения у них умственного кругозора, что замечается даже теперь вследствие вошедшей в моду в некоторых университетах специализировать студентов по тесным группам наук»[170]. Он же подчеркивал, что в спорах «обыкновенно смешиваются понятия о концентрации учения с специализацией его»[171]. Концентрацией он называл переход от преобладающего лекционного метода к лабораторно-практическому, от зазубривания лекций к самостоятельной работе в лаборатории. А. П. Богданов считал, что «даже самый факт появления значительного числа защитников специализации университетского учения есть печальный факт, указывающий вообще на понижение общеобразовательного уровня между специалистами, есть причина размножения хотя и дельных специалистов, но мало образованных, мало талантливых, мало способных выдержать жизненную конкуренцию с людьми, прошедшими широкую университетскую школу»[172]. Считая специализацию гибельной, Богданов ставил в пример немецких натуралистов, которые по образованию являлись врачами, поэтому имели широкое образование, выслушав «такое число предметов, которое равняется по крайней мере двойному числу наук естественного отделения»[173].

Совет Московского университета принял сторону А. П. Богданова, который, «вполне признавая пользу для слушателей сосредоточиться на известных предметах, полагает, что главная задача университетского преподавания состоит в получении студентами общего научного образования по всем предметам, входящим в состав факультетского преподавания»[174]. Но В. В. Марковникова поддержал министр народного просвещения И. Д. Делянов, который даже обратился персонально к А. П. Богданову через попечителя и просил его «не отказать и в будущем в его содействии к более равномерному и концентрическому распределению преподавания на естественном отделении физико-математического факультета»[175].

Другие университеты в течение 1885 г. выработали и отправили в министерство свои учебные планы. Казанский университет решил не изменять заведенного порядка и для первых трех курсов выработал единый учебный план для всех студентов естественного разряда, а на последнем курсе оставил четыре специальных отделения – химии, минералогии и геологии, зоологии, ботаники. Новороссийский университет также предлагал студентам четыре отделения – химии, зоологии, ботаники, минералогии, но выбор предлагалось сделать уже после второго курса. Учебный план Университета святого Владимира не предполагал специализацию, но содержал информацию о выборе студентами специальных дисциплин для итогового испытания.

Все эти планы представляли собой попытки создать такой учебный план, который не ломал бы привычной системы обучения, но учитывал нововведения устава 1884 г. и желание министерства. Для руководства по созданию учебных планов в университеты был отправлен учебный план министерства, который содержал в себе рекомендации о числе обязательных предметов и последовательности их изучения. Чиновников особенно волновало скорейшее создание учебных планов для вновь поступивших студентов, которые должны были обучаться по новому университетскому уставу. Согласно плану министерства им предлагалось слушать неорганическую химию, физику, физическую географию, зоологию, анатомию, ботанику (морфологию и систематику), кристаллографию, аналитическую геометрию[176].

Однако не все университеты последовали советам министерства при создании учебного плана. В некоторых случаях это объяснялось отсутствием возможностей. Например, в Казанском университете не могли обеспечить преподавание анатомии человека для естественников (раньше анатомия изучалась совместно с медиками) «в виду нехватки помещений и материала»[177].

14 февраля 1886 г. в университеты было отправлено новое разъяснительное письмо министра. В нем требовалось составить учебные планы, которые «должны быть в точности согласованы с правилами для зачета полугодий, а нормальные планы – с утвержденными экзаменными требованиями»[178]. Подчеркивалось, что при составлении учебных планов особое внимание обращалось на концентрацию преподавания, чтобы студенты могли заниматься в течение семестра как можно меньшим числом учебных предметов, «не разбрасывая своего внимания на значительное число курсов». Далее, требовалось отделить преподавание обязательных курсов от преподавания дополнительных, чтобы у студентов была свобода выбора. С целью разделения занятий студентов рекомендовалось вообще составить два вида распределения занятий: «одно для студентов, имеющих возможность и желающих усвоить себе образование по возможности во всем объеме факультетского преподавания, и другое для тех студентов, которые обстоятельствами вынуждены заботиться лишь о том, чтобы удовлетворить наименьшим требованиям экзаменов»[179]. При этом нагрузка первых не должна превышать 24 часа в неделю, а для вторых использовать ту нагрузку, которая указана в правилах о зачете полугодий (18 часов).

Несмотря на разъяснительное письмо министра, университеты представили в министерство настолько большое число разнообразных учебных планов, что министерство так и не смогло их утвердить[180].

При характеристике учебного плана Московского университета, представленного в министерство, В. В. Марковников подчеркивал, что при таком числе обязательных занятий у студентов просто не будет времени, чтобы заниматься специальными предметами, и указывал, что «у русских студентов замечается большая склонность к многознайству, заставляющая их разбрасываться. Поощрять такое направление нужно осторожно, дабы не дать слишком большого преобладания экстензивности занятий над интензивностью. В последнем у нас вообще недостаток. Такова была первоначальная мысль министерства, но, к сожалению, под напором противоположных стремлений, она начинает все более и более отступать на задний план»[181].

Действительно, министерство стремилось разграничить учебные планы, дать возможность студентам выбирать, а также снизить нагрузку, но каждый университет пытался создать такие учебные планы, которые были бы удобны преподавателям, привыкшим к определенному порядку чтения своих предметов. В связи с этим утверждение учебных планов в заседаниях факультетов было весьма непростым. Основные проблемы касались распределения предметов по семестрам, организации обязательных практических занятий, что не всегда было возможно из‑за нехватки помещений и персонала[182].

По сути, главным требованием министерства на стадии утверждения учебных планов было выполнение «Правил о зачете полугодий» 1885 г., которые предполагали изучение студентами не менее шести практических курсов по выбранному ими отделу. Учитывая тот факт, что студент был обязан участвовать в двух курсах практических занятий в каждом полугодии, то специализацию он мог начинать с начала или с середины третьего курса. Все это соответствовало тем постулатам, которые были выработаны на заседании ученого комитета министерства по поводу специализации студентов физико-математических факультетов еще в 1868 г. И, несмотря на то что после принятия решения о возможности специализации с третьего курса без разделения естественного разряда на отделения во многих университетах так и не смогли добиться утверждения предложенных проектов по специализации, устав 1884 г. и учебные планы открыли широкую возможность для студентов получать специальное образование в рамках естественного отделения.

К сожалению, не все отчеты председателей ежегодных испытательных комиссий университетов содержат сведения о специализации, но иногда таковые встречаются. Так, председатель испытательной комиссии Московского университета 1895 г. профессор химии из Петербурга Н. А. Меншуткин отмечал, что «распределение специализации по факультетским предметам весьма равномерное: нет особенно излюбленных специальностей, что показывает табличка предметов, избранных для дополнительного испытания: ботаника 15, техническая химия и агрономия 14, зоология 12, геология 12, химия 11, география 2»[183]. Как видно, биологов и химиков было примерно по трети от числа сдающих. В Казанском университете в 1898 г. химиков было больше всего, так как «между естественниками объявили себя специалистами по химии 14, по зоологии 3, по ботанике 4, по минералогии 2 и по географии 5»[184]. В 1901 г. в Петербургском университете «подавшие прошение в комиссию о допущении к испытаниям по отделению естественных наук избрали для дополнительного испытания: химию 23 лица, предметы зоологической группы 23, ботанику 8, геологию и минералогию 8, агрономию 13 и географию с метеорологией 26 лиц»[185]. Здесь биологов также около трети, химиков – чуть меньше. Довольно много географов. При этом не всегда это распределение отражало реальную картину, так как в университетах подчеркивали, что часто студенты в качестве специального отдела выбирали тот предмет, который был более легким «для повторения и даже изучения, особенно в конце испытаний, когда испытуемые истощили уже свои силы в приготовлении общеобязательных предметов испытания»[186].

В Российской империи существовало еще два университета, которые управлялись не на основании устава 1884 г. Это были Варшавский и Юрьевский университеты. В Варшавском университете физико-математический факультет состоял из двух отделений – математических и естественных наук. В 1879 г. Варшавский университет обращался в МНП по поводу открытия биологического отделения, но тогда ему было отказано ввиду малочисленности студентов. В 1899 г. в Варшавском университете вновь был поднят вопрос об открытии биологического отделения, но созданная для этой цели комиссия нашла «нежелательным устройство особого биологического отделения»[187], предложив открыть физико-химическое отделение, а на естественном изменить преподавание таким образом, чтобы исключить преподавание технической химии, практические и теоретические занятии по химии и физике перенести на первые три курса, сократить преподавание кристаллографии до того объема, который был бы необходим для преподавания минералогии и петрографии. Отметим, что Варшавский университет был единственным, в котором учебные планы не утверждались министром народного просвещения. В университете сохранялся порядок, подобный тому, что был в русских университетах при действии устава 1863 г.: программы преподавания утверждались факультетами самостоятельно.

В Юрьевском университете, в 1870‑е гг. имевшем самую обширную специализацию по любой из девяти кафедр физико-математического факультета, в конце XIX в. была проведена реформа, в результате которой распоряжением министра 12 мая 1892 г. «положен был конец „установившейся [в Дерпте] специализации в устройстве испытаний на степень кандидата и на звание действительного студента“»[188]. Начало новым порядкам в отношении специализации положили новые правила о зачете полугодий и полукурсовых испытаниях 1891 г. (для физико-математического факультета), а также распоряжение министерства от 12 мая 1892 г., по которому прекращалась специализация при сдаче итоговых экзаменов, кроме как по двум установленным министерством отделениям – математическому и естественно-историческому[189]. Однако новый учебный план, принятый в 1896 г., оставил в Юрьевском университете четыре отделения: математическое, естественно-историческое, агрономическое и химическое[190], сохранившиеся и в дальнейшем. И это был единственный случай, когда университет Российской империи предлагал специализацию по четырем отделениям начиная с первого курса. В остальных университетах существовали только два отделения – естественных и математических наук с возможностью специализации на последних двух курсах каждого из них. На естественном отделении Юрьевского университета было две группы специальных наук – группа минералогии и геологии и группа биологии[191].

В Юрьевском университете не хотели отказываться от возможности давать студентам подобную специализацию, в связи с чем при ответе на вопрос о желательном устройстве университета сообразно местным условиям в 1901 г. (пересмотр устава 1884 г.) отдельно сформировали доклад о необходимости сохранения отделений физико-математического факультета, подчеркивая, что «в интересах поднятия научного уровня образования, получаемого студентами в университете, необходимо дать им возможность большей специализации, чем в настоящее время. На физико-математическом факультете эта потребность в специализации ощущается особенно сильно с тех пор, как химические науки с одной стороны, биологические с другой, разрослись настолько, что нет возможности обнять одновременно весь цикл наук, необходимых для успешного изучения и тех, и других»[192]. Отсутствие отделений на физико-математических факультетах русских университетов Юрьевский университет считал анахронизмом.

К концу XIX в. в русских университетах практически не осталось противников специализации, а разделение на отделы на последних курсах обучения воспринималось уже как норма. По этой причине при очередном пересмотре «Правил и программ испытаний в комиссии физико-математической» в 1898 г. все чаще профессора высказывали мнение, созвучное с мнением профессора физики Московского университета Н. А. Умова о том, что «университетское преподавание выиграло бы при экзаменах по общеобязательным предметам в течение университетского курса. Эти экзамены сосредоточились бы главным образом на первых двух курсах, последние два были бы по преимуществу посвящены специальному изучению избранных студентом предметов, которое, благодаря современному развитию наук, будет само собой охватывать и восстановление в памяти положений наук сродных с избранной специальностью. Университетский курс мог бы заканчиваться более обстоятельными коллоквиумами и опросами по специальным предметам»[193].

Просьбы о специализации поступали и от председателей испытательных комиссий при университетах, которые наглядно видели проблемы студентов при сдаче итоговых экзаменов. А. О. Ковалевский в 1898 г. писал в министерство: «…не могу не высказать пожелание, чтобы хотя та незначительная специализация, которая принята при редакции новых правил под наименованием „избравшим для более специального испытания отдел…“ была проведена несколько дальше, чтобы для неспециалистов большинство предметов не их специальности заканчивались преподаванием на 2‑м курсе и чтобы в два последние года они могли бы посвящать свое время преимущественно тем наукам, которые они избрали»[194].

Профессор Казанского университета А. М. Зайцев, бывший председателем испытательной комиссии в Петербурге, отмечал в своем отчете: «В заключение настоящего отчета не могу не выразить своего пожелания, чтобы на естественных отделениях наших физико-математических факультетов нашла специализация по отдельным группам естественных наук более широкое развитие и была бы устранена существующая ныне многопредметность на выпускных экзаменах. По моему мнению было бы полезно, чтобы общее естественно-историческое образование, преподаванием и сдачей экзаменов, по возможности оканчивалось на первых двух курсах. Два же остальных университетских курса главным образом должны быть посвящены практическим занятиям у каждого студента по своей специальности, причем и выпускной экзамен студентов должен ограничиться только предметами избранной специальности»[195].

О существенном накоплении знаний как о главной причине обязательной специализации говорил и Д. И. Менделеев: «Громадное усложнение знаний всякого рода, совершившееся особенно в истекшем XIX столетии, приводит высшие учебные заведения при всем разделении на специальности по факультетам или отделениям все же в весьма большое затруднение, потому что слушателям желают сообщить полноту сведений, каких, надо сознаться, в сущности не имеют и сами профессора, учившиеся в прежнее время, лет 20–30 назад»[196].

Накопление знаний и потребности реального сектора экономики, в первую очередь сельского хозяйства и промышленности, диктовали новые условия, которым в конце XIX в. соответствовал только Юрьевский университет с четырьмя отделениями физико-математического факультета. Остальные университеты после неудачных попыток 1870‑х гг. вернулись к просьбам об открытии других отделений в 1890–1900‑е гг. Это были в первую очередь агрономические (сельскохозяйственные)[197] и химические[198] отделения. Особенно активно пытались вернуть химическое отделение в Харьковском университете, взамен закрытого в 1880‑е гг.

В 1900 г. профессора российских университетов обсуждали вопрос учреждения физико-химических отделений при Московском, Харьковском, Юрьевском и Новороссийском университетах. К этому времени проблема специализации не только в области химии стояла достаточно остро, и многие университеты высказывали мнения об учреждении более узкопрофессиональных отделений, чем существовавшие в университетах с середины XIX в. естественные, в рамках которых, собственно, и происходила подготовка специалистов в области различных естественных наук, преимущественно биологов и химиков. В обсуждении проекта физико-химического отделения участвовали все профессора физико-математических факультетов, поэтому в споре сошлись как сторонники широкого естественно-научного образования, так и адепты узкоспециализированной подготовки.

При голосовании в Новороссийском и Харьковском университетах именно профессора-биологи высказались против создания физико-химического отделения, считая, что в проекте недостаточно биологических дисциплин. На это профессор химии Харьковского университета И. П. Осипов подчеркивал: «Если есть узкая специализация в университете, то, несомненно, на естественном отделении физико-математического факультета. Биологические науки могут ею похвастать»[199], а профессор математики В. А. Стеклов вообще назвал естественное отделение биологическим[200], указывая на то, что студенты этого отделения слушают преимущественно биологические науки, независимо от выбранной специализации. Результатом этой инициативы стал отказ ученого комитета министерства после нескольких лет рассмотрения. Вновь этот вопрос поднимался в 1912 г., и только в 1915 г., в военное время, министерство начало активно заниматься открытием химико-фармацевтических отделений, которые должны были готовить специалистов-практиков для медицины и фармацевтики[201].

Невозможность организации более специализированного обучения с выделением дополнительных отделений в структуре физико-математического факультета стала результатом нерешенности более глобального вопроса о назначении университета и, более насущного, о назначении естественных отделений. Пока министерство не могло с уверенностью ответить на вопрос, а зачем, собственно, нужны естественные отделения, попытки открытия новых отделений выглядели как бег по кругу: инициативы сменялись отказами, а изменений не было. Чиновники налаживали учебный процесс, реформировали систему обучения и экзаменов, готовили профессоров, искали средства на создание лабораторий: решали текущие вопросы, но в масштабе существования университетов и университетской системы так и не смогли соединить естественные отделения и их выпускников с нуждами практики. А вечный вопрос: широкое естественно-научное образование или узкая специализация по отраслям естественных наук – делал бег по кругу гонкой на выживание.

Глава 2. В девятом часу при свечах: лекции, практические занятия и организация студенческого учебного быта

В начале XIX в. учебный процесс в университетах Российской империи предполагал только чтение лекций профессорами. Контроля за посещением занятий и проверки знаний как таковых не существовало. Нередки были случаи, когда студентов записывали в университет исключительно с целью получения чина, поэтому они даже не оканчивали полный курс наук, рассчитанный на три года. Не имелось и привычного понятия «курс», то есть закрепления студентов за определенным годом обучения. В этой связи преподаватели читали лекции по циклам, например раз в три года, поэтому с тем или иным предметом студент мог познакомиться как на первом, так и на третьем году обучения.

Фактически в первые годы XIX в. в университетах существовала предметная система обучения, смысл которой заключался в прослушивании студентами дисциплин в произвольном порядке (независимо от года обучения) и существовании единственного экзамена, по итогам которого присуждалась степень кандидата. Позднее учебный процесс усложнился, появились строгие вступительные, ежегодные и итоговые экзамены, а студенты закреплялись за определенным курсом с определенной программой обучения. Все это привело к складыванию так называемой курсовой системы обучения.

Однако в начале XIX в., судя по воспоминаниям студентов, обозрениям преподавания наук, а также книгам регистрации студентов, как указывает А. Ю. Андреев[202], у студентов существовала свобода выбора курсов, так как распределения предметов по курсам еще не было. То есть в первые годы XIX в. в российских университетах не существовало курсовой системы обучения, как не существовало ее в Дерптском университете до конца XIX в., и студенты были вольны выбирать те или иные предметы. С одной стороны, это было связано с тем, что университеты только начинали свою работу, почти все были только что основаны, поэтому учебный процесс не был отлажен: не хватало преподавателей, учебных пособий, книг, наглядного материала. Все это вело к тому, что нередко все студенты сразу слушали одного профессора, независимо от факультета, на котором учились они или преподавал профессор.

А. Ю. Андреев связывает появление курсовой системы с принятием в 1819 г. «Положения о производстве в ученые степени», которое закрепило степень действительного студента, присуждаемую после выпускного экзамена и прохождения обязательного курса обучения в университете[203]. Однако Д. Н. Свербеев, поступивший в Московский университет в 1813 г., вспоминал, что из рук ректора он получил табель с именами всех профессоров, в которой ректор отмечал, «по собственному своему усмотрению, все предметы, слушание которых делалось для снабженного табелью обязательным»[204]. Об этом же говорилось в правилах для студентов, которые после получения свидетельства о поступлении в университет должны были явиться к ректору, «который дает наставление, какие проходить ему приготовительные науки»[205]. Таким образом, элементы курсовой системы, при которой студент был обязан прослушать определенные курсы наук, присутствовали еще до принятия «Положения о производстве в ученые степени», однако касалось это так называемого подготовительного курса, который были обязаны посещать студенты, слабо подготовленные к слушанию университетских лекций, что определялось на вступительном испытании.

А. Ю. Андреев, рассматривая внедрение курсовой системы на примере Московского университета, пишет, что в 1817/18 учебном году был введен общий для всех студентов список «приуготовительных наук»[206]. Это явилось первым шагом к окончательному закреплению курсовой системы в университетах. Еще одним элементом стало появление самого понятия «курс», которое начинает фигурировать в воспоминаниях студентов в 1820‑е гг.

Отраженное в обозрениях преподаваний Московского университета закрепление студентов по курсам наблюдается с 1830 г., когда после имени профессора стал указываться год обучения, на котором он читал лекции. Любопытно, что в 1820‑е гг. и даже в начале 1830‑х гг. слово «курс» употреблялось исключительно для обозначения всего трехлетнего курса наук, который студент проходил в университете за время своего обучения. Для обозначения же курса в настоящем значении слова в Московском[207] и Санкт-Петербургском[208] университетах указывался год обучения студентов, в Казанском – «разряд»[209], также соответствовавший году обучения. Поэтому в 1820–1830‑е гг. (до принятия устава 1835 г.) в расписании и протоколах экзаменов Московского университета фигурируют первогодичные, второ- и трехгодичные студенты[210], а в протоколах и расписаниях экзаменов Казанского университета – студенты 1, 2 или 3‑го разряда.

В Санкт-Петербургском университете употреблялось слово «класс»[211] (например, первый класс курса). Единственным исключением был Харьковский университет, в котором слово «курс» употреблялось уже в 1820‑е гг.: в обозрениях указывался тот курс, на котором профессора читали лекции[212]. В Дерптском университете, где предметная система сохранялась до русификации университета в царствование императора Александра III, обозрения не содержали указание курса, на котором читался тот или иной предмет. Более того, даже после перехода университета на курсовую систему обучения в обозрениях курс или семестр, на котором читался предмет, указывался крайне редко.

Несмотря на то что в обозрения некоторых университетов деление студентов по годам обучения вошло только в 1830‑е гг., студентов начали делить на курсы с начала 1820‑х гг., что заметно по расписаниям экзаменов, сохранившихся в университетских архивах. Так, в 1826 г. физико-математическое отделение Московского университета «нашло, что соблюдение постепенности в учении студенческом есть совершенно необходимо <…> и потому предположило трехгодичный курс устроить следующим образом: первогодичным студентам назначить слушание физики у профессора Двигубского, зоологии у профессора Фишера, ботаники, чистой математики у магистра Кацаурова, для второгодичных назначается слушание общей химии у профессора Рейса, аналитической химии у адъюнкта Геймана, чистой математики у профессора Щепкина, военных наук у адъюнкта Мягкова, для оканчивающих курс учения в третьем году предназначается слушание механики и оптики у профессора Чумакова, технологии у профессора Денисова, сельского хозяйства и минералогии у профессора Павлова, астрономии у профессора Перевощикова»[213].

Унификация понятия «курс» произошла уже после принятия устава 1835 г., который включал в себя положения об испытаниях «во время курсов и по окончании оных»[214]. Это хорошо заметно по обозрениям преподавания наук, в которых после 1835 г. повсеместно стали указывать тот курс (именно курс), на котором тот или иной профессор читал лекции.

В связи с этим окончательное введение курсовой системы следует связывать с принятием университетского устава 1835 г. Этот устав, в отличие от предыдущего, уже говорил об испытаниях студентов, что было еще одним фактом закрепления понятия «курс» и экзаменов по пройденному материалу по окончании такового. В уставе 1804 г. содержались иные формулировки: о выслушивании курса наук, испытание же предусматривалось только для получения ученой степени, причем по требованию самого студента. Обязательные итоговые испытания существовали лишь для казеннокоштных студентов. Еще одним нововведением устава 1835 г. был отказ от подготовительного курса наук и переход на четырехлетний курс обучения (пятилетний для медицинских факультетов), который сохранялся до окончания имперского периода.

Во второй трети XIX в. предметная система существовала только в Дерптском университете, а также в Университете святого Владимира, где для своекоштных студентов предусматривался свободный выбор предметов согласно положениям устава 1842 г. Однако, как писал М. Ф. Владимирский-Буданов, за счет установления перечня предметов полукурсового испытания по правилам для студентов «опека над свободой выбора лекций началась тотчас же по введении нового устава»[215]. Да и принятые правила для студентов имели большое число ограничений, например студенты были обязаны предоставить лист с лекциями на утверждение декану и лишь потом могли приступить к слушанию одобренных им лекций. В связи с этим говорить о действительном применении предметной системы в Университете святого Владимира не приходится. Предметная система там существовала лишь на бумаге, а именно: в обозрениях преподавания наук не указывался курс, на котором читались лекции по тем или иным предметам, однако действительной свободы выбора дисциплин студенты не имели.

Говоря о самом процессе обучения, то применительно к первой половине XIX в. следует использовать понятие «лекционный способ преподавания», хотя устав 1804 г. и называл в качестве главной должности профессоров «преподавать курсы лучшим и понятнейшим образом, и соединять теорию с практикою во всех науках, в которых сие нужно»[216]. Для этих целей в университетах учреждались кабинеты, химические лаборатории, обсерватории, анатомический театр, ботанический сад.

Тем не менее непосредственная передача знаний от профессора студентам осуществлялась только на лекции, а практическая часть по многим предметам физико-математического факультета представляла собой опыты, которые профессора демонстрировали на лекциях. Еще одним видом практических занятий были экскурсии, проведение которых зависело исключительно от воли профессора. В случае с профессорами-биологами отметим их активное участие в экскурсиях со студентами. Так, профессор естественной истории Казанского университета К. Фукс «часть занятий со студентами посвящал сбору растений на полях для гербария. Как отметил Н. Н. Булич, „на этих прогулках, лицом к лицу с природой, Фукс сблизился с некоторыми из студентов, более других приготовленными, умел внушить им любовь к занятиям естественными науками. <…> И студенты полюбили его страстно“»[217].

Профессор естественной истории Харьковского университета Ф. А. Делавинь «демонстрировал растения в ботаническом саду и ходил раз в неделю по утрам летом при благоприятной погоде, со студентами в поле для ботанических объяснений»[218], также он часто водил студентов в зоологический кабинет и любил, когда его расспрашивали о собранных там экземплярах[219]. А сменивший его в 1826 г. В. М. Черняев предпринимал с ранней весны ботанические экскурсии и «в поле на живых растениях <…> учил терминологии, физиологии и систематике. Черняев обладал завидною способностью объяснять сложные, научные предметы разговорным языком, подтверждая свои объяснения опытами: разрезами и микроскопом»[220]. Профессор ботаники Московского университета Г. Ф. Гофман «по воскресеньям в 7 часов поутру»[221] ходил на ботанические экскурсии.

Важность профессорской лекции в первые десятилетия XIX в. была обусловлена тем, что не было учебников и учебных пособий не только на русском, но и на иностранных языках, поэтому посещение лекций было залогом успешного обучения студентов. На лекциях показывались опыты, что было, безусловно, полезно ввиду отсутствия практических занятий в лабораториях и кабинетах.

Позднее появились так называемые репетиции (или «репетички», как их называли некоторые профессора), которые характеризовались так: «Профессора „спрашивали“ нас, как это заведено и теперь только в гимназиях. Обыкновенно, профессор, прочитав 5–6 лекций, уходя из аудитории, говорил стереотипную фразу: „Господа, в следующий раз мы займемся повторением пройденного“. Это означало, что на следующей первой лекции нас будут „спрашивать“ и мы готовились к ответам»[222]. Частота проведения репетиций зависела от самого профессора: кто-то проводил их довольно часто[223], кто-то – несколько раз в год[224].

У некоторых профессоров репетиции проходили для исправления записанного на лекции в виде обсуждения и выступления по желанию и больше напоминали семинарские занятия в современном их виде. Репетиции сохранялись довольно долгое время, даже правила Казанского университета 1860‑х гг. имели пункт об обязательности полугодовых репетиций[225].

О том, какие знания студенты показывали на репетициях, профессора составляли рапорты и подавали ведомости об успеваемости за определенный промежуток времени, чаще всего за месяц[226], но составление этих рапортов, как и появление самих репетиций, относится уже к периоду после 1815 г., когда свобода обучения и свобода преподавания, провозглашенные по уставу 1804 г., повсеместно начали заменяться курсовой системой и строгим контролем за избранием профессорами руководств для чтения той или иной науки, посещением студентами и профессорами лекций.

Немалое значение для улучшения преподавания имело принятие нового устава 1835 г. В качестве обязанностей профессоров устав называл полное, правильное и благонамеренное преподавание предмета и точное и достоверное сведение об успехах и ходе наук[227]. Поэтому основным достоинством профессора первой половины XIX в. считалось ораторское мастерство, а задачей – подготовка лекции для более интересного, но все же пассивного восприятия материала студентами. Причинами можно назвать культивирование традиций предыдущей эпохи и саму университетскую среду, в которой не было условий для развития университетов как научных центров: в университетах наука должна не только передаваться, но и рождаться, а в университетах первой половины XIX в. внимание уделялось именно демонстративному компоненту, а не практическому. Все так же господствовала лекционная система, а практические занятия проводились спорадически только благодаря энтузиазму отдельных профессоров.

Наиболее доступными оказались практические занятия по химии, однако, несмотря на знакомство российских химиков с методикой практического обучения Юстуса Либиха, существенных изменений практическое преподавание химии не претерпело. Организация практических работ в химических лабораториях первой половины XIX в. была построена по следующему принципу: в лучшем случае отдельные студенты, показавшие высокие результаты, могли практиковаться там время от времени. Естественно, ни о каких массовых практических занятиях речи не шло, а демонстрации опытов на лекциях все еще оставались единственной доступной для всех студентов практической частью обучения. Химические лаборатории, больше других, казалось бы, приспособленные для практических занятий, даже в 1840–1850‑е гг. не отличались широким охватом и интенсивностью работ. И чаще всего это было связано не только с нехваткой помещений и, соответственно, рабочих мест в них, но и с нежеланием профессоров. Например, в Московском университете, получившем новое здание химической лаборатории в 1838 г., десятью годами позднее практические занятия проходили только для студентов четвертого курса и состояли «в производстве химических опытов и разложения, по 3 часа в неделю»[228]. В Харьковском университете в 1840‑е гг. практические занятия по химии проходили для студентов третьего курса естественного отделения и состояли в качественном анализе по два часа в неделю[229], в конце 1850‑х гг. ситуация была такой же[230].

Проблема организации практических занятий в химических лабораториях в 1840–1850‑е гг. имела более глубинные причины, нежели трудности с помещениями или нежелание профессоров. Дело в том, что в то время практические занятия в лабораториях, во-первых, не были обязательными, а во-вторых, не считались необходимыми. По свидетельству химика А. А. Альбицкого, «малочисленность занимающихся в лаборатории студентов, конечно, зависела главным образом от того, что в то время не считались вообще работы в лаборатории необходимыми; затем и в обществе не сознавалась так нужда в химических знаниях, как теперь, и химика смешивали с аптекарем; к тому же занятия химией требуют большого труда и не так доступны, как, например, собирание растений, бабочек, чем любили заниматься тогдашние натуралисты»[231].

Однако и в отношении биологии складывалась такая же печальная картина. Несмотря на распространение микроскопии и микроскопических методов исследования, наличие оборудованных кабинетов и ботанических садов, препаратов животных в спирту, чучел, костей, раковин, зоотомических препаратов и сухих растений, практические занятия по биологическим дисциплинам тоже не получили широкого распространения. При этом физико-математические факультеты были разделены на отделения, снизилась учебная нагрузка студентов-естественников, а число студентов значительно уменьшилось. Благодаря научным командировкам и даже стажировкам в лаборатории Либиха российские профессора были знакомы с его методами практически ориентированного преподавания, однако оно так и не получило распространение в России до начала 1860-х.

В Московском университете, например, среди обязательных дисциплин очень долго находились предметы математического цикла, а в учебных планах не указывалось число обязательных практических занятий студентов, хотя в обозрении преподавания о них упоминалось. Но упоминание это было без указания часов и говорило о том, что проводиться такие занятия будут по желанию самих студентов. Например, в 1847–1848 гг. профессор ботаники А. Г. Фишер помимо лекций упражнял студентов третьего и четвертого курсов в анализировании, определении и описании свежих растений, а с желающими производил гербаризации в окрестностях Москвы[232], а профессор зоологии К. Ф. Рулье проводил зоологические экскурсии для студентов четвертого курса и выделял один час в неделю «для рассматривания зоологических препаратов в музее»[233].

В обозрениях Казанского университета вообще не говорится о практических занятиях по биологическим наукам, как и в обозрениях Санкт-Петербургского университета (упоминаются только практические занятия в лаборатории химика А. А. Воскресенского), только в Харьковском университете практические упражнения были более-менее упорядочены: обязательно указывалось число часов для них. Так, у профессора ботаники В. М. Черняева в 1847–1848 гг. были предусмотрены «практические упражнения в изучении полезнейших в общежитии растений в летнее время на живых, а зимнее на сухих экземплярах; на последние два предмета посвящено будет 4 часа в неделю», кроме того, летом предлагались ботанические экскурсии[234].

Д. В. Аверкиев, студент естественного отделения Санкт-Петербургского университета конца 1850‑х гг., упоминал только о практических упражнениях в лаборатории химии профессора А. А. Воскресенского, однако отзыв этот был нелестным[235]. Он также вспоминал, что сам профессор А. А. Воскресенский признавался, что ничего не читал с 1842 г. (к этому времени относились его основные научные открытия и труды). Его трудно было назвать уставшим от жизни стариком, так как в конце 1850‑х гг. ему было около пятидесяти лет. Причиной такого поведения было скорее то, что А. А. Воскресенский «так приобык в преподавании, что повторял свои лекции чуть ли не слово в слово из году в год»[236].

Особняком в отношении организации занятий стоял Дерптский университет, в котором существовали практические занятия для студентов. Так, в 1853 г. в отчете о состоянии и направлении преподавания, которые в последние годы царствования Николая I в министерство должны были отправлять все университеты, указывалось, что «изложение наук в Дерптском университете состоит из лекций, читаемых преподавателями, из практических упражнений, установленных для студентов и из лекторских уроков в языках новейших»[237]. Воспоминания П. Д. Боборыкина, перешедшего в 1855 г. из Казанского в Дерптский университет, подтверждают это[238]. Но Дерптский университет отличался от остальных русских университетов, он был своеобразным «переходным звеном» между русскими и немецкими университетами, поэтому естественным образом передовые европейские идеи приходили туда раньше.

Хотя о том, что практические занятия в химической лаборатории Казанского университета у А. М. Бутлерова в 1850‑е гг. были нормой, свидетельствует все тот же Боборыкин, который занимался там химией практически. При этом профессор физиологии В. Ф. Берви «кровообращение объяснял на собственном носовом платке»[239], так как не было кабинета, опытов и вивисекций.

Такая ситуация с практическим изучением естественных наук в университетах Российской империи в 1840–1850‑е гг. объяснялась И. М. Сеченовым тем, что, во-первых, сама университетская среда мало способствовала развитию естествознания (хотя были исключения, о которых мы упомянули), и, во-вторых, в то время были иные требования к профессору-натуралисту: «Ученость определялась начитанностью, современность – тем, насколько профессор следит книжно за наукой, дельность – внесением в преподавание здравой логической критики, талантливость – уменьем обобщать, а преподавательские способности – ораторским талантом. Нормы требований были одинаковы и от реалиста, и от представителя книжной учености»[240].

И. М. Сеченов приводит пример славы двух натуралистов Московского университета поры его студенчества, пользовавшихся громкой репутацией: «…когда слушатели, тоже натуралисты, увлеченные удачной красивой лекцией одного из них, хотели похвалить его особенно сильно, то говорили, что он почти такой же превосходный профессор, как Грановский и Кудрявцев». Так как И. М. Сеченов учился в начале 1850‑х, поэтому говорил он, скорее всего, о К. Ф. Рулье. Запрос со стороны среды рождал определенный тип профессора, ценимый студентами. Несмотря на то что Рулье проводил практические занятия со студентами (он был знаменит своими зоологическими и палеонтологическими экскурсиями в окрестностях Москвы), ценился он прежде всего как хороший лектор и блестящий оратор.

Бывшие студенты, писавшие свои воспоминания в новую эпоху с новыми требованиями, рисовали довольно негативные образы профессоров николаевского времени. Воспоминания конца 1820‑х гг. о молодом профессоре ботаники В. М. Черняеве восхваляют его методику преподавания, а учившийся у него в начале 1850‑х гг. И. В. Любарский характеризовал его как выжившего из ума старика, совершенно отставшего от науки и неудержимого болтуна, чьи разглагольствования касались всего, кроме ботаники[241].

А. Н. Бекетов писал о П. Я. Корнух-Троцком, что тот «употреблял множество часов на систематику, которую читал очень подробно, быстро показывая сотни сухих растений на каждой лекции. Это под конец сильно надоедало»[242]. А К. А. Тимирязев просто-напросто высмеивал И. О. Шиховского, у которого, кстати, не учился, за то, что тот «аккуратно раз в год появлялся с аудитории с микроскопом, колоссальным, скорее напоминавшим телескоп, микроскопом Chevalier и неизменно повторял следующую фразу: „Вот, господа, если очень острым скальпелем сделать очень тоненький разрез серной спички, то можно увидеть интереснейшее строение древесины сосны. Я и сам пробовал, да что-то очень темно, плохо видно“. А затем микроскоп тем же порядком убирался в шкап до следующего года»[243].

Д. В. Аверкиев критиковал практически всех своих профессоров (из‑за близости опубликованных воспоминаний ко времени учебы он не называл имен, но всем было понятно, о ком идет речь), а профессора зоологии С. С. Куторгу в особенности, говоря, что он «имел удел пленять своими лекциями вновь поступивших студентов; со второго курса студенты начинали охладевать к его блестящим талантам. Все легко замечали, что у него есть коньки, на которых он любит выезжать, – к несчастию коньки эти были весьма незавидного свойства и скоро всем надоедали. Профессор до того увлекался и повторялся, излагая свои общие идеи, что лекции его становились невыносимо скучны; выносилось из них весьма мало; вся лекция легко умещалась на четверке довольно крупного письма»[244]. Он даже упрекал его в ошибках, допускаемых в изложении фактов, что определенно снижало уровень профессора в глазах студентов, да и уровень научных трудов вызывал сомнение у студентов, считавших их несамостоятельными и компилятивными (хотя после его похорон студенты говорили много задушевных слов, вспоминая профессора Куторгу, и признавались, что он умел внушить любовь к науке и, в сущности, студенты любили старого профессора).

Разве можно было представить такое отношение к профессору двадцатью годами ранее? В университеты пришла новая генерация студентов, которая желала учиться у новых профессоров. И если раньше студенты совместно выражали лишь свое восхищение профессорскими лекциями, то в конце 1850‑х гг. – уже недовольство тем или иным профессором, которое могло привести даже к отставке последнего. Например, в 1858 г. ушел в отставку из‑за коллективного протеста против уровня преподавания, который студенты считали низким, профессор физиологии Казанского университета В. Ф. Берви. В 1860 г. ушел в отставку профессор сравнительной анатомии и физиологии Московского университета Н. А. Варнек по причине недовольства студентами его лекциями. В первом случае уровень подготовки профессора действительно был низким, да и говорил по-русски он плохо, а во втором случае дело было скорее в личной неприязни к профессору, а не к его профессиональным качествам.

И. М. Сеченов, учившийся у тогда еще адъюнкта Варнека в начале 1850‑х гг., характеризовал его как хорошего и «толкового» лектора: «Читал он просто и толково, останавливаясь преимущественно на общих признаках принятых в зоологии отделов, и описанию одноклеточных предпосылал длинный трактат о клетках вообще. Последнее учение падало, однако, на неподготовленную почву – Москва еще не думала тогда о микроскопе, поэтому между студентами Варнек не пользовался успехом, а в насмешку – они даже прозвали его клеточкой. Тогда восторги были обращены в сторону профессора зоологии Рулье, который любил философствовать на лекциях и читал очень красноречиво»[245].

Конфликт со студентами-медиками первого курса, случившийся в 1858 г., был вызван именно личной неприязнью к профессору Н. А. Варнеку, что подтверждается воспоминаниями учившегося в это же время на втором курсе А. И. Митропольского, который рисует крайне негативный образ профессора, постоянно глумившегося над студентами и отпускавшего остроты: «Назойливым и большею частью грубым остроумием своим пр<офессор> Варек оттолкнул от себя студентов и сделался для них ненавистным. Это привело к скандальному столкновению профессора со студентами следующего за нашим приема. Я был уже на втором курсе и однажды, работая в секционном зале, рядом с аудиторией, где читал Варнек, услышал шум и гвалт. Оказалось, что студенты, оскорбленные какою-то выходкою профессора выгнали его из аудитории со скандалом и отказались посещать его лекции. В истории этой принимали участие, кроме медиков первых трех курсов, имевших против Варнека зуб, еще и естественники, которым профессор читал те же науки и которым одинаково насолил своими остротами. Помню, что мотивом упорства студентов не иметь более дела с Варнеком выставлялось то, что из его лекций они, при всем желании своем, не могут вынести ничего, кроме пошлых острот и оскорблений»[246].

Дело профессора Н. А. Варнека рассматривалось в Совете Московского университета, где признали правоту профессора и неготовность студентов слушать его лекции высокого научного уровня (хотя А. И. Митропольский, наоборот, вспоминал, что лекции Н. А. Варнека ничего не давали студентам именно в научном плане, поэтому они и не стали терпеть его остроты). В итоге Н. А. Варнек подал прошение об отставке, а Митропольский впоследствии вспоминал, что студенты, даже устраивавшие сходки по случаю недовольства профессором, никак не пострадали[247], и задавался вопросом почему: «Время ли такое снисходительное было к молодежи или уже и вверху сознавали недостатки нашего обучения и потому не хотели карать нас за чужую вину? Действительно, уже по многим кафедрам факультета готовились за границей преемники устаревшим, если не летами, то научной подготовкой, нашим преподавателям»[248].

Итак, первая половина XIX в. характеризуется складыванием системы экзаменов и прохождения курса в университетах, а также господством лекционного метода преподавания, когда практические занятия как таковые отсутствовали и студенты могли получить практические навыки только на экскурсиях, проведение которых целиком и полностью зависело от воли профессора. Сами студенты к началу царствования Александра II уже понимали несостоятельность подобного образования и потому стремились к более научному изучению дисциплин. В конце концов это вылилось в протесты студентов против неугодных профессоров и открытую критику методики преподавания на страницах прессы. В совокупности с другими проблемами университетского образования все это в итоге привело к образовательной реформе 1863 г.

Студенчество эпохи Великих реформ было очень восприимчиво к новым веяниям: оно готовилось к коренным переменам, поэтому целиком примкнуло к тем слоям общества рубежа 1850–1860‑х гг., которые жили идеями и реформами царствования императора Александра II. Студенты были необычайно деятельны и жаждали перемен в университетах (тогда же правительство впервые столкнулось со студенческими забастовками, в результате которых пришлось закрыть Санкт-Петербургский университет).

К критике прежнего строя в связи с ожиданием перемен в университетском образовании подключились не только студенты, но и профессора. При обсуждении проектов нового университетского устава много говорилось о свободе обучения и преподавания, об уходе от «школьности» университета, о том, какое образование необходимо – общее или специальное, об истинно научном образовании и уходе от пассивного слушания лекций. Н. И. Пирогов в «Письмах из Гейдельберга» в 1863 г. писал, что «при специальных занятиях метод и направление – вот главное. А этому из одних лекций не научишься, из книг – также. Не отыскав верной методы, не найдя направления, растеряешь множество времени и сам растеряешься. Найти то и другое без руководителя может только талант; воображает найти – самообольщение. Но мы привыкли видеть в университетских наставниках не этих руководителей, а каких-то схолиантов или парламентских ораторов. Только в реальных науках они в наше время уже то, чем должны быть. Будь профессор хотя бы немой, да научи примером, на деле настоящей методе занятия предметом – он для науки и для того, кто хочет заниматься наукой, дороже самого красноречивого оратора»[249].

Н. В. Варадинов, ратуя за образ профессора-наставника, в статье «Необходимость реформы в нашем университетском образовании» высказывал крайне негативное мнение о лекциях: «…во время слушания лекций студент заботится о записках или тетрадках и составляет их по лекциям (что впрочем делают два-три студента), большею частью приобретает записки от других, а когда станет приближаться срок экзаменов, он тогда лишь начинает изучать записки; до тех пор едва ли какой студент занимается этим, и самые ревностные из них утешают себя уверенностью, что посещая лекции они учатся, откладывая записки до времени наступления экзаменов. Потеряв таким образом время на слушание лекций, студент черпает, в течение месяца или двух, предшествующих экзамену, свои познания из записок профессора, то есть, из того же учебника, но учебника, по необходимости, неудовлетворительного. Ни один студент, да едва ли и из профессоров кто, станет утверждать, что студенты выносят много знаний из лекций»[250].

Однако не все было так однозначно с лекционным методом преподавания, так как зачастую только на лекции студент мог узнать передовые сведения о достижениях в науке, особенно это касалось естественных наук, которые очень стремительно развивались во второй половине XIX в. И. Я. Акинфеев, учившийся в 1875–1881 гг. в Новороссийском университете, писал: «Позже, в конце восьмидесятых и в девяностых годах, появились более или менее удовлетворительные учебники и разного рода руководства и пособия. Но до того времени естествознание, потрясенное с шестидесятых годов в своих основах и методах гением Дарвина, Уэллеса, Лайеля и др., не только у нас в России, но и за границей являлось исключительно достоянием профессорской коллегии. Студенту учиться было не по чему, почитать о том, что говорит профессор на лекции, негде. Оставалось только исправно посещать лекции»[251]. То же вспоминал студент Казанского университета, поступивший на физико-математический факультет в 1874 г.: «Теперь, когда не редко приходится слышать разговоры по поводу лекционной системы преподавания и отрицательное к ней отношение, невольно вспоминаешь прошлое и испытываешь чувство благодарности к нашим профессорам, которые, посвящая много труда изучению сочинений иностранных ученых, делились с нами результатами этого изучения, в форме простой и ясной…

На естественном разряде лекции постоянно сопровождались опытами и, конечно, их нельзя было заменить изучением предмета по книгам, особенно, если иметь в виду, что чтение сочинений на иностранных языках для гимназистов, только что окончивших курс, представляло огромные затруднения, а книг на русском языке, естественнонаучного содержания, появлялось немного и стоили они не дешево, не говоря уже о том, что для чтения книг (не учебников) требуется известная подготовка, которая приобретается на тех же лекциях»[252].

Жажда изменений в университетах вылилась в появление новых проектов. В 1860 г. адъюнкт Казанского университета, будущий профессор Новороссийского университета А. О. Янович предложил ввести летние курсы по ботанике, зоологии, минералогии и сельскому хозяйству, так как «во время чтения лекций по ботанике в университете, нет материала для наглядного изучения в связи со временем года, кроме того, употребляются средства ботанического сада и оранжереи, но для изучения систематики этого явно недостаточно»[253].

Систематика читалась в университете совместно для второго, третьего и четвертого курсов раз в три года, поэтому Янович предложил проводить такие летние занятия также раз в три года. Главной причиной введения таких курсов он называл необходимость работать с живым материалом, так как «кандидаты естественных наук наших университетов, по выходе из университета, не только не знают, как взяться за растение, чтобы увидеть, например, положение и устройство семени, но обыкновенно не знают также, как взяться за насекомое, чтобы рассмотреть, например, органы пищепринятия, как приступить к определению формации и как искать нужных для этого окаменелостей. Нельзя же все это приписать исключительно личностям профессоров или индифферентизму к наукам студентов; главная причина очевидно кроется в том, что у нас, по неимению летних курсов, практические части естественной истории не могут быть изучаемы практически»[254]. То есть в своем обращении А. О. Янович называет главные причины отсутствия практической подготовки студентов: личность профессора, индифферентность студентов и неорганизованность самого процесса. Эти три пункта, безусловно, были главными причинами отсутствия систематических практических занятий в первой половине XIX в.

Что же касается летних курсов в Казанском университете, то они были проведены в 1860 г., в результате чего в 1861 г. появился новый проект, который содержал изменения: практические занятия были добровольными только для студентов, переходящим на третий и четвертый курсы, которые доказали свой интерес к науке, и представляли собой поощрение, так как студентам полагалось денежное вознаграждение (не более шести студентов, по 50 рублей каждому, и по 75 рублей студентам, занимающимся геогнозией). «Эти изменения в проекте – результат опыта нынешнего лета. Правильные летние курсы оказались неосуществимыми, допущение же студентов всех курсов к практическим занятиям по необходимости стесняло тех немногих, которые желали действительно извлечь пользу из этих занятий. Ныне представляемый нами проект имеет в виду не массу студентов, но тех немногих, которые с любовью занимаются наукою и потому могут ожидать от нас действительного участия в их трудах»[255]. Вскоре инициатор проведения летних курсов А. О. Янович покинул Казанский университет, а сами летние курсы так и остались проектом.

О том, как могли бы помочь подобные курсы изучению ботаники, можно понять, прочитав характеристику «инструментов» профессора ботаники столичного Петербургского университета в начале 1860‑х гг.: «…все вспомогательные средства [кафедры ботаники] сводились к нескольким пачкам не особенно тщательно сохранявшихся гербариев, куску мела, которым лектору предоставлялось чертить на доске что угодно, да пользованию теми живыми растениями, которые случайно выбивались из-под булыжника, которым вымощен университетский двор, или в наилучшем случае вели свое жалкое существование в так называвшемся тогда университетском ботаническом саду, т. е. в той узкой полосе земли между главным университетским фасадом и окаймляющей его высокой решеткой по Университетской линии, куда солнечные лучи никогда не достигают непосредственно, где таким образом царит вечная тень, где нет поэтому и надлежащего тепла, столь необходимого для какой бы то ни было культуры растений»[256].

Новое поколение молодых профессоров российских университетов принесло новые веяния, которые К. А. Тимирязев объяснял передачей новых методов преподавания из европейских лабораторий, где стажировались профессорские кандидаты на рубеже 1850–1860‑х гг. И действительно, новая генерация профессоров, занявших кафедры в русских университетах, почти стопроцентно прошла стажировки в европейских научных центрах. Еще одной особенностью поколения профессоров этого времени была ротация кадров: многие профессора работали в нескольких университетах по очереди, что обеспечивало обновление корпорации и ее открытость, перенос традиций из одного университета в другой. Все это придало положительный импульс всем тем переменам, которые произошли в университетском преподавании во второй половине XIX в.

На рубеже 1850–1860‑х гг. университетское образование нуждалось в реформировании. А. В. Головнин (1821–1886), в 1859–1861 гг. член Главного правления училищ, а в 1861–1866 гг. министр народного просвещения, писал, что в этот период времени университеты, «хотя и были переполнены слушателями, однако находились вообще в положении весьма неудовлетворительном»[257] и испытывали четыре типа проблем, связанных с недостатком хороших профессоров, равнодушием ученых сословий к интересам их университетов и науки, чрезмерным множеством обязательных для студентов научных предметов и скудностью учебных пособий. Как минимум две из обозначенных проблем могли быть решены путем подготовки профессорских стипендиатов за рубежом, что обеспечило «вторичный импорт»[258] науки в Россию.

Данное определение – «вторичный импорт» – как нельзя лучше отражает ситуацию, сложившуюся в естественных науках в России рубежа 1850–1860‑х гг. М. Гордин использовал его для химии, однако его следует распространить на все естественные науки. На наш взгляд, «вторичный импорт» более точно отражает процесс, названный К. А. Тимирязевым «пробуждение естествознания». В отличие от «первичного импорта», под которым следует понимать «ввоз» иностранных профессоров в Россию, состоявшийся в несколько этапов в XVIII – начале XIX в., в случае «вторичного импорта» завозилась сама идея научных исследований и лабораторного метода преподавания, связанных воедино. И эффективность этого завоза оказалась намного выше в связи с сочетанием нескольких факторов: развитой образовательной системы (высшие и средние школы), основы в виде частично организованных кабинетов и лабораторий, генерации молодых людей, подготовленных для прохождения стажировок в Европе (а также их личностных качеств, имевших едва ли не большее значение, чем уровень их образования и владения иностранными языками), поддержки государства. Немаловажную роль сыграли также общий настрой в обществе и невероятная популярность естествознания, что хорошо отражено в романе И. С. Тургенева «Отцы и дети», написанном в 1860–1861 гг. В данном случае семена упали в подготовленную почву и следовало приложить усилия для усиления каркаса естественно-научного образования путем переноса лабораторного метода в создаваемые или существующие лаборатории.

Научный куратор стипендиатов, находящихся в Германии на рубеже 1850–1860‑х гг., Н. И. Пирогов в своих «Письмах из Гейдельберга» писал о немецкой модели преподавания естественных наук: «В Германии, например, по воле и по неволе, большая часть учащихся (натуралистов и медиков) занимаются микроскопом и распространяют все более и более знакомство с этим инструментом в образованном обществе. У Келликера, в Вюрцбурге, стоит в аудитории 30 микроскопов, для лекций; у Ферстера 15; сверх того, многие из учащихся имеют еще и свои собственные. Профессора и приват-доценты везде читают курсы микрографии и занимают своих слушателей практически. Для наглядного учения везде сделаны (в анатомических аудиториях) большие стеклянные доски, под которые ставятся рисунки, изображающие, в огромных размерах, различные части тела или скелет, а профессор на самой доске, по просвечивающемуся рисунку, который служит как бы канвой, изображает разноцветными мелами сосуды, нервы и все, что трудно было бы демонстрировать на одних препаратах. В физиологических институтах везде выставляются также огромные чертежи, изображающие <г>истологическое устройство органов. У Дюбуа, например, в Берлине, изготовлено таких рисунков, величиною в два и три аршина, до 800. Везде сотнями и даже тысячами заготовлены микроскопические препараты, для демонстраций на лекциях; словом, придумано и беспрестанно придумывается еще все, что нужно для наглядности. Этому-то направлению и должны бы учиться наши будущие профессора; они должны его пересадить en masse, на нашу почву. Без этого мы, отсталые, будем все более и более отставать»[259].

К сожалению, количество микроскопов в ботанических и зоотомических кабинетах российских университетов не превышало одной-двух штук, такая же безрадостная ситуация наблюдалась и в отношении других естественных наук, в первую очередь химии – очень популярной и стремительно развивающейся науки.

В. В. Марковников, один из профессорских стипендиатов, бывших на стажировке в Германии в 1860‑е гг., вспоминал, что в Московском университете химическая «лаборатория была в самом невозможном положении, так что в ней едва можно было работать. Это была несомненно худшая из всех лабораторий в России, хотя она занимала отдельное, довольно большое здание. Получая 2500 р. в год, она однако не имела ни препаратов для лекций, ни посуды, ни материалов: но ко времени моего приезда у нее был долг в аптеку Феррейна в 1600 рубл. <…> Правильных практических занятий для студентов не только не существовало, но по словам некоторых из старших курсов, хотя они и допускались к занятиям в лаборатории, но не только без руководителей, но в лаборатории часто не было ни одного сторожа, так что практиканты предоставлены были вполне самим себе. И это в то время, когда во всех наших университетах были уже устроены везде по возможности практические занятия. Естественно, что во время съезда естественников в Москве в 1869 г. положение химии в здешнем университете произвело на всех русских химиков крайне неприятное впечатление. Вообще считалось, что в Москве химия отсутствует»[260].

Положение с химией в Москве отличалось от такового в Казани, где работал А. М. Бутлеров, или в Петербурге, где трудился Д. И. Менделеев, однако ситуация в начале 1860‑х гг. с состоянием химической лаборатории в Петербургском университете, по воспоминаниям учившегося там в 1863–1867 гг. А. А. Иностранцева, тоже оставляла желать лучшего: «Наша химическая лаборатория в то время помещалась в самом нижнем этаже университета, а для горна была отведена небольшая комната рядом с комнатой для сероводорода. Тяга и прочие устройства лаборатории были ниже всякой критики. Вонючая комната, полуразрушенный горн мало сулили успехов…»[261] Так Иностранцев описывал химическую лабораторию профессора А. А. Воскресенского, которую очень сильно критиковал Д. Аверкиев в своей статье «Университетские отцы и дети», рассказывавшую о традициях естественного отделения второй половины 1850‑х гг. Судя по воспоминаниям Иностранцева, учившегося в середине 1860‑х гг., ситуация не улучшилась.

В целом студенчество рубежа 1850–1860‑х гг., как и все активно думающее общество того времени, ожидало изменений в различных сферах жизни, в том числе образовании. Молодые профессорские стипендиаты, отправленные на стажировку в страны Европы, принадлежали к новому поколению, хотя и заставшему царствование Николая I, но жаждавшему изменений. Раздавалось все больше голосов в пользу практического обучения и критики в отношении лекционной системы. Важность практических занятий осознавалась профессорскими стипендиатами в полной мере, да и сам институт зарубежных стажировок, как подчеркивает А. Е. Иванов, «имел четкую целевую установку не только на расширение горизонтов гуманитарного и естественно-научного знания „профессорских кандидатов“, но и на преемственное обретение ими лучшего педагогического опыта, который демонстрировали их европейские учителя»[262].

Но внедрение практических занятий в учебный процесс столкнулось с объективными трудностями в виде отсутствия базы для проведения практических занятий, охватывающих большое число студентов. В 1860‑е гг. практические занятия были предназначены для студентов старших курсов, которые хотели специализироваться в той или иной отрасли науки, поэтому не могли быть обязательными. Это отражено в правилах университетов 1860‑х гг. Практические занятия в 1870‑е гг., когда они уже вошли в привычную университетскую жизнь студентов-естественников, тем не менее все еще оставались необязательными. В правилах для студентов практические занятия упоминались, но студенты были «обязаны посещать лекции своего факультета или отделения, по принадлежности, согласно расписанию»[263]. Любопытно, что в правилах Казанского университета слово обязаны было выделено курсивом[264]. Следует отметить, что не всегда правила содержали упоминание о практических занятиях, так, в правилах Петербургского университета 1872, 1878 и 1881 гг. кроме фразы об обязательности посещений лекций иных видов учебных занятий не упоминалось[265]. В отличие от процитированных выше правил Харьковского университета, где часть об обязанностях студентов включала в себя следующий пункт: «Студенты и посторонние слушатели собираются в университете и принадлежащих ему учреждениях в назначенные часы для слушания лекций и практических занятий по разным предметам преподавания»[266].

Самое детальное описание практических занятий имелось в правилах Университета святого Владимира. Им был выделен отдельный подпункт главы II «О занятиях и об испытаниях студентов», который содержал параграф, поясняющий, что именно имелось в виду под практическими занятиями. Помимо бесед и устных изложений, а также письменных ответов, практические занятия состояли «в практических исследованиях и опытах, производимых под руководством профессоров, в лабораториях, клиниках и других учебно-вспомогательных учреждениях»[267].

Как мы видим, правила не всех университетов даже и в 1870‑е гг. содержали сведения о практических занятиях. Однако для организации практических занятий в 1870‑е гг. были необходимы усилия профессоров и преподавателей в 1860‑е гг., которые привели к созданию базы для проведения занятий и ввели их в курс обучения. О том, какие усилия прилагали профессора естественных отделений для создания научной базы для организации практических занятий, зачастую можно судить лишь по воспоминаниям их коллег и учеников. Так, Н. Ю. Зограф, ученик А. П. Богданова, бывший студентом на рубеже 1860–1870‑х гг., вспоминал, что в то время «от естественника для окончания курса не требовалось даже самых основ практической аналитической химии»[268], противопоставляя усилия своего учителя для организации практических занятий: «В занятиях А. П. Богданова со студентами была известная, определенная последовательность. Он был большим поклонником вывезенного из Гисена метода зарисовки виденного. <…> Итак, А. П. Богданов учил прежде всего смотреть и наблюдать; контролируя рисунки студентов, он обыкновенно садился сам за микроскоп, изображал то, что было видно, и, сравнив свой чертеж с чертежом новичка, тот же час старался выяснить ему, чем обусловлена его ошибка»[269].

Несмотря на то что устав 1863 г. не имел положения об обязательности практических занятий, именно с введением в действие этого устава связано повсеместное их распространение по всем предметам естественного цикла. Важным стимулятором практических занятий стало разделение факультетов на отделения, а затем и возможность специализироваться в области отдельных наук. И. М. Сеченов, в 1885 г. подводя итоги двадцатипятилетней деятельности университетов в области естественных наук, приводил следующие цифры по Петербургскому университету. Практические занятия по физике начались в 1865 г., и до конца 1860‑х гг. число практикантов не превышало десяти человек в год. В 1870 г. их было 18, в 1875 г. – 76, в 1878 г. – 115. В 1880‑е гг. число практикантов сохранялось около ста человек. Число практикантов по аналитической химии, бывшей обязательной для всех студентов второго курса, с середины 1870‑х гг. возросло с 86 до 220 человек в год. Все они работали в несколько смен. В ботанических лабораториях занималось по физиологии растений 80 человек (студенты третьего курса), по анатомии растений – 100 человек, в зоологической лаборатории – 30–40 человек, по гистологии и микроскопии – около 80 человек. Геологией занимались только специалисты, которых было 109 человек за 17 лет. Их практические занятия проходили в виде геологических экскурсий[270].

Естественно, увеличение числа практикующих приводило к необходимости увеличения ассигнований на проведение практических занятий. Так, в 1876 г. Санкт-Петербургский университет просил увеличить содержание на 1500 рублей на покупку «снарядов и инструментов», содержание и приобретение животных для занятий физиологией[271]. В 1881 г. он вновь просил министерство об увеличении помещений лабораторий для занятий студентов естественного разряда, как того требовало разделение на специальности. В качестве меры, которая могла бы стабилизировать практические занятия студентов четвертого курса, предлагалось отменить обязательное посещение лекций и практических занятий, предоставив места только для тех студентов, которые изъявили желание работать[272].

В еще более плачевном состоянии оказались практические занятия по сравнительной анатомии, так как профессор Н. П. Вагнер совершенно не уделял им времени. Об этом вспоминал В. М. Шимкевич, работавший у него ассистентом (в конце 1880‑х гг.): «Н. П. Вагнер лабораторией почти не интересовался, и она осталась всецело на моей ответственности. Самое трудное было добывать деньги на организацию лаборатории. Н. П. Вагнер часто пропускал заседания факультета, и поэтому нередко наши нужды не будучи в достаточной мере выяснены, оставались неудовлетворенными»[273]. Н. М. Книпович, учившийся в Петербургском университете в начале 1880‑х гг., в своей автобиографии писал о заброшенности зоотомического кабинета, в котором не у кого было учиться методам исследования[274]. Лишь приезд К. С. Мережковского из Европы дал надежду на специальные исследования для группы интересовавшихся студентов.

Но были профессора, боровшиеся за создание лабораторий и сумевшие достичь больших высот. Н. Ю. Зограф, учившийся в Московском университете на рубеже 1860–1870‑х гг., вспоминал, что «обстановка лаборатории [Зоологического музея] того времени была еще чрезвычайно примитивная. На всех занимавшихся, а нас было, помнится, семь человек, был один микроскоп, да и тот принадлежал лично А. П. Богданову; это был тот самый тамбурный микроскоп, который когда-то был поводом к лекции К. Ф. Рулье; он и теперь хранится в одном из шкафов зоологического музея. Правда, в музее были еще два микроскопа – они и теперь красуются на колоннах под стеклянными колпаками в музее, но эти громоздкие инструменты были непригодны к употреблению; один из них, работы Фрауэнгофера, был пожертвован университету покойным государем Александром Николаевичем, еще в бытность его наследником, в 1834‑м году и хранился, как реликвия; другой – работы Шевалье, приобретенный приблизительно в тридцатых годах, на людской памяти, был лишен оптических частей, а потому им нельзя было пользоваться»[275]. С такими вводными условиями А. П. Богданову удалось развернуть масштабную работу и впоследствии создать в Зоологическом музее рабочие места – «клетки», в которых находились рабочие места для исследователей.

Другой ученик А. П. Богданова В. А. Вагнер, учившийся на рубеже 1870–1880‑х гг., когда уже были созданы рабочие места для практики студентов, вспоминал: «Посадили меня в „клетку“, снабдили необходимыми реактивами, микротомом, лупой, микроскопом. Научили, как нужно действовать этими предметами, сколько времени и какие разрезы держать в кармине, в пикрокармине, в гематоксилине; как нужно делать двойные окраски, как обмывать препарат в воде, в спирту, „просвещать“ в гвоздичном масле, потом в канадском бальзаме и т. д., и т. д. Потом дали книжку Геккеля и предоставили проверять его открытия… В соседней клетке сидел студент того же курса, помощью продольных и поперечных разрезов проверявший кого-то по части анатомического строения. С другой стороны, по соседству, если не изменяет мне память, студент исследовал тоже помощью поперечных и продольных разрезов анатомию клопа»[276]. В. А. Вагнер считал такой путь ошибочным, так как «изучение спонгиологии, вместо зоологии, специальное исследование одного вопроса вместо прохождения общего систематического курса, элементарно ведет к подготовке не ученого, а ремесленника»[277]. У него даже появилась мысль о переходе в кабинет сравнительной анатомии (тогда им заведовал Я. А. Борзенков), но там «объявившего желание работать студента сажали за изготовление скелетов рыб».

В Новороссийском университете работал А. О. Ковалевский. Его ученик Д. К. Заболотный описывал его работу в лаборатории Новороссийского университета: «Для своих научных работ А. О. ежедневно приходил в свою университетскую лабораторию. Здесь под его руководством работали П. Н. Бучинский, Лебединский, Шульгин, Видгальм, Морин и известный впоследствии бактериолог Хавкин, который изучал в то время механизм движения у инфузорий.

Дома у А. О. всегда также был уголок с лабораторными приспособлениями, красками и микротомом, т. к. он и в часы отдыха был всегда чем-нибудь занят. С работавшими в лаборатории А. О. ежедневно обсуждал удачи и неудачи, намечал дальнейший ход работы и нередко цитировал на лекциях результаты их исследований»[278].

Н. Ф. Гамалея, учившийся в конце 1870‑х гг., особенно восхищался постановкой практических занятий по химии: «Целый год мы занимались качественным анализом под руководством Меликова. Затем переходили в лабораторию количественного анализа, где ассистент Петриева Вернер <…> помогал нам изучать титрование. В следующие годы некоторые из нас брали еще специальные экспериментальные работы по химии»[279]. Он же писал о том, что практические занятия по другим дисциплинам (ботанике, зоологии) не пользовались таким успехом, как по химии и физиологии животных.

Что касается времени проведения практических занятий, то проводились они во второй половине дня, после чтения лекций. Как вспоминал Д. Н. Прянишников, студент Московского университета в 1883–1887 гг., после двух часов дня студенты «расходились по разным лабораториям, и в них глубоко специализировались вследствие того, что студентов имелось немного и было обеспечено прямое руководство занятиями со стороны выдающихся профессоров того времени»[280]. Более того, «двери храма науки никогда, даже и по праздникам, не закрывались перед тем, кто входил туда работать»[281].

По ботанике и зоологии, кроме практических занятий с микроскопом и занятий с живыми растениями в ботанических садах, имевшихся в каждом университете[282], все так же популярны были экскурсии со студентами, о которых они оставили воспоминания. Будучи профессором в Одессе, А. О. Ковалевский часто проводил со студентами экскурсии, которые «бывали как в окрестностях города, на лиманы, так и в более отдаленные места, например, в Крым для ознакомления с фауной Севастопольской бухты», где студенты знакомились с работой Севастопольской биологической станции, «помещавшейся сначала в трех комнатах и имевших одну лодку и несколько драг, а затем выросшую под наблюдением Александра Онуфриевича в целый дворец с лабораториями, аквариумами и всякими приспособлениями для экскурсий»[283]. Кроме Новороссийского университета, имевшего самые лучшие условия для занятия зоологией беспозвоночных, студенты Санкт-Петербургского университета имели возможность работать с материалом, полученным на Соловецкой (затем Мурманской) биологической станции.

Другие университеты устраивали экскурсии в окрестностях университетских городов: профессор Московского университета «Горожанкин устраивал многодневные экскурсии для изучения окской флоры, ночевал вместе с нами в крестьянских избах и на сеновалах, держал себя с нами совершенно по-товарищески, как ни один из профессоров того времени»[284]. Кроме того, у профессора И. Н. Горожанкина проходили занятия в ботаническом саду университета, в построенной в 1882 г. лаборатории.

О том, как проводились практические занятия в университетах в конце 1880‑х гг., можно судить по приведенному отчету о практических занятиях под руководством А. П. Богданова в Зоологическом музее Московского университета: «Практические занятия велись со студентами 1 семестра и со студентами 3 семестра. Из студентов 1 семестра было допущено к занятиям по жребию 45 человек, которые были разделены на 5 групп. Занятия шли по программе государственного экзамена. Начато было с анатомии кролика. До 1 ноября успели просмотреть анатомию кролика и голубя. Занятия шли в объеме книги Брауна: Практическое руководство по анатомии животных. Каждая группа имела два часа обязательных занятий в неделю. Кроме того, некоторые студенты работали приватно в свободные от занятий и лекций часы. Занятия происходили при содействии хранителя музея Н. М. Кулагина и ассистентов А. Н. Корчагина, Г. А. Кожевникова и Ф. Ф. Каврайского.

Студентов 3 семестра в занятиях участвовало 30 человек, разделенных на три группы. Каждая группа занималась два часа в неделю под ближайшим руководством Н. М. Кулагина, А. Н. Корчагина и Г. А. Кожевникова. Занятия шли таким образом: читался текст учебника зоологии Бобрецкого отдел кольчатые черви и при этом показывались относящиеся к тексту препараты. До первого ноября таким образом просмотрено Polychaexa, Oligochaexa, Herudinei. Кроме вышеописанных занятий некоторые из студентов изъявили желание познакомиться с приготовлением плоскостных препаратов и с методом разрезов. Для этой цели были назначены часы по воскресеньям от 10 до 12. Для разрезов были взяты экземпляры Nereis, Lumbricus, Clepsine. Занятия происходили под наблюдением Н. М. Кулагина»[285].

Даже лекции профессора старались разнообразить практическим объяснением основ биологии. А. О. Ковалевский прочитанное на лекции «объяснял рисунками, которые тут же чертил разноцветными мелками на доске. Александр Онуфриевич приносил всегда с собой литературу предмета, монографии и атласы, заложенные бумажками». Студент естественного отделения Московского университета П. Ефимов (1895–1900), говоря о профессоре зоологии Московского университета М. А. Мензбире, вспоминал «прекрасные иностранные атласы, которые демонстрировал профессор за очевидным отсутствием таблиц и пособий, хорошие рисунки на доске, к которым часто прибегал лектор»[286].

Отсутствие таблиц и наглядных пособий побудило профессора ботаники Петербургского университета А. Н. Бекетова самостоятельно подготовить рисунки для больших настенных таблиц в то время, когда даже за границей не существовало в продаже подобных пособий. Х. Я. Гоби подчеркивал, что «ни в одном из заграничных европейских университетов, которые я имел случай посетить в разное время, я нигде не видел столь ценного учебного пособия стенными таблицами»[287].

Профессор зоологии Я. А. Борзенков в 1881 г. просил об устройстве аудитории для чтения демонстративных лекций по сравнительной анатомии, на которых студенты должны были рассматривать микроскопические препараты: «На 1‑м курсе отделения естественных наук я преподаю учение о тканях животного организма как введение в сравнительную анатомию. При этих лекциях необходимы демонстрации под микроскопом препаратов, которые должны быть изготовлены перед лекциями, а иногда во время самих лекций лаборантом, состоящим при кабинете сравнительной анатомии. До сих пор это делалось так: лекции читались в одной из комнат кабинета, в которой студенты размещались на стульях вокруг стола, а в соседней, рабочей комнате лаборант изготовлял препараты и по мере надобности выносил микроскопы, с установленными на них препаратами, в ту же комнату, где читались лекции. Такой порядок был еще возможен в прошлом академическом году, когда на 1 курсе отделения естественных наук было 30 студентов, но в наступающем академическом году, когда их будет более 70, этот порядок невозможен – такое количество студентов не может уместиться в той комнате, где помещалось их 30»[288].

Таким образом, в 1860–1880‑е гг. в университетах повсеместно появились практические занятия, однако они не были обязательными, что иногда приводило к некачественному их проведению некоторыми профессорами. Чаще всего это были представители старого поколения, привыкшие к сугубо лекционному методу. Большинство же профессоров просили расширить помещения лабораторий, чтобы позволить как можно большему числу студентов заниматься практически, ходатайствовали о получении средств на покупку оборудования и инструментов, что позволило создать уникальную базу для будущих занятий.

К введению нового университетского устава в 1884 г. курсовая система представляла собой сложившийся способ организации преподавания во всех российских университетах, за исключением Дерптского. Устав 1884 г. внес существенные изменения в учебный процесс: курсы были разделены на полугодия, ежегодные экзамены заменены зачетами полугодий, а вся тяжесть контроля перенесена на итоговый государственный экзамен. Министерство путем введения семестров пыталось удлинить весеннее полугодие и дать студентам возможность выбора изучаемых предметов за счет разнообразия профессорских и приват-доцентских курсов, то есть ввести подобие предметной системы.

Как часто это случается, задуманное на бумаге воплотилось иначе, чем предполагали составители устава 1884 г. Так, в своем циркуляре от 12 февраля 1885 г., разъясняющем порядок составления учебных планов, министр И. Д. Делянов писал: «Что касается до нормального порядка изучения наук, то он должен быть указан в учебных планах распределением подлежащих изучению наук по отдельным учебным полугодиям. При этом не могу не выразить желания, чтобы указания эти были как можно менее стеснительны для студентов и чтобы им предоставлен был возможно больший простор в выборе предметов для изучения в каждое данное полугодие: стеснение в этом отношении может быть допускаемо единственно лишь в тех случаях, когда для успешного и плодотворного изучения какой-либо науки необходимо, по самому существу дела, предварительное изучение других наук факультета»[289].

Важным посылом для составления как можно большего числа учебных планов по одному факультету было желание министерства более равномерно распределить студентов по аудиториям, чтобы не допускать их скученности с целью «правильного наблюдения за их научными занятиями». Это было связано с тем, что по замыслу министерства студенты, занятые наукой, не будут участвовать в антиправительственных выступлениях. С этой же целью приоритетными были объявлены практические занятия студентов.

В фонде И. Д. Делянова в РГИА сохранились заметки министра с выражением его мнения о сущности свободы преподавания, к которой он относился довольно критично. Называя свободу преподавания в Дерптском университете только «концепцией свободы» из‑за того, что «в девяти из десяти случаев профессор, преподающий предмет, есть вместе с тем и экзаменатор по этому предмету»[290], что делает студента зависимым от профессора, он считал, что свобода преподавания приведет к тому, что студенты не будут оканчивать курс в срок. Более того, эта система рассчитана на гениев, а в университете учатся средние студенты. А вот свобода учения вызывала у него не такие отрицательные мысли: он писал о том, что свобода учения способна сблизить студента и профессора, «ибо первых побудит обращаться к последним»[291] и поможет преодолеть студентам лень. Министр считал, что «при свободе учения легко устраивается преподавание демонстративных и практических предметов и занятий с устранением большого скопления студентов»[292], о чем и было указано в министерском циркуляре.

Таким образом, И. Д. Делянов разделял свободу преподавания и свободу учения, считая, что при принудительном учении невозможно расширить университетское преподавание, а при свободе учения свобода преподавания – ненужный багаж, который легко можно отбросить, дав возможность двум преподавателям вести один предмет. Однако, как показала практика, одно без другого не могло работать, а сочетание плотного правительственного контроля, введенного уставом 1884 г., никак не могло ужиться с той предметной системой (так называемой свободой учения по И. Д. Делянову), на которую рассчитывал министр.

В первую очередь это коснулось распределения предметов по семестрам, которое должно было обеспечить свободу учения и дать возможность выбора студентам. Однако университеты не смогли разделить читаемые курсы по семестрам без ущерба для преподавания. Так, профессора физико-математического факультета Московского университета писали в министерство по поводу искусственно создаваемой свободы учения: «Все без исключения научные предметы проходятся у нас в течение не менее как годичного срока, наиболее основные из них преподаются в течение нескольких лет, причем невозможно (в особенности на математическом отделении факультета) ни искусственное дробление, ни перестановка частей преподаваемого. Преподавание большинства предметов повторяется из года в год, некоторые читаются один раз в два года. Не представляется никакой возможности без удвоения числа преподавателей, повторять чтение одних и тех же лекций каждое полугодие»[293].

В конце концов к 1887–1888 гг. университеты выработали учебные планы по требованию министерства, но, как уже говорилось ранее, учебные планы были столь разнообразны и совершенно не отвечали требованиям, что утвердить их не представлялось возможным. Первоначальная надежда на некоторую унификацию преподавания в соответствии с учебным планом министерства, на местах рассчитанную в зависимости от наличных преподавательских сил, не оправдалась, и вскоре министерство осознало, что «различные университеты, соответственно наличным преподавательским силам, будут всегда представлять значительное разнообразие в объеме и характере преподавания отдельных наук, и это разнообразие, как выражение стремления профессоров и других преподавателей к возможно глубокому и всестороннему изложению своих предметов, представляет один из существенных залогов плодотворного развития университетского преподавания, но вместе с тем, министерство должно постоянно заботиться о доставлении студентам возможности основательно усвоить себе основные предметы факультетского преподавания, согласно экзаменным требованиям»[294]. А осознав это, оказалось загнанным в собственную ловушку, так как столкнулось с противоречием в предоставлении свободы учения студентам и строгим требованиям на итоговом государственном экзамене. В 1890 г. было решено как отказаться от семестрального распределения занятий, так и вернуться к прежней системе экзаменов.

В итоге попытка внедрить сверху предметную систему обучения в российских университетах провалилась несмотря на то что формально устав предоставлял возможность преподавателям объявлять параллельные курсы и вести занятия по обязательным и дополнительным предметам, а студентам – выбирать профессорский или приват-доцентский лекционный и практический курс, на самом деле, как подчеркивал С. В. Рождественский, «такой порядок не устанавливал действительной свободы преподавания и учения»[295].

Это было связано с тем, что каждый университет был обязан представить в министерство на утверждение учебный план, определяющий характер и время изучения наук в университете, более того, полнота преподавания напрямую зависела от требований итогового экзамена, что лишало студентов свободы выбора. Как объясняли, например, в Университете святого Владимира невозможность предоставления свободы выбора студентам: «Определенная в планах ограниченность свободы выбора предметов для изучения по полугодиям вызывается необходимостью строгой последовательности изучения наук и их отделов»[296], – и с этим определенно были солидарны другие университеты.

Свое недовольство уставом 1884 г. профессора не скрывали, выражая мнения как напрямую в бумагах, направляемых в министерство, так и в прессе. Уже в 1885 г. в «Вестнике Европы» появилась статья[297], критикующая все основания университетской реформы 1884–1885 гг. Но особенно ярко критика Положений университетского устава 1884 г. проявилась в мнениях профессоров, высказанных при его пересмотре, инициированном министерством П. С. Ванновского. Во все университеты были разосланы восемнадцать вопросов (в Варшавский и Юрьевский – девятнадцать, последний касался желательных изменений в положении этих двух университетов), посвященных разным животрепещущим вопросам университетской жизни, среди которых были и вопросы, касающиеся организации учебного процесса.

Применительно к системе обучения особенно интересен свод мнений, высказанных по поводу десятого вопроса, который звучал так: «Какие меры могли бы привлечь студентов к более усердным, чем ныне, занятиям и поднять уровень получаемого ими университетского образования?» Профессора Санкт-Петербургского университета считали, что во время действия устава 1863 г. единственной заботой факультета был недостаток материальных средств, который и был основной причиной недостаточно усердных занятий студентов, а после введения устава 1884 г. у факультетов «было отнято право самостоятельно распоряжаться, под контролем Совета, учебными делами. Они должны были вести преподавание по неподвижным учебным планам и программам, составленным иногда даже без всякого с их стороны участия»[298]. Учебные планы, отличавшиеся многопредметностью, были приноровлены к получению студентами прав государственной службы (учитель гимназии), что лишало студента, не желающего получать таких прав, возможности выбора. Профессора даже считали, что обязательное посещение всех занятий вредно, и лучшим выходом видели переход к предметной системе[299].

Среди университетов, выступивших за скорейший переход к предметной системе обучения как одной из первостепенных мер для улучшения уровня образования, были, кроме Санкт-Петербургского, Московский, Харьковский, Новороссийский, Юрьевский[300], остальные же высказывались осторожно, хотя и в Советах других университетов были профессора, ратовавшие за переход к предметной системе обучения. Так, профессор физики Университета святого Владимира (наиболее консервативного университета) Г. Г. Де-Метц полагал, что при единогласном решении основать «весь новый университетский строй на началах свободы выбора профессоров, деканов, ректора, свободы факультетского преподавания без мертвящего формализма министерских программ, на свободе студенческих организаций в их учебной жизни, то, казалось бы, свобода слушания лекций и предметная, а не курсовая система преподавания являются сами собой, как звено, замыкающее в одно стройное целое цепь университетских привилегий. Но вышло иначе. Большинство Совета стало отстаивать, что введение свободы слушания лекций и предметного преподавания нанесет удар не только университету, но и русской общественной жизни, так как будто бы современная молодежь все еще нуждается в опеке, в указании всяких мелочей ее жизни, в инструкциях разного рода, без чего она может растеряться, облепиться и не дойти до конечной цели, до завершения своего высшего образования, удостоверенного дипломом»[301]. Отказом от перехода к предметной системе, следовательно, служило недоверие профессоров к студентам.

Как писал по этому поводу профессор физиологии Московского университета Л. З. Мороховец, самим университетам необходимо было определиться, какое преподавание должно быть в университете – школьное, как того требовал устав, или академическое, каковое присуще университету[302]. Об этом же говорил профессор зоологии Н. Ю. Зограф, называя студентов не индивидуальными слушателями, а номером известного факультета и курса, чего не должно было быть. Необходимость перехода к предметной системе он обосновывал тем, что у студентов-естественников так много обязательных работ, что «если бы они исполняли эти работы, то для работ, производимых по личной инициативе, не осталось бы ни часа свободного времени»[303].

Можно сказать, что профессора, считавшие предметную систему панацеей, определенно идеализировали ее. Такая идеализация была связана прежде всего с особенным недовольством уставом 1884 г., который «явился под двумя флагами: правительственной опеки и академической свободы»[304], что явно противоречило друг другу.

Профессор физиологии Университета святого Владимира С. И. Чирьев, который был далеко не сторонником университетской автономии и идеализации университета германского типа, в 1901 г. писал, что «устав 1884 г. сделал из университетов полусвободные-полузакрытые учреждения. С одной стороны, свобода не преподавания, а „преподавать“, и свобода посещения лекций были доведены до крайностей»[305]. Он критически относился к переходу на предметную систему обучения по германскому образцу, считая, что для ее реализации необходима «известная культурность страны в западноевропейском смысле» и «известная зажиточность страны, дабы отцы были в состоянии обеспечить сына в течение известного времени и дать ему средства заниматься, не заботясь о куске насущного хлеба»[306].

Некоторые профессора естественных отделений считали, что причиной неуспешной организации учебного процесса был не только и не столько устав 1884 г., а сама ментальность русского студента, не способствующая переходу на предметную систему, которая «мало согласуется с общим складом характера русского студента и предполагает, что все или, по крайней мере, большинство поступающих в университет ищут только знания, а не диплом. На деле же наблюдается как раз обратное»[307]. О несоответствии германских образцов русскому менталитету говорил и профессор неорганической химии Новороссийского университета Е. Ф. Клименко, подчеркивая, что «там это возможно. Но у нас, при наших нравах, введение автономии и свободы выбора предметов едва ли может дать хорошие результаты»[308] в связи с отсутствием привычки к самостоятельной подготовке студентов.

Как уже говорилось выше, против германской системы выступал С. И. Чирьев, об этом же писал В. И. Вернадский в 1901 г., указывая на то, что еще при обсуждении университетского устава в 1862 г. поднимался вопрос об отмене курсов, но подвергся правильной критике и не был введен[309]. Действительно, предложения о введении «свободы учения» содержали проект князя Г. А. Щербатова (1858), который А. В. Никитенко назвал «трудом на ветер», а улучшения университета по этому проекту – «чистой утопией»[310], проект М. А. Корфа (1861), Головнинский проект (1862), да и вообще эта идея витала в воздухе на рубеже 1850–1860‑х гг., однако в итоге в университетский устав 1863 г. не вошла. Но та обстановка, которая сложилась в университетах после принятия устава 1863 г., привела к распространению свободы слушания лекций, когда студенты могли посещать лекции любых профессоров, в том числе не своего факультета, но не все профессора считали этот порядок допустимым.

В. И. Вернадский, например, видел «корень всех зол» именно в порядках устава 1863 г., который привел «к созданию не упругих и ученических планов, укоренившихся, к сожалению, в русских университетах»[311]. А Л. З. Мороховец напрямую высказывался о том, что именно устав 1863 г. привел к тому положению вещей, когда студенты не желали заниматься: «Устав 1863 года уже заставил студентов составить свою собственную программу прохождения курсов с разделением предметов на нужные и ненужные: одни из коих слушались, по другим прочитывалось кое-что, а по третьим студенты даже к экзаменам не готовились… Такого рода отношение настолько укоренилось в студенчестве, что было по наследству передано и новому уставу»[312].

Всколыхнувший профессорскую корпорацию пересмотр университетского устава в 1901 г. кончился тем, что материалы, полученные из университетов, поступили в специально созданную для их обсуждения комиссию[313], состоявшую из представителей МНП, других министерств и университетов, которая начала работу 30 сентября 1902 г. Впрочем, результата в виде введения предметной системы, которую в комиссии признали необходимой мерой для преобразования высшей школы, пришлось подождать.

Повторно вопрос о неотложных мерах по изменению ситуации в высшей школе возник во время Первой русской революции 1905 г. В 1905 г. «именным высочайшим указом 27 августа на обязанность и ответственность университетских советов возложены заботы о поддержании правильного хода учебной жизни»[314], согласно которому Советы выработали свои проекты мер о восстановлении правильного хода учебной жизни, среди которых в обязательном порядке присутствовал пункт о свободе обучения[315] и необходимости перехода к предметной системе[316]. Этот пункт содержали проекты уставов, выработанные в Московском[317] и Санкт-Петербургском[318] университетах в 1905 г.

Как объяснялось в постановлении Совета Московского университета, «существенная задача университетского преподавания заключается не только в том, чтобы сообщить студентам познания в избранных каждым из них отделах науки, но главным образом в том, чтобы пробудить в учащихся живой интерес к научной работе и, насколько возможно, познакомить их с приемами научного исследования. Поэтому необходимо поставить в университете на должную высоту преподавание специальных отделов науки, которыми студенты могли бы заниматься, по собственному выбору, под ближайшим руководством профессоров. Что касается курсов обязательных, или лучше основных, общих для всех студентов данного факультета или отделения, то они имеют своей главной целью сообщение основных познаний в данной области науки, необходимых для дальнейших более специальных занятий студента. Поэтому, в проверке на экзамене должны подлежать только основные отделы науки. Число таких общих курсов не должно быть слишком велико, чтобы как можно менее стеснять свободные занятия студентов»[319].

Физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета на волне революции пошел еще дальше – 9 декабря 1905 г. было принято постановление «О введении предметной системы»[320] (оно вошло в качестве приложения в проект устава университета). Всего факультет устанавливал восемь групп наук, пять из которых относились к естественному отделению: химия, минералогия и геология, биология (по зоологии, ботанике, физиологии животных, физиологии растений, анатомии с гистологией животных, палеонтологии, химии), география, агрономия. Это был единственный случай предложения специализации по анатомии и гистологии, который в итоге не был реализован ни в одном университете, в том числе Санкт-Петербургском.

Циркулировавшие в профессорской корпорации надежды на переход к предметной системе в связи с положением в стране и принятием «Временных правил 27 августа 1905 г.» получили дальнейшее развитие в министерстве графа И. И. Толстого, вступившего в должность министра в ноябре 1905 г. Уже в январе 1906 г. профессора всех университетов (ректор и по одному профессору от каждого факультета) собрались в Петербурге на совещание по университетской реформе, материалы которого были вскоре опубликованы[321]. Все профессора были разделены на четыре комиссии, в ведении которых были главные вопросы: об управлении университетами, о личном составе, об учащихся и о преподавании. В состав последней комиссии, в которой разгорелись споры о предметной системе, вошли профессор зоологии Петербургского университета В. М. Шимкевич, профессор зоологии Московского университета М. А. Мензбир, профессор терапии Варшавского университета В. В. Кудревецкий, профессор физиологии Харьковского университета В. Я. Данилевский, профессор терапии Новороссийского университета П. А. Вальтер, профессор сравнительного языкознания и санскрита Казанского университета А. И. Александров, профессор семитских языков Юрьевского университета А. М. фон Бульмеринг, профессор хирургии Юрьевского университета В. Г. Цеге-фон-Мательфель, профессор медицинской химии Томского университета Ф. К. Крюгер и профессор физики Университета святого Владимира Г. Г. Де-Метц, под председательством В. М. Шимкевича.

На заседании комиссии Г. Г. Де Метц, чей взгляд на введение предметной системы уже приводился, указывал, что проект устава, рассматриваемый комиссией, совершенно не определяет точно, что такое предметная система, которая при установлении многопредметности в преподавании принесет только вред. В связи с этим он предлагал установить небольшие циклы наук[322]. Профессор истории Юрьевского университета А. Н. Ясинский вообще считал, что без индивидуализации научной работы (что не было предусмотрено в проекте) предметная система невозможна, а основная проблема курсовой системы решится, если дозволить студентам сдавать проваленный экзамен вторично, без потери года. Он говорил о том, что при государственных нуждах на выпуск специалистов индивидуализация вообще невозможна, да и русские студенты в массе своей все равно не способны самостоятельно выработать правильный план учения, поэтому будут вынуждены использовать факультетские планы. Чтобы решить этот вопрос, он предлагал заменить все статьи о преподавании одной статьей из устава Дерптского университета 1865 г.: «Постановления об учебных курсах излагаются в особых правилах, составленных факультетами»[323], таким образом предоставив каждому университету самостоятельно решать, какая система ему больше подходит. Этого же мнения придерживался профессор математики Харьковского университета В. А. Стеклов. А ректор Московского университета А. А. Мануилов, обратив внимание на то, что одним из главных вопросов является вопрос автономии университетов, считал, что при автономии решение о введении или неведении предметной системы необходимо передать университетам, так как «преподавание – дело живое».

Профессор математики Варшавского университета Г. Ф. Вороной подчеркивал, что «интересы преподавания могут быть одинаково обеспечены как при курсовой системе, так и при предметной. Разница только в том, что курсовая система делает больше удобств для согласования чтения лекций с экзаменами. С этой точки зрения введение предметной системы доставит много забот и лишних хлопот профессорам и деканам. Предметная система вводится потому, что этого добиваются с давних пор студенты, которые понимают предметную систему не совсем так, как ее понимают обыкновенно профессора. Следует предоставить факультетам возможность постепенно перейти от курсовой системы к предметной, в зависимости от запросов и условий университетской жизни»[324].

В итоге большинство голосов решило оставить практически без изменения статьи проекта, касающиеся предметной системы, то есть ввести ее в университетах. Сам министр И. И. Толстой в своих воспоминаниях писал, что «введение в университетах предметной системы преподавания взамен курсовой составляло давнишнее pium dexiderium[325] подавляющего большинства факультетов всех русских „храмов науки“»[326] и, несмотря на то что она была сопряжена с отказом от преимуществ государственной службы, дававшихся дипломами, Николай II был согласен на это.

Невзирая на то что проект университетского устава И. И. Толстого остался только на бумаге, следующий министр народного просвещения П. М. Кауфман (чей проект университетского устава, кстати, содержал пункт о свободе посещения лекций по всем факультетам[327]) все же провел реформу образования и «Правилами 12 июня 1906 г.» дал возможность университетам перейти на предметную систему преподавания. Суть новых правил состояла в том, что отсутствовала привязка дисциплин к определенным курсам. Для получения выпускного свидетельства студентам также требовалось выслушать лекции и пройти практические занятия в определенном объеме. Все так же сдавались экзамены в течение курса, но решение об этом принимали сами факультеты.

Комиссия Казанского университета, собранная по вопросу введения предметной системы в российских университетах, называла предметную систему германских университетов наиболее соответствующей «общему духу университета, как рассаднику свободной науки, где свобода преподавания неразрывно связана со свободой обучения, при которой каждый студент свободен брать от университета только то, что он сам считает для себя необходимым»[328], однако не посчитала, что переход на предметную систему будет своевременным: «Принимая во внимание особые условия, в которых находятся в настоящее время русские университеты, как по требованиям, предъявляемым к ним государством, на счет которого они существуют, так и в виду крайнего недостатка интеллигентных лиц не только со специальным, но и с достаточно широким общим образованием; принимая наконец во внимание ненормальное положение нашей средней школы, не дающей достаточно разностороннего общего образования, комиссия не находит своевременным введение в Казанском университете предметной системы преподавания во всей полноте, как она практикуется в германских университетах»[329].

Выход из сложившейся «ненормальности современной постановки преподавания» по уставу 1884 г. в Казанском университете видели в уходе от многопредметности и обилия обязательных предметов, которые вели к формальному отношению студентов путем предоставления большей свободы в выборе предметов и того или иного плана преподавания в смысле более специального изучения групп предметов с возвратом к порядку преподавания при уставе 1863 г. Таким образом, Казанский университет с осторожностью отнесся к немедленному введению в действие «Правил 12 июня», предпочтя смешанную систему преподавания с предоставлением студентам возможности специализации по планам, разработанным факультетом.

Не все университеты перешли на предметную систему после появления правил 1906 г. В Варшавском осталась прежняя курсовая система[330], и он никогда не переходил на предметную систему по правилам 1906 г. (сам университет вообще был закрыт до 1908 г.). Особенные правила, аналогичные правилам 1885 г., действовали в Юрьевском университете (от 16 марта 1896 г.), физико-математический факультет которого отказался переходить на предметную систему. Профессор физической географии Б. И. Срезневский обосновывал это следующим образом: «…как собственный преподавательский опыт, так и беседы со студентами показывают, что тот учебный распорядок, который установился у нас сам собою, при целесообразном пользовании утвержденными в 1896 г. учебными планами, не требует никаких существенных нововведений. Главная черта, приближающая наш учебный строй к действительной предметной системе, заключается в том, что наш студент не связан фактически обязательством сдавать экзамены не иначе как по группам, в короткий срок, твердо установленный, но может вполне спокойно отдаваться обстоятельному изучению предмета за предметом, сдавать экзамены тогда, когда он чувствует себя в силах удовлетворить требованиям экзаменаторов, что он сохраняет за собой право на зачет раз выставленной отметки, каковы бы ни были его успехи по другим предметам, чего нет в системе курсовой»[331].

Согласно правилам 1896 г. студент Юрьевского университета был обязан записаться на одно из четырех отделений физико-математического факультета (математическое, естественно-историческое, химическое или агрономическое) и следовать утвержденному учебному плану. Для зачета полугодий требовалось посещать лекции, выполнять практические занятия и сдать полукурсовое испытание после второго и после четвертого полугодия. В состав первой части испытания по естественно-историческому отделению входили неорганическая химия, общий курс зоологии, общий курс ботаники, общий курс физики, в состав второй части – кристаллография, минералогия, анатомия человека, аналитическая химия. На окончательном испытании (оно проводилось в факультетских комиссиях) сдавались органическая химия, зоология (анатомия, эмбриология, физиология, систематика, географическое распространение, биология), ботаника (анатомия, физиология, систематика), физиология животных, геология с палеонтологией, метеорология[332]. Сдавшим все экзамены присуждались степень кандидата естественных наук или звание действительного студента. Соискатели степени кандидата предоставляли сочинение в шестимесячный срок после окончательного испытания.

В Варшавском университете действовали правила прохождения курса, подобные тем, которые существовали в русских университетах до устава 1884 г.: согласно § 99 устава 1869 г. студенты могли переходить с курса на курс после сдачи экзаменов по всем читаемым предметам. Варшавский университет был единственным университетом Российской империи, в котором в начале XX в. сохранялись порядки второй половины XIX в. И в Варшавском, и в Юрьевском университетах действовали привычные для второй половины XIX в. цифровые пятибалльные шкалы оценок знаний студентов. Причем в Юрьевском университете даже пользовались половинными дробями (½) или более привычным в настоящее время знаком минуса[333]. В целом переход российских университетов состоялся в течение 1906–1908 гг., последними перешли Харьковский и Новороссийский университеты[334]. Помимо трудностей в виде адаптации новой системы к существовавшему порядку в университетах, появились и другие проблемы. Например, правила 1906 г. гласили, что для получения выпускного свидетельства необходимо «выполнить требования одного из утвержденных для факультета учебных планов и подвергнуться испытаниям (полукурсовым) по тем предметам, которые будут установлены для сего соответствующим факультетом»[335]. Остальные же предметы были вынесены на экзамен в итоговой испытательной комиссии.

Однако для получения права преподавания естествознания и географии в средних учебных заведениях было необходимо сдать экзамены по определенному перечню предметов, который мог и не совпадать с установленным факультетами. Таким образом, студентам приходилось бы сдавать экзамены дважды, и именно экзаменный момент из‑за привязки дипломов университетов к получению прав государственной службы оказался причиной сворачивания предметной системы в российских университетах.

Первоначально министерство хотело отменить распоряжение министра от 24 ноября 1889 г. «Об освобождении лиц, окончивших курс в университетах, от испытаний на звание учителя гимназии», но в результате применения «Правил 12 июня» произошло дробление на специальности, и в министерстве сделали вывод, что «студенты не могут получить настолько полного научного образования, чтобы занимать должности преподавателя гимназии или реального училища по соответствующему разряду наук»[336]. Таким образом, выходило, что занимать должность учителя мог только тот, кто предоставил диплом о прохождении курса по всем предметам, предусмотренным требованиями 1896 г.

Впервые на эту проблему обратили внимание в октябре 1907 г.[337], когда в университеты были разосланы предложения министра рассмотреть на физико-математических факультетах вопрос об испытаниях для тех, кто хочет получить звание учителя естествознания и географии. Университеты присылали разные перечни предметов, собрав которые и проанализировав министерство в январе 1909 г. утвердило список необходимых экзаменов на право преподавания, который должен был совпадать с окончательными экзаменами в комиссиях. Для естественников это были химия (неорганическая, органическая, аналитическая), минералогия и геология, физическая география, ботаника и физиология растений, зоология, анатомия человека и физиология животных, география[338] (последняя была необязательна, сдавалась для получения права преподавать географию).

А уже через два года, 23 августа 1911 г., появились новые правила о производстве испытаний, и таким образом министерство утвердило перечень обязательных предметов для полукурсовых и окончательных экзаменов[339], который раньше был прерогативой факультетов. В перечень окончательных испытаний вошли практически те же предметы, однако список этот был несколько уже и включал органическую химию, геологию с палеонтологией, физиологию растений, зоологию беспозвоночных, физиологию животных, физическую географию с метеорологией. География сдавалась исключительно избравшими отдел географии. Остальные науки студент был обязан сдать на полукурсовых испытаниях для получения выпускного свидетельства.

Таким образом, провозглашенная в 1906 г. свобода выбора студентами предметов просуществовала до 1911 г. Фактически, однако, правила эти были введены только с 1912/13 учебного года ввиду многочисленных просьб из университетов[340]. А. М. Новоземов в своей книге-пособии для студентов оценивал предметную систему, установленную в российских университетах, довольно критично: «Как известно, почти всюду в высших учебных заведениях установлена предметная система, правда в сильно урезанном и сокращенном виде. Согласно системе, всякий учащийся может проходить с курса на курс, сдавая любое количество экзаменов из прослушанных предметов или ничего не сдавая. Эту свободу омрачают всякие «минимумы», которые служат некоторым пришпоривающим средством для малоуспешных, но все-таки кой-какая свобода есть. Благодаря ей все студенты являются в большей или меньшей степени вечными студентами, т. е. у всех имеются экзаменационные долги»[341].

Так окончился эксперимент с введением предметной системы в университетах Российской империи. Следует сказать, что последний проект университетского устава, выработанный при министре графе П. Н. Игнатьеве в 1915 г., содержал компромиссный подход к организации учебного процесса в университетах: курс каждого факультета предполагалось разделить на основной и специальный отделы: первый предназначался для получения основного образования по предметам факультета или отделения, второй – для углубления научных знаний по определенной специальности[342]. Подобный порядок обосновывался тем, что в начале XX в. невозможно было существование университета ради чистой науки, так как большинству студентов была необходима профессия для получения средств и лишь незначительное меньшинство имели возможности и способности к научной деятельности – именно им предлагалось углублять свои знания на специальном отделении. Причем о предметной системе не говорилось ни слова: на отделениях предполагались учебные планы, разработанные факультетами и утверждаемые министром. Но университеты скептически отнеслись к такому предложению, так как данное нововведение предполагало сокращение курса до трех лет[343]. В принципе, это мог быть разумный компромисс, отвечающий потребностям эпохи, но сложившаяся политическая ситуация не позволила претворить его в жизнь.

Помимо попытки перехода на предметную систему обучения, еще одним новаторством устава 1884 г. было то, что, в отличие от своих предшественников, он закреплял обязательность практических занятий[344], вошедших в учебный процесс в 1860–1870‑е гг. Статья 96 устава гласила: «При историко-филологическом, физико-математическом и юридическом факультетах устраиваются практические упражнения студентов под руководством профессоров (семинарии), с необходимыми при том учебными пособиями»[345]. Появившиеся в 1885 г. «Правила о зачете полугодий» более детально объясняли обязанности студентов по части практических занятий.

Согласно этим «Правилам» студентам естественного отделения для зачета полугодий необходимо было[346]:

• избрать и каждое полугодие посещать не менее восемнадцати часов лекций и практических занятий;

• принимать участие как минимум в двух практических курсах (дан перечень практических упражнений по предметам – химии, зоологии, ботанике, минералогии, по желанию студента – физике, математике);

• исполнять задаваемые работы, подвергаться проверочным испытаниям по предметам, входящим в круг окончательных испытаний в правительственной комиссии;

• для получения выпускного свидетельства необходимо, чтобы в числе практических курсов не менее шести относились к выбранному им для дополнительного испытания отделу (один из упомянутых выше четырех) и не менее двух курсов в каждом из остальных.

Принятые в том же году «Требования, которым должны удовлетворять испытуемые в комиссии физико-математической по отделению естественных наук» содержали в том числе перечень практических навыков. Обязательны были проведение качественного химического анализа, знание зоологических препаратов и рисунков с пояснением по ним основных законов жизни животного мира, определение растений, минералов, горных пород, умение работать с микроскопом и препаратами животных и растений[347].

Согласно новым «Правилам», студенты не должны были сдавать ежегодные экзамены, как это было раньше, но обязаны были получить зачет восьми полугодий, чтобы быть допущенными к итоговому экзамену. Зачет полугодий производился преимущественно по результатам практических занятий. Так, в Казанском университете были установлены следующие «приемы», которыми пользовались преподаватели для оценки знаний студентов и зачетов им полугодий:

«по анатомии и физиологии растений – практические занятия

по морфологии и систематике растений – практические занятия

по зоологии – поверочные испытания и практические занятия

по физиологии животных – поверочные испытания в 5, 6 семестре, в 7 семестре практические занятия

по сравнительной анатомии поверочные испытания, практические занятия и для специалистов – работы»[348].

В последующем, когда в 1888 г. министерство подводило итоги применения новых правил, физико-математический факультет Казанского университета отчитывался, что именно практические занятия служат мерой зачета полугодий студентам естественного отделения[349], а для успешного проведения этих занятий и подготовки студентов к итоговому экзамену необходимо усилить финансовую поддержку учебно-вспомогательных учреждений: «как то снабжение этих учреждений особыми учебными коллекциями, составленными систематически программами испытания, приборами, справочными книгами и атласами и достаточными для руководства студентов в занятиях персоналом, служащим при учебно-вспомогательных учреждениях, т. е. назначение необходимого числа лаборантов, их помощников, хранителей кабинетов и др.»[350] Впрочем, просьбы об увеличении финансирования учебно-вспомогательных учреждений университетов отправлялись в Петербург регулярно.

Проблема нехватки помещений для значительно увеличившегося контингента студентов естественного отделения в конце XIX – начале XX в. представляла собой едва ли не большую проблему, чем нехватка финансирования для покупки оборудования.

Особенно остро этот вопрос встал после инициированного в 1899 г. министерством «усиления» практических занятий студентов и «правильного» их устройства. Эта инициатива имела под собой вполне определенные основания: после масштабных студенческих волнений 1899 г., прокатившихся по всем университетам (и другим учебным заведениям), в качестве одного из инструментов успокоения студенчества министерство видело усиление практических занятий. А главной просьбой факультетов все так же оставались ходатайства об увеличении финансирования. Так, Казанский университет просил расширить учебно-вспомогательные учреждения, увеличить ассигнования на проведение экскурсий и углубить специализацию, так как практические занятия «должны находиться в тесной связи с приготовлением студентами той работы, которая должна быть представлена для получения диплома, чем и можно только достигнуть усвоения студентами приемов научного труда»[351].

В дальнейшем, когда министерство инициировало пересмотр университетского устава (1901), в Петербургском университете подчеркивали, что из‑за той спешности, с которой этот вопрос рассматривался в 1899 г. (рассмотрение его пришлось на весну, то есть конец учебного года), в него «вкралась важная ошибка: подразумевая, даже вопреки уставу 1884 г., под именем практических занятий всякого рода учебные занятия, лишь бы они не имели формы лекций, стали придавать всяким занятиям помимо лекций одинаковое значение и думать, будто они все должны быть одинаково обязательными для студентов: заходила даже речь о том, чтобы университетское преподавание состояло главным образом из так называемых практических занятий»[352].

Негативное отношение к лекционной системе в конце XIX – начале XX в. приобрело даже больший масштаб, чем раньше. Это было связано с тем, что на смену литографированным курсам лекций, распространенным во второй половине XIX в. (несмотря на запрет министерства), пришли печатные руководства, поэтому у студентов исчезла надобность старательно посещать лекции и записывать ту информацию, которую можно было легко изучить самостоятельно. Да и сдать экзамены можно было, совсем не посещая лекций. Физиолог Л. З. Мороховец в 1901 г. писал, что «университетское преподавание сведено к такой формуле: внеси деньги за право обучения, исполни практические занятия, лекций же можешь не посещать, ибо к экзаменам можешь подготовиться по самым кратким конспектам, и ты наверное окончишь курс!»[353].

Но если лекции можно было посещать редко или не посещать вовсе (точнее, посещать лекции студентам в конце XIX в. приходилось, так как контроль посещения в университетах присутствовал – педели отмечали пришедших студентов, но на лекциях студенты читали книги, романы, газеты, играли в шахматы, разговаривали или попросту спали[354]), так как вся информация находилась в книгах, то практические занятия все же были очень важны для выработки тех навыков, которые книги дать не могли. Именно поэтому говорилось о полном отказе от лекций в пользу практических занятий.

В министерство приходили письма даже от людей, далеких от университетов. Так, в 1901 г. пастор А. Мейер из села Сарата Бессарабской губернии называл пользу от лекций весьма сомнительной и писал, что «практические занятия не только приохотили бы студентов к более серьезной работе, но и послужили бы средством для личного сближения профессоров со студентами. И это весьма полезно повлияло бы на студенческую жизнь вообще»[355]. В. А. Маклаков, государственный деятель, студент физико-математического и историко-филологического факультетов Московского университета в 1890‑е гг., писал: «Лекционная система мне представлялась и представляется варварством. Раз есть книгопечатание и мы грамотны, мы лекции можем прочесть; этим выгадаем во времени и в понимании. В университетском преподавании важнее и продуктивнее практические занятия и семинарии; только в них профессора дают студентам то, чего книга не в состоянии дать»[356].

Студенческие воспоминания свидетельствуют о том, что от университетского образования ожидался уровень, отличный от гимназического, однако отличий было не слишком много: «Потом стала поражать и в академической учебе ее крайняя сухость. Профессора жарят во всю Ивановскую, как снявши ноготь молодые приват-доценты. И все надо слушать, и всех слушать, слушать без конца. Что, к чему, зачем? Редко пройдет пред глазами замысловатая таблица или модель, или предмет. А факты копятся, и уже от них трещит голова, и все настойчивее вопрос: „Да на что факты нам? И как, и куда их прилаживать?“ Но все читают, все зачитывают. А „товарищи“ слушают, все слушают. Хотелось бы работы, маленькой работы! Этого не было и в помине, практика отсутствовала. Отсюда знание выходило немногим отличное от гимназического. Как ни странно, но сходство между двумя учебами, гимназической и университетской было велико»[357], – писал П. П. Ефимов, студент естественного отделения Московского университета конца 1890‑х гг.

Профессор географии Новороссийского университета А. В. Клоссовский в 1903 г. выражал мнение, что «необходимо значительно сократить общее число часов, предназначенных для изложения в догматической форме отдельных частей науки и придать университетским занятиям характер более живой, более производительной работы. Необходимо, чтобы университет перестал быть простым приготовительным классом для испытательных комиссий, каким он является, к сожалению, в настоящее время, и сделался лабораторией науки в общем смысле этого слова»[358].

Профессор Московского университета антрополог Д. Н. Анучин считал, что «существенная задача университетского преподавания заключается не только в том, чтобы сообщить студентам познания в избранных каждым из них отделах науки, но главным образом в том, чтобы пробудить в учащихся живой интерес к научной работе и, насколько возможно, познакомить их с приемами научного исследования. Поэтому необходимо поставить в университете на должную высоту преподавание специальных отделов науки, которыми студенты могли бы заниматься»[359]. И большое значение здесь приобретали именно практические занятия. Большинство профессоров сходилось во мнении, что для успешного развития университетского преподавания необходимо отказаться от каких бы то ни было учебных планов (введенных уставом 1884 г.), дать свободу преподавания и обучения, академическую свободу, усилить финансирование учебно-вспомогательных учреждений.

Частично и поэтапно эта программа все же была реализована: строились новые университетские здания, в 1905 г. временные правила вернули автономию в университеты, в 1906 г. был совершен переход на предметную систему обучения, которая подразумевала свободу преподавания и обучения, в 1914 г. появились новые штаты и увеличено финансирование (согласно которому на ученые и научные нужды каждого университета выделялось по 3000 рублей ежегодно). Можно согласиться с тем, что нехватка помещений и финансирования могла существенно влиять на организацию практических занятий, но не меньше на нее влияли сами профессора: в мемуарах сохранилось немало свидетельств пренебрежительного отношения профессоров к своим обязанностям.

В 1902 г. зоолог А. Н. Северцов был избран профессором Университета святого Владимира вместо вышедшего в отставку профессора Н. В. Бобрецкого. Приехав в Киев, он нашел зоологическую лабораторию «в большом забросе. Профессор А. А. Коротнев, заинтересованный Виллафранкской станцией, ей не занимался, Н. В. Бобрецкий, занятый обязанностями ректора, тоже мало вникал в нужды лаборатории. Научных исследований почти не велось, и собственно служители распоряжались лабораторией. Я помню, как я был поражен и рассержен, когда зайдя вечером в библиотеку, чтобы взять нужную мне книгу, наткнулся на мокрое белье, аккуратно развешенное на натянутых веревках»[360].

С такой же ситуацией столкнулся профессор ботаники Новороссийского университета В. В. Половцев, который в 1910 г. приехал из Петербурга в Одессу и обнаружил, что «практические занятия по ботанике со студентами не велись, ботаническая лаборатория не была оборудована необходимым числом микроскопов и вообще была совершенно неприспособленна для учебных целей. Микроскопа с апохроматами, пригодного для научной работы, также не было»[361]. За пять лет В. В. Половцов сделал очень многое для постановки практических занятий на кафедре ботаники Новороссийского университета: был организован научный кружок, регулярно проводились экскурсии, была налажена нормальная научная жизнь лаборатории. Все это соответствовало уровню практической подготовки студентов столичных университетов – Санкт-Петербургского и Московского.

Студент Санкт-Петербургского университета Б. Е. Райков вспоминал, что зоологические экскурсии там и в начале XX в. не были редким явлением: студенты ездили в Бологое, в Райволу по Финляндской железной дороге, оставаясь даже с ночевкой[362]. Существовали зоологические экскурсии и у студентов Московского университета, которые посещали Мурманскую и Севастопольскую биологические станции, путешествовали по окрестностям Москвы[363]. Студенты-естественники Юрьевского университета сами подняли вопрос об организации ежегодных экскурсий в 1906/07 учебном году[364]. В результате ходатайства в Совет была выделена сумма 600 рублей и решено, что экскурсии будут чередоваться ежегодно – ботаническими, зоологическими и геологическими. В 1916 г. там даже был организован отдельный экскурсионный кабинет для организации студенческих экскурсий[365].

Обучение на естественном отделении физико-математического факультета во второй половине XIX – начале XX в. было интересно и насыщенно. Н. Ф. Гамалея, выпускник естественного отделения Новороссийского университета 1881 г., вспоминал впоследствии: «В мое время было очень хорошо учиться на естественном отделении. На всех лекциях нам говорили о замечательных открытиях естествознания – о законе сохранения и превращения энергии, о построении всего живого из клеточных элементов, о великом открытии Ч. Дарвина, связавшем все организмы узами общего происхождения»[366]. И если в первой половине XIX в. учебная программа состояла из лекций, которые читались в течение целого дня, то в конце XIX в. после обеда студенты проводили время в лабораториях: «Обычно лекции длились с девяти до двух часов, затем обед, а с трех до семи часов, иногда и позже, ежедневно лаборатория в течение всех трех лет»[367].

В начале XX в. в морфологическом отделении ботанического института Харьковского университета происходили практические занятия со студентами первого, второго и восьмого семестров, которые «по морфологии состояли в изучении строения и развития растений и их органов, а по систематике – в определении растений по сухим и спиртовым экземплярам, заготовленным в большом количестве в течение каникулярного времени, а также и по растениям, доставляемым садом»[368]. В 1914 г. практические занятия в Ботаническом институте велись со студентами первого курса по определению цветковых растений зимой – по спиртовым препаратам, весной – на живых растениях ежедневно по два часа. Студенты второго и третьего курсов на практических занятиях знакомились с различными отделами архегониальных растений, их историей развития и анатомическим строением, а также изучали водоросли (профессор В. М. Арнольди, заведующий морфологическим отделением ботанического института, был альгологом). Специалисты-ботаники участвовали в занятиях по специальному курсу споровых растений[369].

В зоологическом кабинете «занятия состояли в систематическом изучении и определении как позвоночных, так и беспозвоночных животных, главным образом представителей местной фауны, при чем обращалось внимание также на то, чтобы студенты сами умели добыть необходимый материал по беспозвоночным. В осеннем полугодии одни из практических занятий произведены были в находившемся в то время в Харькове зверинце, где студенты рассмотрели и определили под руководством заведующего кабинетом и лаборанта, бывших там зверей. Некоторые из студентов в свободное время занимались определением животных сверх установленных часов, пользуясь помощью и руководством лаборанта»[370].

В зоотомическом кабинете «занятия по сравнительной анатомии, для студентов V и VI семестра, состояли в весеннем полугодии в изучении животных позвоночных, а в осеннем – животных беспозвоночных, путем вскрытия типических представителей главных групп. Занятия для студентов I семестра состояли в практическом ознакомлении с употреблением микроскопа и с основными приемами исследования и препарировки»[371].

В начале XX в. студенты уже могли посещать практические занятия по всем предметам естественно-научного цикла, начиная от ботаники и зоологии и заканчивая молодыми науками – эмбриологией, гистологией, бактериологией, – специализируясь в одной из областей естественных наук, хотя все чаще профессора говорили о том, что практические занятия должны быть широко поставлены для тех студентов, которые углубленно занимались наукой, особенно в связи с увеличением числа студентов в начале XX в.

Самым важным результатом изменения процесса обучения на естественных отделениях к концу XIX в. стало внедрение практических занятий. Особенно важно это было для студентов естественных отделений. Лекции все также оставались основным способом передачи теоретического материала, однако уже тогда звучало множество критиковавших их голосов. Практические занятия поощрялись государством в связи с тем, что они считались способом отвлечения студентов от участия в беспорядках. Особенно после масштабных беспорядков конца 1890‑х гг. Именно тогда министерство поручило университетам усилить практические занятия студентов. Кроме того, практические занятия использовались для зачета пройденных полугодий, что добавляло им значимости в процессе обучения. Значимость их усиливалась еще и потому, что во время практики студенты тесно общались с профессорами и погружались в научные исследования. За счет этого участие в практических занятиях открывало пути к построению карьеры в академической среде. Так как практический метод преподавания был актуален для всех, то стороны, участвующие в процессе обучения, прикладывали усилия для его совершенствования и развития. Министерство ввело обязательность практических занятий и старалось выделять деньги для расширения лабораторий, студенты записывались в лаборатории и посещали их вечерами после лекций, а профессора руководили процессом, заботясь о пополнении материальной базы и актуализации научных исследований. Естественно, существовали недовольные установившейся системой: студенты хотели больше практики, профессора хотели лучших условий в лабораториях, а министерство – спокойствия и отсутствия беспорядков. Но на рубеже XIX–XX вв. ситуация складывалась таким образом, что радикальные изменения процесса обучения были маловероятны (только революция 1905 г. в конечном итоге вернула в повестку переход на предметную систему), а скорее всего – невозможны, что было связано с целым комплексом причин, преимущественно материального и административного характера. Можно было бы сказать, что в университетах всегда было что изменить к лучшему, однако самым главным, чего не хватало высшей школе на рубеже веков, была стабильность.

Глава 3. Не экзаменом единым: экзамены вступительные, переводные и итоговые

Говоря о поступлении в университеты, как, впрочем, и о прохождении курса, и о его окончании, необходимо учитывать, что для всех факультетов, за исключением медицинского (в некоторых аспектах), порядок приема в студенты, обучения и получения диплома был одинаков. Отличия были связаны исключительно с периодом действия того или иного устава и правил, поэтому абитуриенты и студенты начала XIX в. отличались от абитуриентов середины и конца века. То же самое касается и механизма проведения ежегодных и итоговых экзаменов, который менялся с течением времени. Привычная система поступления в университет, прохождения курса и сдачи итоговых экзаменов сложилась только к 1830‑м гг. Первоначально не существовало никаких узаконений относительно экзаменов в университетах, кроме уставов, которые регламентировали поступление в университет. Так, устав 1804 г. предписывал будущим студентам представить Правлению свидетельство о поведении, прилежании и успехах в науках. Если они не обучались в гимназии, то должны были выдержать испытания «в языках и начальных основаниях нужных наук»[372].

О предварительном испытании, без указания предметов, говорят и устав[373] Виленского университета 1803 г., и «Правила для учащихся Дерптского университета», где подчеркивается, что предварительный искус (tentamen) проводит декан философского отделения[374]. Однако в действительности, в связи с нехваткой студентов, экзамены были скорее формальностью, а в университет зачисляли еще подростками, особенно это касалось детей дворян. А. Ю. Андреев приводит воспоминания В. И. Лыкошина, поступившего в Московский университет в 1805 г.: «В назначенный день съехались к нам к обеду Профессора: Гейм, Баузе, Рейнгард, Маттеи и три или четыре других <…>. За десертом и распивая кофе профессора были так любезны, что предложили Моберу (гувернеру Лыкошиных) сделать нам несколько вопросов; помню, что я довольно удачно отвечал, кто был Александр Македонский и как именуется столица Франции и т. п. Но брат Александр при первом сделанном ему вопросе заплакал. Этим кончился экзамен, по которому приняты мы были студентами, с правом носить шпагу; мне было 13, а брату 11 лет»[375].

Т. Ф. Степанов, поступавший в Харьковский университет в 1815 г., впоследствии вспоминал: «В это время экзамены для поступления были слабые, – больше частью они состояли в испытании знания латинского языка и умения сочинять»[376]. В начале XIX в. не существовало различий в перечне вступительных экзаменов в связи с факультетом, так как чаще всего абитуриенты зачислялись на подготовительный первый курс, где изучали одни и те же предметы.

И. И. Боровиковский, учившийся в Харькове в начале 1820‑х гг., писал, что весь приемный экзамен «состоял в переводе двух строчек с латинского»[377]. Следует сказать, что знание латыни было обязательно, так как многие профессора-иностранцы читали лекции на этом языке, а его незнание означало непонимание того, что говорит профессор, поэтому, например, в Московском университете обращали внимание экзаменаторов именно на знание будущими студентами латыни[378], особо оговорено знание латинского и в правилах для допущения к слушанию лекций в Петербургском университете от 1820 г.[379]

Мало отличался порядок приема вступительных экзаменов от описанного выше и в Казанском университете даже в начале 1830‑х гг., о чем свидетельствовал его бывший студент Н. И. Мамаев: «Итак, экзамены мои кончились, и я поступил в университет, чего в то время легко было достигнуть, так как вступительные экзамены были более снисходительны, чем строги»[380].

В Казани в начале XIX в. в молодой университет автоматически зачислили почти всех учеников старшего класса Казанской гимназии, поэтому в Казанском университете появилось деление студентов на младших, зачисленных из гимназии, и старших, поступивших непосредственно в университет. Относительно Харьковского университета известно, что «окончившие гимназию принимались сначала без экзамена; остальные подвергались предварительному испытанию в особом комитете. Впрочем, несколько позже вступительному экзамену стали подвергать и окончивших гимназии»[381].

Как указывал Д. И. Багалей, «главным образом от них требовались – знание русской грамматики, географии, истории, а также начал логики и метафизики; затем достаточные сведения они должны были обнаружить по латинскому и по одному из новых языков (французскому или немецкому)»[382]. Это был стандартный список предметов, в которых экзаменовали при поступлении. В качестве примера можно привести ведомости абитуриентов физико-математического факультета Казанского университета за 1824 г.: «Сентября 10 дня 1824 года в физико-математическом отделении учинено было испытание просящимся в студенты по сему отделению Николаю Панютину и Федору Лакрееву-Панову, в присутствии ректора университета, декана и всех членов физико-математического отделения, при чем присутствовали для испытания: преподаватель Богословия, гг. профессоры Городчининов, Сергеев, Булыгин и адъюнкт Полиновский…»[383] Абитуриенты экзаменовались в богословии, логике, естественной истории, математике, латыни, истории и географии.

В первые годы XIX в. также не существовало никаких узаконений, регламентирующих шкалу оценок в университетах, и профессора пользовались различными оттенками, например «хорош», «очень хорош», «довольно хорош». Лишь в 1819 г. появилось «Начертание подробнейших правил, касательно испытаний таких учебных заведениях, коих воспитанники при выпуске имеют право на получение классного чина», которое было составлено на основании VIII статьи указа от 14 февраля 1818 г. – «О высочайшем даровании преимуществ пансионам Московского университета и Главного педагогического института»[384]. Согласно этому «Начертанию» были приняты «четыре различные степени успехов, кои определяются баллами, означенными цифрами 1, 2, 3, 4»[385]. Таким образом, в университетах появилась унифицированная четырехбалльная шкала оценок, которая применялась до введения шестибалльной шкалы после 1835 г. Но профессора все равно пользовались расширенной шкалой отметок, используя как знаки плюса и минуса, так и дробь ½ и даже отметку «0»[386].

Этот год, 1819‑й, был также отмечен появлением одного из знаковых документов – «Положения о присуждении ученых степеней», с которым связано внедрение курсовой системы обучения в российских университетах[387], окончательно оформившейся с принятием устава 1835 г., так как именно «Положение» вводило звание действительного студента, предполагавшее экзамены для всех оканчивающих университет, а не только для претендовавших на степень кандидата.

До этого университеты руководствовались «Предварительными правилами народного просвещения» 1803 г., § 26, которые давали возможность студентам по окончании университета получать низший чин XIV класса. До принятия «Положения» нередки были случаи выхода из университета до окончания срока[388] для поступления на службу. О том, что с этим пытались бороться, свидетельствует выписка из журнала Главного правления училищ от 11 июля 1817 г. о том, чтобы студентам, которые не окончили полный курс учения, «выдавать аттестаты с означением времени бытности их в университете, и с присовокуплением, что как они не кончали полного курса учения, то и не распространяется на них сила указа[389], данного в 6 день августа 1809 г., и 26-я статья Предварительных правил народного просвещения»[390].

Если ранее экзамены годовые часто были формальностью, особенно для студентов своекоштных, то теперь успех или неуспех на экзамене был связан прежде всего с получением или неполучением ученой степени, дающей преимущества по службе. И хотя устав 1804 г. имел статьи о присуждении степени кандидата, но присуждалась она по требованию самого студента, а об итоговом испытании для всех оканчивающих курс речи не шло, и студент получал аттестат, в котором указывалось, какие лекции и как долго он слушал[391].

«Положение» 1819 г. вводило звание действительного студента для всех оканчивающих курс, а тем, кто показал при итоговом испытании «отличные сведения, наипаче же особливые способности по какой-либо части» после представления сочинения, присуждалась степень кандидата. Таким образом, вводился обязательный итоговый экзамен для тех, кто желал получить аттестат, а также права и преимущества по службе, связанные с ним.

«Положение» 1819 г. коснулось не только проведения итогового испытания, так, например, в Казанском университете в связи с принятием «Положения» появился любопытный документ, а именно: 12 июня 1819 г. Совет постановил «разделить испытание на два рода: для окончивших курс студентов и для продолжающих учение, предоставить отделениям в непродолжительном времени представить Совету свои предположения как в рассуждении способа сообразно высочайше утвержденным Правилам об испытаниях, так относительно времени сих экзаменов»[392], что свидетельствует о том, что ранее не существовало экзаменов выпускных и переходных, проводившихся отдельно друг от друга.

«Положение» довольно неопределенно говорило о том, какие же студенты достойны получения степени кандидата – «отличнейшие по знаниям своим и способностям», поэтому первоначально «отличнейших» выбирали на основании субъективной оценки, так как шкала оценок только недавно начала хождение и в университетах еще применялась словесная шкала, а оценки, выставляемые цифрами, окончательно утвердились к середине 1820‑х гг. Тогда же начали считать баллы, необходимые для перевода на следующий курс и получения степени кандидата, причем разница между этими степенями была незначительной и решалась самими университетами.

Так, 15 июня 1832 г. в Совете Московского университета «рассуждаемо было о числе баллов, которыми три отделения университета, по совершении испытания учащимся, кончившим курс учения с хорошим поведением должны удостаивать и представлять Совету на утверждение в степени действительного студента и кандидата. Определено: <…> по всем отделениям должно считать семь преподавателей главных курсов, и потому удостаивать степени действительного студента получивших 20 баллов, степени кандидата 25 баллов»[393]. Причем были учтены студенты неправославного исповедания, которым не читалось богословие, – им необходимо было получить соответственно 18 и 23 балла.

Главные науки, по которым студенты физико-математического отделения должны были сдавать итоговые экзамены, были определены «Положением» 1819 г. Это были теоретическая и практическая философия, чистая и прикладная математика, физика и химия, естественная история[394], и, судя по решению Совета Московского университета, проходили эти экзамены для студентов физико-математического отделения в 1832 г. в один день – 22 июня[395]. В следующем году число баллов для получения степени действительного студента было установлено 22, для степени кандидата – 28[396] и определялось в зависимости от наличного состава преподавателей, читающих главные предметы по отделению.

О том, как проходили переводные экзамены в первой четверти XIX в., можно судить по сохранившимся протоколам физико-математического отделения Казанского университета за 1823 г.: 13 июня был начат экзамен для студентов первого и второго курсов, или, как говорили тогда, первого и второго отделений: до 4½ часа пополудни было проведено испытание в физике, с 4½ до 6 часов пополудни того же дня проводилось испытание в чистой математике. На следующий день с 8 до 10 часов утра – прикладная математика, с 10 до 12 – химия, с 3 до 4½ часа – естественная история. 16 июня с 11½ до 12 часов студенты сдавали гражданскую архитектуру. Кроме специальных предметов, экзаменовались также по церковной истории, богословию и философии, российской словесности, латинскому языку, немецкому и/или французскому[397].

Экзамены разделялись для учащихся и оканчивающих курс и проводились так же, как в Казанском университете, в течение двух дней, что, конечно, может свидетельствовать об их снисходительности. О том же можно судить по мемуарам студентов того времени, которые не упоминают о строгих экзаменах даже итоговых, ограничиваясь фразой «Кончил я курс университетского учения»[398], тогда как позднее встречаются свидетельства сложности выпускных экзаменов: «Наконец кончились три года нашего учебного курса, и наступило время выходного экзамена. Это было весною 1835 года. <…> Приготовиться к этому экзамену был труд не легкий, потому что мы должны были отвечать на вопросы по предметам всех трех курсов»[399].

Уже в начале 1830‑х гг. университетская система вступительных экзаменов начала принимать более строгий вид. Это было связано с общей политикой Министерства народного просвещения. Несмотря на то что И. В. Зимин пишет, что вступительные экзамены были введены при приеме в 1835 г., говоря о том, что их было семь[400], можно отметить, что такое же число экзаменов формально должно было сдаваться при поступлении и раньше: это были основные предметы гимназического курса, знание которых требовалось подтвердить. Вопрос состоял скорее в строгости и жесткости вступительных экзаменов, которую автор связывает именно с введением устава 1835 г. Только строгость на вступительных экзаменах была предписана годом ранее, в 1834 г.[401] Подтверждение этому можно найти, например, в воспоминаниях Ф. И. Буслаева, поступавшего в Московский университет в 1834 г.: «…как раз с 1834 года были назначены приемные экзамены строгие, и их требованиям не могли удовлетворить мои познания, полученные в пензенской 4-классной гимназии»[402].

Он же описывает порядок вступительного экзамена того времени: в большой аудитории «экзаменующиеся разместились по лавкам, расставленным в несколько рядов против окон, а впереди на пустом пространстве стояло четыре или пять столиков в расстоянии один от другого, и за каждым по экзаменатору; они сидели задом к окнам»[403].

Подобный ход вступительных экзаменов описан и С. Л. Геевским, который поступал в Харьковский университет в 1830 г. и сдавал французский, латинский, историю, географию, Закон Божий, математику, физику, русский язык и словесность[404] в большой университетской зале перед «ареопагом» профессоров. Впрочем, «нуль», полученный по математике, не помешал ему стать студентом.

Иногда строгость на экзаменах была невозможна, так как уровень познаний абитуриентов оставлял желать лучшего даже в середине 1830‑х гг. Так, попечитель Московского учебного округа С. Г. Строганов в марте 1836 г. писал министру народного просвещения: «Объем преподавания в наших гимназиях не тот, какой полагает начальство. Только по мере лучшего обустройства всех частей в сих заведениях можно будет требовать применения изложенных для экзаменов правил. По сей причине средний вывод отметок познаний экзаменующихся, выражаемый цифрой 3, слишком высок. Судя по опыту бывших в прошлом 1835 г. экзаменов, где из 200 кандидатов принято 134, не более 20 человек могли поступить в университет, ежели бы руководствоваться новыми правилами; да и из сего числа, я уверен, не оказалось бы и десяти кандидатов с достаточными сведениями в латинском языке. Впрочем с каждым годом можно возвышать требования»[405].

Правила для поступающих в университеты официально были опубликованы в 1837 г. В них говорилось, что все поступающие должны выдержать испытание, лишь некоторые выпускники гимназий при отличном поведении и успехах в науках могут быть освобождены от него (об этом упоминалось и в статье 91 устава 1835 г.) по представлению попечителя при одобрении министра[406]. В проекте правил, сохранившемся в делах Московского университета, освобождение от испытания было возложено только на попечителя, «смотря по степени доверенности, которую заслуживает гимназия в его мнении, порядком управления вообще и в особенности благоустройством учебной части»[407]. То есть вовлечение министра в этот процесс делало возможность освобождения от вступительных экзаменов маловероятной. Однако подтверждение существования таких случаев можно найти у мемуаристов. Так, Н. Лукьянов, поступивший в Харьковский университет в 1840 г., благодаря полученной в гимназии серебряной медали был освобожден от вступительных экзаменов. Он вспоминал, что это распространялось на всех медалистов[408]. Подобное узаконение существовало и для окончивших с отличием 1‑ю и 2‑ю Московские гимназии (от 10 апреля 1841 г.)[409], тогда как окончившие гимназии с «неудовлетворительными успехами вовсе не допускались к принятию в университеты и лицеи» циркулярным предложением министра от 19 октября 1844 г.[410]

Все меры, направленные на ужесточение экзаменов, были следствием курса министра С. С. Уварова, который вполне отвечал мнению, озвученному еще в начале царствования самим Николаем (высочайший рескрипт на имя министра народного просвещения 19 августа 1827 г., которым тогда был А. С. Шишков). С. В. Рождественский указывал, что университетская реформа 1835 г., «по словам министра, преследовала две главные цели: «во-первых, возвысить университетское учение до рациональной формы и <…> воздвигнуть благоразумные преграды преждевременному вступлению в службу молодежи еще незрелой; во-вторых, привлечь в университеты детей высшего класса в Империи и положить конец превратному домашнему воспитанию их иностранцами»[411]. Впоследствии устав 1835 г., точнее, курс, заданный этим уставом, был дополнен законодательными актами, пытавшимися решить три главных вопроса: 1) расширить круг преподаваемых предметов; 2) подготовить профессоров и 3) улучшить состав учащихся[412]. Усиление строгости экзаменов в университетах было именно следствием решения третьего вопроса, поставленного министром народного просвещения С. С. Уваровым. Позднее, в 1843 г., отчитываясь об успешности проведенной реформы, С. С. Уваров подчеркивал: «…всякий, кто беспристрастно уважит материалы, из коих подлежало почти вновь соорудить эти высшие учебные заведения, который внимательно рассмотрит нравственное их положение в сравнении с предыдущим, – увидит все, что отличает их настоящий вид от прежнего. Он увидит на скамьях университетских детей высшего сословия, отцы коих находились на службе в тех летах, когда сынам предстоит еще подвергнуться экзамену, дабы получить право сделаться питомцами университетскими»[413]. И действительно, в начале XIX в. студентами университета становились в очень юном возрасте, мемуаристы часто упоминают 13-летних абитуриентов. В 1830‑е гг. возраст абитуриентов официально должен был быть больше 16 лет. Это устанавливалось «Правилами испытания для желающих поступить в университеты» 1837 г.[414] Эти же правила подробно расписывали процедуру поступления в университеты.

При поступлении в университет абитуриенты сдавали следующие предметы: а) Закон Божий, священную и церковную историю; б) российскую грамматику, словесность и логику; в) языки – латинский, немецкий и французский; г) математику до конических сечений включительно; д) физику; е) географию и статистику; ж) историю[415]. Особо оговаривалось то, что поступающие на словесное отделение были обязаны сдавать греческий язык, им же облегчалась сдача математики, куда не включались конические сечения. Поступающие на другие факультеты также могли сдавать греческий, освобождаясь при этом от сдачи одного из новейших языков – немецкого или французского. Эти правила очень детально описывали процесс сдачи экзаменов, указывая, какие предметы следует сдавать письменно (словесность, иностранные языки и математика), какие – «изустно» по билетам, а также закрепляли новую шкалу оценок – 6-балльную, в которой использовались только целые числа, без дробей – от 0 до 5, которые означали соответственно «совершенное незнание, слабые, посредственные, достаточные, хорошие, отличные сведения»[416]. При этом скрупулезно описывалось, за какие именно знания следует ставить ту или иную отметку.

Расписание вступительных экзаменов в Московский университет в 1839 г. включало предметы: Закон Божий, словесность, логика, языки латинский и греческий, немецкий, история, география и статистика, математика, физика[417]. В расписании экзаменов, которые проходили с 27 июля по 10 августа с небольшими промежутками между испытаниями, были оставлены специальные дни для тех абитуриентов, которых не успеют спросить в другие дни. 11 августа должно было состояться «суждение о принятии в студенты». Как и было указано в правилах, студенты сдавали девять экзаменов, расписание было довольно плотным: их все умещали в две недели[418].

Подобный порядок сдачи вступительных экзаменов продержался все время царствования императора Николая I. Поступавший в 1851 г. на медицинский факультет Московского университета И. М. Сеченов так описывал свои экзамены: «По истории экзаменовал Грановский: отвечал я, должно быть, неважно; экзаменатор все время молчал и поставил мне 4. По русскому языку требовалось написать сочинение на тему „Любовь к родителям“. Я написал о значении матери для Шиллера и Гете. Экзаменатором был Буслаев. Прочитав мое сочинение, он спросил меня, читал ли я Гете и Шиллера, и, получив удовлетворительный ответ, поставил мне 5. По математике экзаменовал профессор Зернов (отец теперешнего анатома). Помню, что я вытянул билет о подобии треугольников. <…> Из латыни заставили перевести несколько строчек из Саллюстия»[419]. Наиболее полно процесс сдачи вступительных экзаменов описан у Ф. Н. Устрялова, поступавшего в Петербургский университет на год позже Сеченова, в 1852 г.[420]

Несмотря на схожесть порядков в русских университетах, каждый из них обладал особенными чертами, что приводило к некоторым различиям в организации учебного процесса студентов естественного отделения: отличались как объем и перечень изучаемых главных и вспомогательных предметов, так и объем и перечень экзаменов. Однако в целом это были единая система и единое образовательное пространство.

В царствование Николая I помимо строго регламентированных правил вступительных экзаменов появились и правила переводных и выпускных экзаменов, утвержденные для каждого университета. Если раньше многие студенты описывали практически пренебрежительное отношение студентов и профессоров к переводным экзаменам, то при Николае строгое отношение коснулось и этой сферы университетской жизни. Так, «Правила для испытания обучающихся в Харьковском университете» от 1839 г. указывали, что ежегодно производились курсовые экзамены из всех предметов пройденного курса (главные и вспомогательные), а выпускной экзамен – из главных предметов за все четыре года обучения[421], что, впрочем, утверждало тот порядок, который был принят после появления «Положения» 1819 г.

Так как «Правила» утверждались для каждого университета в отдельности, то условия перевода студентов на высшие курсы различались. Например, в Харьковском университете студент не мог быть переведен, если он «получил в отметках не более, как по 2 в половине всех предметов, которые он в течение года слушал, во-2‑х, когда в двух предметах получил по 1, и в 3‑х, когда хотя из одного предмета получил нуль»[422]. Кстати сказать, при составлении правил профессора Харьковского университета попытались ввести словесную шкалу отметок «худо, средственно, хорошо, очень хорошо, превосходно», но С. С. Уваров на это не согласился[423].

Правила Санкт-Петербургского университета 1840 г. предписывали переводить студентов, получивших в среднем выводе отметку 3, но не переводить, если в одном факультетском предмете получена оценка 2, или в двух дополнительных оценка 1, или в одном из них оценка 0[424]. Правила Московского университета требовали для перевода не менее 3½ в среднем выводе[425] (как это требовалось для звания действительного студента), однако в 1842 г. сами профессора просили изменить это правило, так как «опыт прошлых лет показал, что профессора принимают оценку 3 как достаточную для перевода, однако при всех 3 этого не хватит»[426]. Совет пошел навстречу профессорам, разрешив переводить студентов при среднем выводе 3, при условии отсутствия отметки 1 в каком-либо предмете. Для получения звания действительного студента была оставлена средняя отметка 3½, «дабы студенты и слушатели в высших курсах имели побуждение усовершенствовать себя в избранных науках»[427]. Аналогичное требование о переводе со средней отметкой 3 имели «Правила» Санкт-Петербургского университета 1844 г., Харьковского 1848 г., Казанского 1849 г.

При анализе правил разных лет отмечается снижение степени требовательности к студентам: постепенно становятся более мягкими требования к переводу на следующий курс, а затем и к среднему числу баллов на звание действительного студента – правила конца 1840‑х гг. говорят уже о среднем выводе в 3, а не 3½, как это было, например, в правилах 1844 г. Для получения степени кандидата все так же требовалось иметь не менее 4½ в среднем выводе из факультетских предметов. Второстепенные предметы, кроме богословия, в расчет не принимались. При этом кандидату нельзя было иметь 3 в каком-либо из факультетских предметов за все время прохождения курса.

Еще одним нововведением правил 1840‑х гг. был список главных и второстепенных предметов по всем отделениям и факультетам, которого правила 1830‑х гг. не имели. При этом списки предметов и главных, и второстепенных различались. Например, в Санкт-Петербургском университете сравнительная анатомия с физиологией не была причислена к главным предметам естественного отделения[428], как это было в Казанском[429] и Харьковском университетах[430], кроме того, в последнем главным предметом было сельское хозяйство. Отличался и список дополнительных предметов. При анализе расписаний экзаменов за разные годы, отложившихся в университетских архивах, заметно, что в 1840–1850‑е гг. студенты естественного отделения сдавали преимущественно «специальные» предметы, обнимающие спектр естественных наук.

Например, студенты-естественники Казанского университета в 1853/54 учебном году сдавали: по окончании первого курса кристаллографию, ботанику, зоологию, неорганическую химию, сравнительную анатомию, математику, физику, новые языки и богословие; второго курса – минералогию, ботанику, зоологию, органическую химию, сравнительную анатомию, физику, новые языки, государственные законы, богословие; третьего курса – минералогию, геогнозию, ботанику, зоологию, аналитическую химию, сравнительную анатомию, новые языки и богословие[431].

В основном сдаваемые предметы мало отличались от университета к университету, тем не менее незначительная разница все же присутствовала и отражала особенности каждого университета, который самостоятельно формировал список предметов для обязательного изучения студентами естественного отделения физико-математического факультета. Так, в Петербургском университете в 1854/55 учебном году студентам-естественникам первого курса приходилось сдавать еще начертательную и аналитическую геометрию, логику и латынь, второго курса – логику и педагогику, третьего – психологию и педагогику[432]. Сессия начиналась в первых числах апреля (самый ранний экзамен – 5 апреля) и заканчивалась в конце мая. За этот период в полтора месяца студенты сдавали не более семи-восьми экзаменов, то есть расписание не было очень плотным, как в 1820‑е гг.

При сравнении главных предметов Санкт-Петербургского и Казанского университетов значительной разницы не наблюдается, хотя в Казанском университете отдельно вынесена сравнительная анатомия. В Санкт-Петербургском университете она сдавалась под названием зоологии, так как в «Обозрениях преподавания наук» есть сведения о том, что предмет этот в Санкт-Петербургском университете читался профессором зоологии С. С. Куторгой. Свои особенности в виде обязательного изучения студентами-естественниками анатомии и сдачи по ней экзамена имел Московский университет[433].

Выпускные экзамены для получения звания действительного студента и степени кандидата производились в конце университетского курса из всех факультетских предметов и тех дополнительных, которые читались на последнем курсе. Они регламентировались «Правилами» каждого университета, однако в основных аспектах мало отличались друг от друга. Для проверки полученных знаний студенты должны были сдавать выпускные экзамены в комитетах, состоящих из декана, преподавателя и двух членов факультета (в отличие от переводных экзаменов, которые принимались преподавателем или, если это был дополнительный предмет, преподавателем и членом факультета, так называемым депутатом). Перед началом экзамена преподаватель подавал декану программу дисциплины с обозначением номеров билетов и сами билеты, а декан перемешивал билеты и раскладывал их на стол. Сама процедура выпускного экзамена мало отличалась от обычного: студент брал билет и рассказывал то, что он знал по вопросу, при этом экзаменаторы могли задавать ему дополнительные вопросы по всему курсу сдаваемой науки. При слабом знании студенту дозволялось брать еще один билет. После ответа преподаватель выставлял оценку в ведомость, соотносясь с мнениями членов комитета.

В конце всех экзаменов составлялась сводная ведомость, куда вносились сведения о полученных отметках по главным и вспомогательным предметам со средним и общим выводом баллов, в которых напротив фамилии каждого студента делалась надпись, удостоен ли он звания действительного студента или степени кандидата (такая же ведомость подавалась и на студентов низших курсов с пометкой о переводе). Как уже говорилось выше, для получения звания действительного студента требовалось иметь 3½ в среднем из факультетских предметов (вспомогательные в расчет не принимались), для степени кандидата – 4½, при этом учитывалась оценка по богословию – для действительного студента не ниже 3, для кандидата не ниже 4. Студенты могли пересдать один предмет, если в остальных они показали хорошие знания, но пересдачи назначались уже после каникул, так как для этого требовалось разрешение попечителя. Студент, проваливший окончательные экзамены, мог приступить к их сдаче только через год, при этом у него было всего две попытки – если еще через год он не сдавал экзамены, он отчислялся из университета без предоставления каких бы то ни было прав.

Те студенты, которые претендовали на степень кандидата, были обязаны предоставить письменное «рассуждение» по одному из главных предметов факультета или отделения, по самостоятельно выбранной теме или назначенной по рекомендации профессора. Это сочинение сдавалось декану, который переправлял его на проверку профессору. Профессор мог вызвать студента для беседы по теме сочинения, а затем возвращал декану сочинение с мнением о его уровне. Если сочинение оказывалось неудовлетворительным, студент мог представить другое в течение трех месяцев, а при повторной неудаче ему присуждалось звание действительного студента. От представления сочинения освобождались только студенты, получившие медали за решение письменных задач в течение университетского курса (эти задачи предлагались факультетами ежегодно, и каждый студент мог подать свою работу на конкурс).

Благодаря узаконениям 1830–1840‑х гг. в университетах Российской империи сложилась определенная система экзаменов, тесно связанная с курсовой системой преподавания. Она включала в себя вступительные экзамены по определенному перечню наук, по результатам которых студент зачислялся в университет (исключение составляли имеющие отличные аттестаты гимназий, принимавшиеся без экзаменов), ежегодные экзамены из тех предметов, которые изучались на каждом курсе, и окончательные экзамены из главных предметов отделения и дополнительных предметов, изучавшихся на последнем курсе.

Исключением в этой системе экзаменов оставался Дерптский университет. И хотя, согласно «Правилам для учащихся» 1838 г. для поступления требовалось «выдержать испытание во всех предметах гимназического курса»[434], о ежегодных испытаниях студентов не было и речи, так как в университете господствовала предметная система обучения. В связи с этим студентами сдавалось только окончательное испытание для получения звания действительного студента, которое состояло из всех пройденных предметов и могло быть разделено на две или более частей.

В действительности, как вспоминал перешедший в Дерптский университет в 1855 г. студент Казанского университета П. Д. Боборыкин, «главные предметы сдавали в два срока: первая половина у медиков „philosophicum“, а у остальных „rigorosum“. Побочные предметы дозволялось сдавать когда угодно. Вы приходили к профессору, и у него на квартире или в кабинете, в лаборатории – садились перед ним и давали ему вашу матрикулярную книжечку, где он и производил отметки»[435]. Этот полукурсовой экзамен, «rigorosum», сдавался в течение целого дня с глазу на глаз с профессором, по выбранным студентом четырем главным предметам. Окончательный же экзамен сдавался уже после окончания курса.

Отличалась и система оценивания знаний, которая была словесной. Как отмечает Е. В. Петухов, первоначально это были «удовлетворительно» и «неудовлетворительно», потом в университете пользовались, подобно русским университетам первых десятилетий XIX в., характеристиками познаний в очень расширенной форме, так, как считал нужным каждый профессор. И лишь с 1840 г. появилась единая унифицированная словесная пятибалльная шкала оценок: «ausgezeichnet», «sehr gut», «gut», «ziemlich gut» и «ungenügend»[436], что соответствовало «отлично», «очень хорошо», «хорошо», «недурно» и «неудовлетворительно». Такой подход просуществовал до реформы университета в 1889–1893 гг.

Подобный порядок, первоначально в качестве эксперимента, был опробован и на Университете святого Владимира. Этот университет сначала получил собственный устав в 1833 г., схожий во многом с уставом 1835 г., который, в общем-то, и был опробован на молодом университете по инициативе С. С. Уварова[437]. И порядок, «заведенный» в Киеве, был таким же, как в других русских университетах 1830‑х гг., в том числе в части системы экзаменов, предусматривающей ежегодные испытания студентов.

Единственной особенностью Университета святого Владимира была шкала оценок, отличающаяся от принятой шкалы от 0 до 5 в других русских университетах. Она выглядела следующим образом: 4 – отличные успехи, 3½ – очень хорошие, 3 – хорошие, 2½ – достаточные, 2 – посредственные, 1½ – слабые, 1 – очень слабые[438]. Эта шкала сохранялась в университете длительное время, лишь в 1860‑е гг. уступив место привычной пятибалльной шкале. Так же как система экзаменов, введенная после принятия устава 1842 г., согласно которому в университете появился порядок, принятый в Дерптском университете, отменялись ежегодные экзамены, а окончательное испытание из всех предметов университетского курса делилось на две части (согласно 49‑й статье устава). Казенные студенты сдавали экзамены после каждого полугодия, чтобы оценить необходимость оставления их на казенном содержании.

После принятия устава 1842 г. Совет Университета святого Владимира решал вопрос о более удобном делении испытания на две части. Каждый факультет предложил свой вариант (после третьего курса, после второго курса, с разницей в одно полугодие на последнем курсе), и Совет остановился на предложении физико-математического отделения проводить испытания с разницей в одно полугодие. Но С. С. Уваров с таким порядком вещей не согласился, разумно посчитав, что одного полугодия будет недостаточно. Он предложил проводить испытания таким образом, «чтобы первая половина обнимала все вспомогательные и посторонние предметы, положенные в каждом факультете, а другая специальные. Первая часть испытания могла бы быть производима после двух или двух с половиной лет от начала курса, а вторая часть в конце полного курса»[439], дав возможность студентам сдать вспомогательные предметы, а потом спокойно заниматься специальными. Кроме того, решив, что «новость этой меры, в первый раз вводимой в университете и не испытанной еще ни в одном из наших университетов, кроме Дерптского, требует некоторого над нею наблюдения»[440], министр постановил принять эти правила в виде опыта на четыре года, однако подобный порядок сохранялся до конца 1860‑х гг.

Согласно принятым в 1843 г. правилам студенты физико-математического отделения философского факультета Университета святого Владимира должны были сдавать первую часть испытания из восьми предметов (алгебраический анализ, тригонометрия, физика, физическая география, минералогия и геогнозия, богословие, русская словесность, история) и вторую часть из пяти предметов (агрономия, зоология, ботаника, химия, технология)[441].

Профессор Киевского университета Н. Х. Бунге критиковал этот порядок, вспоминая, что «в течение четырехлетнего курса были только два периода усидчивой деятельности, и притом довольно кратковременные: перед экзаменами полукурсовыми и окончательными. Все остальное время обратилось в золотой, приятный досуг. Лекции оказывались, по большей части, бесполезными: стоило ли слушать то, что можно было выучить по тетрадкам? Общий уровень занятий и успехов значительно понизился. Сами студенты, оканчивающие курс, сознавались в этом и многие из них вместе с некоторыми профессорами, полагали спасение в курсовом испытании, после первого года университетского учения»[442].

Министр народного просвещения С. С. Уваров в 1842 г., еще до принятия устава Университета святого Владимира, обращался с подобным предложением в другие русские университеты с целью наведения порядка в университетах, где было много вакационных и праздничных дней, мало репетиций и экзаменов. Это предложение содержало следующие пункты:

1. Принимать без экзаменов всех окончивших гимназии.

2. Уменьшить или уничтожить репетиции на профессорских лекциях.

3. Отменить ежегодные экзамены для своекоштных студентов, ограничившись итоговым с разделением на две части, как это было принято в Дерптском университете.

4. Разделить преподавание на полугодия с допущением приема и выпуска студентов два раза в год.

5. Казенным студентам сохранить полугодовые испытания[443].

То есть этим предложением министр С. С. Уваров предлагал завести порядок, планируемый к внедрению в Университете святого Владимира и в других русских университетах, которые, однако, оказались не готовы к нему: Московский университет посчитал преждевременным освобождение гимназистов от экзаменов, а также введение полугодичного распределения лекций, из‑за которого «может нарушиться распределение учебных предметов по курсам в стройном последовательном порядке»[444].

Таким образом, за период николаевского царствования в университетах Российской империи сложились как определенная система преподавания, так и определенная система экзаменов – это были части единой системы университетского образования, базировавшейся на уставе 1835 г. Исключения составляли Дерптский и Киевский университеты: первый по своей близости к германской системе обучения, второй как экспериментальное поле министра С. С. Уварова представлял собой некий сплав университетских традиций русских университетов с элементами германской системы.

Обсуждение проблемы экзаменов в университетах, наряду с другими животрепещущими вопросами развития российского образования, началось после воцарения императора Александра II. Как резюмировал профессор физики Московского университета Н. А. Любимов в своей статье «Об университетских экзаменах», вышедшей в «Русском вестнике» в 1859 г., в литературе того времени существовало два взгляда на эту проблему: «Некоторые обвиняли гимназии и соединенное с гимназическим аттестатом право вступления в университет без экзамена в том, что многие из студентов слишком мало подготовлены (вопреки впрочем всеобщему свидетельству, что гимназисты всегда лучше подготовлены, чем остальная часть студентов). Другие отвечали, что причины неуспеха университетского преподавания, когда оно бывает неуспешно, зависят более от профессоров, чем от слушателей»[445]. Таким образом, при обсуждении вопроса вступительных экзаменов решение проблемы виделось или в реформе гимназий, или в переносе ответственности подготовки будущих студентов на университеты (например, предлагалось воссоздание существовавшего до устава 1835 г. подготовительного курса).

По правилам 1837 г., действовавшим и в начале царствования императора Александра II, абитуриенты были обязаны сдавать экзамены по основным предметам гимназического курса, и единственным способом избежать вступительных экзаменов было наличие отличного гимназического аттестата. О том, что случаи приема в университеты без экзаменов были делом нередким в конце 1850‑х гг., даже несмотря на усиление строгости при приеме в университеты, свидетельствуют архивные данные. По данным за 1855–1861 гг. видно, что доля принимаемых без экзаменов в столичные университеты гимназистов составляла около 30%, а в некоторые годы доходила до 70% (в Петербургском университете)[446].

Император Александр II, отменивший ограничение на максимальное количество студентов в университетах, введенное при его отце, все же считал, что строгость приемных испытаний следует усилить, именно такую пометку он сделал на отчете министра А. С. Норова в 1857 г.[447]

Основная борьба между сторонниками и противниками послаблений в сфере вступительных экзаменов развернулась в конце 1850-х – начале 1860‑х гг. Так, в 1858 г. Совет Петербургского университета, выражая мнение либерально настроенных профессоров, ходатайствовал перед попечителем, которым был тогда будущий министр народного просвещения И. Д. Делянов, о том, чтобы «принимать в студенты университета всех молодых людей, окончивших курс в какой бы то ни было гимназии или получивших домашнее воспитание, без приемного испытания в университет, но по аттестатам, выдаваемым гимназиями о выдержании в какой-либо из них испытания в предметах полного гимназического курса»[448].

Главной причиной был назван недостаток времени для проведения экзаменов полноценно, особенно в столичных университетах, где требовалось проэкзаменовать за несколько дней около двухсот–трехсот человек. Естественно, при таком количестве абитуриентов сам экзамен мог быть не более чем формальностью, процветали подсказки и шпаргалки, на что обращал внимание и попечитель, присутствовавший на экзамене. В результате Совет, с подачи попечителя, вместо отмены испытаний постановил усилить строгость на всех экзаменах (в том числе для студентов)[449].

В Московском университете в 1858 г., наоборот, отмечали недостаточную подготовку молодых людей, поступавших в студенты, и обращали внимание на «в высшей степени печальное состояние общего гимназического образования, от которого так много зависит и самая успешность или безуспешность университетского преподавания» и просили Совет «ходатайствовать перед высшим начальством о том, чтобы вступительный в университет экзамен сделать обязательным для всех желающих поступить в число студентов университета, где бы они не воспитывались»[450].

В 1859 г. новый министр народного просвещения Е. П. Ковалевский в записке царю предлагал разрешить поступление в университет молодым людям, достигшим восемнадцати лет, приемные экзамены сделать обязательными для всех категорий абитуриентов и предавать уголовному суду тех, кто допускал послабление при выдаче аттестатов в гимназиях[451]. «Министр эпохи Великих реформ» и бывший попечитель Московского учебного округа, прославившийся защитой студентов, видел в этом способ успокоения университетов, число студентов в которых значительно увеличилось после отмены ограничительных мер, введенных при Николае I. Да и сам император выступал за усиление строгости экзаменов.

При рассмотрении нового проекта правил для поступающих на заседании Главного правления училищ 22 января 1860 г. был утвержден курс, провозглашенный императором, – курс на строгость вступительных испытаний. Согласно указу от 22 февраля «О приеме молодых людей в университеты и лицеи» устанавливался следующий порядок для поступающих:

1. Желающие поступить в студенты университета должны выдержать предварительное испытание, от которого освобождаются: а) стипендиаты Царства Польского и б) кончившие полный курс учения в гимназиях с отличием и получившие такие аттестаты, в которых именно будет предоставлено им право вступления в университет без экзамена (определение правил выдачи подобных аттестатов относилось к компетенции министра).

2. Остальные должны были подвергаться вступительным испытаниям, которые делились на два типа – полные (из всего гимназического курса) и сокращенные (из некоторых предметов). Полному экзамену подвергались те, кто не обучался в гимназиях или не имел гимназического аттестата, а сокращенному – те, кто обучался в дворянских институтах и гимназиях, которые не имели достаточно хорошего для поступления без экзаменов аттестата[452].

Сокращенное испытание подразумевало сдачу предметов, «коих основательное изучение должно полагаться непременным условием поступления в число студентов, смотря по факультету, который испытуемым избирается»[453].

Все абитуриенты должны были сдавать экзамены в два срока, или в два потока: те, кто не имел аттестата гимназии, – совместно со всеми учениками седьмого класса, те, кто имел аттестат, – в отдельной комиссии для поступающих.

22 марта 1860 г. появились и «Правила для поступающих» в университеты, в которых среди абитуриентов, освобождающихся от экзаменов, также названы стипендиаты Царства Польского и окончившие гимназии с отличием. Здесь же был дан перечень предметов полного и сокращенного испытания. Для полного: а) катехизис, священная и церковная история, б) русский язык и русская словесность, в) латинский и греческий языки (если греческому обучался в гимназии), г) немецкий и французский языки, д) история, е) география, ж) математика и физика, з) естественная история[454]. Как видно, это был экзамен из всех предметов гимназического курса, даже более обширный, чем таковой в царствование Николая I. Однако проводиться он должен был в гимназиях в период выпускных экзаменов там, в мае, а не в университетах.

Список предметов сокращенного испытания зависел от выбранного факультета и был следующим для физико-математического: математика, физика, естественная история, русский и один из новейших языков[455]. Этот экзамен проводился в августе уже в университете.

То есть обязательным условием для поступления в университет, согласно данным «Правилам», было наличие гимназического аттестата, после чего уже решалось, будет ли абитуриент принят без экзаменов или подвергнется им. Испытания были двух видов – устные и письменные. Для языков письменное испытание было обязательным. Для русского это было сочинение и письмо под диктовку, под диктовку же писали на иностранных языках. Для определения степени знаний испытуемых была введена вместо цифровой словесная трехбалльная система оценок: «весьма удовлетворительно, удовлетворительно и неудовлетворительно», которая впоследствии сосуществовала вместе с общераспространенной пятибалльной шкалой от 1 до 5. В университет могли быть приняты только те, кто отвечал не ниже «удовлетворительно». Это же правило действовало для гимназистов, которые могли рассчитывать на одобрительный аттестат, дающий право поступления в университет без экзаменов.

О том, как проходили экзамены для тех, кто не имел гимназического аттестата, можно узнать из воспоминаний. В 1861 г. в Московский университет поступал семинарист Василий Осипович Ключевский. Он вспоминал, что экзамены длились с 7 по 16 августа и проходили ежедневно. Сначала писали сочинение, потом сдавали русскую словесность и Закон Божий, на следующий день историю и географию, потом – математику и физику, где экзаменаторы были снисходительны к поступающим на историко-филологический факультет. Затем были латынь и древнегреческий, экзамены по которым были наиболее строги, а в заключение – немецкий и французский[456].

Усиление строгости вступительных испытаний было непопулярной мерой правительства: «Весной 1861 г. Ковалевский докладывал царю, что приемные экзамены в университеты „производятся с возрастающею строгостию, несмотря на журнальные против того возгласы“»[457]. Тем не менее не все представители прессы были против строгости: так, В. К. Ржевский в 1860 г., наоборот, выражал недовольство снисходительностью, проявляемой профессорами на экзаменах, призывая вернуть им функцию фильтра не подготовленных к учению молодых людей, настаивая все же на реформе гимназий[458].

Весной 1861 г. был рассмотрен доклад министра, в котором он изложил свои основные взгляды на развитие университетского образования. В результате чего 31 мая 1861 г. император подписал ряд правил, вошедших в постановление под общим заголовком «О некоторых преобразованиях по университетам», где среди прочих мер, которые должны были успокоить волнения в университетах, значилось предписание сдавать вступительные экзамены в университеты «в гимназиях вместе с учениками высшего класса и в присутствии, когда окажется возможным, депутатов от университета, к округу коего принадлежит гимназия»[459]. Это же постановление давало право на освобождение от платы за обучение в университете двум лучшим абитуриентам из одной губернии, один из которых должен был быть учеником гимназии.

Все это вело к формированию более замкнутой системы университетского образования, к получению которого должны были допускаться преимущественно выпускники гимназий. Хотя и другие категории абитуриентов имели возможность поступить в университет, сдав экзамен в гимназии. При этом присутствие депутата от университета было объявлено желательным, но не обязательным, то есть постепенно тяжесть вступительных экзаменов переносилась в гимназии.

Окончательно это было закреплено уставом 1863 г., согласно § 85 которого в университет принимались все выпускники гимназий, достигшие семнадцатилетнего возраста, имеющие соответствующий аттестат. При необходимости Совет университета мог назначить проведение экзаменов, если считал это нужным. Следующий параграф гласил, что воспитанники иных учебных заведений, чей курс будет признан Министерством народного просвещения равным гимназическому, имели те же права. Остальным необходимо было сдавать экзамен в гимназиях[460]. Отметим, что еще в апреле 1863 г. появилось постановление по министерству[461], согласно которому следовало увеличить строгость на выпускных экзаменах в гимназиях. Таким образом, вся ответственность и тяжесть экзаменов была окончательно перенесена в гимназии.

Оставалась еще одна категория абитуриентов, которая традиционно поступала в университеты, – выпускники духовных семинарий, доступ в университеты для которых был затруднен в николаевское время: «в 1831 году министр подписал распоряжение, по которому „попович“ мог поступать в университет, но для этого он должен был сдать экзамены в местной гимназии „по всем предметам Гимназического курса“, а потом подвергнуться повторной переэкзаменовке у профессоров»[462].

Несмотря на трудности при поступлении для семинаристов, утверждение, что после принятия распоряжения 1831 г. семинаристы «вовсе исчезли из студенческих аудиторий»[463], не вполне соответствует истине. Это доказывает статистика по студенческому составу, приведенная в фундаментальном труде Ф. А. Петрова. По этим данным следует, что с 1836 по 1842 г. в Московском университете училось достаточное число семинаристов и больше всего их поступало на историко-филологический (тогда первое отделение философского) и медицинский факультеты, хотя учились семинаристы и на физико-математическом[464].

86‑й параграф устава 1863 г., в котором говорилось о воспитанниках иных учебных заведений, помимо гимназий, прежде всего касался семинаристов, которые составляли немалую долю среди студентов. Как указывает И. В. Зимин, «фактически с 1863 г. семинаристов принимали в университеты наравне с гимназистами, т. е. без экзаменов»[465]. Это было связано с принятием министерского распоряжения от 22 августа 1863 г., которое признавало курс духовных семинарий равным гимназическому, но сохраняло право университетов проводить собственные экзамены[466], впрочем, как и для других категорий абитуриентов. В действительности в университетах подвергались экзаменам не только семинаристы, но и гимназисты, что было закреплено правилами каждого университета, – судя по всему, в университетах не считали достаточной строгость экзаменов в гимназиях и желали самостоятельно проверить уровень будущих студентов.

Например, Правила Московского университета 1864 г. гласили, что «независимо от выданных гимназиями аттестатов и свидетельств об окончании гимназического курса, поверять степень знания желающих поступить в студенты, подвергая их новым испытаниям (colloquium) в университете»[467]. Без экзаменов могли приниматься лишь окончившие гимназии Московского учебного округа, где на экзаменах присутствовали депутаты от университета. Подобный порядок приема в студенты был заложен в Правилах каждого университета, а также в уставе Варшавского университета 1869 г., который давал право устраивать поверочные экзамены из всех предметов гимназического курса или выборочно из некоторых по усмотрению самого университета. Эти же формулировки содержал проект правил для поступающих в студенты Варшавского университета 1870 г.[468] Согласно правилам Казанского университета, курс учения в гимназиях приравнивался к курсу учения в семинариях. Это было обоснованно, так как Казанский университет был в то время самым восточным университетом Российской империи и больших потоков желающих поступить в студенты там не наблюдалось.

Вступительные экзамены для гимназистов проводились не только в Московском университете, о чем свидетельствуют ежегодно публиковавшиеся в «Журнале Министерства народного просвещения» данные о ходе вступительных экзаменов в университетах Российской империи, за исключением Дерптского.

Через пять лет после принятия устава в ЖМНП появилась статья, обобщающая как раз применение на практике § 85 о самостоятельном решении университетов устраивать поверочные испытания. Автор задавался вопросом, а все ли выпускники гимназий должны подвергаться испытаниям, и если не все, то какие категории должны подвергаться? В качестве разницы в подходах к испытаниям были приведены примеры разных университетов.

Так, в Петербургском университете экзаменовали всех гимназистов, кроме собственно петербургских, в Московском и Харьковском университетах, по их правилам, экзамены должны были сдавать те гимназисты, на выпускных экзаменах которых в гимназиях не было депутатов от университетов. Несмотря на то что в правилах Казанского университета не было сказано определенно об экзаменах для поступающих, кроме той же общей фразы о возможности университета самостоятельно решать о назначении или неназначении экзамена, в статье указывается, что всех абитуриентов Казанского университета подвергали поверочным испытаниям. Этот же порядок был принят в Киевском и Новороссийском университетах. То есть от экзаменов при поступлении освобождались те абитуриенты, в гимназиях которых на экзаменах присутствовали депутаты от университета[469].

В отношении же предметов испытания российские университеты были еще более неоднородны, однако они назначались в зависимости от того факультета, куда абитуриент намеревался поступить. В Московском и Киевском университетах, помимо экзаменов, еще писали сочинения. Русский язык обязательно проверялся во всех университетах.

Подобный метод проведения вступительных экзаменов полностью соответствовал политике Министерства народного просвещения: 8 июля 1869 г. в связи со студенческими беспорядками в учебных заведениях Петербурга император Александр II утвердил положение Особого комитета об учащихся в учебных заведениях разных ведомств, которое предписывало поверочные испытания производить «по возможности из нескольких предметов, выбирая для того предметы более или менее подходящие к наукам того факультета, в который молодой человек желает поступить, и с обращением надлежащего внимания на письменные ответы, как на одно из действительнейших средств к оценке зрелости суждения и знания отечественного языка»[470].

Все это предполагало отсев молодых людей, «подающих мало надежды на занятие науками»[471], а для эффективности данной меры борьбы с беспорядками ответственность была возложена на попечителей: им полагалось предлагать Советам перечень предметов испытания, назначать время испытания, требовать подробных сведений о результате испытаний, чтобы вовремя реагировать на недостатки средних учебных заведений своего округа. Естественно, это была лишь малая часть комплекса мер по борьбе со студенческими беспорядками, но симптоматично, что вступительные испытания были признаны одним из методов отсева неблагонадежных абитуриентов.

Санкт-Петербургский университет, действуя согласно постановлению 8 июля 1869 г., в 1870 г. решил провести поверочные испытания всем без исключения поступающим[472]. В 1871 г., отчитываясь о ходе поверочных испытаний 1870 г., университет указывал, что всем поступающим в студенты были даны темы для сочинений, кроме того, они сдавали экзамены из латыни при поступлении на историко-филологический факультет, из математики – на физико-математический, из русской истории – на факультеты восточных языков и юридический[473]. Что касается процента гимназистов, проваливших поверочные испытания, то, по данным ЖМНП, в Московском университете в 1869 г. из 188 гимназистов Московского округа не были приняты 32 (17%), а в 1870 г. из 133 гимназистов не было принято лишь 11 (8,8%)[474].

При донесении в министерство по поводу вступительных экзаменов все университеты были едины во мнении, что знания в гимназиях не настолько сильны, как хотелось бы, но в целом общий уровень гимназистов был выше уровня семинаристов. Возникали вопросы к гимназиям, так как были случаи несоответствия отметок в аттестатах реальным знаниям. Попросту говоря, оценки в гимназиях «натягивали». Это же касалось отметок о поведении, которые постановление 8 июля предписывало указывать со всей строгостью и с соблюдением всех правил, дабы исключить вероятность поступления в университеты лиц, чья благонадежность окажется фальшивой.

В 1873 г. Московский университет ходатайствовал о замене поверочных испытаний рассмотрением письменных работ тех, кто удостоен гимназических аттестатов, однако император 16 мая 1873 г. «повелеть соизволил: молодых людей, удостоенных гимназиями аттестата или свидетельства об удовлетворительном испытании зрелости, от поверочных экзаменов при поступлении в университет освободить, предоставив советам университетов производить испытания на прежнем основании только тем молодым людям, которые не имеют от гимназий ведомства министерства народного просвещения означенных аттестатов или свидетельств»[475].

Это было связано с тем, что в декабре 1872 г. были утверждены новые правила об испытаниях в классических гимназиях, которые завершали реформу гимназий министра Д. А. Толстого. Эта реформа преследовала несколько целей: упрочение среднего образования за счет увеличения срока обучения до восьми лет, унификации учебных планов и программ, увеличения нагрузки по изучению главных предметов. Тогда же была реформирована система реального образования: реальные гимназии были переименованы в реальные училища, курс которых был признан недостаточным для поступления в университет.

Новый устав гимназий и прогимназий, утвержденный 30 июля 1871 г., сохранил без изменений формулировку § 130, на которой особенно настаивал министр Д. А. Толстой: «Только ученики, окончившие курс учения в гимназиях, или имеющие свидетельства о знании полного курса сих гимназий, могут поступать в студенты университетов»[476]. Еще в конце 1850‑х гг. при обсуждении вопроса вступительных экзаменов существовало мнение, что легче и эффективнее было бы реформировать университеты, дав им полноту решений в данном вопросе (в связи с меньшим числом университетов в противовес числу гимназий), но, судя по всему, практика на протяжении десяти лет, когда университеты продолжало лихорадить, показала, что легче реформировать гимназии и производить отсев будущих студентов на более раннем уровне, чем довериться университетам.

Что же касается семинаристов, то в 1873 г. министром было утверждено постановление, согласно которому семинаристы с 1876 г. должны были подвергаться экзамену в гимназии из обоих древних и русского языков, учившиеся в семинарии, но не окончившие ее для поступления в университет сдавали еще дополнительно математику. В течение переходного периода до весны 1876 г. семинаристы принимались в университет при условии сдачи древних языков, русского и математики «с тем, чтобы каждый из них был подвергаем более строгому, против бывшего до того времени, испытанию лишь из трех из числа вышепоименованных предметов, по ближайшему усмотрению университетских советов, смотря по факультетам, поступить в которые изъявят желание воспитанники духовных семинарий»[477]. В связи с тем, что введенный в 1873 г. порядок был признан действенным, министр решил оставить его и после 1876 г. до пересмотра устава духовных учебных заведений. Однако в 1879 г. было решено отменить подобную льготу для семинаристов, так как Толстой считал необходимым для них выдерживать испытания в гимназиях в связи с разницей в учебных программах духовных семинарий и гимназий[478].

Это решение было связано с тем, как указывает С. В. Рождественский, что образованное в 1874 г. особое совещание министров для исследования студенческих беспорядков одним из средств борьбы с ними вновь назвало ограничение притока в университеты мало приготовленных и материально необеспеченных слушателей[479], а семинаристы считались лицами, «имеющими пробелы в нравственном воспитании», поэтому для успокоения университетов следовало ограничить или вовсе прекратить прием семинаристов в университеты, что и было сделано в 1879 г. И если в 1878 г. в Петербургский университет из 595 студентов было принято 345 гимназистов и 146 семинаристов[480], то в 1879 г. – 5 семинаристов[481].

В дальнейшем законодательство в отношении приема семинаристов и других категорий абитуриентов не менялось: устав 1884 г. разрешал только лицам, окончившим гимназии, поступать в университеты. Официальное разрешение на поступление семинаристов распространялось на Варшавский и Юрьевский университеты (потом и Томский), которые испытывали трудности с наполняемостью русскими студентами. В отношении же других университетов решение о принятии негимназистов в студенты принималось на уровне попечителя и министра, и зачастую оно было положительным для абитуриентов.

В отношении экзаменов в течение курса обучения отметим, что в первые годы после вступления на престол императора Александра II существовал еще прежний, «николаевский» порядок, когда после принятия в студенты ежегодно требовалось сдавать переводные экзамены. Число сдаваемых экзаменов зависело от университета и курса, на котором учились студенты. Дискуссии об экзаменах на рубеже 1850–1860‑х гг. коснулись и отмены ежегодных испытаний в университете в свете желания перехода к свободе слушания лекций и предметной системе. И в итоге переросли в экзаменный эксперимент с отменой ежегодных испытаний. Первоначально эта инициатива рассматривалась в Совете Московского университета в феврале 1859 г. под заголовком «О мерах для усиления строгости переводных испытаний» и заключалась в том, чтобы увеличить необходимый для перевода на следующий курс средний балл до 3½ и подвергать своекоштных студентов при переходе на третий курс строгому испытанию из всех предметов первого и второго курсов, а для студентов казенных и стипендиатов оставить прежний порядок ежегодных испытаний. В результате было решено оставить переходные экзамены только после первого курса с тем, чтобы изменить порядок чтения лекций (на первом курсе читать все вспомогательные науки), а для высших курсов «переводные испытания из главных предметов, преподаваемых на них по всем факультетам, с будущего 1859–1860 академического года отменить, дабы тем самым увеличить важность и значение экзаменов окончательных на звание действительного студента, степень кандидата и лекаря»[482].

На заседании Совета Московского университета 26 марта 1860 г. подчеркивалось, что «теперешняя система экзаменов не вполне состоятельна, что при ней невозможно достигнуть равномерности отметок по разным предметам экзамена, а, следовательно, избежать недовольства экзаменующимися экзаменаторами»[483]. В связи с этим в качестве временной меры Совет постановил отменить переходные экзамены с курса на курс и вместо них установить два экзамена – переводной со второго на третий курс и выпускной. Оба экзамена (переходной и курсовой) должны были производиться три раза в год, первый в течение двух недель, второй – месяца. Все эти меры были направлены на то, чтобы сделать занятия студентов более самостоятельными.

После обсуждения 29 октября 1860 г. Совет постановил перестроить преподавание таким образом, чтобы вспомогательные предметы преподавались на первых двух курсах, а специальные – на последних, и сообразно этому установить два экзамена: полукурсовой по прошествии не менее двух лет и окончательный, не ранее чем через два года после первого. Прежний порядок ежегодных экзаменов сохранился для казеннокоштных студентов и стипендиатов.

В Санкт-Петербургском университете при обсуждении проекта нового университетского устава (Г. А. Щербатова и К. Д. Кавелина) также решили отказаться от ежегодных экзаменов. 28 февраля 1860 г. юридический факультет просил в виде опыта на три года производить испытание при переходе на третий курс из всех предметов первых двух курсов, а предметы, преподаваемые на последних двух курсах, сдавать на окончательном испытании[484]. Ссылаясь на то, что проект нового устава уже предполагает отмену всех курсовых испытаний, министр народного просвещения 24 апреля 1860 г. «в виде временной и переходной меры» разрешил юридическому факультету подобный эксперимент, который затем был распространен и на остальные факультеты, как это было сделано до этого в отношении Московского и Харьковского университетов[485].

В Казанском университете вопрос об отмене ежегодных экзаменов рассматривался в сентябре 1860 г. Физико-математический факультет предлагал отменить переводные испытания, так как они «нисколько не принуждают студентов к самостоятельному труду, а напротив препятствуют ему, заставляя студентов выучивать только на время, для экзамена, то, что было прочитано профессором в продолжение года»[486]. В связи с этим утверждением факультет ходатайствовал об отмене экзаменов для студентов, кроме казенных и стипендиатов, которые должны были ежегодно сдавать «коллоквии» о соответствии их знаний тому уровню материальной помощи, которую они получают; оставить экзамен из дополнительных предметов «в половине университетского курса не позже как за один год до окончательного экзамена»; экзамены проводить в факультетских заседаниях в продолжение двух последних месяцев года (апрель–май) еженедельно; не допускать переэкзаменовок; не ограничивать курс учения четырьмя годами, разрешая сдавать окончательный экзамен всем желающим с тем условием, чтобы экзамен из дополнительных предметов был сдан не позже чем за год до окончательного; чтение лекций продолжить до 1 июня, а первую декаду июня проводить заседания для присуждения степеней[487].

В результате ходатайств факультетов Совет постановил уничтожить переводные испытания для всех студентов, кроме казенных и стипендиатов, оставив испытание из вспомогательных предметов не ранее чем через два года и не позже чем за один год до окончательного. Так как эта инициатива уже была распространена министром на Московский, Санкт-Петербургский и Харьковский университеты, то министр распространил ее 11 ноября 1860 г. «в виде временной и переходной меры»[488] и на Казанский университет.

Как указывалось впоследствии, причинами для «уничтожения курсовых испытаний» явились: «1) курсовые испытания не соответствуют и не достигают цели, потому что при множестве студентов, профессоры и преподаватели не могут употребить на каждого студента более 5–10 минут, а потому экзаменаторы по необходимости должны быть скорее снисходительными, нежели справедливо строгими, при том же 2) курсовые испытания не дозволяют требовать от студентов из тех предметов, которые читаются рядом, и друг друга обусловливают, тотчас по окончании лекций основательных сведений, но должно дать молодому уму время для последовательного соображения; 3) курсовые испытания порождают свободу занятий студентов, столь необходимую для успеха в науке и ставят их часто в невозможность вознаградить однажды упущенное; 4) курсовые испытания заставляют преподавателей соображаться в своих чтениях не столько с требованиями науки, сколько с необходимостию удовлетворить одному непременному условию: чтобы студент в течение года выслушал все требуемое от него для перехода в высший курс; 5) переводные или курсовые испытания сопряжены с значительным ущербом для преподавания. Оне сокращают ежегодно чтение лекций более нежели на один месяц, который необходим для производства курсовых испытаний. Сверх того 6) оне заставляют большую часть студентов почти полтора месяца до переводных экзаменов прекращать посещение лекций, чтобы лучше приготовиться к испытаниям. Наконец 7) те из студентов, которые не выдержав или не докончив по болезни или другим причинам испытания до вакаций, допускаются правилами к дополнительному после вакаций испытанию, продолжающемуся по 15 сентября, не слушают в это время ни лекций прежнего курса, ни начальных лекций нового курса, потому что в действительности не знают еще, будут ли причислены к высшему курсу или останутся на прежнем»[489].

В окружении императора были как сторонники, так и противники отмены экзаменов, предлагавшие предоставить студентам полную свободу в обучении, оставив лишь экзамен на получение научной степени. В итоге этот вопрос наряду с другими был отражен в подписанных 31 мая 1861 г. Александром новых правилах «О некоторых преобразованиях в университетах»[490], которые передавали «предмет о восстановлении переходных экзаменов на первых двух курсах» на обсуждение Главного правления училищ.

Обсуждение этого вопроса продолжалось и на местах. На основании накопленного опыта по применению нового порядка экзаменов физико-математический факультет Московского университета 28 марта 1861 г. доносил в Совет, что эта форма переходных и выпускных экзаменов «не соответствует цели и представляет важные неудобства»[491]. Суть этих неудобств состояла прежде всего в невозможности организовать сдачу экзаменов, так как, во-первых, студенты из‑за большого числа сдаваемых экзаменов пропускали идущие в то же время лекции и, во-вторых, из‑за разнородности предметов студенты просто-напросто не готовились к некоторым из них.

Поэтому факультет предлагал производить все испытания в конце четвертого курса с возможностью сдавать экзамены не только в мае, как обычно, но и в течение всего последующего академического года для тех, кто не был достаточно подготовлен, считая, что «при таком распределении экзаменов, они, с одной стороны, не отвлекали бы студентов от слушания лекций, с другой стороны, они приобрели бы тот серьезный характер, который постоянно нарушается обязательно срочностью, дающею студентам (часто справедливый) повод жаловаться на недостаток времени»[492].

После обращения физико-математического факультета Совет постановил заслушать мнения других факультетов на этот счет. 23 сентября 1861 г. по результатам этих мнений Совет решил ходатайствовать о восстановлении годичных экзаменов[493], а затем и вовсе отложить все суждения об экзаменах до утверждения нового университетского устава.

В Казанском университете тоже пытались сгладить недоразумения, которые могли бы возникнуть из‑за отмены экзаменов. Немало забот приносил и порядок чтения лекций двум курсам совместно, в результате чего студенты должны были сдавать этот предмет и после второго, и после четвертого курса[494].

В конце концов пересмотр порядка сдачи экзаменов в университетах был отложен до принятия нового университетского устава, а тот, в свою очередь, дал возможность самим университетам решать, какой именно способ контроля будет использоваться в том или ином университете (§ 99 устава). Появившиеся после утверждения устава «Правила для студентов» различных университетов свидетельствовали о том, что предпочитаемой формой контроля над занятиями являлись ежегодные экзамены. Харьковский университет в качестве мер контроля вводил правилами 1864 г. годовые и полугодовые практические и теоретические испытания, Московский и Казанский – ежегодные экзамены, и лишь Киевский и Петербургский оставляли прежний порядок полукурсовых испытаний при переходе со второго на третий курс и в конце четвертого курса, оставляя ежегодные испытания только для стипендиатов.

Можно предположить, что проведение подобного опыта в Московском и остальных русских университетах было связано в первую очередь с либеральными веяниями того времени в ожидании эпохи Великих реформ, когда все прогрессивное общество стремилось к изменениям. Естественно, это коснулось и университетов, так как стремление к университетской свободе – этот пресловутый «университетский вопрос» – было больной мозолью как профессоров, так и студентов. Важную роль здесь сыграли и студенческие беспорядки, впервые всколыхнувшие российские университеты в начале 1860‑х гг.

Вообще же, этот период «умственного движения» как нельзя лучше отражался в подобных эпизодах, когда университет стал не столько местом получения знаний, сколько средоточием ожиданий либеральных преобразований той эпохи, так как «вся университетская молодежь того времени <…> почти целиком примкнула к тем слоям общества, которые жили исключительно великими идеями и реформами царствования Александра II, и хотя, надо сказать правду, студенты учились мало, в смысле аккуратного посещения лекций и прилежного заучивания профессорских записок, но чрезвычайно восприимчиво и сильно мыслили»[495].

Несмотря на ожидания и многочисленные голоса, поданные за отмену экзаменов и свободу слушания лекций, несмотря на то что устав 1863 г. предоставил возможность университетам самим выбирать способы и формы контроля над занятиями, большинство университетов выбрали привычную курсовую систему экзаменов. Даже Санкт-Петербургский и Киевский университеты в итоге отказались от него, перейдя на систему ежегодных экзаменов.

В Санкт-Петербургском университете о необходимости введения экзаменов после первого курса уже в 1866 г. заговорил юридический факультет, профессор которого И. Е. Андреевский считал, что подобная мера сможет заставить студентов первого курса заниматься сразу же после поступления в университет[496]. Для студентов третьего курса предлагалось ввести сочинение, однако это предложение не было поддержано в Совете. Стоит сказать, что и возврат экзаменов был принят с минимальным перевесом – тринадцатью голосами против двенадцати[497]. Тем не менее попечитель округа П. И. Ливен поддержал эту инициативу. В результате чего в 1868 г. были изменены правила контроля над занятиями студентов Санкт-Петербургского университета, а переводные экзамены практически вернулись к прежнему ежегодному порядку: вводились переводные испытания при переходе из первого во второй курс и поверочные испытания при переходе студентов из третьего в четвертый курс, причем последним подвергались те, кто пользовался льготами и стипендиями. В качестве поверочных испытаний назначались три предмета по усмотрению факультета[498], как это было предусмотрено еще правилами 1863 г.

В Киевском университете после принятия нового устава и новых правил 1863 г. продолжала действовать прежняя система экзаменов (полукурсовые и окончательные экзамены) и прежняя шкала оценок с дробями, замененная словесной трехбалльной шкалой в 1868 г. (она использовалась на полукурсовых испытаниях, тогда как на окончательных в том же году оценки выставлялись еще дробями[499]). В Университете святого Владимира первая попытка ввести ежегодные экзамены относится к 1856 г. в качестве «меры побуждения к занятиям»[500], затем в 1858 г., затем после принятия устава 1863 г. Но годичные экзамены были отменены попечителем в 1866 г.[501] Лишь в 1870 г. по ходатайству юридического факультета правила для студентов были дополнены следующим примечанием: «Испытание в предметах годичного факультетского курса составляет для студентов, при переходе их с первого курса на второй, необходимое условие увольнения от платы за учение»[502]. Позже это правило было распространено на остальные факультеты.

В открытом в 1865 г. Новороссийском университете по примеру Харьковского были введены, помимо ежегодных, полугодичные контрольные испытания для стипендиатов и пользующихся льготами[503]. При этом физико-математический факультет считал, что годовые и полугодовые испытания необходимы только для стипендиатов, а для своекоштных студентов будет достаточно производить испытания после второго и по окончании четвертого курса[504].

В 1874 г. физико-математический факультет Новороссийского университета решил вернуться к своему первоначальному проекту об установлении экзаменов полукурсовых и окончательных и отмене ежегодных, оставив их лишь для стипендиатов. Инициатором был Я. Я. Вальц, тогда декан физико-математического факультета. Другие факультеты также высказывали свои соображения по этому поводу[505]. Тем не менее дальше обсуждения это не пошло, и в Новороссийском университете осталась прежняя система ежегодных (переводных) и полугодовых (контрольных) испытаний[506].

Что касается правил для студентов открытого в 1869 г. Варшавского университета, то они были наиболее близки к правилам Московского университета. Они предусматривали ежегодные экзамены в мае–июне в течение шести недель для выпускников и четырех недель для остальных студентов в комиссиях под председательством декана из преподавателя и депутата от факультета по заранее подготовленным билетам, изустно и стоя.

Таким образом, после появления устава 1863 г. в каждом университете были приняты особенные правила, которые иногда совпадали, а иногда кардинально отличались друг от друга. Кроме того, каждый университет периодически менял эти правила. И, несмотря на определенные колебания и попытки провести изменения в духе немецких университетов, все русские университеты отказались от отмены ежегодных экзаменов, в 1870‑е гг. и Новороссийский[507], и Киевский[508] университеты окончательно отбросили эту мысль, введя ежегодные испытания студентов в качестве контрольных испытаний.

То есть к началу 1880‑х гг. все университеты имели однородные правила контроля над занятиями студентов, которые заключались в ежегодных экзаменах по предметам пройденного курса. Большинство университетов пользовались шкалой оценок от 1 до 5, исключения составляли Московский университет, где продолжала формально сохраняться шкала от 0 до 5, и Университет святого Владимира с трехбалльной словесной шкалой (весьма удовлетворительно, удовлетворительно, неудовлетворительно). Не входил в это единое образовательное пространство только Дерптский университет, где отсутствовали ежегодные испытания, а студенты сдавали полукурсовое и окончательное.

Если правила переводных экзаменов после принятия устава 1863 г. изменялись неоднократно (в том числе по сравнению с более строгими правилами николаевского царствования), то и в отношении итоговых экзаменов можно говорить о повышении их уровня после принятия «Положения» 1864 г. В соответствии с новым «Положением об испытаниях на звание действительного студента и ученые степени» итоговый экзамен полностью отделялся от курсовых и должен был проверять знания студентов по всем предметам, определенным «для курса того факультета или отделения, по которому испытуемый ищет ученой степени»[509], однако, как подчеркивал автор статьи «Университетский вопрос» в ЖМНП, «ни в одном из университетов, не исключая и Дерптского, испытание на звание действительного студента или на степень кандидата не обнимает разом всех предметов отделения факультета <…> а распадается на части и производится так сказать по частям одновременно с курсовыми или полукурсовыми испытаниями»[510].

Итоговый экзамен проводился в комиссии, состоявшей из членов факультета под председательством декана (чаще всего комиссия состояла из декана, преподавателя и депутата от факультета, на практике же все ограничивалось единоличным принятием экзамена преподавателем[511]), а звание действительного студента присуждалось тем, кто отвечал не ниже удовлетворительно, кандидата – не ниже весьма удовлетворительно по главным предметам и удовлетворительно по вспомогательным.

Усложнились и требования для соискателя степени кандидата: ему задавалось не только «по каждой науке, такое число вопросов, какое признает нужным предложить ему учрежденная для этих испытаний комиссия»[512], но и предлагалось ответить письменно на один вопрос по одной из главных наук факультета. Кроме того, ему было необходимо представить декану диссертацию (употреблялось именно слово «диссертация», а не «рассуждение», как в «Положении» 1844 г.) в течение шести месяцев после экзамена, а после проверки профессора студент приглашался на обсуждение своего научного труда в заседание комиссии. При неудовлетворительности диссертации или ее обсуждения студент мог представить вторую диссертацию в течение шести месяцев, а уже при повторной неудаче (как это было и раньше) ему присуждалось только звание действительного студента.

Все «Правила» университетов о присуждении звания действительного студента и степени кандидата базировались на «Положении» 1864 г., поэтому отличались только в нюансах, таких как время проведения испытания, перенос повторных испытаний, регламент письменного ответа, порядок выставления оценок. Кроме того, «Правила» университетов более детально касались требований среднего балла, для присуждения звания действительного студента или степени кандидата требовалось соответственно 3½ и 4½.

Установившаяся система переводных и итоговых экзаменов просуществовала недолго: до введения в действие устава 1884 г. Этот устав, так же как и его предшественник, провозглашал отсутствие экзаменов для гимназистов, продолжая проводить в жизнь политику превалирования выпускников классических гимназий. А подписанный 18 июня 1887 г. так называемый циркуляр «О кухаркиных детях» должен был улучшить «фильтрацию» будущих студентов университетов, не допуская в гимназии детей из семей «неблагородных» слоев населения.

Несмотря на то что устав говорил о том, что министерство вправе предоставлять возможность поступления наравне с гимназистами тем, кто окончил учебные заведения, чей курс признавался равным гимназическому, принятые в 1885 г. правила для желающих поступить в университеты никак не разъясняли, какие же средние учебные заведения приравнены к гимназиям. По сути, это была лишь «лазейка» для самого министерства, которое в одностороннем порядке могло решать, разрешить или нет поступление в университет выпускнику того или иного среднего учебного заведения.

Например, в 1897 г. в Юрьевский университет в связи с малочисленностью его студентов были допущены семинаристы, которые должны были сдавать экзамены в объеме гимназического курса, как указывал Е. В. Петухов, «для поступающих на юридический и медицинский факультеты – из русского и латинского языков, для поступающих на физико-математический – из русского языка, латинского и математики, а для поступающих на историко-филологический факультет – из русского, латинского и греческого языков»[513].

Наряду с Юрьевским семинаристы могли поступать в Томский и Варшавский университеты. Согласно принятым 5 февраля 1887 г. правилам, семинаристы, окончившие курс по первому разряду, при поступлении в Варшавский университет должны были сдавать поверочные испытания по русскому языку и русской истории и, в зависимости от выбранного факультета (их допускали на историко-филологический и физико-математический), еще по древним языкам и всеобщей истории или математике и физике[514]. В качестве программ должны были использоваться программы для испытаний зрелости в гимназиях. После поступления студенты-семинаристы ограничивались в правах смены факультета и университета.

Как известно, меры правительства и Министерства народного просвещения по борьбе со студенческими беспорядками, выразившиеся в том числе в ограничении приема в университеты неблагонадежных лиц вначале за счет введения строгих вступительных испытаний, а затем и вовсе допуска в университет преимущественно гимназистов, не дали ощутимых результатов, и на рубеже XIX–XX вв. университеты сотрясали масштабные студенческие волнения, а университетский вопрос стал одним из важнейших вопросов внутренней политики государства. Балансируя между отдачей в солдаты и «сердечным попечением о студентах», столкнувшись с остановкой учебного процесса в университетах и революционным подъемом студенчества во время революции 1905 г., Министерство народного просвещения было вынуждено пойти на уступки по многим пунктам (принятие «Временных правил» 27 августа 1905 г.), в том числе введя послабления для абитуриентов, не имеющих гимназического аттестата.

Министр граф И. И. Толстой в 1905–1906 гг. разрешил прием в университеты без дополнительных экзаменов окончившим шесть классов семинарии, он же издал циркуляр о приеме в университеты сдавших дополнительные экзамены за курс классической гимназии выпускников реальных и коммерческих училищ и отменил циркуляр 1899 г. о прикреплении абитуриентов к университетам «своих» учебных округов[515]. Согласно упомянутому циркуляру И. И. Толстого, выпускники училищ могли поступить в университет при условии сдачи только латыни (и древнегреческого, если они выбирали историко-филологический факультет)[516]. Семинаристы, окончившие четыре класса семинарии, согласно циркуляру 30 июня 1906 г. нового министра П. М. Кауфмана, продолжившего политику предшественника, были допущены в университеты при условии сдачи математики, физики и нового языка[517].

Однако все это были уступки, сделанные на волне Первой русской революции двумя либеральными министрами народного просвещения. Поэтому после ее окончания и смещения Кауфмана с поста министра началась эпоха реакции. Министр А. Н. Шварц, не остановившись на восстановлении процентных норм для «лиц иудейского исповедания» и воспрещении допущения женщин в университеты, отменил льготный прием семинаристов, окончивших шестилетний курс семинарий. Причиной было названо то, что «в двух старших классах православных семинарий изучаются почти исключительно богословские науки, прохождение же курса общеобразовательных предметов заканчивается в 4‑м классе»[518]. Они должны были сдавать при гимназиях те же предметы, что и семинаристы после четвертого года обучения.

Несмотря на эти ограничительные меры, министерство продолжало пользоваться той самой расплывчатой формулировкой устава 1884 г. о допуске в университеты выпускников других учебных заведений, помимо гимназий: в 1908 г. были отменены дополнительные экзамены для семинаристов для того, чтобы заполнить русскими студентами закрытый в 1905–1908 гг. Варшавский университет. В отношении других университетов в 1909 г. был выпущен циркуляр, разъясняющий, что министерство не встречает препятствий в поступлении в университеты негимназистов, для чего все выпускники средних учебных заведений негимназического типа могут сдавать испытания зрелости в гимназиях[519]. А проваленный в 1913 г. занявшим министерское кресло после Шварца Л. А. Кассо законопроект «О предоставлении лицам, окончившим курс некоторых средних учебных заведений, права поступать в высшие учебные заведения», который мог бы предоставить выпускникам реальных училищ такие же права, как и гимназистам, окончательно похоронил надежды на либерализацию в этом вопросе[520].

Несмотря на то что в конце 1914 г. Министерство народного просвещения возглавил прогрессивно настроенный П. Н. Игнатьев, послаблений в части приема в университеты выпускников-негимназистов не произошло, так как министру пришлось решать более важные проблемы, а последовавшая вскоре Февральская революция и вовсе отодвинула этот вопрос на второй план.

Любопытно, что сами университеты, желая принимать в студенты выпускников всех средних учебных заведений, все же хотели сохранить некоторые ограничения. Так, физико-математический факультет Новороссийского университета в заседании от 29 апреля 1917 г. сделал следующее заключение о том, кто может поступать в студенты: «а) лица обоего пола, обладающие аттестатами или свидетельствами зрелости, имеют преимущественное право на поступление в университеты, б) лица, имеющие аттестаты или свидетельства об окончании курса в реальных или 8-ми классных коммерческих училищах, в кадетских корпусах или судоводительских отделениях мореходных классов, или свидетельства о выдержании при этих учебных заведениях окончательных испытаний, могут быть принимаемы на оба отделения физико-математического факультета без всяких дополнительных испытаний»[521]. При этом лица второй категории обладали приоритетом при предоставлении свидетельства о сдаче латинского языка. Что же касается лиц, окончивших учительские институты или духовные семинарии, то прием их без экзаменов мог решаться на уровне министерства, которое должно было подтвердить, что программа обучения в них соответствует программам мужских гимназий.

В любом случае в первую очередь в университет должны были принимать тех, кто окончил курс классических гимназий, а на оставшиеся свободные места – абитуриентов-выпускников других средних учебных заведений. При большом числе абитуриентов прием должен был вестись согласно конкурсу аттестатов[522].

Таким образом, политика в области вступительных испытаний начиная с середины XIX в. показывает, как с помощью ограничений и уступок Министерство народного просвещения, с одной стороны, пыталось проводить «фильтрацию» абитуриентов с целью успокоения студенческих беспорядков, а с другой стороны, расширяло допуск в университеты негимназистов, когда ему это было нужно (случай с Юрьевским, Варшавским университетами) или того требовали внешние условия (революционная обстановка в стране). Впрочем, ни одна из этих мер не смогла снять остроты университетского вопроса.

Важным нововведением устава 1884 г. было внедрение новой системы государственных экзаменов по окончании курса при отмене переводных экзаменов в течение всего периода обучения. Целью этого «нововведения» было «поставить студентов в такое положение, в котором их внимание сосредотачивалось бы исключительно на научных занятиях и которое устранило бы почву, благоприятную для внутренних беспорядков и противоправительственной пропаганды»[523]. Случилось как раз то, о чем говорили еще в 1860‑е гг.

Сам устав 1884 г. содержал статьи об испытаниях, однако лишь перечислял их, не останавливаясь подробно. Испытания, согласно уставу, должны были быть двух типов: в комиссиях (государственные итоговые экзамены) и в факультетах (на ученые степени, на стипендии, поверочные, полукурсовые для студентов-медиков). В связи с этим университетам необходимо было высказать свои соображения в первую очередь по поводу поверочных испытаний, которые должны были производиться «для допущения к практическим занятиям, для зачета полугодий и вообще с целью обеспечения успешного хода студенческих занятий»[524].

Циркуляр министра от 12 февраля 1885 г. рекомендовал каждому факультету при составлении правил о зачете полугодий определить наименьшее число лекций, которое должен прослушать студент, какие практические занятия обязательны, «в чем может выразиться успешность этих занятий и чем она должна быть доказана», какие поверочные испытания должны быть установлены для зачета полугодий[525].

После получения министерского циркуляра университеты начали составлять правила о зачете полугодий, которые в основном предполагали посещение определенного числа лекций в полугодии, что касается испытаний, то большинство университетов сошлись во мнении о том, что необходимо оставить только одно испытание в конце каждого семестра, на трехкратную проверку знаний по главным предметам согласился только Новороссийский университет[526].

Наиболее негативно воспринял новые требования Московский университет. Физико-математический факультет этого университета вообще отказался формировать проект правил о зачете полугодий, мотивируя это тем, что чтение лекций невозможно разбить на полугодия, «поэтому незачисление студенту одного полугодия ставит его в ложное положение: без потери целого года, он никоим образом не может выполнить требований для зачета ему пропущенного семестра. Таким образом зачислять оказывается возможным только по два полугодия, т. е., в сущности, по целому учебному году, – что, по-видимому, противоречило бы уставу (ст. 78) и предначертаниям господина министра»[527]. Такая же ситуация складывалась с обязательными практическими занятиями, которые не могли быть обеспечены всем студентам из‑за тесноты и скудости бюджета учебно-вспомогательных учреждений. Особенно негативно были восприняты поверочные испытания трижды в полугодие, названные «школьными репетициями», форму которых факультет считал «положительно несоответствующею сущности факультетского преподавания»[528], предполагая, что достаточно будет итогового экзамена.

Профессор зоологии А. П. Богданов в особом мнении крайне негативно высказывался о курсовых экзаменах и о репетициях: «Бывшие до сего курсовые экзамены представляли много недостатков: они вели к зазубриванию, утомляли до крайности студентов своею скученностью в мае месяце, делали из студентов школьников, заботящихся только о том, как бы ухитриться получить лучший балл, но предлагаемые репетиции во сто раз хуже как мера несоответствующая целям и методу университетского преподавания, возрасту и нравственному положению студента и ведущая только к формалистике с одной стороны и личному произволу экзаменаторов или университетских школьных репетиторов с другой»[529].

На основании мнений, полученных из университетов, министерство сформировало единые «Правила о зачете полугодий», которые были опубликованы 15 августа 1885 г. Вообще, законотворчество министерства И. Д. Делянова отличало стремление к унификации, которого не было ни при министрах Александра II, ни даже при Николае I, когда каждый университет устанавливал свои правила прохождения курса, которые хотя в чем-то и пересекались, но в деталях отличались друг от друга. Теперь всем университетам предлагались единые правила прохождения курса – «Правила о зачете полугодий», которые тем не менее имели некоторые послабления. Так, факультетам предоставлялось право обозначать минимальное число лекций для зачета, группировать предметы, а студентам – «в известной мере, свобода избирать себе для слушания предметы сверх поставляемых ему в обязанность экзаменными по каждому факультету требованиями»[530].

Для зачета полугодия студенту естественного отделения требовалось избрать и исправно посещать не менее восемнадцати часов лекций и практических упражнений в неделю, при этом практических упражнений должно было быть не менее двух курсов, и подвергаться поверочным испытаниям, которые имели лишь дидактическую цель, «служа одним из самых действительных способов преподавания, для более верного и основательного утверждения студента в изучаемом предмете»[531]. «Правила» разрешали поверочные испытания по некоторым предметам в виде практических упражнений, теоретически они производились по вопросам, задаваемым преподавателем отдельным слушателям, но так, чтобы остальные могли следить за беседой и принимать в ней участие. Таким образом, «Правила» давали возможность университетам самостоятельно решать, как производить эти поверочные испытания.

Как можно понять из дел РГИА, университеты воспользовались параграфом 10 (о поверочных испытаниях) и вообще «Правилами о зачете полугодий» сообразно своим взглядам. Например, в Казанском университете студенты-естественники для зачета полугодий подвергались поверочным испытаниям и посещали практические занятия, в Харьковском университете практические занятия были соединены с поверочными испытаниями, а по некоторым предметам в конце полугодия были проведены конверсатории, в Московском университете по некоторым предметам засчитывались только практические занятия и проверка конспектов, по другим – письменные ответы на заданные вопросы. При этом зачет производился не всем студентам, и появилась категория студентов, которым полугодия засчитывались условно. Наиболее строго зачет полугодий проводился на первом курсе, при этом студенты последнего курса должны были сдавать экзамены по старым порядкам, поэтому их зачет полугодий не касался. Однако в Университете святого Владимира зачет провели и студентам последнего полугодия.

В 1888 г. министерство решило обобщить сведения о том, как проходят зачеты полугодий, и обратилось с этой целью в университеты, в результате чего в 1889 г. появился «Проект правил о зачете полугодий и полукурсовых испытаниях», где во введении подробно описывались совершенно разные подходы к зачету полугодий в университетах, причем проблема была даже не в том, что в каждом университете по-своему подходили к процедуре зачета, а в том, что каждый профессор засчитывал полугодия так, как ему заблагорассудится. Более того, в университетах не изживалась категория студентов с условно засчитанными полугодиями, тех, кому засчитаны не все полугодия для получения выпускного свидетельства, тех, кто числится вообще вне какого бы то ни было полугодия.

Например, зачет семестров на физико-математическом факультете Московского университета происходил так: «Сначала преподаватели отмечают зачеты каждый по своему предмету при помощи выставляемых в списках букв: з, с, у, н, обозначающих зачет, слабый зачет, условный зачет и незачет. Затем отметки, выставленные каждому студенту по общеобязательным предметам, служат основанием для суждения о зачете ему целого полугодия, причем студенту выставляется незачет целого полугодия, если он имеет либо не менее двух отметок н, либо одну отметку н, и не менее двух отметок у.

Во всех остальных случаях студент получает зачет целого полугодия и при том полный, если он не имеет отметок с, у и н, слабый, если он имеет отметки с и не имеет отметок у и н, и условный, если он имеет отметки у и н»[532]. В Университете святого Владимира зачет ставился по результатам единственного экзамена по одному из основных предметов, а Харьковский университет считал необходимым для зачета семестров расширение практических занятий. Санкт-Петербургский университет вообще настаивал на возврате экзаменов.

В итоге в министерстве пришли к выводу, что единственной формой испытаний, которая «с полною ясностию представляется и учащими и учащимися, есть форма прежних курсовых экзаменов»[533], и в 1889 г. было введено полукурсовое испытание, которое разделили на две части – после второго и после четвертого семестров, что почти вернуло прежнюю систему ежегодных экзаменов, а зачет семестров производился исключительно по результатам посещения лекций и участия в практических занятиях, лишь для зачета шестого полугодия требовалось предоставление научной работы. В дальнейшем министерство изменяло список обязательных для сдачи на полукурсовом испытании предметов, однако, несмотря на декларированную при возврате экзаменов «временную меру», сохраняло эти экзамены для студентов первого и второго курсов до конца своего существования. На третьем курсе студенты должны были писать научную работу для зачета шестого семестра, но университеты стремились вернуть экзамены и после третьего курса[534].

Основной причиной, по которой был поднят вопрос о введении экзаменов после третьего курса, было то, что в 1898 г. министерство сделало это для юридических факультетов. И, как подчеркивало само министерство в 1900 г., «означенная мера не замедлила благоприятным образом отразиться на занятиях студентов, как в смысле надлежащего усвоения университетского курса, так и облегчения подготовки к окончательным испытаниям»[535]. Именно поэтому вопрос был вынесен на рассмотрение других факультетов. Физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета высказался за введение экзаменов после третьего курса[536]. Такое же мнение было в Московском[537], Новороссийском университетах[538], однако министерство решило отложить эту инициативу в связи с пересмотром устава 1884 г. Однако не был принят ни новый университетский устав, ни эта инициатива по введению экзаменов после третьего курса. Лишь «Правила 1911 года» официально вводили экзамены после третьего курса, хотя предыдущие «Правила 1906 года» отдавали этот вопрос на откуп факультетов. А в 1911 г. министерство просто закрепило инициативу университетов законодательно.

Возвращаясь к введенным в 1889 г. полукурсовым испытаниям, добавим, что «Проект» первоначально устанавливал два экзамена после первого курса: по физике и по аналитической геометрии на плоскости с начальной астрономией – и два после второго курса: по неорганической и аналитической химии, по физиологии. Этот выбор предметов удивил университеты, в которых активно начали обсуждать перечень предметов, которые следует сдавать студентам. В итоге в утвержденные «Правила о зачете полугодий и полукурсовых испытаниях» вошли следующие предметы полукурсового испытания: физика с физической географией и метеорологией, химия и анатомия человека, которую можно было заменять «частью из программы окончательного испытания по предметам: сравнительной анатомии, гистологии с эмбриологией и физиологии»[539]. В последующем для полукурсового испытания были оставлены только физика и химия неорганическая и аналитическая[540], однако факультеты могли с разрешения министра добавлять и другие предметы (чем они и пользовались). Само испытание происходило в комиссии, состоящей из декана, профессоров и приват-доцентов, назначаемых попечителем, в составе не менее трех человек, а знания студента оценивались по пятибалльной шкале, при этом сдавшим экзамен считался тот, кто получил не ниже 3.

Эти «Правила» имели, как уже сказано выше, пункт о том, что факультеты могли добавлять к перечню предметов полукурсового испытания и другие предметы, каковым не преминули воспользоваться. 4 февраля 1891 г. попечитель Казанского учебного округа писал декану физико-математического факультета по поводу инициированного министерством пересмотра правил и программ полукурсового испытания: «Физико-математические факультеты весьма разнообразно применили это постановление и некоторые включили в круг полукурсового испытания такие предметы, которые по утвержденным правилам испытаний в комиссиях отнесены исключительно к окончательному экзамену, например: органическая химия (в Новороссийском университете), физическая география (в Московском, Казанском и Новороссийском)»[541]. Дабы избежать этого в будущем, министерство запросило университеты о желательном перечне предметов для полукурсового испытания, и на основании мнений в 1893 г. для естественного отделения были установлены следующие предметы: «первая часть испытания – 1) физика 2) неорганическая химия 3) зоология 4) ботаника 5) минералогия, вторая часть испытания – 1) аналитическая химия 2) зоология 3) ботаника»[542], чем уравновесились полукурсовые и окончательные испытания.

Одновременно с «Правилами» о зачете полугодий появились «Требования, которым должны удовлетворять испытуемые в комиссии физико-математической», которые были опубликованы 3 августа 1885 г. Эти требования утверждали список предметов, знания по которым должны были проверять итоговые экзамены. Основными предметами естественного отделения были химия, зоология со сравнительной анатомией и физиологией, ботаника, минералогия и геология с палеонтологией, физика и физическая география (проект к дисциплинам, обязательным для естественников, причислял еще и математику, но в утвержденный вариант она не вошла), не считая дисциплин по избранному специальному отделу.

Поскольку первые государственные экзамены планировались только в 1889 г., ко времени окончания четырехлетнего курса первых студентов, поступивших при действии устава 1884 г., то у министерства было больше времени для разработки «Правил о производстве испытаний в комиссии физико-математической», регламентировавших итоговые испытания студентов. Проект «Правил» был отправлен в университеты еще в конце 1884 г.

Он предполагал, что испытание на естественном отделении будет состоять из домашней работы, практического испытания и устного испытания тех студентов, которые представят свидетельство о проведенных практических занятиях. Комиссией испытуемому давалась тема для домашней работы по проекту, исполнение которой занимало бы не более шести недель. Практическое испытание должно было служить доказательством владения теми практическими навыками, которые были необходимы специалисту по тому или иному отделу. Устное испытание проводилось бы в комиссии по общим предметам естественного отдела и специальным в присутствии всех членов комиссии. После окончания испытания комиссия должна была обсудить все данные и вынести решение о присуждении тому или иному студенту диплома первой и второй степени[543].

По поводу требований к испытуемым (не только к экзаменам, но и к объему знаний по предметам естественного отделения), заложенным в проекте, профессор зоологии Московского университета С. А. Усов писал: «Очевидно, составители проэкта не имели в виду предъявлять такие громадные требования, но лишь не поставили пределов своим требованиям, а отсюда небывалый до сего времени произвол при экзаменах, произвол равно неудобный и для экзаменатора и для экзаменующихся, если экзаменатор не преподавал данный предмет, или если студент перешел из другого университета»[544]. В любом случае в «Правила», по которым принимались государственные экзамены, требование практического испытания перед комиссией не вошло – студентов обязали сдавать письменное и устное испытания. Кроме того, перед экзаменом каждый студент должен был представить комиссии работу по одному из предметов испытания, которые рассматривались профессорами до испытания (впоследствии это требование было оставлено только для тех, кто претендовал на получение диплома первой степени). Удостоенные медалей или премий могли представить свои конкурсные работы, а также любые другие труды, выполненные в течение университетского курса. При необходимости студенты проходили собеседование по теме работы и были обязаны представить другую работу взамен признанной неудовлетворительной.

Сам экзамен состоял из письменной и устной частей. Сначала студенты писали ответ на вопрос по избранному специальному отделу, который предлагался комиссией. Для этого назначалось одно заседание комиссии, а студентам давалось не более пяти часов. Затем проводились устные испытания в пять заседаний для каждой группы студентов: по отделам химии, зоологии, ботаники, минералогии и геологии, физической географии. Экзамены проводились по билетам (вопросы были из утвержденных министерством программ) и для зоологии, ботаники, минералогии имели еще и демонстративную часть, когда студент на имеющихся препаратах и экземплярах растений или минералов показывал и свои практические навыки. Для оценки знаний на итоговых испытаниях использовалась трехбалльная словесная шкала[545].

В результате каждый студент получал обязательные одиннадцать отметок: одну за сочинение, одну за письменный ответ[546], две по химии (общие знания и по предмету органической химии), одну по зоологии со сравнительной анатомией, дну по физиологии, две по ботанике, две по минералогии с геологией и одну по физической географии. Кроме того, две отметки «сверху» имели студенты, избравшие отдел технической химии с агрономией. Для получения диплома первой степени требовалось не менее шести отметок «весьма удовлетворительно». Те студенты, которые не выдержали испытание, могли сдавать повторно в следующий срок, который устанавливался каждым университетом. Имелась возможность пересдать экзамены и для обладателей диплома второй степени.

Для сдачи итоговых экзаменов в университетах формировались комиссии, состоявшие из председателя (профессор физико-математического факультета другого университета, то есть сторонний для университета человек) и четырех членов (местных профессоров) соответственно отделам испытания: отделу химии, отделу зоологии со сравнительной анатомией и физиологией, отделу ботаники и отделу минералогии с геологией и палеонтологией, которые назначались министром народного просвещения. Председатель мог приглашать на испытания «для разделения труда» профессоров и преподавателей университета.

Первые экзамены состоялись осенью 1889 г., второй срок для окончивших в 1889 г. был в феврале 1890 г. Это были первые студенты, учившиеся без сдачи полукурсовых экзаменов. В последующем министерство признало удобным установить одну сессию для итоговых экзаменов – в мае. Выпускникам 1890 г. еще сохранили две сессии – в мае и сентябре. Данные о результатах сдачи этих первых экзаменов были опубликованы в ЖМНП. Согласно им, по естественному отделению физико-математических факультетов за 1889–1890 гг. экзаменовалось всего 170 человек, из них 94 было удостоено диплома первой степени, 35 – диплома второй степени, а 41 не окончил испытания. При этом больше всего неуспешных студентов было в столичных университетах – Санкт-Петербургском (16) и Московском (14), в провинциальных университетах не окончило испытаний по два человека в Казанском, Новороссийском, Харьковском и пять в Университете святого Владимира. Но в целом процент не окончивших испытание был довольно высок – около четверти всех допущенных, при этом по университетам данные распределялись так: в Петербургском – 22,5%, в Московском – 32,5%, в Казанском – 28,5%, в Харьковском – 16,6%, в Университете святого Владимира – 27,7%, в Новороссийском – 10,5%[547].

После 1890 г. комиссии перешли на одну сессию экзаменов, приуроченную к маю, при этом объявление о самом экзамене с расписанием испытаний публиковалось в местных газетах. В Москве, например, это были «Московские ведомости». В 1893 г. в Московском университете физико-математическая испытательная комиссия по отделению естественных наук проводила испытания студентов в библиотечном зале и имела следующие заседания:

1 мая – коллоквиум по сочинениям и письменное испытание;

3, 4 мая – химия;

5 мая – техническая и агрономическая химия;

10, 11 мая – минералогия и геология с палеонтологией;

18, 19 мая – ботаника;

24, 25 мая – зоология, физиология и сравнительная анатомия;

29 мая – физическая география и географиявторой

31 мая – физическая география и физика[548].

Таким образом, итоговая сессия занимала один месяц, а экзамены проходили с разницей от двух до восьми дней.

Г. И. Щетинина подчеркивала, что автор проекта университетского устава Д. А. Толстой «рассматривал реорганизацию экзаменационной системы как главную задачу проекта. Его сторонники в Государственном совете считали положение об экзаменах „краеугольным камнем“. Проект предполагал ввести в русских университетах подобие немецких государственных экзаменов. В отличие от Германии, где Staatsexamens существовали лишь для желающих поступить на государственную службу, авторы проекта предлагали установить их в России в качестве средства проверки знаний»[549]. В итоге государственные экзамены хоть и были установлены, однако так и не получили тот уровень, на который рассчитывали составители устава 1884 г. Студентам приходилось экзаменоваться по еще большему числу предметов, чем до введения устава 1884 г., поэтому председатели государственных комиссий постоянно жаловались как на усталость студентов, так и на излишнюю многопредметность экзаменов, все больше утверждаясь во мнении, что прежняя система экзаменов была намного лучше.

Действительно, студенты да и преподаватели чаще всего жаловались на скученность экзаменов, но сдавать их при прилежном посещении всех лекций не было настолько трудно.

В Санкт-Петербургском университете накануне введения устава 1884 г. (в 1880/81 учебном году) студенты естественного отделения сдавали следующие экзамены по окончании четвертого курса: 4 апреля – химия, 20 апреля – физиология растений, 22 апреля зоология, 25 апреля – агрономия, морфология растений, география растений, 29 апреля – физиология животных, 20 мая – неорганическая и аналитическая химия, 25 мая – богословие и новые языки[550]. Как видим, сессия занимала почти два месяца. Несмотря на многочисленность экзаменов, сдавать их было легче, так как они сдавали экзамены поэтапно, по мере изучения той или иной части науки. После введение государственного экзамена, однако, они были вынуждены сдавать всю дисциплину сразу целиком после четырех лет обучения без экзаменов. Например, в 1892 г. студенты Санкт-Петербургского университета сдавали экзамены в соответствии с таким расписанием: 14 апреля – письменное испытание по всем предметам, 17 и 18 апреля – анатомия и физиология растений, 21 и 22 апреля – зоология беспозвоночных и физиология животных, 1 мая – зоология позвоночных, гистология, анатомия, 7 и 8 мая – геология, 12 мая – неорганическая и аналитическая химия, агрономическая химия, география, споровые и голосемянные растения, 18 мая – минералогия, 26 и 27 мая – органическая химия, 28 и 29 мая – физика и метеорология[551].

Профессора университетов пытались «приноровиться» к новому порядку испытаний, поэтому на практике появлялись несколько иные порядки, нежели предписанные «Правилами». Например, чтобы не отказывать в получении диплома студенту, сдавшему все предметы на весьма удовлетворительно и провалившемуся на одном предмете, исправляли «весьма» на «удовлетворительно», чтобы он мог получить диплом второй степени[552]. Позднее было решено исправлять только одну отметку – «неудовлетворительно» на «удовлетворительно», но давать диплом второй степени[553].

Впоследствии изменился и порядок назначения председателей: в 1911 г. математик Н. Я. Сонин, председатель ученого комитета МНП, в письме министру о проведении испытаний писал: «В министерство Г. Э. Зенгера <…> председателями стали назначаться исключительно деканы факультетов. Эта мера, несомненно, доставила экономию в расходах, ибо при ней не нужно было выдавать прогонов, но она исказила сущность комиссионных испытаний и превратила их в факультетские. Декан, получивший на время звание председателя комиссии, оставался деканом и хотя по действовавшим в то время правилам полукурсовые отметки не принимались во внимание для диплома и проверялись поверочным испытанием комиссии, но декану факультета такое отношение к факультетским отметкам, конечно, должно было представляться совершенно недопустимым, в особенности когда декан сделался выборным. Кроме того, в каждом университете и факультете установились свои неписанные правила производства испытаний»[554].

Студенты тоже старались приспособиться к этому порядку испытаний: они писали сочинения по более легким отраслям естественных наук, а не по выбранной специальности, не подавали прошения в комиссию в год окончания университета (в 1899 г. в Казанском университете примерно треть студентов четвертого курса не подала прошений[555]).

О том, как относились преподаватели университетов к тому порядку экзаменов, который установился в конце XIX в., очень красноречиво говорят мнения, озвученные в 1901 г., когда министерство обратилось в университеты по поводу пересмотра устава 1884 г. Из восемнадцати вопросов три касались экзаменов, это были вопросы: десятый – о мерах привлечения студентов к усердным занятиям, одиннадцатый – о восстановлении курсовых экзаменов и тринадцатый – о сохранении государственных экзаменов.

В Санкт-Петербургском университете подчеркивали, что введение устава 1884 г., отменившего экзамены, привело к падению уровня образования: «…для всех сделалось очевидным сильное падение образования, приобретаемого студентами в университете, и быстрое усиление среди них беспечного отношения к учебным занятиям. В виду этого было признано необходимым уступить настояниям университетов и ввести полукурсовые экзамены, которые постепенно все более и более расширялись, а государственные экзамены по составу предметов испытания в значительной степени приблизились к тем, которые до 1884 г. производились на старшем курсе. После этого жалобы на падение университетского образования несколько уменьшились, хотя еще не совсем исчезли»[556]. В связи с этим Совет полагал, что «система отделенных от университета экзаменов должна быть безусловно упразднена и заменена университетскими экзаменами, которыми проверялся бы приобретенный учащимися запас теоретических познаний, необходимых по каждой специальности, и которые существовали при уставе 1863 года»[557]. Для тех, кто желает поступить на государственную службу, предлагалось ввести практические экзамены в определенных ведомствах, а в университеты вернуть степень кандидата и звание действительного студента.

Мнение, озвученное Советом Петербургского университета, отражало те тенденции, которые преобладали в других университетах: предлагалось отменить государственные экзамены, вернуть степень кандидата, звание действительного студента и ежегодные экзамены.

При обсуждении предложенных министерством вопросов Московский университет, желая перехода на предметную систему обучения, обобщил «неудовлетворительность существующей и прежней системы испытаний», которая сводилась к следующим пунктам:

«1. Принудительность курсовых экзаменов, делающая для всех студентов обязательное прохождение и усвоение одного и того же разряда наук.

2. Существующие полукурсовые испытания производятся по программам, утвержденным министерством с целью контроля над читаемыми в университете курсами. Такой порядок вещей не противоречит и уставу 1863 г. В основе его лежит допущение полной неподвижности науки. Предписанные министерством программы на некоторых факультетах не подвергались изменению в течение 17 лет, почему очень скоро стали в полное противоречие с читаемыми в университете курсами, требуя, например, знания учений, которые признанные наукой ошибочными, и игнорируя новые теории и новые, капитальные факты и направления.

3. Полукурсовые испытания, как и прежде курсовые, грозят студентам в случае хотя бы одной неудачи оставлением на 2-ой год или даже удалением из университета. Поэтому даровитые студенты принуждены заниматься одним кругом наук, т. е. система рассчитана на среднего студента.

4. Все экзамены приурочены к одному и тому же майскому периоду, почему профессоры должны в короткое время проэкзаменовать огромное число лиц.

5. Экзамены, являясь по вышеуказанным причинам принудительною тяготой, влияют в крайне нежелательном смысле на отношения учащих к учащимся. Снисходительность на экзамене становится признаком гуманности и она, а не достоинства ученого и преподавателя, определяют часто отношения студентов к профессору.

6. Многочисленность занятий, несоответствующая годичному сроку усвоения наук, заставляет студентов делить слушаемые ими предметы на важные и второстепенные, даже совсем не нужные»[558].

Свод мнений университетов по вопросам, предложенным министром народного просвещения (1901) [559]

Профессор математики Московского университета Л. К. Лахтин, говоря о недостатках курсовой системы экзаменов, существовавшей по уставу 1863 г., указывал, что основной проблемой было оставление на второй год тех студентов, которые не сдали один экзамен. Особенно не везло тем, кто получал неудовлетворительную отметку по предмету, читаемому раз в два года. Но, несмотря на это, курсовая система была последовательной и определенной, и студенты знали, что их ждет. Введение новой системы в 1884 г., казалось бы, должно было вести к улучшению, но «ответы студентов на первых комиссионных экзаменах в огромном большинстве случаев были очень слабы, студенты были очень нервны, жаловались на крайнее утомление по причине большого числа испытаний»[560]. А после введения полукурсовых испытаний новая система получила еще и недостатки прежней, в связи с чем с каждым годом увеличивалось число прошений о льготных переводах. Как и для многих профессоров того времени, для Л. К. Лахтина решение проблемы виделось в свободе выбора курсов и экзаменов, то есть в переходе на предметную систему, при которой была бы создана экзаменационная комиссия, работавшая весь год, в которой с определенной периодичностью можно было бы сдавать экзамены, как это было ранее в Дерптском университете.

Об отмене ежегодных экзаменов говорили и в Варшавском университете, где сохранялась курсовая система экзаменов. Так профессор кафедры общей патологии Н. Г. Ушинский подчеркивал, что «в один день приходится проэкзаменовать 40–60 человек, нервничающих, плохо спавших перед этим ради подзубривания записок и книжек. Студент схватывает тот или другой билет, торопливо отвечает на него и получает ту или другую, зачастую случайную отметку, характеризующую якобы степень его подготовки»[561], поэтому ежегодные экзамены в качестве меры перевода с курса на курс следовало убрать, оставив только контроль практических занятий, а сами экзамены сдавать в несколько приемов, по частям.

Как уже подчеркивалось ранее, в большинстве своем университеты видели способ успокоения студентов и решения проблем высшего образования в переходе на предметную систему. Министерство также признало это желательным, однако проводить реформы не торопилось. Изменения последовали только после начала революции 1905–1907 гг. и вылились в принятие «Правил о зачете полугодий и полукурсовых испытаниях» и «Правил испытаний в комиссиях», утвержденных 12 июня 1906 г. и декларировавших переход на предметную систему преподавания.

Одним из существенных моментов этой реформы, помимо предоставления студентам свободного выбора предметов изучения, был переход на предметную систему экзаменов. «Правила 12 июня» не содержали перечня предметов для полукурсового и окончательного испытания: студентам требовалось выполнить установленный факультетом учебный план, пройти практические занятия и сдать полукурсовые экзамены, чтобы получить выпускное свидетельство, требовавшееся для начала испытаний в комиссии. О тех предметах, которые требовалось сдавать на итоговом экзамене, в «Правилах» говорилось лишь то, что они не должны совпадать с полукурсовыми испытаниями[562]. В целом все, что касалось порядка проведения экзаменов, решалось исключительно факультетами, министерство лишь назначало председателя и членов комиссии.

После введения новых «Правил» и проведения первых экзаменов в испытательных комиссиях в университетах отмечали, что уровень студентов, экзаменовавшихся по предметной системе, значительно выше: «Это обстоятельство объясняется с одной стороны тем, что первыми экзаменоваться по новой системе решились лишь лучшие студенты, а с другой стороны тем, что число экзаменов по циклической системе значительно меньше, чем по курсовой (4 или 5 против 9 по курсовой), да и сами предметы испытаний теснее примыкают друг к другу и образуют более однородную группу»[563].

«Правила» 12 июня 1906 г. ввели трехбалльную словесную шкалу и для полукурсовых испытаний[564], а для получения диплома первой степени необходимо было более половины всех отметок, как полукурсовых, так и окончательных испытаний, «весьма удовлетворительно», тогда как раньше считались только отметки окончательных испытаний. Это создало небольшую проблему, так как на местах не вполне понимали, как следует переводить цифровые отметки в словесные, а именно какое значение имеет отметка 4, весьма удовлетворительно или удовлетворительно, поэтому министерство в 1907 г. разъясняло: «…отметка 4 по некоторым предметам полукурсового испытания не может служить препятствием к удостоению студента диплома 1‑й степени, если по совокупности всех прочих данных и при соблюдении остальных условий, комиссия признает такого студента достойным диплома 1‑й степени»[565].

Проблема перевода цифровых отметок в словесные была не единственной. Первоначально в 1907 г. возник вопрос о том, какие экзамены должны сдавать те, кто желает получить право на преподавание в гимназиях. После рассылки запроса об этом в университеты министерство 29 января 1909 г. утвердило перечень обязательных предметов на право преподавания. Это был первый шаг, после которого министерство вновь повело наступление на «Правила 12 июня», мотивируя это тем, что «разными комиссиями применяются различно правила о производстве испытаний 12 июня, как в отношении способа выставления в дипломах отметок, так и в определении качества диплома»[566], поэтому потребовало строгого соблюдения § 13 правил о разделении отметок полукурсовых и окончательных и о присуждении диплома первой или второй степени.

Указывалось, что результатом «Правил 12 июня» явилось «крайнее разнообразие в распределении предметов испытаний на полукурсовые и комиссионные. В то время как в некоторых университетах состав комиссионного испытания мало изменился и по-прежнему в него входят основные предметы данного факультета в полном объеме, в других университетах эти предметы были перенесены на полукурсовые испытания, а для комиссий оставлены предметы второстепенные и даже иногда не в полном объеме предмета, а лишь по специальному курсу»[567]. В связи с этим появилась проблема неравноценности дипломов, выданных разными университетами. Поэтому университетам этим же циркулярным предложением от 24 февраля 1910 г. предписывалось составить новые учебные планы и представить соображения касательно правил о зачете полугодий с указанием предметов полукурсового и окончательного испытания.

И действительно, председатели испытательных комиссий это замечали. Так, Н. Н. Шиллер, бывший председателем комиссии в Новороссийском университете в 1910 г., писал: «Что же касается характеристики общего уровня обнаруженных экзаменовавшимися познаний, то в этом отношении и в текущем году наблюдалось прежнее явление, обуславливаемое все той же причиной – чрезмерной по предметной системе специализацией; явление это вылилось в ту форму, что расписание экзаменационных предметов было нарочито почти для каждого студента особое, одни экзаменующиеся подвергались в комиссии испытаниям только по двум предметам, другие – только по трем, третьим – только по 4 предметам, и лишь весьма немногие по большему числу предметов»[568].

Профессор механики Университета святого Владимира Г. К. Суслов, бывший председателем в Харьковском университете в 1911 г., объяснял неравноценность дипломов предоставлением студентам «широкого произвола в распределении экзаменов между полукурсовыми и окончательными», кроме того, «пестрота комбинаций экзаменационных отметок у студентов физико-математического факультета Харьковского университета увеличивается еще тем, что многие студенты, желающие посвятить себя педагогической деятельности, держат дополнительные экзамены по тем предметам, которые не приняты во внимание избранным им учебным планом, но требуются циркуляром г. министра народного просвещения от 29 января 1909 г. Такая сложность очень затрудняла общую оценку познаний экзаменующихся и заставляла чуть ли не для каждого экзаменующегося применять особый прием»[569]. Он предлагал изменить «Правила 12 июня» и установить для всех университетов единый состав окончательных испытаний.

Н. Я. Сонин после своего «председательства» в 1911 г. в комиссии Санкт-Петербургского университета сетовал: «Предметная система, на мой взгляд, имеет важное преимущество в том отношении, что позволяет углубить познания в более узком круге наук, которые данному субъекту представляются почему-либо наиболее интересными, но это соображение не нашло себе подтверждения в моих наблюдениях на экзаменах: как и прежде, огромное большинство студентов ограничиваются изучением плохо составленных литографированных записок и не изучают никаких специальных сочинений»[570].

На самом деле «Правила 12 июня» привели к некоторому роду хаоса на экзаменах, когда экзаменаторам приходилось подстраиваться под желания экзаменующихся. Приходилось учитывать и потребность заниматься преподавательской деятельностью, для чего нужно было сдавать определенный перечень дисциплин. Чтобы изменить сложившееся положение, 18 августа 1911 г. появился циркуляр министерства под заголовком «По вопросу о дополнении и изменении действующих правил о зачете полугодий и о полукурсовых испытаниях на физико-математических факультетах императорских российских университетов», в котором было указано, что из‑за распространения «Правил 12 июня» в университетах установилась «так называемая предметная система прохождения курса, сопряженная с крайне нежелательными явлениями, особенно заманчивыми для студентов первых семестров, а именно с возможностью откладывать полукурсовые испытания»[571]. Эта же система, по мнению министра Л. А. Кассо, привела к тому, что зачет семестров оказался отделен от полукурсового испытания, поэтому появились студенты с зачтенными восемью семестрами, но без получения права на выпускное свидетельство. Для исправления подобной «несообразности» с основаниями устава 1884 г. был установлен перечень предметов полукурсового испытания (восемь предметов с допущением факультетам вводить дополнительные испытания), а получение зачета полугодий стало возможным (не считая обязательного посещения лекций и практических занятий) только после сдачи полукурсовых испытаний: на первом курсе по крайней мере по одному предмету из указанных, на втором – по двум, на третьем – по трем, а для получения выпускного свидетельства надо было иметь отметки по всем предметам полукурсового испытания.

Появившиеся следом «Правила о производстве испытаний в физико-математической испытательной комиссии» (23 августа 1911 г.) содержали перечень предметов, подлежащих сдаче на итоговом испытании (пять дисциплин для студентов естественного отделения), кроме этого, порядок испытаний оставался прежним: назначался председатель и члены экзаменационных комитетов, для желающих получить диплом первой степени обязательным было представление сочинения. Эти правила не имели пункта об обязательности письменного ответа студентов, что указывалось министром еще в циркуляре 24 февраля 1910 г.[572] Результатом появления правил 1911 г. стал возврат к курсовой системе экзаменов.

Таким образом, трансформация экзаменов в течение XIX в. оказалась таковой. Вступительные экзамены были отменены, и «пропуском» в университет стал гимназический аттестат. Итоговые экзамены стали государственными, когда председателя комиссии приглашали из другого университета, стараясь обеспечить непредвзятость оценки. Переводные экзамены после каждого года обучения (или промежуточные) после ряда экспериментов с их отменой (то есть когда экзамены в течение всего срока обучения не сдавались или сдавались только один раз в середине обучения) вернулись в университеты, так как ежегодная их сдача оказалась наиболее прозрачной и понятной как для студентов, так и для профессоров.

Глава 4. А судьи кто: профессора и все-все-все

В связи с открытием новых университетов в начале XIX в. и новой структурой в этих университетах естественные науки получили гораздо больше внимания, чем когда бы то ни было. В Московском университете XVIII в. имелись только профессора физики, химии и натуральной истории, уставы 1804 г. не только сформировали новый факультет, но и открыли новые профессорские места. Помимо профессоров, ординарных и экстраординарных (надо сказать, что в штатах устава 1804 г. не было различий в жалованье профессорам), в университетах существовали должности адъюнктов, «суть помощников профессоров» и лекторов или учителей иностранных языков, танцев, фехтования, рисования, так называемых «приятных искусств». Вспомогательный персонал полагался только ботаническому саду (садовник), химической лаборатории (лаборант) и собранию машин и моделей (механик). В остальных случаях роль вспомогательного персонала выполняли адъюнкты: они помогали ставить опыты на лекциях и занимались той черной работой, которой не занимались профессора, например разбирали коллекции. Однако в связи с нехваткой квалифицированных сотрудников места адъюнктов могли быть не замещены, как и места профессоров, пустовавшие годами. В соответствии с уставом 1804 г. на физико-математическом факультете имелись кафедры физики, химии, технологии, сельского хозяйства (и минералогии в Московском университете), естественной истории и ботаники. Каждый профессор был заведующим соответствующим учебно-вспомогательным заведением: физическим кабинетом, химической лабораторией, собранием машин и моделей, кабинетом естественной истории, в последующем ботаническим, зоологическим и минералогическим кабинетами. Некоторые кабинеты не имели штатных средств на служителей, консерваторов и препараторов, поэтому средства выделялись или из средств кабинета, или из специальных средств университета.

Биология занимала очень скромное место в перечне дисциплин, изучаемых на физико-математических факультетах: по уставам университетов, принятым в 1803–1804 гг., только два из них – Московский и Виленский – имели две кафедры биологического профиля. В этих университетах подразумевалось наличие профессоров естественной истории и ботаники, но Московский университет оказался даже в лучшем положении, так как там имелась отдельная кафедра минералогии, которую занимал А. А. Прокопович-Антонский. Антон Антонович занимал еще кафедру натуральной истории на медицинском факультете с 1788 г., а после организации трех кафедр на физико-математическом факультете он перешел на кафедру минералогии, однако продолжал читать и другие части естественной истории – зоологию и ботанику до 1818 г.[573], когда получил звание заслуженного профессора и возглавил университетский Благородный пансион. Таким образом, в Московском университете в начале XIX в. было не два, а три профессора биологических наук, два из которых были иностранцами, приехавшими в Россию. В остальных русских университетах кафедры биологического профиля, организованные по уставу 1804 г., занимали профессора-иностранцы.

Открытие новых университетов в России в начале XIX в. повлекло за собой поднятие острой проблемы поиска научных кадров. В результате МНП пошло по проторенной дорожке, и в Россию прибыли иностранные преподаватели, преимущественно немцы.

Несмотря на все усилия, в первой трети XIX в. особенно сильно ощущался дефицит научных кадров, который обострила развивающаяся специализация (из кафедр естественной истории, например, выделялись кафедры зоологии и минералогии).

Кем обеспечивались вакантные кафедры биологического профиля в университетах Российской империи? Говоря о первых профессорах-биологах, следует обязательно отметить тот факт, что все они отдали много лет служению российскому просвещению. Единственный, кто уехал из России после выхода в отставку, – Карл Христиан Ледебур, который тем не менее более двадцати лет прожил в Дерпте, исследовал российскую флору на Алтае (экспедиция 1826–1827 гг.), был ментором других ботаников – И. О. Шиховского, П. Я. Корнух-Троцкого, Р. Э. Траутфеттера, А. А. Бунге. Остальные профессора-иностранцы остались в России навсегда.

Все кафедры биологического профиля (естественной истории и ботаники во всех университетах и дополнительно Демидовская кафедра естественной истории в Московском университете), предусмотренные уставом 1804 г., в университетах Российской империи заняли иностранцы:

• ботаник Георг Франц Гофман, прибывший в Москву из Геттингенского университета;

• зоолог Георгий Иванович (Готтгельф Фридрих) Фишер фон Вальдгейм, занявший демидовскую кафедру натуральной истории, которая появилась в Московском университете благодаря меценату П. Г. Демидову;

• ботаник Готфрид Альберт Герман – первый профессор естественной истории и ботаники Дерптского университета, директор ботанического сада;

• ботаник и естествоиспытатель Карл Христиан Фридрих фон Ледебур, приглашенный на кафедру естественной истории и ботаники Дерптского университета после смерти Германа в конце 1809 г.;

• Франц Александрович Делавинь занял кафедру естественной истории и ботаники в Харьковском университете. До 1826 г. в его руках было сосредоточено преподавание почти всех разделов естественной истории, в том числе и зоологии;

• Карл Федорович Фукс, получивший высшее медицинское образование и степень доктора медицины в Германии[574], стал профессором ботаники и натуральной истории в Казанском университете.

Итак, все биологи, занявшие кафедры естественной истории и ботаники, были иностранцами, немцами. Только один профессор был французом, однако и он был воспитанником немецкого университета (Ф. А. Делавинь).

Некоторые из профессоров были состоявшимися учеными, в зрелых годах – Г. Гофман, Г. Фишер имели научные труды, опубликованные в Германии. Оба они ради профессорства в Москве покинули свои должности в университетах Германии: один – в Геттингенском, другой – в Университете Майнца. Биограф Гофмана, его ученик М. А. Максимович писал, что в юности у будущего профессора Московского университета была мечта и даже цель в жизни «сделаться Геттингенским профессором»[575], от которой он отказался в пользу Москвы. А Г. И. Фишер, составитель подробного описания Парижского музея натуральной истории, отказался от места профессора в Университете Йены и директора кабинета сравнительной анатомии в Вюрцбурге. В случае с этими двумя профессорами, вероятно, их подтолкнул к решению о переезде в Россию политический кризис в Германии, следствие войны с Наполеоном. К. Мейнерс в ноябре 1803 г. писал М. Н. Муравьеву, что в Германии «приходят в упадок многие высшие школы, в том числе Йена, Эрланген и др., причем так быстро, что хорошие преподаватели, которые пока еще там находятся, все мечтают о побеге»[576], указывая, что время для поиска профессоров в российские университеты очень удачное.

Еще одним фактором могло служить увлечение идеями Просвещения, желание быть причастным к распространению знаний на территории такой страны, как Россия. А для многих профессоров, не имевших постоянных должностей в Германии, немаловажную роль сыграли материальные условия.

Будущие профессора имели возможность получить потомственное дворянство, так как состояли в VII классе, а ректор – в V классе (так, Г. Ф. Гофман получил чин статского советника, Г. И. Фишер – действительного статского советника и потомственное дворянство с прибавкой к фамилии приставки фон Вальдгейм, т. е. из Вальдгейма, небольшого городка неподалеку от Лейпцига), а также имели неплохое материальное обеспечение. Помимо жалованья, им давались деньги на переезд, квартирные деньги или жилье при университете, кроме того, они могли рассчитывать на пенсию, а медики по образованию получали возможность дополнительного заработка – известно, что медицинскую практику имели профессора Ф. А. Делавинь и К. Ф. Фукс.

Для многих переезд в Россию был шансом устроиться в жизни, и они им воспользовались. Например, ничего не известно о деятельности Ф. А. Делавиня, кроме того, что он был членом нескольких ученых обществ. Не оставил он и научных трудов. Г. А. Герман и К. Ф. Фукс занимались медицинской практикой, получить места профессоров им, вероятно, помогли родственные связи: первый был сыном субректора Домской школы в Риге, второй – двоюродным племянником Г. Ф. Гофмана[577].

После смерти Г. А. Германа в Дерптский университет на должность профессора был приглашен молодой выпускник университета в Грейфсвальде Карл Христиан Фридрих фон Ледебур, работавший там директором ботанического сада. На момент переезда в Россию он был самым молодым из немецких профессоров, ему было 26 лет.

То есть первые профессора-биологи были выпускниками немецких университетов, имели степень доктора медицины, были довольно молодыми людьми, самому старшему на момент переезда в Россию было 38 лет (хотя в начале XIX в. этот возраст не считался молодым), младшему – 26. Несмотря на то что все они имели разные причины для переезда, равно как разные уровни научной и педагогической подготовки (только двое были профессорами до переезда), все они оказались удивительно энергичными организаторами, которые активно занялись обустройством ботанических садов, натуральных кабинетов и музеев. Все они занимали свои должности довольно длительное время (за исключением рано умершего Г. А. Германа), и именно с их деятельностью связано начало научных исследований в университетах, преимущественно ботанических, так как среди первых профессоров только один Г. И. Фишер был зоологом.

Георг Франц Гофман, чей путь в науке М. А. Максимович, его ученик, оценивал как пролагающий «путь к истине для своих последователей»[578], в Москву привез свою обширнейшую библиотеку и гербарии (с подлинниками Линнея). Благодаря Гофману бывший Аптекарский огород Медико-хирургической академии был реорганизован в ботанический сад, постройки которого, к сожалению, сгорели дотла в 1812 г. Гербарий уцелел благодаря тому, что находился в здании Медико-хирургической академии, не пострадавшем от огня. Вернувшийся в Москву в 1814 г. Г. Ф. Гофман принялся за восстановление ботанического сада, однако на это не хватало средств, в связи с чем была продана часть его территории.

Г. Ф. Гофман привел в порядок гербарий Московского университета и составил его каталог, который был окончен за шесть дней до смерти профессора: он умер от последствий простуды в 1826 г.

Готтгельф Фридрих Фишер фон Вальдгейм отдал Московскому университету более тридцати лет жизни и в 1834 г. получил звание заслуженного профессора. А. Д. Галахов называл Г. И. Фишера «образцом вежливости»[579] и подчеркивал, что профессор зоологии поставил себя в правильные отношения со студентами и умел держать себя с достоинством. Он сочетал в себе научные интересы зоолога, геолога и палеонтолога. В качестве ученого он известен как автор пятитомной «Российской энтомографии» и других энтомологических работ. Кроме энтомологии, он занимался сравнительно-анатомическими, палеонтологическими исследованиями. Он много сделал для развития зоологии в университете – организовал Зоологический и Сравнительно-анатомический музеи, Московское общество испытателей природы (МОИП).

К сожалению, усилия профессора Фишера по собиранию коллекций для музея Московского университета оказались почти напрасными из‑за пожара 1812 г.: «За семь лет неустанной работы Г. И. Фишеру фон Вальдгейму удалось собрать богатейшую естественно-научную коллекцию, однако большая ее часть погибла во время пожара 1812 г. Пытаясь сохранить университетское собрание, профессор потерял в огне свою личную коллекцию и все домашнее имущество. После изгнания французов он начал восстанавливать, а точнее, создавать заново университетский музей. Собирал он также материалы и для своей личной коллекции, необходимые ему для научной работы. Однако через 10 лет Г. И. Фишер фон Вальдгейм вынужден был продать ее, чтобы выручить одного из своих подчиненных, растратившего казенные деньги»[580].

Г. И. Фишер был лично знаком со светилами естествознания того времени – Ж. Л. Кювье, Ж. Б. Ламарком. С его именем связано издание первых учебников для студентов по зоологии (1808) и минералогии (1818–1820). Он также перевел и опубликовал лекции Кювье по сравнительной анатомии. Одновременно Г. И. Фишер состоял ординарным профессором Московской медико-хирургической академии, в которой также его стараниями был организован музей. После закрытия академии в 1845 г. ее имущество, в том числе музейные коллекции, были переданы Московскому университету.

Франц Александрович Делавинь, будучи профессором естественной истории и ботаники в Харьковском университете, много занимался исследованиями местной флоры, основал ботанический сад[581], заведовал ботаническим и зоологическим кабинетами. Франц Александрович занимал должность профессора до своей смерти в 1826 г.

Сохранилось описание Ф. А. Делавиня, оставленное его студентом Л. Ничпаевским: «Делявинь при мне был уже очень стар[582], но свойственная французу живость от лет не ослабела; он аккуратно посещал университет; несмотря ни на какую погоду, своих часов не пропускал; он был далеко не беден, а всегда ходил пешком, никогда на нем я не видел шубы; одевался всегда щеголевато; мне и теперь представляется почтенная его физиономия – стариковски румяное лицо, длинные, назад зачесанные, желтовато-белые волосы и пышное, безукоризненной белизны, жабо. <…> помнится его французско-латинская, нараспев, дикция. Описывая нравы животных, профессор жестами, изменением своей физиономии, старался выразить их суровость, угрюмый или веселый, лукавый характер. Профессор располагал к себе студентов своею общительностью и приветливостью, часто водил нас в зоологический кабинет, любил, когда его расспрашивали студенты о собранных там редкостях; особенно нравилось ему, когда обращались к нему на французском языке <…> По-русски профессор ни слова не знал, называл только по-русски животных и то, читая по складам, по тетрадке. Прочитавши по-русски мудреное или длинное название животного, вроде: Lepus cumientus, rossice Табарганчик, Земляной зайчик, Тушканчик, или бабук, – профессор сам улыбался»[583].

Карл Федорович Фукс в Россию приехал еще в 1800 г. и работал врачом, назначение в Казанский университет он получил в 1805 г. С его именем связано создание первого ботанического сада при университете. Н. Н. Булич характеризует его как неутомимого собирателя: «…богатые собрания птиц и насекомых, его гербарий, на который он положил столько многолетнего труда, свидетельствовали о постоянном роде его занятий и о любви его к природе. Приобретение чего-либо нового для его собраний приводило Фукса в полный восторг»[584].

В. И. Панаев, студент Казанского университета, вспоминал, что однажды нашел «прекрасный цветок, которого и профессор Фукс не полагал свойственным казанскому климату. То был особого рода венерин-башмачок, белого цвета с ярко-малиновыми крапинами. С восхищением представил я его профессору, который сам очень тому обрадовался, записав в своем гербариуме место и день находки и мое имя»[585]. Профессора Фукса очень любили студенты именно за его страсть к познанию природы, которой он заражал окружающих. На кафедре естественной истории Фукс проработал до 1818 г., после чего перешел на медицинское отделение, где в дальнейшем преподавал не только медицинские науки, но и анатомию и физиологию.

Студенту начала XIX в. было сложно учиться на физико-математическом, да и на других факультетах, так как в большинстве своем иностранцы не владели русским языком. Из всех профессоров-биологов только Карл Фукс читал лекции на русском языке[586] (первоначально и он читал на французском, однако быстро освоил русский), остальные – на латинском, немецком и французском.

По данным «Обозрений», в 1810/11 г. в Казанском университете из семи преподавателей физмата трое читали лекции на русском, двое на французском, один на латинском и один на немецком и латинском[587], в 1808/09 г. в Харьковском университете из восьми преподавателей трое читали на русском, один на немецком, один на французском и трое на латинском[588]. По понятным причинам лучше всего ситуация обстояла в Московском университете, где на двенадцать преподавателей приходились один лектор, читающий на латыни и русском, и по два, читающих на латыни и немецком и латыни и французском[589].

Поэтому можно согласиться с П. Н. Милюковым, писавшим в «Очерках по истории русской культуры»: «…профессору приходилось диктовать латинский текст лекции, затем объяснять его по-немецки той части аудитории, которая не училась французскому, и по-французски другой части аудитории, которая не училась немецкому: и при всем том содержание лекций должно было оставаться для слушателей в тумане»[590]. Не зря в университетах неоднократно пытались бороться с незнанием студентами латыни, стараясь усилить строгость на вступительных экзаменах по этому предмету.

Как уже говорилось, помимо профессоров в университетах начала XIX в. полагались адъюнкты (за исключением Дерптского университета), «суть помощники профессоров»[591]. Они составляли так называемый «научный» резерв, так как при болезни или отсутствии профессора адъюнкту могли поручить чтение лекций. В Московском университете адъюнктом ботаники с 1817 г. был сын профессора астрономии Лев Федорович Гольдбах, о котором остались весьма лестные отзывы как об ученом и как о человеке. Его называли любимым учеником Гофмана. В биографическом словаре, выпущенном к столетию Московского университета, ему дана следующая характеристика: «Гольдбах, по страсти к науке (а не по обязанности службы), не редко помогал своему учителю, профессору Гофману, в определении растений Университетского сада. <…> Гольдбах любил науку для нее самой, бескорыстно, и потому готов был делиться ею со всеми; точнее, сказать, он сам, его практическая опытность, его библиотека, все было к услугам желающим заниматься ботаникою»[592]. Кроме того, он был «чрезвычайно кроток и весьма застенчивого характера»[593], из‑за этой скромности многие его труды оказались неоконченными и неопубликованными, так как он скончался в 1824 г. в возрасте 31 года.

Еще одним учеником Гофмана был М. А. Максимович, который занял должность адъюнкта ботаники только в 1829 г. Окончив университет в 1823 г. и получив степень кандидата, Максимович остался работать при университетской библиотеке, затем был назначен заведующим ботаническим садом, в помощь к болевшему профессору Гофману, а в 1826 г. после смерти Гофмана стал заведующим гербарием. Из-за отсутствия магистерской степени он не смог занять кафедру ботаники, которая временно была поручена адъюнкту зоологии, сыну профессора Г. И. Фишера, доктору медицины А. Г. Фишеру. Сам М. А. Максимович вспоминал, что Г. И. Фишер просил его оставить кафедру ботаники его сыну, а ему стать адъюнктом зоологии: «Мне бы следовало принять это предложение. Зоология у меня шла постоянной спутницею ботаники. После обеда у знаменитого натуралиста, когда он мне предложил это, я просил его сделать все это мимо меня, не вызывая моего отречения от науки, которой я посвятил себя, и выразил удивление мое, что сын не наследует ни славы, ни богатых способов, стяжанных отцом по зоологии»[594].

В результате кафедра ботаники была передана ректору университета, профессору физики И. А. Двигубскому, и в 1827/28 учебном году было объявлено, что лекции по ботанике будет читать Иван Двигубский, которому вспомоществовать будет кандидат Михаил Максимович. Как иронично заметил сам Максимович, «это значило, что читать лекции будет кандидат Максимович, а получать жалованье по кафедре будет профессор и ректор Двигубский»[595].

М. А. Максимович вспоминал, что из‑за своего отказа профессору Г. И. Фишеру он получил в его лице недоброжелателя, к тому же довольно влиятельного, декана и вице-президента МОИП, который ставил препоны молодому магистру, не допуская его к публичному чтению статей, например во время торжественного собрания, посвященного приезду А. Гумбольдта в Россию. Имел он напряженные отношения и с И. А. Двигубским, за которого ему приходилось выполнять работу. В автобиографии он описывает случай приезда министра народного просвещения князя К. А. Ливена в Москву, во время которого тот захотел послушать лекции в университете и зашел на лекцию И. А. Двигубского. Профессор попытался читать лекцию по запискам Максимовича, но оконфузился и начал спрашивать студентов, привыкших к живым растениям, по своим рисункам. Студенты отвечали невпопад, в результате чего профессор рассердился и выразил свое неудовольствие преподавательскими способностями М. А. Максимовича при студентах. М. А. Максимович побелел, но начал читать лекцию за И. А. Двигубским, который вновь сделал ему замечание о том, что тот использует новомодные термины. «„Это из вашей ботаники“, – сказал я со смирением так, что студенты захохотали, – и мой профессор вышел из авдитории…» – вспоминал М. А. Максимович[596].

Несмотря на нелестную характеристику, данную М. А. Максимовичем И. А. Двигубскому, он был образованнейшим человеком, типичным натуралистом XVIII в. Еще будучи студентом медицинского факультета Московского университета, перевел с латыни «Начальные основания анатомии», с немецкого «Наставления сочинять рецепты». После окончания обучения был адъюнкт-профессором и читал лекции по естественной истории, был одним из первых докторов медицины Московского университета. В 1802–1804 гг. находился в зарубежной командировке для подготовки к профессорскому званию по натуральной истории, химии и медицине, а по возвращении занял кафедру технологии и наук, относящихся к торговле и фабрикам. В 1808 г. стал ординарным профессором геологии и химической технологии, в 1813–1827 гг. – профессором физики. Его научные интересы во многом были связаны с ботаникой, он являлся автором учебников по ботанике, разработчиком ботанической терминологии на русском языке (он всегда призывал писать научные труды и читать лекции на русском языке), издателем одного из первых естественно-научных журналов «Новый магазин естественной истории, физики, химии, и сведений экономических».

Принимая во внимание то, что М. А. Максимович лишился кафедры ботаники из‑за И. А. Двигубского, следует понимать, что в своих воспоминаниях он должен был быть предвзятым по отношению к своему обидчику. Другой студент И. А. Двигубского А. Д. Галахов, слушавший его лекции по физике, которую он преподавал четырнадцать лет, писал о нем так: «Вообще он был человек добросовестно-трудолюбивый. Но его преподавание физики, предмета, мало ему знакомого и, как говорили, возложенного на него против желания, было крайне слабо и крайне утомительно, принимая во внимание двухчасовые лекции. Он читал по составленному им руководству; чтение сопровождалось опытами, которые производились при помощи заведовавшего физическим кабинетом Н. С. Семенова. Не знаю, почему называли его механиком; знаю только, что опыты редко удавались, за что доставалось механику»[597]. А. Д. Галахов во время летних каникул даже жил в квартире И. А. Двигубского, когда семейство последнего уехало в деревню, и «насмотрелся его редкого трудолюбия: он никогда не оставался без работы, а всегда что-нибудь читал или писал. Студенты, впрочем, не жаловали его за неприветливое с ними обращение и очень метко прозвали его „ярославским гербом“: он действительно походил на медведя своею фигурой»[598].

Сопоставляя две характеристики И. А. Двигубского, можно сделать вывод, что он скорее был университетский чиновник (он являлся секретарем Совета, деканом физико-математического факультета, ректором), нежели профессор и лектор. Кроме того, на момент занятия должности профессора ботаники ему было 56 лет – возраст более чем почтенный в начале XIX в.

Только в октябре 1829 г. министр утвердил М. А. Максимовича адъюнктом, причем без жалованья, так как он был сверхштатным адъюнктом. В 1832 г., после пяти лет безвозмездного чтения лекций за И. А. Двигубского, М. А. Максимович был избран экстраординарным профессором ботаники, но не утвержден министром народного просвещения из‑за превышения числа штатных мест. Лишь в 1833 г., после блестящей лекции, на которой присутствовал С. С. Уваров, М. А. Максимович получил место ординарного профессора вместо уволенного на пенсию И. А. Двигубского. Но к тому моменту сам М. А. Максимович уже был не рад этому назначению, он ослеп на правый глаз, похоронил мать, которая должна была переехать к нему в Москву. Большим облегчением оказалось для него открытие университета в Киеве, где он занял место профессора русской словесности и стал его первым ректором. А профессором ботаники в Московском университете стал А. Г. Фишер фон Вальдгейм.

Несмотря на то что адъюнкты должны были заменить профессоров, да и вообще, за двадцать лет существования университеты должны были наладить воспроизводство кадров, молодые выпускники физико-математических факультетов, назначаемые на должности адъюнктов, в большинстве своем не стали учеными и профессорами. Кто-то умер, как Л. Ф. Гольдбах, кто-то уволился из университета, уже будучи профессором, как М. А. Максимович, В. И. Тимьянский (Казань), а кто-то, как Н. Ф. Кулаков (Казань), так и не стал профессором из‑за отсутствия докторской степени, которая потребовалась профессорам после принятия устава 1835 г.

Адъюнкты, бывшие учениками немецких профессоров, перенимали их методику работы: обязательно демонстрировали живые растения студентам, ходили с ними на экскурсии по окрестностям. В. И. Панаев так вспоминал об экскурсиях с магистром В. И. Тимьянским, помощником К. Ф. Фукса: «В праздничное утро, в мае или июне месяце, встав еще до восхода солнечного, отправлялись мы под предводительством Василия Ильича Тимьянского, посвятившего себя натуральной истории, верст за шесть, за семь от города. Утренний ветерок прохладно дул нам в лицо, румяня еще неопушенные наши щеки; роса, блиставшая на поверхности густой сочной травы, смачивала нас иногда до колен, но мы не обращали на это внимания, ни на крутизну гор, ни на падение с них при каком-нибудь спуске, ни на нашу усталость: прелесть утра, красота местности, успех добычи заставляли забывать все. Какое-нибудь еще незнакомое нам растение, какая-нибудь редкая, красивая бабочка, узорочный жучек, приводили нас в восторг. <…> Часов в восемь заходили мы обыкновенно в какую-нибудь подгородную деревню завтракать молоком, иногда с ягодами (о, как это было вкусно), и, не торопясь, возвращались в университет к 12 часам, т. е. к нашему обеду – добрые, довольные, счастливые»[599].

C большим пиететом относились к своим учителям те, кто получил от них помощь не только наставника, но и человека. Так, профессор ботаники В. М. Черняев, ученик Ф. А. Делавиня, служил у него смотрителем зоологического кабинета, еще будучи студентом. После окончания университета был оставлен для приготовления к профессорскому званию и направлен в командировку в Европу, во время которой жил у родственников профессора Ф. А. Делавиня во Франции.

Вообще, университетская карьера В. М. Черняева – один из примеров очень успешной карьеры профессора первой половины XIX в. Он был сыном священнослужителя, учился в семинарии, затем поступил на медицинский факультет Московского университета. Из-за войны с Наполеоном пешком ушел из Москвы и добрался до Харькова, где был зачислен казенным студентом медицинского факультета. После окончания университета в 1817 г. со званием кандидата медицины был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию. Лишь в 1820 г. получил звание лекаря, уже будучи преподавателем университета, после чего служил прозектором кафедры анатомии. В 1821–1825 гг. совершенствовал свои знания в европейских научных центрах, где познакомился и работал с Ж. Л. Кювье, Э. Ж. Сент-Илером, Ж. Б. Ламарком, О. П. Декандолем, слушал лекции Л. Окена. Вернувшись в Харьков, был утвержден адъюнктом кафедры естественной истории и ботаники, заведовал ботаническим и зоологическим кабинетами. В 1829 г. получил должность ординарного профессора кафедры естественной истории, а после преобразования университета по уставу 1835 г. стал профессором кафедры ботаники, прослужив в этой должности до 1857 г., одновременно заведовал ботаническим садом.

Л. Ничпаевский так вспоминал о В. М. Черняеве: «Заняв кафедру ботаники, Черняев принял иной метод преподавания, нежели какой был усвоен Делявинем. Василий Матвеевич учил нас ботанике на живых растениях; подробно ботаническою терминологией нашей памяти не обременял; группировал и делил растительное царство на семейства по натуральной системе Жюссье и Декандоля, а не по искусственной – Линнея.

Черняев был очень интересен в поле, на ботанических экскурсиях, которые он с ранней весны предпринимал очень часто; в поле на живых растениях он нас учил терминологии, физиологии и систематике. Черняев обладал завидною способностью объяснять сложные, научные предметы разговорным языком, подтверждая свои объяснения опытами: разрезами и микроскопом. Он был воспитанник Харьковского университета и пользовался большой популярностью между студентами; его все любили как близкого своего родного, он всем равно был доступен, сообщителен, живого, даже можно сказать, не по летам веселого характера. Любил своей предмет и знал его в совершенстве. Он значительно улучшил ботанический сад и оранжереи; мечтал устроить сад великолепно, по образцу заграничных ботанических садов; но, как говорили, университетское начальство, в виду предстоявших больших расходов, для приведения в исполнение составленного Черняевым проекта, на такие капитальные улучшения не изъявило согласия»[600].

Подводя итоги первой трети XIX в., можно сказать, что подготовка смены для профессоров-биологов иностранного происхождения не вполне удалась, часто не по причине отсутствия талантливой молодежи – вмешивалась смерть (Л. Ф. Гольдбах), более удачные служебные предложения (В. И. Тимьянский, М. А. Максимович), хотя все же имела определенные успехи. В Московском университете, который находился в лучших условиях, чем остальные, да еще имел постоянный приток кадров из Московской медико-хирургической академии, где одновременно преподавали те же Г. И. Фишер, Г. Ф. Гофман, были воспитаны ботаники М. А. Максимович и А. Г. Фишер.

В Санкт-Петербургском университете в 1820‑е гг. ботанику и зоологию преподавали выпускники Педагогического института Я. Г. Зембницкий и А. В. Ржевский, которые последовательно были адъюнктами, а затем профессорами ботаники и зоологии соответственно в 1819–1835 и 1820–1835 гг. В Харьковском университете место профессора ботаники занял его воспитанник В. М. Черняев, а зоологию преподавал выпускник Виленского университета И. А. Криницкий. Дерптский университет имел наиболее выгодное положение и постоянный приток профессоров из немецких университетов. Хуже всего пришлось самому восточному университету – Казанскому. После перехода К. Ф. Фукса на кафедру терапии в 1818 г. и выхода в отставку профессора В. И. Тимьянского в Казани были трудности с замещением кафедры естественной истории, поэтому ботанику и зоологию временно читал кандидат университета Н. Ф. Кулаков. Приехавший в Казань в 1823 г. Э. И. Эйхвальд задержался недолго – уже в 1827 г. он был назначен профессором Виленского университета.

К середине 1820‑х гг. уже остро чувствовалась проблема подготовки научных кадров. Как таковой программы подготовки в русских университетах не было. Как пишет А. Е. Иванов: «До конца 20‑х годов прошлого [XIX] столетия формирование научно-педагогического корпуса российской высшей школы происходило „самотеком“. Каждый университет решал данную проблему, полагаясь на изыскание в основном уже готовых к преподаванию специалистов, что, в конечном счете, пагубно отражалось на качестве преподавания»[601]. Несмотря на существование в уставе 1804 г. пункта о возможности направлять лучших выпускников за границу, осуществлялось это крайне редко. Самой крупной «партией» до открытия Профессорского института в 1828 г. (судя по статистике, приведенной в статье «О лицах, командированных за границу с 1808 по 1860 год»[602]) была отправка в 1808 г. двенадцати студентов Педагогического института, среди которых был будущий преподаватель зоологии Петербургского университета А. В. Ржевский.

В соответствии с «Начертанием об отправлении студентов» студенту-зоологу полагалось ехать в Париж, где в то время жил Ж. Л. Кювье, кроме того, пройти курс «сравнительной анатомии и курс скотолечения, которые науки в Париже доведены до высочайшего совершенства, и для коих нет у нас профессоров даже в столице»[603]. Обратная дорога должна была пролегать через южные провинции Германии, через те места, «где бы был случай видеть большие собрания, дабы тем более усовершенствовать приобретенные в Париже сведения»[604]. На это давалось два года, последний, третий год стажировки, должен был пройти в путешествии по юго-западным губерниям России.

Для студента по части ботаники и минералогии, которым был Иван Кастальский, местом стажировки был избран Геттинген, куда он отправлялся «для познания системы ботаники и в особенности криптогамии у трудолюбивого профессора Шрадера[605], который сею частью занимается с большим успехом»[606]. Изучение минералогии должно было проходить во Фрайберге у Вернера[607] и Лейпциге у Вейса[608], после чего была запланирована поездка в Регенсбург и Гейдельберг для проведения ботанических экскурсий под руководством живущих там ботаников. Окончание стажировки должно было быть в Париже, где «в зимнее время постарается узнать систему Гайю[609] от самого ее изобретателя; а с наступлением весны окончит учение свое в Ботанике в Парижском саду растений, который бесспорно своим устроением превосходит все прочие»[610]. Студенту-ботанику также признавалось полезным совершить путешествие по южным губерниям России.

Студентам, отправившимся за границу в 1808 г., было выделено по 1500 рублей в год каждому, но из‑за политической обстановки и падения курса рубля Педагогический институт выделял им дополнительные суммы, а в конце 1810 г. был вынужден обратиться к императору для выделения средств на обратную дорогу.

При возвращении студентов на родину произошел казус со студентом-ботаником Иваном Кастальским. Он перестал посылать сведения о себе в Петербург после того, как из Киева запросил 100 рублей для возвращения в столицу. Оказалось, что после получения нужной суммы он поехал не в Петербург, а в Москву, однако вовсе не для того, чтобы слушать науки при университете, как думали в Педагогическом институте. Отыскавшийся позднее Кастальский писал в Петербург, что живет в Москве, куда поехал из‑за приключившейся с ним болезни, и просит прислать 250 рублей на проезд в Петербург. Выяснив, что Кастальский жил не в Москве, а у своего отца в селе Вишнякове, министр народного просвещения граф А. К. Разумовский попросил попечителя Московского учебного округа П. И. Голенищева-Кутузова взять Кастальского «под призор университета, и сделать ему чрез профессоров надлежащий экзамен, дабы видеть, кои знания приобрел он во время путешествия своего в чужих краях»[611].

На приеме у попечителя И. Кастальский плакал и раскаивался в содеянном, но хорошие результаты экзамена у Г. И. Фишера и Г. Ф. Гофмана, а также просьба профессора Педагогического института А. М. Теряева о том, что ему необходимы помощники, которыми должны были стать Ржевский и Кастальский (сам Кастальский тоже писал новому попечителю Петербургского учебного округа С. С. Уварову), сделали свое дело, и министр граф А. К. Разумовский предписал прислать горе-студенту, проведшему в Москве более полугода в ожидании, 200 рублей на дорогу в Петербург. После возвращения И. Д. Кастальский сдал экзамен на звание адъюнкта[612] и состоял некоторое время адъюнкт-профессором физики. Он известен переводом на русский язык учебника по ботанике «Начальные основания ботаники для юношества», опубликованного в 1826 г.

Возвращаясь к вопросу о научных стажировках, отметим, что из преподавателей университетов в 1820‑е гг. только двое – А. В. Ржевский и В. М. Черняев – прошли научную стажировку в Европе.

Обострение проблемы нехватки преподавательских кадров в середине 1820‑х гг. было связано еще с тем, что профессора-иностранцы были в почтенном возрасте, а некоторые уже умерли (в 1826 г. умерли ботаники Г. Ф. Гофман и Ф. А. Делавинь). Из-за отсутствия собственных специалистов университетские кафедры занимали иностранцы. Это были профессора-иностранцы второго поколения, родившиеся в России или переехавшие в раннем возрасте.

Это были уже упоминавшийся зоолог Э. И. Эйхвальд, который был сыном учителя естественной истории Митавской гимназии. Он учился в Берлинском университете, но степень доктора медицины получил в Виленском университете, после чего в 1821–1823 гг. работал приват-доцентом в Дерптском университете.

Еще один зоолог, занявший кафедру натуральной истории в Казанском университете в 1828 г., Э. А. Эверсман, был сыном бергмейстера русской службы, основателя Златоустовского металлургического завода. Он получил образование в разных университетах Германии, после чего защитил диссертацию на степень доктора медицины и хирургии в Дерптском университете. Он занял место профессора натуральной истории в 1828 г., самостоятельно подав прошение в Совет университета.

Все свое свободное время Э. А. Эверсман посвящал изучению природы и собиранию коллекций, для чего совершил ряд путешествий в Среднюю Азию, на Урал, на Кавказ, в Оренбургскую, Астраханскую губернии. Он значительно пополнил и расширил коллекцию Зоологического музея Казанского университета, в связи с чем М. Д. Рузский, автор биографического очерка о нем для «Биографического словаря профессоров Казанского университета», писал, что по справедливости именно Эверсмана следует считать основателем Зоологического музея. В этом же словаре дана следующая характеристика Эверсмана как профессора: «Как профессор и преподаватель, Эверсман не выделялся, по-видимому, ничем особенным. По-русски он говорил плохо; лекции читал вяло, однообразно и не интересно, придерживаясь общеупотребительных тогда немецких учебников. Лишь изредка оживлялся он и тогда, действительно, сообщал много новых и любопытных сведений, почерпнутых им во время своих обширных путешествий. Вообще же с студентами был мало общителен»[613].

Несмотря на то что Эверсман не был талантливым лектором, он «обладал способностью замечать среди студентов талантливых людей, выделял их, приближал к себе и много занимался с ними»[614]. Среди его учеников были М. Я. Киттары, А. М. Бутлеров, Н. П. Вагнер, Н. М. Мельников, М. Н. Богданов.

Несмотря на то что профессора-иностранцы второго поколения жили в России, они в большинстве своем плохо говорили по-русски. Исключение, наверное, составлял только А. Г. Фишер, который в Россию переехал вместе со своим отцом Г. И. Фишером в годовалом возрасте и вырос в Москве. На латыни читал лекции профессор ботаники Петербургского университета в 1823–1839 гг., выпускник Иозефинской академии в Вене, доктор медицины Генрих Густав Бонгард. И. А. Криницкий, читавший зоологию в Харьковском университете, тоже говорил по-русски с ошибками. Л. Ничпаевский характеризовал его так: «…человек, как казалось мрачного настроения, всегда угрюмый, хотя еще очень не старый[615]. С первого года ему было вменено в обязанность читать свой предмет на русском языке. Это, кажется, затрудняло профессора, а для нас русский его язык, на половину перемешанный с польским, казался хуже Таубертовской[616] латыни»[617].

Другой воспитанник Харьковского университета, отдавая должное научным заслугам И. А. Криницкого, тем не менее отмечал, что «преподавание профессора не представляло ничего увлекательного для слушателей; лекции его до того были сухи и вялы по своему содержанию, а чтение их так монотонно и тихо, что все это едва ли не усыпляло студентов»[618].

После событий начала 1820‑х гг., которые негативно сказались на деятельности многих университетов, в особенности Казанского и Санкт-Петербургского, назрела необходимость создания внутрироссийского института подготовки профессорско-преподавательских кадров. И проект такого учреждения был предложен профессором Дерптского университета, корреспондентом и другом императора Александра I, имевшим большое влияние на создание окончательной редакции устава 1804 г., академиком Петербургской академии наук Г. Ф. Парротом. В 1827 г. в Комитет устройства учебных заведений, организованный в 1826 г., поступила его записка Mémoir sur les universités de l’intérieur de la Russie.

Суть проекта состояла в том, что в Дерптский университет на пять лет отправляются лучшие выпускники российских университетов. Там они занимаются с профессорами (они должны обращать на этих воспитанников «особое внимание») и каждые полгода экзаменуются. По окончании пятилетнего срока студенты должны представить диссертации на степень магистра, а затем отправиться в иностранные университеты на двухлетнюю стажировку, причем в зависимости от вида наук был определен университет, в котором «сии науки более процветают»[619]. Первоначальное число воспитанников Паррот определял в 156 человек (на три университета – Московский, Харьковский и Казанский по 32, Санкт-Петербургский в расчет не принимался, так как после разгрома Рунича Георг Фридрих не находил возможность привести его в цветущий вид), на их содержание полагалось 166 900 рублей в год, при содержании студентов за границей – 171 000 рублей в год, со всеми расходами Профессорский институт за семь лет обошелся бы казне в 1 500 000 рублей[620].

В Комитете устройства учебных заведений возникли различные мнения по поводу проекта Г. Ф. Паррота: председатель Комитета, министр народного просвещения А. С. Шишков, М. М. Сперанский и граф С. Г. Строганов посчитали его не заслуживающим внимания, князь К. А. Ливен, граф К. О. Ламберт, С. С. Уваров, Д. Н. Блудов, И. Ф. Крузенштерн, А. К. Шторх увидели в нем черты, достойные реализации.

Несмотря на отрицательное мнение некоторых членов Комитета, большая его часть все же нашла в проекте академика много рациональных моментов. Например, К. О. Ламберт предлагал в качестве альтернативы Дерптскому университету Главный педагогический институт. Д. Н. Блудов, напротив, считал, что Педагогический институт не сможет справиться с подобной задачей. И. Ф. Крузенштерн считал, что, следуя плану Г. Ф. Паррота, в России вообще отпадет надобность приглашать иностранных профессоров, поэтому он предложил допустить к обучению в Профессорском институте помимо студентов других образованных людей. А. К. Шторх считал, что несомненным плюсом проекта являлась возможность единовременного замещения кафедр университетов, «лишь бы только найти вдруг требуемое число отличных студентов»[621].

В итоге проект с замечаниями членов Комитета был представлен императору Николаю I, который начертал свою волю известными словами: «Профессоры есть достойные, но их немного и нет им наследников; их должно готовить, и для сего лучших студентов человек двадцать послать на два года в Дерпт, а потом в Берлин или Париж, и не одних, а с надежным начальником на два же года; все сие исполнить немедля»[622].

В результате проект академика Г. Ф. Паррота был осуществлен в виде Профессорского института при Дерптском университете, функционировавшего с 1828 по 1839 г.

Действительно немецкий, по сути и по духу, Дерптский университет обладал хорошей материальной базой и профессорско-преподавательским составом, пополнение которого осуществлялось непосредственно из немецких университетов. Дерптский университет явился проводником между российскими и немецкими университетами. Особенностью подготовки будущих профессоров стали индивидуальный подход к каждому обучаемому, большой объем самостоятельной работы, практический подход к обучению и личное участие профессоров в жизни студентов-профессоров.

Профессорский институт за время своего существования подготовил двадцать два специалиста. Благодаря его уникальному опыту в университетах Российской империи впоследствии «укоренилась система преподавателей-руководителей как лучший метод подготовки ученых»[623]. Кроме того, было подготовлено целое поколение профессоров, обучавшихся за границей, но русских по национальности, что позволило отечественным университетам перестать зависеть от профессоров-иностранцев.

К будущим студентам Профессорского института были сформулированы следующие требования: «1) Беспорочная надежная нравственность; 2) природные дарования, любовь и прилежание к наукам; 3) достаточные сведения вообще, и особенно в избранной каждым части учения; в том числе для всех и непременно основательное знание латинского языка и словесности латинской, также языков французского и немецкого, а для тех, кои посвящают себя филологии, сверх того и языка греческого; 4) способность правильно и свободно выражать свои мысли и другие нужные в преподавателе качества, и наконец 5) надежное состояние здоровья»[624].

Среди первых студентов Профессорского института, отобранных в разных университетах, видим имена Ивана Шиховского и Петра Корнух-Троцкого – выпускников медицинского факультета Московского университета, Степана Куторги – студента первого курса физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета. В Казанском и Харьковском университетах среди отобранных биологов не было (были только медики). Первоначально студенты испытывались в своих университетах в первую очередь в знаниях иностранных языков и основ своих специальных наук. Проверялись знания в латинском, французском и немецком языках, которые оказались очень хорошими. Оба москвича И. О. Шиховский и П. Я. Корнух-Троцкий свободно говорили на французском, первый еще и на немецком. Впрочем, все кандидаты имели хорошие или очень хорошие сведения в языках[625], поэтому и были отобраны для следующего этапа – экзаменов в Академии наук.

Н. И. Пирогов, студент Профессорского института по части хирургии, вспоминал, что предварительный экзамен его вообще состоял только в определении «состояния здоровья органов дыхания» путем прочтения длинного периода из физиологии Ленгоссека[626] «громко и не переводя духа»[627]. В отношении же знания немецкого языка он писал, что «вынес из школы только одну немецкую грамоту, да и то произношение мое было чересчур неправильно, и, несмотря на это, начав учиться по-немецки, уже быв лекарем в семнадцать лет, я в течение пяти лет мог уже читать, говорить и писать по-немецки весьма порядочно»[628]. То есть на момент поступления в студенты Профессорского института он говорил по-немецки не так хорошо. Экзаменатор характеризовал его знания немецкого именно так, как описывал сам Пирогов: «…немецкий язык знает хорошо, но произносит неправильно»[629].

М. А. Максимович тоже изъявил желание поехать в Дерпт «на особенных условиях» уже после сдачи магистерского испытания, но в итоге не поехал, а с 1829 г. занял кафедру ботаники в Московском университете. Все три кандидата в студенты Профессорского института на экзамене в Академии наук получили высокие отметки и заключение комиссии «весьма надежен»[630] и вскоре отправились в Дерпт.

В 1828 г. П. Я. Корнух-Троцкий слушал лекции по акушерству, но «в последней половине семестра, особенно в конце, прилежание его к медицине ослабело, и потом он переменил вовсе свои занятия на естественную историю»[631]. В связи с этим он начал заниматься у профессора К. Х. Ф. Ледебура, а также совершенствовать свои знания языков – немецкого и греческого. В 1829 г. прослушал лекции по минералогии, продолжил заниматься ботаникой с К. Х. Ф. Ледебуром, изучая органографию О. П. Декандоля и начала естественных систем, после чего практиковался в ботаническом саду и ходил на ботанические экскурсии. В результате этих занятий написал два сочинения на латыни. Кроме того, П. Я. Корнух-Троцкий продолжил заниматься немецким и рисованием, что было необходимо для ботаника. Еще он прослушал лекции по энциклопедии философских наук и истории российской словесности, а также сдал экзамен по зоологии, показав весьма хорошие знания.

И. О. Шиховский в 1828 г. сразу начал заниматься ботаникой у К. Х. Ф. Ледебура, для которого написал два сочинения на латыни. Кроме ботаники, он слушал лекции по минералогии, физике, анатомии, немецкому языку. В 1829 г. он продолжил изучать минералогию, ботанику (изучал органографию О. П. Декандоля и начала естественных систем, занимался практически в ботаническом саду и в окрестностях Дерпта, а также написал два сочинения на латыни), изучал немецкий язык, а также посещал лекции по энциклопедии философских наук, истории российской словесности и сдал экзамен по зоологии, на котором показал весьма хорошие знания. Так же как П. Я. Корнух-Троцкий, занимался рисованием и живописью.

Как и в 1829 г., в 1830 г. большинство занятий у двух ботаников И. О. Шиховского и П. Я. Корнух-Троцкого совпадали: они изучали ботанику у К. Х. Ф. Ледебура, зоологию у И. Ф. Эшшольца и химию, физику. И. О. Шиховский дополнительно занимался рисованием, изучал лесоводство и итальянский язык и «занимался составлением учебной ботанической книги и большей частью в квартире г<осподина> профессора [Ледебура], дабы при сем пользоваться его наставлениями, библиотекою и ботаническим садом»[632]. Оба ботаника характеризовались положительно, но в отношении П. Я. Корнух-Троцкого директор Профессорского института профессор Ф. Х. Эрдман писал, что тот «весьма прилежен и любит заниматься, дарования его заставляют надеяться, что он не только будет искусным преподавателем, но и ученым»[633].

С. С. Куторга, самый молодой из студентов, не успевший еще окончить полного курса в университете, в 1828 г. слушал общую зоологию, анатомию и физиологию, занимался в зоологическом кабинете, написал сочинение на латыни и совершенствовался в немецком и греческом языках. В 1829 г. он посещал лекции по сравнительной анатомии, много занимался в зоологическом кабинете, после чего написал два рассуждения на латыни. Кроме того, слушал минералогию, химию, фармацию, физиологию, «изъяснения на Историю животных Аристотеля»[634], патологическую анатомию. Во время отсутствия профессора зоологии И. Ф. Эшшольца С. С. Куторга собирал насекомых, улиток, раковин и птиц в окрестностях Дерпта и описывал их на латинском языке. Его успехи в изучении медицины подали «надежду медицинскому факультету, что он будет в состоянии изучить и прочие части медицины»[635]. В связи с этим в 1830 г. он продолжил изучать медицину: повивальное искусство, острые болезни, теоретическую хирургию и учение о перевязках, патологию, хронические болезни, терапию, фармакологию и искусство составлять рецепты, а также заниматься зоологией и сравнительной анатомией, написал сочинения на латыни, составил удачный препарат из трупа медведя и начал брать уроки в итальянском языке.

В конце обучения профессорские стипендиаты-биологи получили следующие характеристики: 1) Степан Куторга – «Отличается дарованием, прилежанием и успехами. Поведения беспорочного»; 2) Петр Корнух-Троцкий – «При счастливых дарованиях занимается с любовью науками неослабно; почему и надо ожидать, что сделает честь будущему своему званию. Поведения беспорочного»; 3) Иван Шиховский – «Находит удовольствие в избранной им науке, а потому и подает о себе хорошую надежду. Поведения беспорочного»[636].

После окончания обучения в Дерптском университете и защиты диссертаций на ученые степени (П. Я. Корнух-Троцкий получил степень доктора философии, С. С. Куторга – степень доктора медицины, а И. О. Шиховский – и степень доктора медицины, и степень доктора философии) студенты-ботаники отправились в Германию и другие страны Европы для продолжения научной стажировки, а С. С. Куторга вместе с профессором М. Г. Ратке[637] принял участие в экспедиции в Крым, после чего в 1833 г. занял кафедру зоологии в Санкт-Петербургском университете.

Помимо нехватки собственных специалистов, которую должен был решить Профессорский институт, еще одной проблемой было то, что для преподавания всех частей естественной истории было недостаточно одного профессора. Из пяти университетов (без учета Виленского) только в двух – Московском и Санкт-Петербургском – было две отдельные кафедры ботаники и зоологии. При этом во всех университетах профессорами были врачи по образованию с широкой естественно-научной подготовкой, но и они имели свои научные интересы, которые лежали или в области ботаники, или в области зоологии. В результате страдало преподавание той или иной части естествознания. Известный ботаник К. Х. Ф. Ледебур, занимавший кафедру естественной истории Дерптского университета, по воспоминаниям его студента К. М. Бэра, зоологией совсем не занимался «и охотно отказался бы от этого курса. Тем не менее он был вынужден составить записки по зоологии, по которым и читал. При обозрении высших классов он ограничивался одной систематикой. Но так как он и сам был не слишком силен в этой области и к тому же читал так, как будто бы посмеивался сам над собой, не делая никакой тайны из того, что этот предмет ему чужд, то лекции его давали очень мало»[638].

В конце концов К. Х. Ф. Ледебур заявил факультету, что «он не может более заниматься, одновременно со своим главным предметом – ботаникой, также и зоологией»[639], и с 1820 г. преподавание зоологии было поручено экстраординарному профессору анатомии И. Ф. Эшшольцу, который с 1822 г. стал заведовать зоологическим кабинетом, выделенным из ботанического, которым остался заведовать К. Х. Ф. Ледебур. В 1821–1823 гг. приват-доцентом по зоологии был Карл Эдуард (Эдуард Иванович) Эйхвальд, который в 1823–1827 гг. служил профессором повивального искусства в Казанском университете, но одновременно, ввиду отсутствия профессора натуральной истории, читал лекции по ботанике и зоологии (и минералогии). Если И. Ф. Эшшольц сделал многое для пополнения Зоологического музея Дерптского университета, то Э. И. Эйхвальд сделал то же для кабинета естественной истории Казанского университета, так как оба этих профессора принимали участие в научных экспедициях, откуда привозили ценные материалы.

Во время рассмотрения подготовки университетского устава 1835 г. неоднократно высказывалось предложение об открытии отдельной кафедры зоологии, что и было осуществлено согласно новому уставу.

Единственным университетом, который остался без кафедры зоологии, был Дерптский университет, чей устав был утвержден еще в 1820 г. и не имел этой кафедры в структуре класса естественных наук (там существовали только кафедры естественной истории вообще и в особенности ботаники и естественной истории вообще и в особенности минералогии). Об открытии этой кафедры университет ходатайствовал в министерство в 1841 г., подчеркивая, что «весьма ощутителен в Дерптском университете недостаток, состоящий в том, что по уставу оного не назначено особой кафедры для зоологии, ибо, не говоря уже о том, что при таковом положении дела учащиеся в университете лишаются возможности преимущественно посвятить себя изучению этой важной науки, она составляет, по связи с сравнительной анатомией, существенную принадлежность полного медицинского курса и входит в состав вспомогательных наук, для посвящающих себя сельскому хозяйству и ветеринарному искусству»[640]. До этого зоологию преподавал назначенный с разрешения министра частный преподаватель (в 1822–1836 гг. зоология преподавалась профессорами медицинского факультета, а в 1836 г. для этой цели директором Зоологического музея был нанят кандидат зоологии Герман Мартин Асмус), но «эта мера оказалась не вполне удовлетворительной». Для учреждения новой кафедры требовались средства, поэтому министр С. С. Уваров пообещал Дерптскому университету открыть таковую при первой возможности, которая представилась только в 1844 г. (кафедру занял Адольф Эдуард Грубе, ученик К. М. Бэра, по его рекомендации).

Московский и Санкт-Петербургский университеты не испытывали проблем с замещением двух кафедр биологического профиля на физико-математическом факультете (по уставу 1835 г. – втором отделении философского факультета). Кафедру ботаники Московского университета после отъезда М. А. Максимовича в Киев занял сын профессора зоологии А. Г. Фишер фон Вальдгейм, кафедру зоологии – давно работавший в университете ученик Г. И. Фишера, выпускник Медико-хирургической академии А. Л. Ловецкий. Н. И. Пирогов, который учился у него, когда тот был еще адъюнктом, дал ему нелестную характеристику: «…curiosum своего рода, Алекс<ей> Леонтьев<ич> Ловецкий, адъюнкт знаменитого Фишера, проф<ессор> естественной истории на медицинском факультете, делает с нами ботанические экскурсии на Воробьевых горах, то есть гуляет, срывает несколько цветков, называет их по имени, а когда мы приносим ему нашу находку и просим определить растение, мы уже знаем по опыту, что ответ один: „Отдайте их моему кучеру, я потом дома у себя определю“. Этот же ученый вдруг возжелал демонстрировать на лекции половые органы петуха и курицы (прежде за ним этого не водилось, – он демонстрировал иногда только картинки). Помощник его приготовляет ему препарат для демонстрации. Препарат лежит на тарелке, обвернутой вокруг салфеткою. Алексей Леонтьевич берет тарелку и, не отнимая салфетки, объясняет своей аудитории устройство половых органов петуха; но на самой средине демонстрации помощник, сконфуженный и изумленный, приближается к нему и говорит вполголоса:

– Алексей Леонтьевич! Ведь это курица.

– Как курица? Разве я не велел вам приготовить петуха?

Со стороны помощника возражения; аудитория чрезвычайно довольна сюрпризом»[641].

А. Л. Ловецкий был представителем поколения русских профессоров, окончивших университеты в 1800–1810‑х гг. и занимавших кафедры в 1820‑е и 1830‑е гг. Многие из них не имели ученых степеней и были выходцами из духовного сословия, поэтому занимали кафедры в достаточно зрелом возрасте. К этому поколению следует отнести В. И. Тимьянского (стал профессором в 32 года), В. М. Черняева (32), А. Л. Ловецкого (41), Я. Г. Зембницкого (38), А. В. Ржевского (41, по другим данным 36), А. Л. Андржейовского (стал адъюнктом в 49 лет). Происхождение последнего неизвестно, все остальные, кроме В. И. Тимьянского (из обер-офицерских детей), были сыновьями священнослужителей. Только А. Л. Ловецкий имел ученую степень доктора медицины, В. М. Черняев был кандидатом медицины, В. И. Тимьянский – магистром физико-математических наук.

Представители поколения, пришедшего в университеты в 1810–1820‑е гг., в большинстве своем вышли в отставку в 1820‑е или к концу 1830‑х гг., лишь В. М. Черняев состоял профессором ботаники Харьковского университета до 1857 г. и, даже выйдя в отставку, поддерживал связь с университетом. Случай В. М. Черняева довольно уникален, потому что устав 1835 г. требовал наличия докторской степени для занятия места профессора. Именно поэтому основная масса магистров не смогла остаться в университетах после принятия устава 1835 г. При этом чистка, проведенная С. С. Уваровым, оказалась успешной: «Материальное обеспечение реформы, разработанные Уваровым критерии соответствия должности профессора, а главное, настойчивость в проведении требований Устава в жизнь в сочетании с проявляемой министром народного просвещения гибкостью стали залогом успеха проведенной кадровой чистки»[642].

При этом имелись и негативные последствия чистки, так как кафедры заняли свежие кадры Профессорского института – молодые профессора одного поколения: «Такое радикальное обновление персонала в сочетании с высоким уровнем подготовки новых профессоров, безусловно, способствовало процветанию университетов. Однако 20–30 и даже 50 лет спустя эта политика продолжала влиять на возрастную структуру российских профессоров и способствовать кадровому кризису в университетах. Даже частично проведенная массовая смена профессоров во многом ослабила корпоративные приемы постепенной ротации кадров»[643].

Возвращаясь к замещению кафедр после принятия устава 1835 г., отметим, что кафедра зоологии Московского университета одновременно с А. Л. Ловецким имела еще одного преподавателя, в 1837–1842 гг. адъюнкта, затем профессора, К. Ф. Рулье.

К. Ф. Рулье был представителем другого поколения профессоров, которое пришло в университеты преимущественно в 1830‑е гг. Все они имели разное происхождение, но их объединяло то, что они, во-первых, прошли зарубежные стажировки (К. Ф. Рулье не был студентом Профессорского института, но в 1841 г. он совершил заграничную поездку, во время которой посетил многие университеты Германии и Бельгии и слушал лекции известных профессоров), во-вторых, все получили ученые степени и имели высокую научную подготовку и занимали кафедры довольно длительное время – до конца 1850‑х гг. Следует отметить, что из тридцати трех профессоров и адъюнктов второй четверти XIX в. шестнадцать (48,5%) прошли зарубежные стажировки, хотя четверо из них путешествовали по Европе до 1820‑х гг. (И. А. Двигубский, А. В. Ржевский, Э. И. Эйхвальд, В. Г. Бессер).

И. О. Шиховский пришел на кафедру ботаники Московского университета уже в зрелом возрасте (он был самым старшим среди студентов-биологов Профессорского института), ему было 35 лет. Ординарным профессором по ней был А. Г. Фишер, который был на год моложе Шиховского, поэтому надежд на скорое профессорство у него не было. Удача улыбнулась ему, когда в 1840 г. он был перемещен на кафедру ботаники Санкт-Петербургского университета. П. П. Семенов-Тян-Шанский, учившийся у И. О. Шиховского в Петербурге, считал его человеком не особенно даровитым и не умевшим достаточно связно излагать свой предмет, но глубоко преданным своей науке, хорошо ее знавшим и необыкновенно гуманным и доступным. «Он предоставлял студентам широкий простор пользоваться гербарием, библиотекою не только университета, но и его собственною, причем он охотно давал всякого рода объяснения и таким образом являлся идеальным руководителем самостоятельных занятий студентов»[644].

Несмотря на то что некоторые университеты в 1830‑е гг. смогли заместить кафедры своими силами (Московский, Санкт-Петербургский – ботанику здесь преподавал Г. Г. Бонгард, а с 1840 г. И. О. Шиховский, перемещенный из Московского университета, зоологию – С. С. Куторга), в связи с открытием нового университета в Киеве и необходимостью замещения кафедр в Казани и Харькове вакантные места профессоров-биологов оказались замещены профессорами немецкого происхождения, которые, впрочем, родились и выросли в России. Еще одна любопытная деталь – все они так или иначе были связаны с Дерптским университетом, который выступил базой и для Профессорского института. К этим профессорам, занимавшим кафедры в 1830–1850‑е гг. относятся уже упоминавшийся Э. А. Эверсман, который учился в Дерпте и там же получил степень доктора медицины и акушерства, П. И. Вагнер, читавший сравнительную анатомию и физиологию, получил образование фармацевта в Дерптском университете, выпускниками Дерптского университета были А. А. Бунге, Р. Э. Траутфеттер, А. Ф. Миддендорф, Э. Э. Мирам. В итоге оказалось, что все профессора ботаники, занимавшие кафедры в 1830–1850‑е гг., за исключением А. Г. Фишера и В. М. Черняева, так или иначе были учениками дерптского профессора К. Х. Ф. Ледебура. В отношении же зоологов такого единства не наблюдалось.

Если кафедры ботаники во всех университетах имели довольно ровный состав и не были вакантны, то с замещением кафедр зоологии испытывали трудности в Харьковском и Киевском университетах. В первом зоологию читал И. А. Криницкий, который в 1837 г. был командирован на Кавказ, а после возвращения оттуда в 1838 г. заболел и умер. По этой причине кафедра зоологии оказалась вакантной. Лишь в 1842 г. чтение этого предмета было поручено профессору ботаники В. М. Черняеву. Отдельный преподаватель зоологии появился лишь в 1845 г., им был выпускник Главного педагогического института, внук академика Н. И. Фусса, А. В. Чернай, вернувшийся после трехлетней заграничной научной стажировки. Н. Ф. Леваковский, будущий профессор ботаники Казанского университета, был учеником А. В. Черная и характеризовал его так: «Профессор зоологии, А. В. Чернай, полунемец, получех[645], настоящий тип профессора, по нашему мнению, сухой и бездушный, был аккуратен, как немец, и ленив, как славянин.

Не затрудняя ни себя, ни нас глубоким изучением науки, он являлся на лекции с учебником зоологии Симашко[646], написанным для гимназий, раскрывал его на соответствующей странице, произносил неизменное: М<илостивые> г<осудари> – Наш автор говорит… – и начинал после этого прямо читать по учебнику. Почему он называл Симашко „нашим автором“, это осталось для нас неизвестным (может быть потому, что он купил эту книгу). Имея в заведывании зоологический кабинет, Чернай никогда не пускал нас в него; но при этом постоянно говорил: – Когда обстоятельства будут благоприятствовать, я буду иметь случай показать вам на препаратах и чучелах то, что указывает „наш автор“.

Но таких благоприятных условий мы не могли дождаться и, потерявши всякую надежду, уговорили сторожа, за известную плату, пустить нас, под его наблюдением, в кабинет в свободное время»[647].

И. И. Мечников, еще один студент Черная, вспоминал, как в 1867 г. на тот момент уже старый профессор зоологии А. В. Чернай в ответ на вопрос академика К. М. Бэра о большом «урожае молодых ученых» в Харьковском университете сострил, что это «пример „самопроизвольного зарождения“. В самом деле не он возбудил у своих слушателей любовь к науке. Преподавание его совершалось по старинному шаблону. Он аккуратно являлся на лекции с учебником Каруса и Герштеккера[648] в русском переводе, читал из него выдержки, приводя от себя лишь несколько общих замечаний на тему об „удивительном разнообразии“ животного мира. Зоологической лаборатории в то время не существовало, и все практические занятия ограничивались беглым осмотром коллекций в витринах и в закупоренных склянках»[649].

В Киевском университете, образованном на базе Кременецкого лицея, первое время зоологию преподавал адъюнкт А. Л. Андржейовский, который был самоучкой, так и не сумев окончить университет. Кроме того, он был учеником и помощником профессора ботаники Кременецкого лицея, а затем и Киевского университета, В. Г. Бессера, участвовал в ботанических экспедициях, но, судя по всему, из‑за отсутствия преподавателя зоологии был назначен адъюнктом зоологии. Будучи поляком по национальности, после событий, связанных с польским движением, как и многие другие профессора-поляки, в 1839 г. А. Л. Андржейовский был переведен в Нежинский лицей князя А. А. Безбородко.

Кафедра зоологии оказалась вакантной, и на нее был приглашен А. Ф. Миддендорф, окончивший в 1837 г. Дерптский университет со степенью доктора медицины, после чего совершенствовавший свои знания в европейских университетах. А. Ф. Миддендорф был сыном Ф. И. Миддендорфа, директора Главного педагогического института в 1828–1846 гг. Как писал М. Ф. Владимирский-Буданов, А. Ф. Миддендорф «обратился к министру с просьбою, изъясняя, что он желает занять место преподавателя зоологии в университете св. Владимира в звании адъюнкта, но с тем, чтобы впоследствии он был удостоен, на основании полученного им от Дерптского университета диплома на степень доктора медицины, звания экстраординарного и ординарного профессора по той же кафедре»[650]. Несмотря на карьерные устремления адъюнкта, завяленные министру, в 1840 г. он подал прошение об отставке, ссылаясь на необъяснимые обстоятельства, которыми оказалось участие в экспедиции К. Бэра на Кольский полуостров. Чтобы удержать ученого, Совет провел экстренные выборы, и А. Ф. Миддендорф был избран экстраординарным профессором, однако это его не остановило от увольнения в 1842 г. в связи с подготовкой экспедиции в Сибирь.

На кафедру зоологии был избран молодой (27 лет) доктор философии Санкт-Петербургского университета, выпускник второго отделения философского факультета К. Ф. Кесслер, который прибыл в Киев только в феврале 1843 г. В период ожидания зоологию читал только что избранный профессор физиологии Э. Э. Мирам.

К. Ф. Кесслер, как и А. В. Чернай, К. Ф. Рулье, профессор ботаники Киевского университета А. С. Рогович, являли собой примеры подготовки собственной смены профессоров, которые тоже прошли зарубежные стажировки в Европе. К сожалению, не всегда подготовка молодежи для занятия в будущем должности профессора была успешной. Например, ботаник П. А. Кирилов, выпускник медицинского факультета Харьковского университета, стажировавшийся в Дерпте, позволял себе приходить пьяным на лекции и умер довольно рано, хотя «это был весьма талантливый и сведущий молодой профессор <…>. Он первый начал излагать гистологию растений, придерживаясь Шлейдена, тогдашнего светила и новатора в ботанике»[651].

В 1820–1840‑е гг. «поставщиком» научных кадров для кафедр биологического профиля физико-математических факультетов оставались медицинские факультеты. Если среди профессоров 1820‑х гг. было только три выпускника физико-математических факультетов российских университетов (В. М. Тимьянский, Н. Ф. Кулаков и М. А. Максимович), не считая двух выпускников Педагогического института, то среди профессоров, занимавших кафедры биологического профиля на естественных отделениях физико-математических факультетов в 1830–1850‑е гг., уже пятеро окончили физико-математические факультеты: А. В. Чернай, профессор зоологии Харьковского университета, выпускник Главного педагогического института, Р. Э. Траутфеттер, профессор ботаники Университета святого Владимира, выпускник философского факультета Дерптского университета, А. С. Рогович, выпускник и профессор ботаники Университета святого Владимира, К. Ф. Кесслер, профессор зоологии Университета святого Владимира, затем Санкт-Петербургского университета, выпускник физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета, Н. А. Варнек, профессор зоологии и сравнительной анатомии Московского университета, окончивший естественное отделение Санкт-Петербургского университета.

Профессор зоологии Петербургского университета С. С. Куторга учился на физико-математическом факультете Санкт-Петербургского университета, однако не окончил его, так как был принят в число профессорских стипендиатов и отправился на стажировку в Дерпт. В Дерптском университете он слушал не только курсы по зоологии, в которой специализировался, но и по медицине и в конце концов получил ученую степень доктора медицины, как и профессора-биологи, которые были выпускниками медицинских факультетов.

В отношении же происхождения профессоров-биологов физико-математических факультетов первой половины XIX в. преобладали выходцы из духовного сословия, иностранцы и дети профессоров (чаще из иностранцев), хотя дворянское происхождение не было исключительным явлением. Но из пяти профессоров-дворян двое были представителями обедневших родов, один – поляком по национальности и один – прибалтийским немцем.

К середине XIX в. биологические науки сделали большой шаг вперед, в связи с чем требовалось внедрять в учебный процесс не только практические занятия и новые дисциплины, но и менять отношение профессоров к занятию наукой, так как в большинстве своем это были люди уже преклонного возраста, чьи научные труды можно было пересчитать по пальцам. После смерти Николая I в России наступила новая эпоха, когда студенты требовали «хорошего» профессора, а неугодного могли и освистать на лекции. Профессор прежней эпохи, пусть и хороший оратор и ученый, каким был, например, К. Ф. Рулье, должен был остаться в прошлом.

Такая же слава и любовь студентов, как у К. Ф. Рулье, была у профессора зоологии Санкт-Петербургского университета С. С. Куторги, чье изложение лекций «было чрезвычайно интересно, аудитория на его лекциях была всегда полна студентами»[652]. Д. В. Аверкиев, учившийся в конце 1850‑х гг., критиковал С. С. Куторгу за то, что он повторялся и говорил много лишнего, но и он признавал любовь студентов к старому профессору. Необходимо принимать во внимание то, что Д. В. Аверкиев учился в конце 1850‑х гг., когда на авансцену выходил другой тип профессора – не оратора, но ментора, наставника в практических занятиях, которые было необходимо расширить, что, естественно, чувствовалось студентами эпохи Великих реформ.

После смерти императора Николая I по инициативе министра народного просвещения А. С. Норова были возобновлены заграничные стажировки. Министр заявил «о необходимости, чтобы каждый профессор по своей кафедре, внимательно следя за лучшими студентами, если они окажут расположение к ученому званию, подготовлял их специально к профессорским обязанностям и доводил о последующем, чрез посредство своего начальства, до сведения министерства, с тем, чтобы молодых людей, отличных по своим способностям, посвящающих себя наукам и уже испытанных министерством чрез поручение им преподавательских должностей, посылать за границу для усовершенствования в избранных предметах и для полного приготовления к профессорскому званию»[653]. Александр II одобрил это предложение 5 марта 1856 г.

А. Е. Иванов рассматривает этот государственный акт как «прелюдию» к окончательному введению в систему университетского образования института «профессорских кандидатов»[654]. Среди биологов, отправленных на стажировку в Европу после этого постановления, были: от Санкт-Петербургского университета доктор ботаники Л. С. Ценковский на один год (с обязанностью прослужить не менее шести лет профессором), от Московского университета ботаник, доктор естественных наук С. И. Гремяченский на три года, от Харьковского университета ботаник, доктор естественных наук С. С. Щеглеев на один год, доктор зоологии А. Ф. Масловский на один год и три месяца для занятия сравнительной анатомией, физиолог, доктор медицины И. П. Щелков на три года. Ботаники С. И. Гремяченский и С. С. Щеглеев, к сожалению, из заграничной командировки не вернулись. Первый скончался[655] во время поездки на Гиорских островах в Средиземном море в мае 1858 г., второй был вынужден вместо научной стажировки выехать в Европу на лечение, которое оказалось безрезультатным, и С. С. Щеглеев умер[656] в Париже в сентябре 1858 г. Таким образом, в конце 1850‑х гг. стажировку прошли только три профессора-биолога, которые впоследствии вернулись в университеты. Но следует сказать, что все они служили в университетах до отправки в Европу, имели ученые степени, поэтому как таковыми «профессорскими кандидатами» их назвать сложно.

В целом к началу 1860‑х гг. в университетах сложилась непростая ситуация с профессорско-преподавательским составом. Причинами ее были как отсутствие возможности заграничных стажировок в так называемое «мрачное семилетие» царствования Николая I, отсутствие механизма подготовки профессоров внутри России в связи с закрытием Дерптского профессорского института, так и общее старение корпорации пришедших в 1830–1840‑е гг. в университеты профессоров. В отношении биологических наук накануне принятия университетского устава 1863 г. это проявилось достаточно ярко.

В Московском университете профессору ботаники А. Г. Фишеру в 1862 г. было 59 лет, профессор зоологии, блестящий лектор К. Ф. Рулье скоропостижно скончался от инсульта в 1858 г., экстраординарный профессор зоологии и сравнительной анатомии Н. А. Варнек уволился в 1860 г. из‑за неприятной истории со студентами, а отправленный за границу С. И. Гремяченский, который должен был занять место профессора ботаники, умер во время путешествия. В Санкт-Петербургском университете в 1861 г. умер профессор зоологии С. С. Куторга, однако на его место из Университета святого Владимира перешел 47-летний К. Ф. Кесслер. Профессор ботаники Л. С. Ценковский, вернувшийся из заграничной командировки, был вынужден покинуть Северную столицу по состоянию здоровья, однако в Петербург к тому времени перебрался бывший профессор Харьковского университета А. Н. Бекетов, который в 1861 г. начал читать лекции в университете, поэтому после его открытия в 1862 г. вступил в должность экстраординарного профессора.

Какими были эти профессора? Об А. Г. Фишере свои воспоминания оставили студенты-медики И. М. Сеченов и А. И. Митропольский, характеризовавшие его как не очень хорошего лектора, который «читал невыразимо скучно, по какому-то древнему французскому учебнику (кажется Ришара[657]) и <…> относился к порядкам в аудитории индифферентно. На лекции к нему ходили вместо ста человек с лишком, не более десяти–пятнадцати. Его добротой немилосердно злоупотребляли на экзамене, отвечая не по вытянутым, а по собственным билетам»[658]. Заинтересованность ботаникой среди студентов была очень низкая, в том числе и потому, что демонстраций не было: «Симпатичный, тихий старичок, Ф.‑Вальдгейм читал свой предмет так, как бы говорил студентам: вот, господа, я свое дело делаю добросовестно, а вы слушаете или не слушаете меня, мне все равно. Впрочем, говорили, что к естественникам он был взыскательнее, чем к медикам»[659].

О К. Ф. Кесслере оставил воспоминания зоолог А. М. Никольский, учившийся у него в конце 1870‑х гг.: «Маленький, худощавый, хорошо выбритый, он представлял собою тип добродушного русского немца. Он показывал чучела животных и скелеты, но никаких стенных таблиц у него не было. Описывая строение тела какого-нибудь животного, он рисовал его на доске, притом совершенно по-детски. Описывая, например, птицу, он говорил, что тело ее состоит из туловища (при этом он рисовал фигуру, похожую на яйцо), из шеи и головы с клювом (при этому шею и клюв он изображал прямой черточкой, а голову кружком), ноги и пальцы он рисовал тоже черточками, а хвост тремя черточками. В этом же роде рисунки давал он и при описании внутреннего устройства, например органов кровообращения. Выходило довольно смешно. Но читал Кесслер с увлечением и его охотно слушали»[660].

Несмотря на потери в профессорско-преподавательском корпусе, оба столичных университета все же сумели подготовить научную смену самостоятельно: в 1862 г. в Московском университете адъюнктами зоологии состояли ученики К. Ф. Рулье магистр зоологии А. П. Богданов и кандидат Я. А. Борзенков, адъюнктом ботаники – магистр ботаники С. А. Рачинский. Кстати, из них троих только Я. А. Борзенков был командирован за границу (1862–1864), и А. П. Богданов, и С. А. Рачинский ездили на стажировку в Европу за свой счет. В Петербургском университете в 1862 г. адъюнктом ботаники был ученик Л. С. Ценковского, магистр ботаники А. С. Фаминцын. Вторую кафедру зоологии (сравнительной анатомии и физиологии) занял выпускник медицинского факультета Дерптского университета, перешедший из Казанского университета, профессор Ф. В. Овсянников.

Другие университеты тоже имели некоторые успехи в подготовке будущих профессоров. В Харьковском университете в 1862 г. экстраординарным профессором ботаники служил выпускник его естественного отделения 32-летний А. С. Питра, доктор естественных наук. Вернувшийся в 1859 г. из научной стажировки А. Ф. Масловский занял место экстраординарного профессора зоологии. Еще одним профессором зоологии был А. В. Чернай, которому в 1862 г. исполнился 41 год. В Казанском университете кафедру зоологии занял сын профессора П. И. Вагнера, выпускник естественного отделения Казанского университета, доктор естественных наук (1855) 31-летний Н. П. Вагнер. После ухода в отставку П. Я. Корнух-Троцкого в 1858 г. кафедру ботаники занимал выпускник естественного отделения Университета святого Владимира А. О. Янович, который в 1863 г. был командирован за границу и в Казань уже не вернулся, заняв в 1865 г. кафедру ботаники во вновь открытом Новороссийском университете. В Университете святого Владимира, лишившемся профессора зоологии К. Ф. Кесслера в 1861 г., кафедра зоологии оказалась вакантной. Кафедру ботаники занимал 50-летний профессор А. С. Рогович.

После принятия устава 1863 г. университетские биологические кафедры оказались в еще более тяжелом положении, так как их число удвоилось: теперь требовалось заместить две должности ботаников и две зоологов. Согласно предыдущему уставу 1835 г. физико-математический факультет состоял из восьми кафедр, среди которых были кафедры химии, минералогии и геогнозии, ботаники, зоологии и технологии (с сельским хозяйством, лесоводством и архитектурой). Университетам полагались отчисления на содержание химической лаборатории (2000 рублей в год[661]), минералогического, ботанического и зоологического кабинетов (400–500 рублей, средства на ботанический кабинет отдельно не выделялись, использовались отчисления сумм ботанического сада, только в столичном университете сада не было). При этом штат включал только выплаты прозекторам и их помощникам, никаким другим вспомогательным работникам отдельные выплаты предусмотрены не были, существовала только единая строка – на содержание нижних служителей. Устав 1863 г. значительно расширил число естественно-научных кафедр: опытная химия, теоретическая химия, минералогия, геогнозия и палеонтология, морфология и систематика растений, анатомия и физиология растений, сравнительная анатомия и систематика животных, анатомия человека и физиология животных, техническая химия, агрономическая химия (иногда агрономия). Увеличилось и число кабинетов и лабораторий (химическая лаборатория и кабинет, минералогический кабинет с лабораторией, кабинет геологический и палеонтологический, ботанический кабинет, зоологический кабинет с лабораторией, зоотомический кабинет с лабораторией, физиологический кабинет, технический кабинет с лабораторией, агрономический кабинет с лабораторией), однако некоторые из них появились только после принятия устава 1863 г. и еще долго оставались в зачаточном состоянии, так как не могли получить даже отдельное помещение. Появилась и строка с жалованьем лаборантам. Их полагалось шесть (четыре в столичном университете без медицинского факультета), и каждому в год должно было выплачиваться 800 рублей (150 столовых). Ординарный профессор получал 3000. То есть лаборант получал почти в четыре раза меньше профессора.

Помимо того, что в университетах появились новые кафедры, лаборатории и должности лаборантов, в 1865 г. был открыт еще один университет – Новороссийский. Еще в 1862 г. министерство приняло меры к подготовке профессоров: за период с 1862 по 1865 г. за границу были отправлены П. Т. Степанов, И. И. Мечников (Харьковский университет), О. М. Паульсон, Н. И. Бакст (Петербургский университет), Н. М. Мельников, Н. О. Ковалевский (Казанский университет), Я. Я. Вальц, А. О. Янович (Университет святого Владимира), А. И. Бабухин (Московский университет). Все они, вернувшись, заняли места приват-доцентов или экстраординарных профессоров в университетах (не всегда в тех, от которых отправлялись, – О. М. Паульсон был отправлен в Киев, А. О. Янович, И. И. Мечников – в Одессу).

Тем не менее, несмотря на усилия, некоторые кафедры оставались вакантными. По данным «Журнала Министерства народного просвещения», в 1866 г. в университетах оказались незамещенными следующие кафедры биологического профиля[662]:

• анатомии и физиологии растений Петербургского университета при одном приват-доценте (им был А. С. Фаминцын, в 1867 г. избранный экстраординарным профессором);

• ботаники Казанского университета, которая получила постоянного преподавателя только в 1868 г., – после защиты магистерской диссертации в Казань переехал приват-доцент Харьковского университета Н. Ф. Леваковский, второй преподаватель ботаники в Казанском университете появился лишь в 1871 г. – доцентом был назначен еще один выпускник Харьковского университета Н. В. Сорокин;

• зоологии Университета святого Владимира при одном приват-доценте О. М. Паульсоне, который лишь в 1867 г. защитил магистерскую диссертацию, а должность экстраординарного профессора получил в 1876 г. после защиты докторской диссертации.

В 1860‑е гг. в университеты пришло поколение новых профессоров, которые в большинстве своем были молодыми выпускниками естественных отделений российских университетов, прошедшими заграничные стажировки (не всегда за казенный счет).

Из 38 профессоров, занимавших кафедры на естественных отделениях и пришедших в университеты в 1860–1870‑е гг., 18 прошли институт «профессорских кандидатов», 10 стажировались за свой счет и только 10 не выезжали в Европу на стажировку. Это поколение молодых профессоров российских университетов принесло новые веяния из европейских лабораторий, где стажировались профессорские кандидаты на рубеже 1850–1860‑х гг. Особенно касалось это проведения практических занятий по биологическим дисциплинам.

Несмотря на то что лабораторный метод преподавания традиционно связывают с немецкими университетами, в случае с биологами не все так однозначно. Например, обязательно следует отметить влияние посещения Парижа и его научных и учебных заведений. Именно в Париже А. П. Богданов (1834–1896) провел семь месяцев в 1857–1858 гг., слушая лекции И. Сент-Илера, К. Бернара, А. Дюмериля, Ш. Бланшара, а также проходил частный курс микроскопии у Ш.‑Ф. Робина[663]. Подходы к обучению в Парижском музее естественной истории (Jardin de plants) и в особенности применение наглядности (модели, рисунки, живые животные) произвели большое впечатление на А. П. Богданова. Однако в отношении практического метода обучения в данном случае следует искать другой источник: в 1867–1868 гг. А. П. Богданов занимался под руководством Р. Лейкарта в Гиссене[664]. Впоследствии его ученик Н. Ю. Зограф называл методику обучения А. П. Богданова «вывезенной из Гисена»: «В занятиях А. П. Богданова со студентами была известная, определенная последовательность. Он был большим поклонником вывезенного из Гисена метода зарисовки виденного. В самом деле, при таком методе преподаватель всегда может проверить по рисунку, как бы он ни был груб и первобытен, что занимающийся видит в действительности, и что он видит лишь под давлением преподающего. <…> Итак, А. П. Богданов учил прежде всего смотреть и наблюдать; контролируя рисунки студентов, он обыкновенно садился сам за микроскоп, изображал то, что было видно, и, сравнив свой чертеж с чертежом новичка, тот же час старался выяснить ему, чем обусловлена его ошибка. Нельзя сказать, чтобы такое непрерывное зарисование целого ряда препаратов было очень весело и занятно для студентов; вот почему от числа студентов, начавших занятия, к концу года оставалась только третья или даже четвертая часть; но А. П. Богданов не делал в этом случае уступок, и действительно, из его школы выходили люди, которые научались наблюдать и которые выносили запас знаний, никогда не забывавшихся»[665].

Разница между научными центрами Германии и Франции состояла в том, что в середине XIX в. практически все исследователи в области естественных наук и медицины Германии были членами или главами университетских лабораторий, тогда как во Франции ученые оставались либо индивидуальными исследователями вне университетов, либо работали в частных лабораториях[666]. Особенно это актуально в связи с массовыми посещениями профессорских стипендиатов Парижа, о чем было сказано выше. В данном случае критична разница организации самой структуры университета, то, что называется Wissenschaft и представляет собой квинтэссенцию исследовательского университета – соединение науки и преподавания. И таковую следует искать именно в Германии. Хотя лаборатории во Франции существовали и функционировали, рассчитаны они были в первую очередь на научную работу подготовленных специалистов, так как в связи с особенностью расположения естественно-научных лабораторий во Франции в специализированных институтах, таких как Коллеж де Франс или Музей естественной истории, о преподавании студентам, получавшим университетское образование, как это было организовано в лабораториях при немецких университетах, речи не шло. Следует также отметить, что сами французские ученые в конце 1860‑х гг., осознав, что Франция, бывшая раньше передовой страной в области естественных наук, в середине XIX в. уступила эту позицию Германии, сами предприняли попытку перенять немецкий лабораторный метод[667].

Говоря о немецкой модели, повлиявшей на появление исследовательских лабораторий во многих европейских странах, можно согласиться с мнением, высказанным G. Vanpaemel: «Во-первых, не существует точного определения, какова была немецкая модель. Фактически многие среди тех, кто описывал эту модель в XIX веке, подчеркивали ее противоречивые черты для того, чтобы продвинуть собственные планы. Также ни одна страна не скопировала немецкую модель, а скорее сформировала адаптированную под местные условия форму лабораторной системы. Однако общим было то, что многие ученые и политики соглашались с тем, что если бы такая модель существовала, то ее следовало бы искать в Германии»[668]. По пути адаптации пошла и российская университетская система.

О своем восхищении методами преподавания и оснащении учебного процесса в Германии (в сравнении с Францией) писал и Н. И. Пирогов, научный куратор стипендиатов, находившихся за границей на рубеже 1850–1860‑х гг.: «Французы остановились – то есть, не то, чтобы они перестали идти вперед в науке, но остановились в направлении и не удержали в руках гегемонии в современной науке. Немцы, приняв направление, придали ему другой характер и пошли вперед по новому пути. <…> Между тем, как французская школа довольствовалась более грубым и до простоты наглядным изучением материи, немцы, по своей наклонности к отвлечению и основательности, углубились в самый тонкий анализ органических элементов и принялись рассматривать то, чего нельзя было усмотреть простыми глазами. Микроскоп сделался, мало по малу, самым любимым инструментом нации, так любящей отвлечение»[669].

Если для химии и физики важны были лаборатории и опыты, то для ботаники и зоологии (как и для других отраслей биологии) инструментом прогресса и улучшения являлись микроскоп и методика работы с ним профессоров. О работе с микроскопом в Германии Н. И. Пирогов писал так: «В Германии, например, по воле и по неволе, большая часть учащихся (натуралистов и медиков) занимаются микроскопом и распространяют все более и более знакомство с этим инструментом в образованном обществе. У Келликера[670], в Вюрцбурге, стоит в аудитории 30 микроскопов, для лекций; у Ферстера[671] 15; сверх того, многие из учащихся имеют еще и свои собственные. Профессора и приват-доценты везде читают курсы микрографии и занимают своих слушателей практически. <…> Везде сотнями и даже тысячами заготовлены микроскопические препараты, для демонстраций на лекциях; словом, придумано и беспрестанно придумывается еще все, что нужно для наглядности. Этому-то направлению и должны бы учиться наши будущие профессора; они должны его пересадить en masse, на нашу почву. Без этого мы, отсталые, будем все более и более отставать»[672]. Именно этот метод практического преподавания биологических наук и был воспринят российскими стипендиатами в конце 1850-х – 1860‑е гг., а затем внедрен в российских университетах. И самую значимую роль в этом сыграли стипендиаты, стажировавшиеся в конце 1850-х – 1860‑е гг.

«Оставление» при университетах было основной формой подготовки к профессорскому званию. Но для биологов возможность подготовить диссертацию чаще всего зависела от возможности отправиться за границу из‑за отсутствия лабораторной базы в России. Химик А. И. Каблуков вспоминал, что «в 50–60‑е годы прошлого столетия для того, чтобы произвести научное исследование, составлявшее предмет магистерской диссертации, нужно было отправляться за границу, в Германию или во Францию, к 70-м же годам XIX столетия дело изменилось к лучшему»[673]. Несмотря на создание условий для научной работы в лабораториях при университетах, биологи в большинстве своем продолжали стажироваться за границей: либо отправляясь в командировку, будучи «профессорскими стипендиатами», либо за свой счет (даже будучи оставленными при университетах для подготовки к профессорскому званию), либо в летние месяцы (это характерно для зоологов, выезжавших на лето в Виллафранку и Неаполь для работы на зоологической станции).

Русские ученые посещали разные университеты Европы, работали не в одной лаборатории, однако при анализе их зарубежных командировок можно выявить общее направление движения представителей одной и той же отрасли. Ботаники стажировались преимущественно в лабораториях А. де Бари (он был профессором Фрейбургского, Галльского и Страсбургского университетов в разное время), К. Геббеля (Мюнхенский университет), В. Пфеффера (Тюбингенский, Лейпцигский университеты), зоологи – у Р. Лейкарта (Лейпцигский университет), О. Гертвига (Берлинский университет), А. Дорна (Неаполитанская зоологическая станция), О. Бючли (Гейдельбергский университет), физиологи – у К. Людвига (Лейпцигский университет), Г. Гельмгольца (Гейдельбергский, Берлинский университеты), Э. Дюбуа-Реймона (Берлинский университет), Э. Гоппе-Зейлера (Тюбингенский, Страсбургский университеты), В. Кюне (Гейдельбергский университет).

Многие биологи имели финансовую возможность выезжать за границу за свой счет, что позволяло им их происхождение. Анализ биографий профессоров-биологов, пришедших на естественные отделения в 1860–1870‑е гг.[674] (поколение 1830–1840‑х гг. рождения, учившееся преимущественно в конце 1850‑х – 1860‑е гг.), показывает, что абсолютное большинство зоологов и ботаников имели дворянское происхождение.

Из 38 профессоров русских университетов, занимавших кафедры ботаники и зоологии на физико-математических факультетах и являвшихся выпускниками естественных отделений, 53% были дворянами, 14% – сыновьями профессоров, 7% – сыновьями врачей, 7% имели иностранное происхождение, но выросли в России, 7% – из купцов, 5% – из обер-офицерских детей, 5% – из крестьян и только 2% из духовного звания.

Еще одной особенностью поколения профессоров этого времени была ротация кадров: многие профессора работали в нескольких университетах по очереди, что обеспечивало обновление корпорации и ее открытость, перенос традиций из одного университета в другой. Все это придало положительный импульс тем переменам, которые произошли в университетском преподавании во второй половине XIX в. Однако такая открытость корпорации была свойственна не всем университетам. Наиболее закрытыми были Московский университет, где все профессора зоологии и ботаники, за исключением К. А. Тимирязева (он окончил Санкт-Петербургский университет), были питомцами естественного отделения Московского университета. Еще одним университетом, самостоятельно обеспечивающим свою корпорацию биологов новыми силами, был Дерптский университет.

Харьковский университет не только справлялся с пополнением собственного профессорско-преподавательского состава, но и «поставлял» научные силы в другие университеты: в Казани служили ботаниками два его питомца Н. Ф. Леваковский и Н. В. Сорокин, зоолог В. В. Заленский также окончил Харьковский университет и несколько лет преподавал в Казани. Кроме выпускников Харьковского университета, в Казани работали выпускники Университета святого Владимира (А. О. Янович), Санкт-Петербургского университета (А. О. Ковалевский, М. М. Усов). Кстати, в Петербург тоже переехало несколько выпускников Казанского университета – А. Н. Бекетов, М. Н. Богданов, Н. П. Вагнер, хотя сам Санкт-Петербургский университет был «поставщиком» научных кадров во все университеты Российской империи. В особенности в Университет святого Владимира и Варшавский, которые испытывали острую нехватку кадров. В Университете святого Владимира, кроме его собственных выпускников Я. Я. Вальца и Н. В. Бобрецкого, работали выпускники Санкт-Петербургского университета. Варшавский же не имел ни одного собственного выпускника в составе профессоров. Все они были представлены выпускниками Санкт-Петербургского, Московского и Харьковского университетов. Во вновь открывшемся Новороссийском университете профессора-биологи также были представителями разных университетов: Московского (физиологи И. М. Сеченов и П. А. Спиро), Харьковского (ботаник Л. В. Рейнгард, зоолог И. И. Мечников), святого Владимира (Я. Я. Вальц, А. О. Янович), Санкт-Петербургского (А. О. Ковалевский).

Абсолютное большинство профессоров, занимавших кафедры ботаники и зоологии в университетах Российской империи во второй половине XIX в., являлись выпускниками естественных отделений физико-математических факультетов. Хотя и среди них были исключения. Например, И. Г. Борщов, профессор ботаники Университета святого Владимира, выпускник Царскосельского лицея, самостоятельно получавший образование, в том числе в европейских университетах. И. Г. Борщов подтвердил свой научный уровень, защитив диссертацию на степень доктора ботаники, и лишь после этого был избран экстраординарным профессором. Несколько профессоров и приват-доцентов получили образование в Европе: М. С. Цвет, выпускник (1896) и доктор естественных наук Женевского университета, профессор ботаники Варшавского университета; Н. Н. Худяков, первый преподаватель микробиологии в Московском университете, учился в Берлинском и Лейпцигском университетах, в последнем в 1894 г. получил степень доктора философии; М. М. Новиков, зоолог, первый выборный ректор Московского университета, окончил Гейдельбергский университет в 1904 г.; В. Т. Шевяков, учившийся на естественном отделении Петербургского университета, после чего окончивший Гейдельбергский университет[675] со степенью доктора философии в 1889 г. В. В. Лепешкин, профессор ботаники Казанского университета в 1910–1919 гг., был выпускником Петербургского технологического института.

Выпускники естественных отделений во второй половине XIX в. полностью подтвердили свою монополию в таких областях биологии, как ботаника (морфология, систематика растений, анатомия, физиология растений) и зоология (систематика животных, сравнительная анатомия). Случаи занятия кафедр зоологии или ботаники выпускниками медицинских факультетов во второй половине XIX в. (в отличие от первой половины XIX в.) были очень редки (зоологи Брандт А. Ф., Холодковский Н. А., выпускники Военно-медицинской академии, Кащенко Н. Ф., выпускник медицинского факультета Московского университета, и Маркузен И. А., выпускник медицинского факультета Дерптского университета).

Среди профессоров-биологов были и те, кто окончил естественное отделение, а затем медицинский факультет. Чаще всего за медицинским образованием после естественно-научного шли физиологи: П. А. Спиро, Б. Ф. Вериго, А. А. Жандр, А. А. Кулябко, В. П. Курчинский, С. И. Чирьев, И. Р. Тарханов, А. Ф. Самойлов. Все они впоследствии получили степени доктора медицины.

Профессором зоологии, окончившим медицинский факультет после естественного отделения, был А. А. Коротнев, уже бывший на момент поступления магистром зоологии. После окончания медицинского факультета Московского университета, где, кстати, учился с А. П. Чеховым, он получил степень доктора зоологии. Ботаником, имевшим еще и медицинское образование, был А. А. Фишер фон Вальдгейм, профессор ботаники Варшавского университета, выпускник естественного отделения и медицинского факультета Московского университета. В его случае, видимо, это была семейная традиция, так как он происходил из семьи профессоров Московского университета, его дед был зоологом, а отец – ботаником, и оба они имели медицинское образование.

Особенно часто переход после естественного отделения на медицинский факультет отмечался в Петербурге, где университет не имел медицинского факультета, поэтому выпускники или студенты переходили в Военно-медицинскую академию. Будущие профессора-физиологи получали медицинское образование ради углубления своих знаний. Наряду с традицией существования «криптомедиков» на естественных отделениях, которые переходили на медицинские факультеты, с медицинских факультетов на естественные отделения переходили будущие зоологи и ботаники В. И. Беляев, М. Н. Богданов, В. С. Буткевич, П. Н. Бучинский, А. Я. Гордягин, Б. А. Келлер, С. Е. Кушакевич, Я. Н. Лебединский, В. Н. Львов, С. Г. Навашин, В. Н. Ульянин. Из них только трое – Бучинский, Навашин и Ульянин проучились медицине больше года (Навашин – четыре), остальные переводились в первый год обучения (или даже в первые месяцы), осознав, что медицинский факультет не их стезя.

Если в первой половине XIX в. все отрасли биологии были прерогативой выпускников медицинских факультетов (за редким исключением), то во второй половине XIX в. проявилась сегрегация биологических наук: ботаника и зоология остались в ведении выпускников естественных отделений, а физиология, гистология, эмбриология были науками, которыми занимались врачи. Хотя среди физиологов были выпускники естественных отделений, получившие второе образование врача, можно назвать и тех, кто не получал медицинского образования после естественного: Н. Е. Введенский, В. Н. Великий – оба выпускника Санкт-Петербургского университета. Физиолог и гистолог Харьковского университета, выпускник его естественного отделения Н. Ф. Белоусов, не имел медицинского образования, как и рано умерший доцент физиологии Харьковского университета Н. Ф. Белецкий. Гистологи среди выпускников естественных отделений без медицинского образования тоже встречались, например выпускник Петербургского университета, первый профессор гистологии Пермского университета А. А. Заварзин.

Из всего спектра биологических дисциплин, изучаемых на естественном отделении (ботаника, зоология, сравнительная анатомия, эмбриология, гистология, физиология, анатомия), только анатомия человека оставалась прерогативой (в научном плане) исключительно выпускников медицинских факультетов, хотя нередко курс анатомии человека на естественном отделении читался приват-доцентами или профессорами кафедры зоологии.

В отношении происхождения профессоров и приват-доцентов российских университетов, преподававших в конце XIX – начале XX в. и являвшихся выпускниками естественных отделений, 35% имели дворянское происхождение, 10% из них были детьми чиновников или происходили из семей священников, 9% детей врачей, детей профессоров или ученых и детей купцов, 7% детей учителей, 6% были сыновьями военных, 3% происходили из семей мастеровых (ремесленников, слесарей, мастеров), по 1% из крестьян и потомственных почетных граждан (П. П. Сушкин, профессор зоологии Московского университета, был сыном купца – потомственного почетного гражданина, он учтен среди выходцев из купечества).

Поколение профессоров, пришедших в университеты в 1860–1870‑е гг., отличалось достаточно молодым возрастом защиты диссертаций как магистерских, так и докторских. Основная масса магистерских диссертаций была защищена в возрасте до 30 лет, то есть непосредственно после окончания университета. В то время как преподаватели, пришедшие в университеты в 1880‑е гг. и позднее, чаще защищали магистерские диссертации после 30 лет, хотя процент ставших магистрами до 30 лет был больше, чем тех, кто защитил диссертации после 35 лет. Кроме того, отмечались случаи довольно поздней защиты магистерских диссертаций: после 40 и даже после 45 лет, чего не было до 1880‑х гг. При этом защита диссертации до 25 лет была крайне редким явлением: во второй группе профессоров только В. А. Ротерт защитил в Дерптском университете магистерскую диссертацию в 22 года, через год после получения степени кандидата ботаники.

Если профессора 1860–1870‑х гг. защищали магистерские диссертации преимущественно до 30 лет, то возраст защиты докторских диссертаций приходился в основном на период до 35 лет, а защиты после 40 лет были явлением редким. Среди профессоров этой группы было несколько, которые стали не только магистрами до 25 лет, но и докторами: Я. Я. Вальц (24 года), В. В. Заленский (24 года), И. И. Мечников (23 года). В отношении второй группы профессоров случаи защиты докторской диссертации до 25 лет не выявлены, а до 30 лет докторскую степень получил только С. И. Коржинский (в 27 лет). Пик защит докторских диссертаций в конце XIX – начале XX в. приходился на период от 35 до 40 лет, хотя довольно часто защищали диссертации как от 30 до 35 лет, так и от 40 до 45 лет. При этом для профессоров 1860–1870‑х гг. нехарактерно явление поздних защит докторских диссертаций (после 55 лет), а вот в 1880–1910‑е гг. таких защит было несколько: А. П. Артари получил степень доктора ботаники в 56 лет, В. К. Совинский получил степень доктора зоологии в 63 года.

Одновременно с увеличением возраста защиты как магистерской, так и докторской диссертации увеличился промежуток между защитами. До начала 1880‑х гг. защиты магистерских и докторских диссертаций проходили с разницей от года до трех лет, хотя довольно часто временной промежуток составлял от четырех до семи лет, встречались защиты докторских и через восемь–десять лет после защиты магистерских диссертаций. При этом разница более десяти лет была явлением исключительным: только один профессор ботаники Варшавского университета Ю. О. Александрович защитил докторскую диссертацию через четырнадцать лет после магистерской.

У тех, кто защищал диссертации в начале 1880-х – 1910‑е гг., разница между защитами составляла преимущественно два–пять лет. В то же время высок процент тех, кто защитил докторские диссертации через восемь лет, а также тех, кто смог подготовить вторую диссертацию в течение года после первой. Кроме того, для второй группы профессоров характерны защиты с временным промежутком от девяти до пятнадцати лет.

Отметим, что среди тех, кто защищал диссертации в начале XX в., было два случая присуждения степени доктора за магистерскую диссертацию – Л. С. Бергу и А. Я. Гордягину. Также дважды была присуждена степень доктора honoris causa: Московским университетом доктору медицины Н. Ф. Кащенко в 1901 г. и Новороссийским университетом магистру ботаники Н. И. Кузнецову в 1911 г., при этом оба были профессорами других университетов.

В отличие от профессоров, окончивших естественные отделения и защищавших две диссертации, профессора, являвшиеся выпускниками медицинских факультетов (они преподавали на естественных отделениях физиологию, анатомию и гистологию), защищали только одну диссертацию – на степень доктора медицины. Как и в случае с магистерскими диссертациями у профессоров-естественников, защищавшихся до начала 1880‑х гг., наблюдается очевидная закономерность защиты в более молодом возрасте (преимущественно до 30, реже – до 35 лет). У профессоров, чьи защиты пришлись на конец XIX – начало XX в., средний возраст получения степени доктора медицины составлял 25–35 лет, со случаями защиты в период от 35 до 39 лет.

Кроме возраста защиты диссертации любопытно проследить, насколько частыми были случаи защиты не в своих университетах, а также причины, побуждавшие соискателей ученых степеней производить защиты диссертаций в других городах, притом что расстояния между университетскими городами были довольно значительными. Итак, среди тех, кто защищался до начала 1880‑х гг., как, впрочем, и тех, кто защищал свои диссертации позднее, определенно преобладали те, кто получал ученые степени в том же университете, в котором учился или работал на момент защиты. Среди тех, кто защищал диссертации в других университетах, преобладали соискатели докторской степени (в том числе доктора медицины), тех же, кто защищал магистерскую диссертацию или магистерскую и докторскую диссертации в другом университете, было значительно меньше.

Все случаи обращения в другой университет были вызваны разными причинами, но наиболее распространенным было обращение в alma mater. Туда, где получали образование, за докторскими защитами ездили О. В. Баранецкий, И. Ф. Шмальгаузен, Ю. О. Александрович, А. В. Вржесниовский, М. С. Ганин. Причем все, кроме последнего, защищались в Санкт-Петербургском университете, будучи преподавателями Университета святого Владимира и Варшавского университета.

В Петербурге магистерские диссертации защищали А. Н. Бекетов, живший на тот момент времени в Тифлисе, И. И. Мечников, вернувшийся из Европы, Н. Ф. Белецкий, доцент физиологии Харьковского университета. Доктором Санкт-Петербургского университета стал В. Н. Ульянин, заведующий Севастопольской биологической станцией, позднее профессор Варшавского университета.

Кроме Санкт-Петербургского университета, будущие доктора выбирали Московский: здесь защищались Н. П. Вагнер из Казани, А. Ф. Брандт из Петербурга (он защитил и магистерскую, и докторскую диссертацию в Москве, будучи приват-доцентом Петербургского университета), А. Н. Бекетов.

Иногда защита в том или ином университетском центре проходила по географическому принципу: П. И. Перемежко защищал диссертацию на степень доктора медицины в Казанском университете, так как в то время работал там врачом, П. А. Спиро защищал свою диссертацию в Харькове, так как в Одессе не было медицинского факультета, О. М. Паульсон отправился в Варшаву во время работы в Университете святого Владимира. Последний случай любопытен тем, что в Варшавском университете редко проходили защиты докторских диссертаций даже собственных преподавателей. Эта закономерность была отмечена А. Ю. Баженовой также для историков, работавших в Варшаве. Она объясняет это тем, что «претенденты на ученые степени предпочитали защищаться в более престижных научных центрах»[676]. И действительно, все профессора, работавшие в Варшаве, получили свои степени в других университетах. В случае О. М. Паульсона для защиты диссертации ему пришлось бы уезжать из Киева в любом случае, так как там не было зоологов, кроме него самого.

В конце XIX – начале XX в. преподаватели стали чаще уезжать как для защиты магистерских, так и для защиты докторских диссертаций (особенно докторских). Иногда причинами подобных переездов выступали вовсе не научные искания магистрантов. В. М. Шимкевич, выпускник Московского университета и ученик зоолога А. П. Богданова, вспоминал, что тот «категорически требовал, чтобы мы, его ученики, магистрировали не в Московском, а в других университетах»[677]. Причиной являлся конфликт, существовавший между А. П. Богдановым и другими зоологами естественного отделения и вызванный «в значительной степени личными свойствами характера А. П. Богданова и С. А. Усова и Я. А. Борзенкова»[678]. Другой ученик А. П. Богданова Н. Ю. Зограф (который защищал магистерскую диссертацию в Новороссийском университете) так писал о напряженных отношениях трех зоологов Московского университета: «…к 1863 году в этой дружной группе[679] энергичных, полных самых добрых чувств и намерений молодых ученых произошел разрыв. Я до сих пор не могу понять причины этого разрыва, который, к сожалению, разделил друзей на всю жизнь, отозвался даже на отношениях между созданными ими школами. По-видимому, это дело опытных и ловких людей, игравших на самолюбии молодых, увлекающихся деятелей, и сумевших на всю жизнь разделить учеников Рулье на две партии, причем на одной стороне стоял А. П. Богданов, на другой – С. А. Усов и Я. А. Борзенков»[680]. Д. Н. Анучин указывал на обиду А. П. Богданова на С. А. Усова из‑за назначения того заведующим зоологическим садом, в то время как инициатором его открытия был А. П. Богданов[681]. В конфликт были вовлечены даже студенты, которые, зная о противостоянии двух партий, и после смерти С. А. Усова и Я. А. Борзенкова непочтительно называли учеников А. П. Богданова «макаками»[682]. Сам С. А. Усов из‑за напряженных отношений с А. П. Богдановым «никогда не обращался в университетский Зоологический музей, которым ведал Богданов, и даже не пользовался его коллекциями при своих учениях в университете, хотя последние терпели от этого ущерб»[683].

Кроме упомянутых В. М. Шимкевича и Н. Ю. Зографа, защищавшихся в Петербурге и Одессе, назовем таких учеников А. П. Богданова, как В. А. Вагнер, А. А. Тихомиров, получивших магистерские степени в Петербурге. Н. В. Насонов, как и Н. Ю. Зограф, получил степень в Харькове. Любопытно, что Н. В. Насонов, работая в Варшавском университете, приехал защищать докторскую в Москву, а вот А. А. Тихомиров, будучи приват-доцентом Московского университета, и докторскую работу защитил в Санкт-Петербургском университете.

Вообще, Санкт-Петербургский университет уверенно держал пальму первенства среди тех, кто защищал магистерские диссертации, независимо от того, были ли магистранты его выпускниками или нет. На втором месте по числу защит (среди профессоров и приват-доцентов университетов) находился Московский университет. Харьковский университет также привлекал магистров, хотя до 1880‑х гг. доля защит там была все же больше, чем в конце века. Другие университеты Российской империи давали небольшой процент магистров, а самым «непопулярным» оставался Варшавский университет.

В отношении докторских защит как до 1880‑х гг., так и после на первом месте оставался Московский университет, хотя в конце века Петербургский университет значительно увеличил долю своих докторов среди профессоров российских университетов. Анализ биографий биологов, защищавших докторские диссертации в других университетах, показывает, что большинство «предпочитало» столичные университеты.

В Петербург за степенью ездили и москвичи: уже упоминавшийся А. А. Тихомиров, А. П. Артари. Наблюдалось и обратное: С. И. Ростовцев, В. А. Фаусек, В. В. Лепешкин получили докторские степени в Москве. В Петербург защищать докторские диссертации традиционно ездили профессора Варшавского университета: ботаник В. И. Беляев, зоолог П. И. Митрофанов, – а вот знаменитый первооткрыватель вирусов Д. И. Ивановский, будучи экстраординарным профессором Варшавского университета, свою диссертацию защищал в Киеве, так как в его alma mater, Петербургском университете, в то время не было специалистов по физиологии растений. В Киеве же оппонентами выступили С. Г. Навашин и К. А. Пуриевич.

Соратник Д. И. Ивановского ботаник М. С. Цвет, напротив, защитил докторскую в Варшавском университете, и это второй случай защиты докторской диссертации (первым был О. М. Паульсон). Однако ни один из докторантов не был преподавателем Варшавского университета (М. С. Цвет преподавал в Политехническом университете), что косвенно подтверждает гипотезу А. Ю. Баженовой о выборе более престижных научных центров для защиты профессорами самого университета.

Вероятно, этими же соображениями руководствовались докторанты, приезжавшие в Московский университет: К. С. Мережковский, А. А. Остроумов из Казани, Б. А. Сварчевский, В. К. Совинский из Киева, Д. К. Третьяков из Одессы (защита была назначена, но не состоялась), А. Н. Северцов из Юрьева. В Санкт-Петербургском университете защитили докторские диссертации Э. К. Мейер из Казани, А. А. Сапегин из Одессы, К. К. Сент-Илер из Юрьева. В некоторых случаях выбор университета был явно обусловлен тем, что докторанты там получали высшее образование. Так, в своей alma mater докторские диссертации защищали Э. К. Мейер, А. Н. Северцов, К. К. Сент-Илер.

Иногда докторанты выбирали те университеты, в которых работали раньше и, соответственно, были знакомы с их «внутренней кухней»: работавшие в Юрьеве ботаники Н. А. Буш, А. В. Фомин – первый, будучи приват-доцентом Санкт-Петербургского университета, второй – главным ботаником Тифлисского ботанического сада – защитили свои докторские работы в Юрьевском университете.

Докторанты ехали не только в столичные университеты, но и «перемещались» между провинциальными университетами для защиты. Выше уже упоминался Д. И. Ивановский, который отправился в Киев. Отметим, что Университет святого Владимира, в отличие от других русских университетов (не считая Юрьевского и Варшавского), значительно увеличил долю защит в конце XIX – начале XX в. по сравнению с предыдущим периодом. В Киеве свои докторские работы защищали зоолог Харьковского университета Н. Ф. Белоусов, ботаник Казанского университета В. А. Ротерт, ботаник Харьковского университета В. К. Залесский. Как и Д. И. Ивановского, других ботаников в Киев привело наличие сильной школы морфологов растений, возглавляемой С. Г. Навашиным, которому, кстати, в свое время пришлось защищать докторскую диссертацию в Новороссийском университете. А в то время, когда Н. Ф. Белоусов защищал свою докторскую диссертацию, в Киеве работали А. Н. Северцов и А. А. Коротнев – ученые в области сравнительной анатомии.

Иногда докторанты сталкивались с проблемами при защите диссертаций в своих университетах. Так было с докторской диссертацией М. И. Голенкина, ученика И. Н. Горожанкина, которого тот видел своим преемником на кафедре. При голосовании в Совете физико-математического факультета о допущении диссертации к защите несколько профессоров высказалось против, в том числе К. А. Тимирязев, который считал, что она не удовлетворяет диссертации на степень доктора. «Во что превратится, не говорю наука, – науки подобные произведения не касаются, – но во что превратится университетское преподавание, если подобные произведения будут официально признаваться за науку, а их авторы этим открывать себе путь на университетские кафедры», – возмущался он[684]. Несмотря на это, М. И. Голенкин все же защитил докторскую диссертацию, а после смерти И. Н. Горожанкина занял и место профессора. При этом профессора, голосовавшие за избрание М. И. Голенкина, в качестве основного аргумента называли желание покойного профессора. Кстати, для решения конфликта с избранием М. И. Голенкина профессор М. А. Мензбир обращался за мнением к профессорам в Петербург. Академик А. С. Фаминцын ответил, что обличающая статья К. А. Тимирязева[685] о диссертации М. И. Голенкина вовсе не является достаточной для отказа М. И. Голенкину в месте. Другой академик И. П. Бородин писал, что М. И. Голенкин прошел замечательную школу, трудолюбив, и добавил, что «есть полное основание полагать, что он будет хорошим профессором. Лекторские способности его, правда, мне неизвестны, но при современном кризисе лекционной системы они имеют лишь второстепенное значение»[686].

К сожалению, ситуация с первостепенным (и не всегда объективным) желанием профессора оставить после себя конкретного преемника не была уникальной. Б. Е. Райков, характеризуя профессора ботаники Петербургского университета Х. Я. Гоби как хорошего ученого и выдающегося знатока водорослей, считал, что «от преподавания его надо было держать как можно дальше. Андрей Николаевич Бекетов, который в свое время вывел Гоби в люди, оказал этим русской ботанике плохую услугу, даром, что сам был выдающимся профессором и талантливым лектором. Дочь Бекетова, Софья Андреевна, с которой я впоследствии хорошо познакомился, рассказывала мне, что Гоби пролез к ее отцу прямым угодничеством и низкопоклонством, на что старик был, к сожалению, немного падок»[687]. Сам Б. Е. Райков вспоминал, что «пытался посещать его лекции систематически, но постоянно ловил себя на том, что теряю нить и засыпаю – не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова. Однажды, сев в полутемном углу между большими гербарными шкафами, я заснул так крепко, что проснулся только тогда, когда лекция кончилась и аудитория задвигала стульями»[688].

В Московском университете большое влияние имел зоолог А. П. Богданов, «у которого были большие связи в Министерстве просвещения»[689], в связи с чем многие его ученики заняли профессорские кафедры в разных университетах Российской империи (Н. Ю. Зограф, А. А. Тихомиров в Москве, П. И. Митрофанов в Варшаве, Н. В. Насонов в Варшаве, затем в Киеве, В. М. Шимкевич в Петербурге). А. П. Богданов помогал своим ученикам по службе, но в то же время мог лишить возможности построения карьеры, как это было с другим его учеником – В. А. Вагнером, так и не получившим профессорского места ни в одном из университетов (он работал в частных учебных заведениях – Психоневрологическом институте, Женском медицинском институте).

О конфликте А. П. Богданова и В. А. Вагнера рассказывал Б. Е. Райков, который был знаком с последним. Причиной послужило то, что В. А. Вагнер, «будучи философствующим моралистом, стал критиковать некоторые мероприятия Богданова, считая их неправильными с принципиальной точки зрения. Последний старался убедить его в необходимости идти в известных случаях на компромиссы ради успеха общественных начинаний, но Вагнер не сдавался. Я видел у Вагнера фотографический портрет Богданова с такой надписью: „Будет Вам сердиться, приходите завтра обедать“. Дело кончилось полным разрывом, после чего двери всех учреждений в Москве, где Вагнер мог бы заниматься по предмету своей специальности, оказались для него закрытыми, и ему пришлось на время ограничиться преподаванием в средней школе, а свои опыты и наблюдения по сравнительной психологии животных ставить на дому, без лаборатории»[690]. Окончательно разругавшись со своим учителем, Вагнер принял участие в агитации против Богданова, у которого имелось достаточное число недоброжелателей, не одобрявших некоторых сторон его деятельности. Среди них был К. А. Тимирязев, человек «язвительный, с чрезвычайным самомнением»[691], не стеснявшийся «выносить сор из избы». В своей брошюре «Пародия науки» (1891) он критиковал некоторые начинания зоологического сада, распорядителем которого в то время был А. П. Богданов, считая их мерами для привлечения публики, а не распространения науки. Вагнер принимал участие в распространении этой брошюры Тимирязева, более того, передал ее А. П. Чехову, который был его соседом и который, в свою очередь, написал на его основе фельетон «Фокусники».

Касаясь личности К. А. Тимирязева, отметим, что, несмотря на свои несомненные заслуги в области физиологии растений, человек он был неуживчивый, не говоря уже о его приверженности марксизму, формально боровшийся за чистоту науки, но иногда переходивший на личности. Н. К. Кольцов после посещения заседания Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии 16 октября 1894 г. записал в своем дневнике неприятное впечатление от речи К. А. Тимирязева, который критиковал И. П. Бородина не потому, что тот был виталистом, а потому, что лично не любил последнего[692].

М. М. Новиков, ректор Московского университета в 1919–1920 гг., в своих мемуарах описал впечатление от первой встречи с К. А. Тимирязевым, которого он знал до этого по его научно-популярным книгам: «Я отправился к Тимирязеву на квартиру и был принят с очаровательной любезностью. Но меня сразу поразила какая-то манерность, даже вычурность его поведения. Во время разговора со мной он порывисто вскакивал, подбегал к этажерке, брал там пробирку, смотрел на свет и ставил ее на место. Все это должно было производить на непосвященного впечатление какой-то таинственной научной работы. С течением времени я все больше и больше убеждался, что это был один из приемов, которыми он снискал удивление и преклонение со стороны молодежи»[693]. При этом студенты (в особенности левонастроенные) любили К. А. Тимирязева безмерно. И за сочувствие к молодежи, и за левые взгляды, и за то, что приносил арбуз на лекцию, демонстрируя таким образом растительную клетку, «среди студентов было довольно сильно распространено мнение о том, что Тимирязев преследуется правительством за свое направление, за свою смелость, за пристрастие к Дарвину»[694].

Возвращаясь к натянутым отношениям между профессорами-биологами в Московском университете, отметим, что это было явление, «к сожалению весьма часто наблюдаемое между профессорами, обслуживающими одну и ту же научную дисциплину в том же университете»[695]. В. М. Шимкевич, вспоминая о конфликте между зоологами Московского университета, подчеркивал, что «некоторая натянутость между представителями одной и той же кафедры в том же университете явление, можно сказать, почти всеобщее, но иногда эта натянутость переходит в прямо-таки враждебное отношение»[696]. Примером такой откровенной вражды является история взаимоотношений двух ботаников Новороссийского университета.

Первоначально молодому Новороссийскому университету очень повезло с замещением кафедры ботаники: из‑за хронического туберкулеза знаменитый ученый Л. С. Ценковский, получивший профессуру в Петербургском университете, был вынужден оставить этот город с его неподходящим климатом. Открытие нового университета в южном крае дало возможность Л. С. Ценковскому продолжить свою карьеру профессора, и он переехал в Одессу. Вторым ботаником был молодой выпускник Университета святого Владимира А. О. Янович, который, к сожалению, страдал психическим расстройством, что вынудило его оставить университет уже в 1868 г. Л. С. Ценковский сделал многое для постановки преподавания своего предмета на очень высоком уровне, в первую очередь оборудовав лабораторию микроскопами. Б. Е. Райков рассказывал, что Л. С. Ценковский не только предоставил свои микроскопы для работы, но и договорился с европейскими фирмами о продаже микроскопов в рассрочку студентам, которые смогли работать в лаборатории с собственными микроскопами: «По свидетельству одного из слушателей Ценковского, в ней работало одновременно до 35 студентов, цифра немалая и для лабораторий столичных университетов»[697]. В Одессе Л. С. Ценковский проработал до 1871 г., когда из‑за неизбрания химика А. А. Вериго выразил протест и сразу же подал прошение об отставке. Как писал А. И. Маркевич в своей работе по истории Новороссийского университета, Л. С. Ценковский был настолько рассержен, что «в бумаге, поданной им в заседании Совета 13 апреля, написал по адресу факультета резкое выражение»[698].

На место Л. С. Ценковского в 1871 г. был избран Я. Я. Вальц, подававший в молодости большие надежды. Но он страдал алкоголизмом (что, увы, не было редкостью в университетской среде), на фоне которого развилось психическое расстройство: «Вальц (ботаник) был большой оригинал. Он читал лекции хорошо и интересно, но при этом очень странно вел себя. Так, например, он иногда садился под доской на пол и продолжал рассказывать, как ни в чем не бывало. Он выпивал и иногда бывал пьяным…»[699] Уже упоминавшийся А. И. Маркевич, знавший Вальца очень близко, так писал о последних годах его работы в Одессе: «Профессор Вальц заболел летом 1879 г., поступил в больницу, поправился, уехал на дачу под Одессу и вернулся к началу года будто бы здоровым. Но 15 сентября, в комнатке возле ботанического кабинета, приводимого им в порядок, он пытался зарезаться пинцетом. Отвезенный снова в больницу, он был затем перевезен в петербургскую лечебницу…» В 1881 г. Я. Я. Вальц был уволен от службы. Умер он в лечебнице для душевнобольных в 1904 г.

В результате стечения обстоятельств, связанных с болезнью Я. Я. Вальца и отъездом экстраординарного профессора А. Н. Волкова, в течение 1879/80 учебного года ботаника в Новороссийском университете не преподавалась вообще. До 1885 г. ботанику преподавал доцент Л. В. Рейнгард, который после защиты докторской диссертации в 1886 г. перешел в Харьковский университет. Еще в конце 1883 г. Л. В. Рейнгард представил Ф. М. Каменского на должность доцента, однако его избрание не состоялось. В конце концов в 1884 г. приват-доцентом ботаники был назначен бывший профессор Варшавского университета Людвиг Альбертович Ришави.

Л. А. Ришави был выпускником Новороссийского университета. В течение семи лет (1872–1879) он служил там же хранителем ботанического кабинета. После защиты магистерской диссертации по рекомендации профессора Я. Я. Вальца он был назначен экстраординарным профессором Варшавского университета, где проработал пять лет. В 1884 г. он написал прошение об отставке и был назначен приват-доцентом Новороссийского университета с жалованьем экстраординарного профессора. Причина ухода его из Варшавского университета крылась в конфликте с попечителем. Тогдашний попечитель Варшавского учебного округа А. Л. Апухтин в письме министру И. Д. Делянову писал об отставке Ришави, прося предоставить тому отпуск: «Признав направление, принятое экстраординарным профессором по кафедре ботаники Ришави, неудобным для Варшавского университета, я предложил ему оставить здешний университет. Вследствие этого профессор Ришави подал прошение об отставке, но, вместе с тем просил, для устройства своих дел, уволить его в отпуск на два месяца, с сохранением содержания»[700]. В протоколах заседания Совета Варшавского университета от 4 декабря 1884 г. присутствует предложение попечителя об увольнении Ришави, согласно его прошению с 12 ноября 1884 г.[701], без каких бы то ни было подробностей.

Через два года после перевода Л. А. Ришави в Новороссийском университете вновь появился Франц Михайлович Каменский, чье представление в качестве доцента не состоялось в 1883 г. В 1883 г. он защитил магистерскую диссертацию в Петербургском университете, а после неудачной попытки стать доцентом университета в Одессе вернулся туда уже доктором ботаники[702]. Итак, в Новороссийском университете появились два доктора ботаники, которые надолго связали свою судьбу с самым южным университетом Российской империи, – Людвиг Альбертович Ришави (1851–1915) и Франц Михайлович Каменский (1851–1912). Трудно сказать, были ли они знакомы ранее, вполне возможно, что были, так как в биографическом словаре имеются сведения о том, что Ф. М. Каменский в 1883 г. читал пробные лекции на звание приват-доцента в Варшавском университете[703]. Впрочем, они могли познакомиться уже в Одессе, и, судя по дальнейшему развитию событий, знакомство это не было приятным.

Сам Ф. М. Каменский описывал первую встречу профессоров так: «Спустя несколько дней после моего приезда в Одессу и вступления в должность в качестве приват-доцента ботаники, я обратился с просьбой к Ришави одолжить мне на короткое время библиотечную книгу Goebel’a, имеющуюся у г<осподина> Ришави. Несмотря на повторение несколько раз моей просьбы, она не была удовлетворена. Прошло две, три недели и не получая желаемой и необходимой для лекций книги, я обратился к консерватору К. Бородину, как знающему лучше меня местные обычаи, за советом – каким образом можно получить желаемую книгу. Бородин сообщил мне, что желаемая книга лежит на столе в комнате Ришави, и, что если я желаю пользоваться ею в кабинете, то могу взять ее и потом опять положить на место. Не находя в этом ничего вообще противоречащего принятым в лабораториях обычаях, я в присутствии служителя взял книгу и спустя полчаса положил ее на стол Ришави. Ришави нашел, однако ж, в моем поступке в такой степени необычайное преступление, что решился позвать меня к себе в кабинет и там же в словах, которые благовоспитанный человек не позволил бы себе даже в отношении к подчиненному, самым резким образом сказал мне, чтобы я не смел входить без его разрешения в его комнату, что если подобный случай еще раз повторится, то Ришави прикажет служителю не впускать меня в кабинет, а если и это не поможет, то тогда Ришави должен будет прибегнуть к другим средствам, и погрозил мне при этом револьвером, находящимся в ящике стола»[704].

Трудно сказать, преувеличил ли профессор угрозу или действительно у Л. А. Ришави лежал револьвер, но определенно этот инцидент положил начало десятилетию вражды, итогом которой явилось разделение учебно-вспомогательных учреждений между двумя профессорами: в 1893 г. попечитель Одесского учебного округа Х. П. Сокольский решил разделить учебно-вспомогательные учреждения и коллекции между профессорами, «чтобы мероприятие это положило конец препирательствам и прекратило печальный раздор между упомянутыми лицами, вредно отзывающийся на преподавании ботаники в Новороссийском университете»[705]. При этом министр народного просвещения И. Д. Делянов просил передать профессорам, что если они не успокоятся, то он попросит их покинуть университет.

«Вместе с сим, с пресечением чрез деление учебных пособий по кафедре ботаники главного повода к личным столкновениям упомянутых преподавателей, Его Сиятельство просит, при посредстве ректора и физико-математического факультета Университета, озаботиться лучшею, чем ныне постановкою преподавания в Новороссийском университете ботаники, а в особенности ботанической систематики и морфологии. Малые успехи студентов в этих отделах, признаваемые самими преподавателями, обвиняющими в том один другого, явственно обнаружили по свидетельству председательствовавших в физико-математических экзаменационных комиссиях, на испытании»[706].

Проблема преподавания ботаники была значительно глубже: из‑за распри между профессорами коллекции разделили, поэтому гербарий и сухие растения оказались в распоряжении профессора систематики и морфологии растений Ф. М. Каменского, профессор Л. А. Ришави не имел к ним доступа, а планирующееся разделение ботанического сада могло еще больше осложнить ведение занятий.

В 1893 г. факультет выделил Ф. М. Каменскому гербарий вместе с частью помещения и суммы ботанического кабинета[707], что удовлетворяло потребности морфологии и систематики растений. Но преподавателю систематики необходимы были также живые растения ботанического сада. При этом профессор зоологии В. В. Заленский подчеркивал, что «во всех русских университетах весь ботанический сад находится в заведывании преподавателя этой ботанической дисциплины»[708], поэтому требования профессора Ф. М. Каменского были совершенно законны. «Но чтобы не нарушить интересы профессора Ришави, факультет считает нужным выделить профессору Ф. М. Каменскому две десятины земли, находящейся ныне под системой [растений]».

К мнению В. В. Заленского присоединились и другие профессора физико-математического факультета, в результате чего ботанический сад также был разделен между двумя профессорами[709]. Но в дело вмешалось министерство, которое все решило по своему усмотрению – подготовительный курс ботаники был отменен, а ботанический сад полностью передан в заведование профессору Ф. М. Каменскому. Профессору Л. А. Ришави разрешили только пожить в положенной ему как заведующему садом квартире до весны, решив не выселять его в разгар зимы.

История с ботаническим садом получила продолжение 18 июля 1896 г., когда профессор Л. А. Ришави по поручению ректора отправился в сад, чтобы осмотреть его вместе с городским садовником. Он пришел к заключению, что «прежней системы не существует более, что группы травянистых многолетних растений уничтожены и заросли сорной травой; прекрасные экземпляры хвойных деревьев в числе многих десятков отсутствуют: судя по оставшимся следам, они выкопаны; точно также отсутствуют 8 кленов, входивших в состав аллеи, параллельной мало-фонтанской дороге»[710]. Более того, по словам профессора Л. А. Ришави, появившийся профессор Ф. М. Каменский сказал, что не считает удобным его присутствие, так как еще не получил бумаг от ректора, то есть выгнал его из сада.

На этот рапорт профессора Л. А. Ришави по поводу плачевного состояния системы профессор Ф. М. Каменский указывал, что принял сад в запущенном состоянии, о чем писал в физико-математический факультет, как и предоставлял план по переустройству сада[711]. К выводу о плохом состоянии сада, по словам Ф. М. Каменского, пришла комиссия во главе с В. В. Заленским, назначенная ректором в 1893 г., когда заведующим садом был еще Л. А. Ришави[712].

Но, несмотря на объяснения профессора Ф. М. Каменского, физико-математический факультет 11 ноября 1896 г. признал ведение хозяйства в саду не соответствующим учебным и научным целям факультета. Кроме того, его обвинили в том, что он пытался «сбыть» казенное имущество, отдав клены, которые должны были выбросить после выкопки. А 28 ноября 1896 г. профессор А. В. Клоссовский пожаловался, что по указанию Ф. М. Каменского выкапываются деревья у метеорологической обсерватории[713].

Ректор Новороссийского университета на следующий день написал попечителю об этом инциденте, присовокупив, что выкопка и пересадка деревьев по распоряжению профессора Ф. М. Каменского в предшествующую зиму привела к гибели большого количества деревьев[714]. Для того чтобы прекратить препирательства, попечитель разрешил передать участок земли непосредственно обсерватории, а не ботаническому саду.

Ф. М. Каменский отличался большой энергией в достижении поставленных целей. В связи с этой чертой характера, даже перестав конфликтовать с профессором Л. А. Ришави, который тоже не обладал легким характером, он продолжал находить недоброжелателей в университете, отличаясь повышенной подозрительностью и обидчивостью, увеличивавшейся с возрастом. Например, в октябре 1907 г. он вышел в отставку в связи с тем, что разгорелся скандал практически международного масштаба – он не вернул ботанические коллекции Берлинскому ботаническому музею и Лейпцигскому университету, которые были предоставлены ему для работы еще в 1888 г.[715] В январе 1908 г. он вернулся в университет и тогда же просил освободить его от посещений заседаний факультета, так как он подвергается там «насмешкам и восклицаниям вызывающего характера»[716]. В 1910 г. на экзамене по ботанике профессор Ф. М. Каменский не пожелал экзаменовать студентов в присутствии приват-доцента Н. М. Зеленецкого, причем этот инцидент был описан в газете «Русское слово».

Увеличение числа преподавателей в особенности после принятия устава 1884 г. привело к изменению «баланса», когда единственный профессор заведовал своим учебно-вспомогательным заведением, не делясь ни с кем. Кроме того, большую роль играли приват-доценты, которых было значительно больше, чем профессоров, при том что прав особых они не имели. Все это порождало напряженную обстановку в университетах, связанную с тем, что время ожидания профессорского места удлинялось, поэтому многие доктора наук были вынуждены занимать должности приват-доцентов, не имевших даже права голоса в Совете.

Должность доцента, впоследствии приват-доцента, сначала появилась в Дерптском университете в 1820 г.: «Университетский Совет имеет право представлять о дозволении кому-либо из числа получивших ученую степень, преподавать лекции о науке, к какому-либо отделению или классу принадлежащей, и назначении ему соразмерного прилежанию и усердию его годового жалованья, которое не должно превышать 1000 руб. При сем случае требуется, дабы имеющий предлагать таковые лекции, для получения на то дозволения, кроме диссертации, за которую получил степень, представил вновь сочиненную диссертацию pro venia legendi, и оную публично защитил»[717]. Причем по штату этого же университета 1817 г. профессора получали 5000 рублей в год. Но в данном случае важной была возможность работать в университете человеку со степенью, не претендуя на место профессора. Особенно актуально это было для Дерптского университета, где не было штатных должностей адъюнктов, как в русских университетах.

Новый устав 1835 г., принятый при императоре Николае I, оставил прежней иерархию должностей в университетах Российской империи: ординарный профессор – экстраординарный профессор – адъюнкт. Должность доцента появилась в отдельно взятом русском Университете святого Владимира в Киеве наряду со всеми вышеозначенными должностями в 1842 г., когда был принят его новый устав вместо устава 1833 г. Условия поступления доцентом были такими же, как в Дерптском университете: наличие ученой степени магистра или доктора, представление и защита диссертации pro venia legendi. Единственным отличием было то, что в штате университета не было предусмотрено вознаграждения за подобную работу, но доценты считались находящимися на службе и при условии ходатайства Совета все же могли получить единовременную выплату из сэкономленных университетом сумм. Важной была и такая приписка: «Доценты составляют рассадник для штатных адъюнктских и профессорских мест»[718].

Устав 1863 г. отменил должность адъюнкта, заменив ее должностью доцента, и ввел должность приват-доцента на условиях отсутствия штатного жалованья[719], к ней допускались кандидаты[720], предоставившие и защитившие диссертацию по тому отделению факультета, где они собирались преподавать. Таким образом, в университете были должности для докторов наук – экстраординарный и ординарный профессор, для магистров – доцент и для кандидатов – приват-доцент. Однако не всегда эта иерархия строго соблюдалась, были и магистры в должности приват-доцента.

Привлечение кандидатов в качестве университетских преподавателей после принятия устава 1863 г. было оправданно, так как он увеличил число кафедр, разделив существовавшие ранее. Кроме того, во второй половине XIX в. более узкая специализация стала «нормой», а преподаватели перестали совмещать различные отрасли наук. По уставу 1835 г. в Московском, Харьковском, Казанском университетах полагалось 26 ординарных и 13 экстраординарных профессоров и 8 адъюнктов, в Петербургском, где не было медицинского факультета, соответственно 20, 9 и 6. Устав 1863 г. предполагал в Петербургском университете 34 ординарных профессора, 16 экстраординарных и 24 доцента; в остальных русских университетах (Московском, Харьковском, Казанском, святого Владимира) 39, 18 и 31. По приведенным цифрам заметно, что потребности университетов выросли намного, а заполнить эти должности порой было некем. Кроме того, в 1865 г. был открыт еще один университет – Новороссийский, а в 1869 г. – Варшавский. В каждом российском университете в 60‑е гг. XIX в. был введен институт приват-доцентуры.

Но настоящий «бум» приват-доцентов пришелся на конец XIX – начало XX в., после введения устава 1884 г., отменившего должность доцента. Он же ужесточил требования к приват-доцентам, которыми могли быть: «а) лица, имеющие ученые степени; б) профессоры других высших учебных заведений, а также лица, приобретшие известность своими учеными трудами, после пробного чтения, с разрешения Министра Народного Просвещения, и в) лица, выдержавшие испытание на степень магистра, но еще не защитившие диссертации, по получении от одного из университетов свидетельства на право преподавания в звании приват-доцента»[721]. Это свидетельство получали после чтения двух лекций, одной на собственную тему, другой – на тему, заданную факультетом. Приват-доценты получали за свои лекции вознаграждение.

Приват-доцентские курсы были очень распространены в российских университетах. Если в 1867/68 учебном году в Петербургском университете было 8 приват-доцентов, то в дальнейшем их число увеличилось. В 1886/87 г. только по физико-математическому факультету их было 13, а всего в университете преподавало 42 приват-доцента. Из тех, кто был приват-доцентами на физико-математическом факультете, многие стали не только докторами наук и профессорами, но и известными учеными, как, например, Н. Е. Введенский, П. А. Костычев, А. М. Фортунатов, В. Н. Великий, А. М. Жданов. В 1890/91 г. в университете было 57 приват-доцентов, причем ординарных и экстраординарных профессоров – 66. Приват-доцентами становились и те, кто не мог по каким-либо причинам претендовать на должность профессора, например П. Ф. Лесгафт, уволенный в 1871 г. из Казанского университета без права преподавательской деятельности. Институт приват-доцентуры был «хорош» тем, что давал возможность работать в университете как молодым магистрам, так и академикам. Из приват-доцентов «вырастали» знаменитые ученые. Кроме того, приват-доценты преподавали те курсы, для которых не было предусмотрено отдельных кафедр. Например, такой важный предмет, как бактериология, был исключительно прерогативой приват-доцентов, курсом «по выбору». Особенно ценным институт приват-доцентуры оказался в конце XIX в. в условиях отсутствия большого числа преподавательских должностей для людей с учеными степенями магистра и даже доктора, не имеющих возможности занять штатное место профессора.

Если в 1860–1870‑е гг. профессорами становились преимущественно до 35 лет, отмечались даже случаи занятия профессорских мест совсем молодыми людьми (И. И. Мечников стал профессором в 25 лет, В. В. Заленский – в 24 года), то в 1880‑е гг. и позднее средний возраст занятия профессорской должности составлял преимущественно 35–40 лет. В данном случае статистику улучшают провинциальные университеты, в особенности Варшавский, где должность экстраординарного профессора мог занять магистр. В столичных университетах занятие должности профессора до защиты докторской диссертации было практически невозможно. Последние случаи занятия должности профессора магистрами отмечались еще до принятия устава 1863 г., позднее правило о наличии докторской степени для занятия должности профессора строго соблюдалось.

У молодых людей, защитивших магистерские диссертации и не имеющих никакой возможности занять должность профессора в конце XIX – начале XX в., было несколько вариантов развития ученой карьеры: 1) занять должность приват-доцента в ожидании штатного профессорского места, которое могло освободиться и через десять лет; 2) перейти в провинциальный университет (в данном случае больше перспектив имел переход в Варшавский и Юрьевский университеты, а также в молодые – Томский и Саратовский); 3) занять место в отраслевом институте (Политехническом, Сельскохозяйственном, Лесном); 4) работать в частном учебном заведении, например в Петербургском психоневрологическом институте, на Высших женских курсах, хотя работу в таких учреждениях профессора и приват-доценты обычно совмещали с основной в университете; 5) работать в Академии наук, где также было не так много штатных мест.

В. Д. Зернов, первый профессор физики Саратовского университета, в своих мемуарах вспоминал, как он и зоолог Б. И. Бируков получили профессуру в этом молодом университете: «Так как по Уставу 1884 года в „центральных“ университетах для занятия профессорской кафедры требовалась степень „доктора“, а у меня и Бирукова была лишь степень „магистра“, то мы были назначены по „Высочайшему повелению“, но к нашему званию „профессор“ прибавлялись две буквы – „и. д.“. Однако, как я уже отмечал, никакого ограничения в правах и положении эти буквы не вносили. Я тоже мог быть и ординарным, и имел право на чины и награждения. Таких „и. д.“ в провинциальных университетах было множество. <…> Для Варшавы, сколько я помню, даже не требовалось „Высочайшего повеления“»[722]. По этой причине молодые выпускники столичных университетов часто перемещались в провинцию и среди профессоров провинциальных университетов было много выпускников столичных.

Большинство профессоров провинциальных университетов Российской империи составляли выпускники Петербургского и Московского университетов. Четверть профессоров «поставили» в совокупности Казанский и Новороссийский университеты. А вот доля профессоров, которые являлись выпускниками Юрьевского, Варшавского, Харьковского и Киевского университетов и работали в провинциальных университетах (в том числе и в тех, которые окончили), была незначительной.

В 1860–1880‑е гг. основным «поставщиком» профессоров-биологов в другие провинциальные университеты был Харьковский университет, к концу XIX в. совершенно растерявший свое главенствующее положение. Многие профессора являлись выпускниками Петербургского и Дерптского университетов, хотя в отношении последнего необходимо указать, что почти все его выпускники работали в Дерпте. Молодость Новороссийского и Варшавского университетов не позволила им стать alma mater профессоров. Варшавский университет и впоследствии не был особенно популярен среди будущих профессоров, а вот Новороссийский университет, благодаря работе в нем известных биологов, к концу XIX в. сделал настоящий прорыв в деле подготовки будущих профессоров.

Оба столичных университета полностью справлялись с обеспечением себя специалистами, и случаев перехода профессоров, являвшихся выпускниками провинциальных университетов, в столичные было ничтожно мало. Как уже говорилось выше, в 1860–1870‑е гг. в Петербург перебралось сразу несколько выпускников Казанского университета: М. Н. Богданов, Н. П. Вагнер, А. Н. Бекетов. Также из Казани в Петербург переехал Ф. В. Овсянников – выпускник Дерптского университета. В Московском университете был единственный «чужак» – К. А. Тимирязев, выпускник Санкт-Петербургского университета.

В конце XIX – начале XX в. Московский университет продолжал быть наиболее закрытым для выпускников других университетов: среди биологов, преподававших на физико-математическом факультете, можно назвать только один случай – П. Г. Статкевич, профессор физиологии, окончил медицинский факультет Университета святого Владимира, но карьеру свою начал с должности ассистента в Московском университете, где сумел стать профессором. Санкт-Петербургский университет был более открыт: профессором гистологии там был А. С. Догель – выпускник медицинского факультета Казанского университета; там же работало двое москвичей – ботаник В. И. Палладин и зоолог В. М. Шимкевич. И в Петербурге, и в Москве профессорами были выпускники Гейдельбергского университета – В. Т. Шевяков и Л. З. Мороховец.

Во второй половине XIX в. наиболее активно перемещались из одного университета в другие ботаники Петербургского университета, то же самое можно сказать и о столичных зоологах, с которыми, впрочем, на равных «конкурировали» зоологи из Харькова, утратившие пальму первенства в начале XX в. В начале XX в. наиболее активными были уже ботаники из Москвы, хотя выпускники Петербургского университета все так же продолжали замещать должности в других университетах Российской империи. Такая же картина складывалась в зоологии, с той лишь разницей, что к началу XX в. ботанические школы других университетов, как и ранее, все же выступали поставщиками кадров, тогда как в зоологии сложилось фактически полное доминирование зоологов двух столичных университетов. При этом их выпускники очень часто работали в своих alma mater приват-доцентами, прежде чем перейти в другие учебные заведения.

В отношении более «медицинских» дисциплин – физиологии, анатомии и гистологии следует сказать, что традиционно сильные медицинские школы сложились в старейших университетах – Московском и Дерптском, а также Медико-хирургической академии. Кроме того, среди профессоров было достаточно много выпускников европейских университетов. В начале XX в., при сохранении активности выпускников Юрьевского (Дерптского) университета, наблюдается «сдвиг» в сторону первенства выпускников Петербургского университета, где к тому времени сформировалась очень сильная физиологическая школа.

За счет того, что университеты Российской империи оказались перенасыщены молодыми специалистами, к концу XIX в. удлинился период между защитой докторской диссертации и избранием на место экстраординарного профессора.

До начала 1880‑х гг. среднее время «ожидания» было не больше года, а случаев занятия должности профессора без защиты диссертации не выявлено. Многие докторанты после защиты докторской диссертации перешли в другие институты или Академию наук, так и не став университетскими профессорами.

Как до начала 1880‑х гг., так и позднее достаточно большое число докторов наук дожидалось места профессора от четырех до шести лет. Однако в данном случае следует отметить, что на статистику влияют доктора медицины, преподававшие на физико-математических факультетах. Из-за высокой конкуренции на медицинских факультетах докторам медицины приходилось ждать профессорские места гораздо дольше, чем докторам ботаники и зоологии. Все это стимулировало преподавательский состав к перемене места жительства в поисках лучшей доли. К концу XIX в. доля профессоров, получивших места в своих alma mater, уменьшилась, однако за счет Петербургского и Московского университетов, отличавшихся закрытой корпорацией, редко принимавшей биологов из других университетов, она все равно высока.

В 1860–1870‑е гг. было много профессоров, учившихся в одном университете (чаще Санкт-Петербургском), впоследствии работавших всю свою жизнь в другом университете. Из-за поиска профессорских мест к концу XIX в. значительно увеличилось число тех, кто начинал свою карьеру в качестве приват-доцента или ассистента в alma mater, а затем переходил в другой университет. Выросло и число профессоров, сменивших более двух университетов за время своей ученой карьеры. Меньше всего оказалось тех, кто после занятия должности профессора в другом университете сумел вернуться в alma mater. Иногда возвращение было сопряжено с не вполне этичным поступком ученика по отношению к учителю, как случилось с возвращением в Москву А. Н. Северцова.

В 1911 г. в знак протеста из Московского университета вышла большая группа профессоров. После увольнения П. Ф. Лесгафта из Казанского университета в 1871 г., когда за ним последовало семь профессоров физико-математического и медицинского факультетов, дело Л. А. Кассо 1911 г. было самым громким случаем протеста представителей профессорско-преподавательского корпуса, повлекшим за собой увольнение 131 преподавателя[723], среди которых был известный зоолог М. А. Мензбир. Этой ситуацией воспользовался выпускник Московского университета, бывший профессором Юрьевского, а затем Киевского университетов, А. Н. Северцов, вернувшийся таким образом в Московский университет. М. М. Новиков вспоминал «огорчение М. А. Мензбира, когда он узнал, что его кафедру и заведование его институтом, из которого он был так грубо и бесцеремонно изгнан, принимает на себя один из любимейших учеников его – А. Н. Северцов»[724].

Г. Ю. Любарский указывает, что М. А. Мензбир сам пригласил А. Н. Северцова в Московский университет на место умершего В. Н. Львова[725]. Задержавшийся в Киеве А. Н. Северцов приехал уже после увольнения М. А. Мензбира. В связи с изменившейся ситуацией якобы состоялся разговор ученика с учителем (о нем позднее писала жена А. Н. Северцова), во время которого было решено принять кафедру А. Н. Северцову. Однако то обстоятельство, что Мензбир до конца жизни не здоровался с А. Н. Северцовым, заставляет взглянуть на этот эпизод несколько иначе.

Помимо проблем со штатными профессорскими местами профессорские стипендиаты и магистры испытывали давление профессорского корпуса, видевшего в них конкурентов. Молодой С. И. Коржинский в 1887 г. писал своему другу П. Н. Крылову, в 1885 г. перешедшему из Казанского университета в Томский, о попытках получить приват-доцентуру: «Отношения мои к профессории плохи, очень плохи. Штукенберг с своей сворой устраивает генеральную травлю, и число моих недругов растет не по дням, а по часам. Леваковский, подлая душа, до последнего времени играл в темную (и нашим и вашим), а теперь перешел в открыто-враждебные отношения, заявивши, между прочим, в факультете, когда рассматривалось мое прошение о зачислении в приват-доцентуру, свое удивление, что я, будучи еще профессорским стипендиатом, желаю быть приват-доцентом по предмету, по которому никогда не готовился (это по систематике и по ботанической географии). Чтобы оценить вполне это искариотство, надо знать, что еще недели за две до этого он мне советовал убедительно открыть курс систематики и ботанической географии. Так-то. А мне черт их дери. Я держу свою линию и меня с позиций они не выбьют. Хотя все-таки жизнь мою своими придирками и инсинуациями, злословием и пр. они порядочно-таки отравили, и я с великим бы удовольствием куда-нибудь удрал из Казани. Интересно, какой будет результат этой истории, в виду ее полной аналогии с Вашей, заставившей Вас удрать к черту на куличики»[726]. В конце концов С. И. Коржинский все-таки перебрался в Томск после защиты докторской диссертации в 1888 г.

Наряду с реально существовавшими конфликтами некоторые противоречия между профессорами оказались преувеличенными позднее. В литературе есть указание на то, что в 1909 г. для освобождения кафедры ботаники для К. С. Мережковского из Казанского университета в Саратовский был переведен А. Я. Гордягин[727]. Эти сведения, вероятно, были почерпнуты из работы коллектива ботаников, посвященной истории этой науки в России. В ней указывалось, что причиной перевода послужило «желание царского министра Кассо освободить кафедру для черносотенного проф. Мережковского»[728]. Последний был биологом широкого профиля, он известен зоологическими и ботаническими работами. А. М. Никольский, знавший его как зоолога, работавшего в зоотомическом кабинете Санкт-Петербургского университета, вспоминал, что занятие кафедры ботаники зоологом «оказалось возможным по той причине, что К. С. Мережковский занимался самыми низшими животными, которые по своей организации находятся на рубеже между царством животных и царством растений»[729]. На самом же деле К. С. Мережковский был магистром и доктором ботаники и занимался изучением водорослей и лишайников достаточно давно.

В 1909 г. в Казанском университете было три профессора ботаники – заслуженный профессор Н. В. Сорокин, ординарный профессор А. Я. Гордягин, экстраординарный профессор К. С. Мережковский. Сорокин и Мережковский читали курсы по систематике, Гордягин – по анатомии и физиологии растений. В 1909 г. профессор Сорокин скончался, поэтому надобности в удалении профессора Гордягина в Саратов для освобождения места Мережковскому не было никакой. В 1910 г. вторым профессором ботаники был назначен (по рекомендации Гордягина[730]) В. В. Лепешкин, а в 1910 г. оба экстраординарных профессора были повышены в ординарные[731]. Причину ухода Гордягина в Саратовский университет С. Ю. Липшиц тоже связывает с Мережковским, однако действий министра тут не усматривается: «…из‑за невозможности совместной работы с черносотенным профессором К. С. Мережковским, назначенным в 1906 профессором морфологии и систематики[732] Казанского университета, Гордягин вынужден был оставить последний и перейти во вновь открытый – Саратовский университет»[733].

В 1914 г., после скандального ухода Мережковского из университета (достоянием общественности стали некоторые извращенные склонности профессора, за что ему грозило уголовное преследование, поэтому Мережковский бежал за границу, где впоследствии покончил жизнь самоубийством), А. Я. Гордягин вернулся в Казань. Как пишут Е. Л. Любарский и А. П. Ситников, произошло это «даже без его ведома»[734]. В. А. Соломонов, составлявший комментарии к воспоминаниям В. Д. Зернова, указывает, что на обратный перевод Гордягина повлиял попечитель Казанского учебного округа Н. К. Кульчицкий, который желал перевести Мережковского в Саратов, а затем сделать его ректором[735]. Кульчицкий, как и Мережковский, был монархистом и членом Союза Русского народа. На момент перехода Гордягина в Казанский университет Кульчицкий был переведен попечителем Петербургского учебного округа.

Вторая половина XIX в. характеризуется активным развитием института стажировок, что принесло свои плоды в виде внедрения практических занятий и лабораторной культуры на естественных отделениях. В 1860–1870‑е гг. в связи с увеличением числа кафедр биологического профиля и открытием новых университетов физико-математические факультеты испытывали кадровый голод, однако после 1880‑х гг. благодаря активному внедрению института приват-доцентуры университеты, в особенности столичные, оказались перенасыщены специалистами, которым приходилось или длительное время ожидать штатной должности, или уезжать в провинциальные университеты.

Говоря о преподавательском составе кафедр биологического профиля в первой половине XIX в., отметим, что в университетах последовательно сменилось несколько групп профессоров: 1) иностранные профессора первого поколения, длительно занимавшие кафедры (в основном двадцать лет и более); 2) молодые выпускники физико-математических и медицинских факультетов российских университетов и Педагогического института, пришедшие в университеты в 1820‑е гг., чаще всего не имевшие докторской степени; 3) профессора-иностранцы второго поколения, выросшие в России и говорившие на русском языке; и 4) выпускники российских университетов, пришедшие в университеты в 1830–1840‑е гг., в большинстве своем прошедшие зарубежные стажировки.

Несмотря на существование Профессорского института и приток в университеты молодых преподавателей в 1830–1840‑е гг., проблема воспроизводства собственных профессорско-преподавательских кадров оказалась усугублена в 1850‑е гг. в связи с тем, что представители третьей и четвертой группы профессоров-биологов принадлежали к одному поколению. Они длительное время занимали кафедры, что привело к одновременному старению корпорации к середине 1850‑х гг. Большую роль здесь сыграла чистка после принятия устава 1835 г., проведенная министерством С. С. Уварова. Проблему нехватки кадров пришлось решать министрам Александра II.

Путь пополнения профессорской корпорации, по которому пошло министерство во второй половине 1850-х – в 1860‑е гг., базировался на зарубежных стажировках. Основным направлением движения в конце 1850‑х гг. была Франция, в 1860‑е гг. научные интересы российских биологов были связаны с немецкими университетами и работавшими там учеными. Именно это поколение профессоров оказало существенное влияние на распространение лабораторного метода практической работы в российских университетах и таким образом явилось проводниками «вторичного импорта» науки в Россию. К 1880‑м гг. подготовка профессоров стала осуществляться преимущественно в университетах Российской империи, однако если десять–двадцать лет назад существовала нехватка кадров в связи с открытием новых университетов и кафедр, то в последней четверти XIX в. магистры столкнулись с необходимостью поиска работы и переезда в другие университетские города. Особенно насыщенными собственными выпускниками оказались корпорации столичных университетов. По этой причине период конца XIX – начала XX в. характеризуется активной академической мобильностью.

Глава 5. С огнем на хорах и в клетках: кабинеты, лаборатории и прочие (ин)станции

В соответствии с уставами и штатами университетов начала XIX в. в качестве вспомогательного учреждения была указана одна лаборатория – химическая (в штатах устава 1835 г. она называется химической и фармацевтической, что отражает привязанность лаборатории к медицине, хотя кафедра химии находилась на другом факультете). Все остальные естественные науки могли рассчитывать на кабинеты – другой тип учебно-вспомогательных учреждений, изначально не предполагавший проведение практических занятий. Слово «кабинет» было заимствовано в XVIII в. из немецкого языка, в который оно попало из французского. Первоначально кабинетом назывался предмет мебели с выдвижными ящиками. В дальнейшем название было перенесено на помещение, где находилась эта мебель, – так появилась особая комната для занятий интеллектуальным трудом. В России слово «кабинет» в научном смысле уже в XVIII в. было связано с хранением коллекций – так называемые кабинеты редкостей, самым известным среди которых была Кунсткамера. В отличие от слова «лаборатория», произошедшего от глагола laborare – работать, слово «кабинет» имеет семантику, связанную с хранением чего-либо.

Кабинеты (повсеместно только физический и естественно-исторический) «заводились» в качестве вспомогательных учреждений во всех университетах согласно уставам 1803–1804 гг. Наличие других кабинетов было связано с особенностями каждого университета, поэтому в некоторых были еще и сельскохозяйственный кабинет и кабинет технических моделей. До унификации (по крайней мере, формальной) было еще шестьдесят лет, поэтому уставы 1804 г.[736] содержали разные списки учебно-вспомогательных учреждений для каждого из университетов. По уставам же можно проследить дробление первоначальных кабинетов и появление новых. При этом не всегда устав являлся официальным утверждением того, что уже появилось в университетах. Иногда устав предписывал, тогда как появление нового учреждения могло запаздывать из‑за финансовых трудностей.

Имея отдельную химическую лабораторию и физический кабинет, согласно уставу 1804 г. университеты получили еще кабинет натуральный, или естественно-исторический, который являл собой собрание трех царств – то есть ботанические, зоологические и минералогические коллекции. Как известно, первая треть XIX в. была периодом деления естественной истории, что требовало не только разных профессоров, но и отдельных кабинетов. Где-то в 1820‑е, а где-то в 1830‑е гг. в университетах появились отдельные ботанический, зоологический и минералогический кабинеты, что отразилось в уставе 1835 г. (ботанический кабинет был частью ботанического сада во всех университетах, кроме Петербургского, где собственного сада до 1860‑х гг. не было). Таким образом, к середине XIX в. естественные отделения включали химическую лабораторию и несколько кабинетов: физический, минералогический, зоологический, ботанический, технологический[737].

В связи с тем, что во второй трети XIX в. ботанические кабинеты не имели отдельного финансирования и были в заведовании у профессоров ботаники, они оказались сращены с ботаническими садами, из средств которых и финансировались. Даже в тех университетах, где ботанические кабинеты были организованы отдельно от зоологических, судьба их была такой же. До устава 1863 г. штатные средства на ботанические кабинеты отдельно не выделялись, а были заложены в общей сумме для ботанических садов.

Первоначально ботанические кабинеты состояли преимущественно из гербарных коллекций, позднее на их основе сформировались лаборатории для занятий, однако процесс этот был медленным. В отличие от ботанических кабинетов зоологические кабинеты развивались немного интенсивнее, однако ни те ни другие не использовались в учебном процессе и представляли собой скопление экспонатов, которые иногда не были систематизированы, описаны и хранились в условиях для этого не подходящих.

Так, к концу 1850‑х гг. гербарий Московского университета насчитывал несколько коллекций, а общее число было около 27 446 видов[738]. Однако сам кабинет выполнял роль травохранилища, не приспособленного к практическим занятиям, о чем можно судить по отчетам университета. Например, медицинская ботаника для студентов-медиков сопровождалась изучением лекарственных растений, «с надлежащими показаниями их на рисунках»[739], а студенты-естественники старших курсов, помимо микроскопических демонстраций, для изучения анатомии растений в летнее время посещали ботанический сад, где «упражнялись в анализировании, описании и определении свежих растений»[740].

Подобная ситуация сложилась и по отношению к зоологическому кабинету, роль которого в Московском университете выполнял Музей натуральной истории, впоследствии Зоологический музей. Он появился в Московском университете благодаря покупке натурального кабинета княгини Яблоновской императором Александром I, а также пожертвованиям П. Г. Демидова, передавшего свой кабинет натуральной истории университету. Г. И. Фишер, бессменный директор музея на протяжении многих лет, составил записку о Музее естественной истории в 1806 г., в которой писал, что П. Г. Демидов пожертвовал «четвероногими, птицами, раковинами, насекомыми, червями, животнорастениями, травами, древностями, медалями и пр. и даже знатною суммою для ободрения профессоров и воспитанников»[741]. В начале XIX в. в состав музея входили зоологические, ботанические, минералогические и нумизматические коллекции. Сам Фишер пожертвовал музею свое собрание «редких скелетов и ископаемых».

Всего в музее было шесть залов, четыре из которых содержали зоологические коллекции (три из них были полностью отданы коллекциям П. Г. Демидова). К сожалению, почти все экспонаты музея погибли во время пожара 1812 г. Уцелели только собрания раковин и полипов из коллекции П. Г. Демидова, которые были вывезены из Москвы. В 1813 г. началось медленное восстановление музея благодаря меценатам. Крупнейшим из них был Н. Н. Демидов, который передал в дар музею «1250 минералов, 1450 раковин, 250 разных животных и многих других произведений природы»[742]. В восстановлении музея участвовали многие члены МОИП, которые жертвовали свои личные коллекции.

Новый музей состоял из двух кабинетов – минералогического и зоологического, причем в зоологической части каталога, опубликованного в 1822 г., содержалось около 10 000 наименований предметов (без учета насекомых, каталоги которых были опубликованы в 1829 г.[743]). Согласно его отчету за 1839 г., коллекции музея делились на систематические (для преподавания) и естественные (для научной работы). Значительное увеличение этих коллекций связано с закрытием Медико-хирургической академии, чей зоологический кабинет был передан Московскому университету в 1843 г.

В 1857 г. Зоологический музей Московского университета состоял из нескольких коллекций: 1) собрание систематическое включало в себя 91 экземпляр млекопитающих, 665 птиц, 50 пресмыкающихся, 92 рыбы, 24 головоногих, 7551 моллюск, 135 ракообразных, 79 паукообразных, 72 иглокожих, 27 462 насекомых, 11 плоских червей, 238 полипов, 917 ископаемых останков, всего 37 578 экземпляров в собрании; 2) собрание отечественных животных состояло из 217 млекопитающих, 988 птиц, 203 пресмыкающихся, 9819 насекомых, 155 окаменелостей, всего 12 164 экземпляра; 3) зоологическое собрание бывшей МХА из 16 608 экземпляров разных видов позвоночных и беспозвоночных животных. К 1 января 1858 г. в музее состояло 66 350 экспонатов[744].

Помимо Зоологического музея, в Московском университете существовал зоотомический кабинет (кабинет сравнительной анатомии), который появился в 1834 г. В нем находилось 299 препаратов и 14 инструментов. В последующие годы собрание кабинета значительно увеличилось (благодаря деятельности профессора хирургии В. А. Басова), в особенности после передачи собрания МХА в 1844 г., когда в кабинет «вошли 448 препаратов прежних университетских, 44 препарата из Зоотомического кабинета академии, 111 препаратов, приобретенных от прозектора Басова, и 306 препаратов различных животных, приготовленных помощником прозектора Соколовым. При кабинете было тогда 111 инструментов, пять микроскопов из Парижа от Шевалье[745], рисунки, атлас Вагнера и др. В 1845 г. приобретено 236 инструментов из Парижа от Шарьера[746] и несколько животных, из которых самые замечательные: кенгуру, рысь, золотой заяц и жирафа»[747].

К концу 1850‑х гг. кабинет сравнительной анатомии включал в себя 230 препаратов человеческого тела, 1628 препаратов животных, 571 целое животное, 150 патологических препаратов, 15 препаратов растений и 203 недоделанных препарата, а также различные рисунки, инструменты, в том числе 8 микроскопов (2 сложных больших, 5 малых и 1 простой)[748]. Это было крупнейшее собрание микроскопов в университетах Российской империи.

В Дерптском университете на момент его открытия в начале XIX в. в натуральном кабинете, который «заводился» согласно уставу 1803 г., «находилось уже довольно значительное собрание минералов, составившееся частию из пожертвования цесаревича в<еликого> кн<язя> Константина Павловича, частию путем покупки от берграта Фойгта в Ильменау и профессора Ленца в Иене; кроме того, для пополнения этого собрания решено было устраивать, под руководством проф<ессора> Германа, во время летних вакаций, экскурсии по морскому берегу Эстляндии, при участии студентов; другие части естественной истории были представлены в кабинете очень слабо», – свидетельствовал Е. В. Петухов[749]. В Дерптском университете с одним профессором естественной истории (в отличие от Московского с двумя) и одним кабинетом происходило накопление зоологического, ботанического и минералогического материала параллельно и совместно, лишь потом произошло разделение кабинетов естественной истории, как и соответствующих кафедр.

Согласно уставу 1820 г. среди учебно-вспомогательных учреждений университета уже перечислены кабинет натуральной истории, зоологический, минералогический. Биографический словарь профессоров Юрьевского университета называет более позднюю дату разделения натурального кабинета: 26 июля 1822 г., когда зоологические и палеонтологические коллекции были выделены в зоологический кабинет или музей под руководством И. Ф. Эшшольца[750].

Это случилось в связи с тем, что в 1820 г. минералогический кабинет перешел в заведование профессора минералогии, а вот зоологический остался в заведовании профессора естественной истории и ботаники, которым был К. Х. Ф. Ледебур. Назначенный в 1820 г. читать лекции по зоологии И. Ф. Эшшольц получил отказ на просьбу разрешить ему пользоваться зоологическими коллекциями натурального кабинета для занятий: К. Х. Ф. Ледебур, как материально ответственное лицо, не мог этого допустить, поэтому он два года добивался разделения кабинета, что ему и удалось в 1822 г.[751]

Что же касается ботанического кабинета, то в Дерптском университете он был «сращен» с ботаническим садом, в котором уже тогда существовало аудиторное здание. Отчет за 1840 г. свидетельствует об отсутствии развития ботанического кабинета: «Кроме одного травника Алтайской флоры в саду находится только немного пакетов сушеных растений, кои впрочем почти не имеют никакой цены, потому что находятся в худом состоянии. Относительно недостатков, показанных уже в прежних отчетах, чувствительнее всего недостаток в помещении»[752]. Отчет за 1848 г.: «Недостаток общего травника и комнаты для занятий рабочих, аудитория также тесна»[753]. Судя по отчетам 1850‑х гг., изменений в ботаническом кабинете Дерптского университета не происходило на протяжении многих лет, гербарий состоял из двух коллекций алтайской и кавказской флоры, а профессор ботаники продолжал повторять фразу о недостаточности гербария и отсутствии общего травника[754]. Даже в отчетах за 1860‑е гг. среди учебно-вспомогательных заведений Дерптского университета значатся только ботанический сад и зоологический кабинет[755]. Следует сказать, что призывы Дерптского университета о расширении и улучшении ботанического кабинета – это первые запросы на изменение положения вещей с помещениями учебно-вспомогательных учреждений естественных отделений. Наиболее активная фаза их относится уже ко второй половине XIX в.

Харьковский университет, как университет, управлявшийся по уставу 1804 г., в начале XIX в. получал ассигнование в размере 600 рублей на натуральный кабинет, куда должны были входить коллекции по ботанике, зоологии и минералогии. Однако в начале XIX в. ботанического кабинета как такового, даже как части натурального кабинета, не существовало. В натуральном кабинете большое внимание уделялось экспонатам зоологической и минералогической части коллекции, ботаническая же часть была представлена только ботаническим садом. Все исследователи ранней истории Харьковского университета (Д. И. Багалей, Н. Ф. Сумцов, К. К. Фойгт) говорят о В. М. Черняеве как основателе ботанического кабинета, и основание это датируется 1825 г.

В. М. Черняев подал в Совет проект об учреждении ботанического кабинета, в котором писал: «Доселе еще никто в нашем университете не обращал внимания на заведение ботанического кабинета, который для учащихся является единственным пособием к правильному познанию прозябаемых (растений), ибо все ботанические сочинения с этой целью ежегодно издаваемые, по признанию самих ботаников, считаются недостаточными и даже ботанический сад не может существовать в правильном состоянии, если разводимые в нем растения не будут проверяемы по травнику (herbarium), который составляет главную часть ботанического кабинета»[756]. Для пополнения кабинета В. М. Черняев планировал не только покупать гербарии у известных ботаников, но и собирать их самостоятельно, а также обратиться с просьбой о помощи в поиске недостающих растений к учителям гимназий. Однако, несмотря на такие грандиозные планы, в течение последующих десяти лет ботанический кабинет пополнился незначительно: в 1833 г. было получено 460 сибирских растений от ботаника Н. С. Турчанинова. К 1 января 1835 г. в кабинете было 11 460 пород и свыше 100 000 экземпляров растений, а кроме того, семена, плоды, образцы деревьев в количестве 2000 штук[757]. По оценкам Д. И. Багалея, на кабинет к 1835 г. было потрачено 5600 рублей, а стоил он несравнимо больше.

Согласно отчету Харьковского университета за 1858 г., в ботаническом кабинете находилось более 50 000 видов растений[758]. Кроме гербария в кабинете были «собрания плодов, семян, образцы дерев, виды микологии <…> и картины с сухими растениями за стеклом, служащие для демонстраций на лекциях»[759]. В этот период ботанический кабинет располагался в так называемом «церковном корпусе» – корпусе Харьковского университета, построенном в 1823–1831 гг. В нем также находились университетская церковь, библиотека, обсерватория и зал для торжественных собраний. Кабинет занимал верхнюю холодную галерею, идущую вокруг свода зала торжественных собраний. Такое расположение помогало предохранять растения от насекомых.

В Харьковском университете в начале XIX в. был организован и натуральный кабинет, который содержал зоологические и палеонтологические коллекции. В 1822 г. попечитель Харьковского учебного округа Е. В. Карнеев, «осмотрев учебно-вспомогательные учреждения университета, нашел их в очень печальном положении, в особенности зоологический, минералогический, минц-кабинет и библиотеку. Они не имели даже полных описей»[760]. Профессор Ф. А. Делавинь объяснил это отсутствием необходимых для их составления книг. Е. В. Карнеев распорядился привести все в порядок к 1826 г., иначе заведующим грозила ответственность. Однако дело обустройства продвигалось медленно, и Совет поручил произвести осмотр кабинета профессору И. Д. Книгину.

Д. И. Багалей приводит отзыв И. Д. Книгина, который тот оставил после посещения зоологического кабинета: «Животные находятся в нем без всякого систематического порядка и им нет никакого каталога. Проф<ессор> Делавинь объяснил, что у него он дома, но ни у него, ни в библиотеке нет необходимых для точного определения животных книг. Но так как я заметил, что в некоторых шкафах стоят вместо amphybia, mollusca, insecta, то советовал ему по крайней мере расположить по классам животных, но что он ответил, что расположит весь кабинет по системе Кювье и приведет его в порядок не долее как через 6–8 месяцев; необходимые же пособия он своевременно будет просить у правления. Самые предметы и чистота находятся в удовлетворительном состоянии»[761]. После чтения этого отзыва попечитель пришел к выводу, что порядка в кабинете не прибавилось, лишь содержится все в чистоте, поэтому постановил, чтобы В. М. Черняев по возвращении из‑за границы сразу принял заведование кабинетом.

Вернувшийся в 1825 г. ботаник В. М. Черняев взялся за зоологический кабинет, хотя и считал, что для зоологии необходима отдельная профессура. Он попросил выделить несколько комнат в здании университета для зоологической лаборатории, а также написал записку об улучшении состояния кабинета, в которой предложил следующие меры: 1) покупать коллекции за границей, 2) подключить учителей естественной истории, 3) получать от научных экспедиций, 4) отправить сотрудника университета для обучения таксидермии, 5) открыть профессуру по зоологии, 6) построить зоологическую лабораторию, 7) обустроить в ней шкафы, предохраняющие экспонаты от пыли и порчи.

В 1826 г. умер профессор Ф. А. Делавинь и В. М. Черняев стал заведующим ботаническим садом, который требовал много энергии. В этой связи он отказался от заведования зоологическим кабинетом, который был передан адъюнкту И. А. Криницкому, преподававшему зоологию. Несмотря на все старания В. М. Черняева, кабинет все еще находился в неудовлетворительном состоянии, и И. А. Криницкий приложил много усилий для его улучшения: новые препараты не только покупались, но и привозились лично И. А. Криницким из экспедиций.

Каждый заведующий кабинетом прилагал усилия для пополнения коллекций, которые требовали пересмотра и замены пришедших в негодность экспонатов. А. В. Чернай систематизировал коллекции, выпустил печатный каталог кабинета, при нем же был приобретен первый микроскоп Шевалье в 1855 г. и микроскопические препараты[762]. В 1858 г. произошло выделение кабинета сравнительной анатомии, которым заведовал адъюнкт А. Ф. Масловский[763].

Несмотря на прошедшие с момента основания зоологического кабинета полвека, проблема сырости помещений, о которой писал еще В. М. Черняев в 1820‑е гг., сохранялась. В отчете Харьковского университета за 1862 г. сказано: «Помещение зоологического кабинета сыро и тесно; мебель большею частью старая и неудобная, вследствие чего предметы помещаются слишком скученно. Чучел больших животных ставить негде. Для отвращения этих неудобств был предложен заведывающим кабинетом проект о постройке новой мебели, более соответствующей потребностям; но, по причине недостатка средств, найдено невозможным приступить к исполнению его в настоящее время»[764].

В Казанском университете ситуация с ботаническим кабинетом как частью натурального была аналогична таковой в Харьковском университете, однако начало гербарию было положено в 1815 г.[765] С самого начала гербарий был частью кабинета естественной истории, наряду с минералогическими и зоологическими коллекциями. В основу этого кабинета легли два собрания Казанской гимназии, которые так и не были возвращены ей университетом. Большую роль в пополнении коллекций сыграл Карл Фукс – первый профессор естественной истории и ботаники, который приобщал студентов к собиранию различных экземпляров растений и насекомых. Собранные таким образом экземпляры использовались на лекциях и экзаменах и пополняли собрание натурального кабинета. Однако пополнялся он очень медленно. О его состоянии в первые годы можно судить хотя бы по тому, что кабинет этот находился в помещении библиотеки, куда, кроме того, поступали на хранение препараты, купленные для анатомического театра. Лишь в 1814 г. кабинет естественной истории получил отдельное помещение – бывшую квартиру адъюнкта П. С. Кондырева рядом с библиотекой.

В подготовленном в 1819 г. отчете для М. Л. Магницкого ботаническая часть кабинета естественной истории состояла из 391 единицы сухих растений и 482 единиц семян растений[766]. М. Л. Магницкий в своем отчете относится к кабинету естественной истории достаточно благосклонно, описывает приобретение минералогической его части, указывает на ненадлежащее состояние зоологической и вовсе не упоминает о ботанической, резюмируя, что «Кабинет сей не может быть иначе почтен, как некоторым началом заведения сего рода и по близости университета к Сибири и тем способом, кои имеет он сделать полное собрание ископаемых сего края, может некогда послужить основанием к оному»[767].

Выделение ботанического кабинета из состава кабинета естественной истории произошло уже после устава 1835 г., когда директором его был назначен новый профессор ботаники П. Я. Корнух-Троцкий. Причем, как и в случае с Дерптским университетом, произошло сращение его с ботаническим садом, директором которого был тот же профессор ботаники. В отчете Казанского университета за 1849–1850 гг. ботанический кабинет как таковой отсутствует (при этом наличествуют минералогический и зоологический кабинеты), а гербарий в 10 000 экземпляров растений, карпологическое, древесное собрания, собрание хлебных зерен и семян показаны в разделе о ботаническом саде. При этом указано, что «в собрании древесных вырезков при ботаническом кабинете находится 244 штуки»[768]. Это позволяет заключить, что ботанический кабинет представлял собой скорее хранилище ботанических экспонатов, полученных университетом, нежели был реально задействован в качестве учебной базы на лекциях. Более того, гербарий не был систематизирован и подготовлен для использования в учебных целях, о чем свидетельствует отчет университета за 1856 г.: «Так как польза от ботанического кабинета состоит в показании образцов при прохождении системы, а такое показание крайне затруднительно по причине разъединения растений в разных партиях, то желательно бы было все гербарии свести в одну систему, отделив дублеты в отдельные хранилища, которые могли бы быть предложены при обмене»[769].

Натуральный кабинет Казанского университета существовал еще до открытия университета: это были коллекции графа Потемкина, которые вместе с библиотекой были доставлены в Казань и предназначались новому университету. Так вышло, что натуральный кабинет первое десятилетие своего существования помещался вместе с библиотекой. Лишь после открытия университета в 1814 г. кабинет получил отдельное помещение. Так как это был кабинет естественной истории, то он содержал не только зоологические, но и ботанические и минералогические экспонаты.

Согласно отчету за 1819 г. в кабинете естественной истории Казанского университета находилось 114 препаратов в винном спирте (та самая Потемкинская коллекция, принадлежавшая ранее Казанской гимназии), 578 раковин (собрание было приобретено у профессора К. Броннера), 37 чучел, живых растений 128 единиц, сухих растений 391 единица, семян 482 единицы[770]. М. Л. Магницкий в своем отчете называл собрания кабинета «сделанными случайно и в ненадлежащей системе», указывал, что многие чучела «испорчены молью», а кости редких животных не описаны, поэтому «кабинет сей не может быть иначе почтен, как некоторым началом заведения сего рода и по близости университета к Сибири и тем способом, кои имеет он сделать полное собрание ископаемых сего края, может некогда послужить основанием к оному»[771].

Несмотря на одиозную фигуру бывшего попечителя, историк Казанского университета Н. П. Загоскин считал, что «в отзывах ревизора о состоянии учебно-вспомогательных учреждений университета было много справедливого, что находит себе объяснение не в нежелании окончательного открытого в 1814 году университета озаботиться надлежащею их постановкою, но в новизне этих учреждений и, в особенности, в крайней скудости материальных средств, которыми мог располагать он для надлежащей монтировки и пополнения своих учреждений, кабинетов и собраний»[772]. Впрочем, и в дальнейшем пополнение кабинета происходило от случая к случаю. Среди значительных приобретений следует назвать предметы, полученные от профессора Э. И. Эйхвальда в результате его экспедиции на Каспийское море. Однако больше всего для кабинета естественной истории – будущего Зоологического музея – сделал профессор Э. А. Эверсман, с деятельностью которого связана целая эпоха в жизни Казанского университета (1828–1860).

Согласно «Записке о состоянии при университете заведений» (1831) натуральный кабинет состоял из зоологической, зоотомической, ботанической, минералогической частей и кабинета редкостей. Зоологическая часть была наиболее богатой: 136 банок животных в спирту (Потемкинская коллекция), 97 животных в спирту, привезенных профессором Э. И. Эйхвальдом из экспедиции на Каспийское море, 40 чучел млекопитающих, 265 птиц, 7 рыб, коллекция насекомых, собранная профессором Э. А. Эверсманом, 1900 экземпляров, раковины, купленные у профессора К. Броннера, 592 породы, 1445 экземпляров, 70 костей. Зоотомическая часть состояла из 54 препаратов в спирту, привезенных профессором Э. И. Эйхвальдом, 370 сухих препаратов, купленных у прозектора А. Гумбурга, 68 выдутых яиц, привезенных профессором Э. А. Эверсманом из путешествия[773].

После принятия нового устава 1835 г. кабинет естественной истории был разделен на несколько кабинетов, в том числе зоологический. Часть зоотомической коллекции зоологического кабинета была передана в заведование прозектору А. Гумбергу, что положило начало сравнительно-анатомическому кабинету, в развитии которого в последующие годы участвовал первый преподаватель сравнительной анатомии П. И. Вагнер. В 1850 г. в кабинете сравнительной анатомии было 287 препаратов[774]. К 1 января 1857 г. в кабинете сравнительной анатомии было 250 остеологических препаратов, 345 спланхнологических препаратов, 195 ангиологических, 43 препарата нервов, 100 беспозвоночных животных, а также инструментов, приборов и мебели на 625 рублей[775].

Зоологическим кабинетом заведовал известный зоолог, путешественник Э. А. Эверсман, благодаря которому зоологический кабинет пополнился большим количеством систематических коллекций. К середине XIX в. (в 1850 г.) в зоологическом кабинете насчитывалось 5699 экземпляров различных видов животных и 60 птичьих яиц. В 1856 г. зоологический кабинет Казанского университета имел 14 млекопитающих, 5 птиц, 197 земноводных, 132 рыбы, 168 насекомых, 103 червя в спирте, 282 млекопитающих, 1526 птиц, 38 земноводных, 52 рыбы, 1900 насекомых, 47 ракообразных, 1445 раковин, 71 червя сухих препаратов, 1 скелет, 72 кости «допотопных животных», 19 гипсовых слепков с костей, 1 череп слона, 62 птичьих яйца[776].

Ботанический кабинет Петербургского университета в 1820‑е гг. был небольшим. Число высушенных растений, плодов и семян достигало 1100 штук. Постепенно, благодаря ботаническим экскурсиям профессора Я. Г. Зембницкого со студентами, состав кабинета пополнялся новыми экземплярами. В 1823 г. был приобретен обширный гербарий И. Бебера, насчитывающий 6783 вида (7000 экземпляров)[777]. В 1827 г. профессор ботаники Г. П. Бонгард доносил в Совет о том, что гербарий состоял «из 7000 экземпляров растений, в том числе 6000 явнобрачных и 1000 тайнобрачных, но экземпляров значительною частию дурных или поврежденных от употребления. Не имелось ни одного растения из Африки, Америки и Новой Голландии, равно как папоротников и морских порослей; даже из растений, прозябающих в России, не доставало большей части принадлежащих Сибири, Кавказу и южным степям; а собрание семян, составленное по-видимому человеком малознающим, оказывалось определенным большею частию неудовлетворительным образом»[778].

В 1820–1830‑е гг. университет располагался в небольшом здании, что не позволяло расширять учебно-вспомогательные учреждения, даже если бы последние получали достаточно финансирования (чего также не наблюдалось). В 1836 г. студентам Санкт-Петербургского университета был открыт доступ к ботаническому кабинету Академии наук, что было связано, по-видимому, с тем, что профессор университета Г. П. Бонгард в 1835 г. был избран академиком.

В 1840 г. профессором ботаники был назначен переведенный из Москвы И. О. Шиховский, который стал пионером внедрения практических занятий в университете. Он «устроил рабочую комнату для помещения нескольких живых растений, также книг, необходимых при их определении, для сушения вновь собираемых растений, для наблюдений микроскопических и тому подобного»[779]. При И. О. Шиховском начали собирать палеоботаническую коллекцию, первые экземпляры которой были подарены Минералогическим обществом, чиновником Горного ведомства Шереметевским, профессором зоологии С. С. Куторгой, профессором ботаники И. О. Шиховским, а также купленные у музея Института горных инженеров.

В 1850‑х гг. ботанический кабинет имел в своем распоряжении сложный микроскоп Шевалье и простой микроскоп Кернера с четырьмя стеклами[780]. Впервые эти микроскопы упоминаются в отчете за 1850 г.[781], однако как уже имеющиеся в составе ботанического кабинета, поэтому не вполне ясно, были ли они приобретены в 1849 г. или просто не заносились в опись имущества кабинета в предыдущих отчетах.

Начало зоологическому кабинету Санкт-Петербургского университета было положено передачей небольшого числа банок с амфибиями, которые, «как можно полагать по форме банок и способу укладки, перешли из кунст-камеры Академии наук»[782]. Затем университет приобрел несколько коллекций у частных лиц. Кроме приобретенных коллекций, экспонаты попадали в кабинет от дарителей и из экспедиций.

Тем не менее состояние кабинета оставляло желать лучшего, так как средства на него выделяемые были малы, а профессор, им заведовавший (А. В. Ржевский), много болел. Лишь после возвращения С. С. Куторги после стажировки в Дерптском Профессорском институте, а также принятия нового университетского устава, увеличившего ассигнования на кабинет, условия в нем улучшились. В первую очередь новый профессор положил начало зоотомической части кабинета, которая была необходима для преподавания сравнительной анатомии. Тогда же начала формироваться палеонтологическая коллекция. Причем «за исключением покупки препаратов 1839 года в Париже, кораллов и некоторых окаменелостей из коллекции профессора Щеглова[783], большого микроскопа[784] и собрания яиц разных птиц, все зоотомические препараты приготовлены самим профессором, или студентами под его надзором, и издержки Университета состояли только в покупке материалов и животных»[785]. Отметим также, что у С. С. Куторги не было ни адъюнкта, ни консерватора для помощи в кабинете.

К 1839 г. зоологический кабинет состоял из двух частей: зоологической и зоотомической. В первом отделении было свыше 9000 предметов, среди которых более 8000 насекомых, палеонтологическое собрание (300 предметов). Второе отделение состояло из 103 препаратов: скелеты, сухие препараты внутренних органов, мышц и сосудов, спиртовые препараты[786]. Сам С. С. Куторга не только готовил препараты, но и способствовал их коллекционированию: он привозил экспонаты из своих поездок. К началу 1860‑х гг. кабинет имел в своем распоряжении все тот же единственный микроскоп Плессля[787], который был приобретен Куторгой двадцать лет назад.

Ботанический кабинет Университета святого Владимира, как и все ботанические кабинеты первой половины XIX в., начинался с гербария, который первоначально не имел отдельного помещения и хранился в частном доме. Это было связано с отсутствием собственного здания университета. После окончания строительства и переезда университета в новое здание гербарий, а вместе с ним и ботанический кабинет был перемещен туда же. Однако постоянное помещение он получил лишь в 1848 г. после постройки здания оранжерей ботанического сада, в котором и разместились ботаническая аудитория, комната для профессора и зал для гербария. Гербарий Университета святого Владимира состоял из коллекции Кременецкого лицея, Виленской медико-хирургической академии и частных коллекций, приобретенных университетом у разных лиц[788].

К сожалению, крыша здания, где располагался гербарий, протекала, поэтому часть коллекции была испорчена. Лишь в 1858 г. после упразднения института казеннокоштных студентов профессор ботаники А. С. Рогович подал прошение о переводе гербария в освободившиеся в основном здании помещения, куда он и был переведен в 1859 г. Но из‑за нехватки пространства большинство коллекций десятилетиями находились в неразобранном состоянии. Первый микроскоп в ботаническом кабинете Университета святого Владимира появился в 1840 г. – он был выписан профессором ботаники Р. Э. Траутфеттером. Это был малый микроскоп Плессля, дававший увеличение в 300 раз[789]. Однако в отчетах, присылаемых в министерство, сведений об этом микроскопе нет.

Первую коллекцию для зоологического кабинета Университет святого Владимира получил также от Кременецкого лицея. Первый заведующий кабинетом профессор зоологии А. Л. Андржейовский жаловался на частое перемещение кабинета, крайне неудобное помещение, поэтому коллекции кабинета страдали от мышей, моли и сырости[790]. В 1842 г. была закрыта Виленская медико-хирургическая академия, чье имущество было передано Университету святого Владимира. В том числе экспонаты зоологического кабинета, а также предметы, послужившие основой для сравнительно-анатомического (зоотомического) кабинета. Сразу после этого события в 1843 г. в Киев приехал новый профессор зоологии, К. Ф. Кесслер, который проработал в университете двадцать лет и активно участвовал в развитии зоологического кабинета. Особенно активно он изучал местную фауну, что позволило создать коллекции украинских животных. Он же положил начало зоологической лаборатории при кабинете: был приобретен микроскоп Гартнака и другие более мелкие инструменты для проведения исследовательских работ. Как и в случае с ботаническим кабинетом, отчеты университета не содержат сведений о наличии микроскопов.

Анализ данных по составу учебно-вспомогательных учреждений говорит о том, что университеты имели неравномерную базу[791]. Среди зоологических кабинетов безусловно лидирующую позицию занимал Зоологический музей Московского университета, в котором насчитывалось 66 350 экспонатов, вторым был музей Университета святого Владимира с 38 455 экспонатами, в остальных университетах число экспонатов было около 1000. Ботанический кабинет Харьковского университета насчитывал 54 657 видов растений благодаря интенсивной деятельности В. М. Черняева, однако точное количество растений гербария Московского университета указано в соответствии с отчетами, в которых часть коллекций не была описана и разобрана и поэтому лежала в связках. Сколько именно растений было в связках, в отчетах не указано, поэтому лидерство Харьковского университета по количеству гербарных растений в данном случае достаточно условное. Такое же условное количество растений гербария Дерптского университета, в отчетах которого указаны лишь коллекции алтайской и кавказской флоры без указания количества видов растений, которое приводится по данным Г. М. Вилькома[792]. Самые малочисленные гербарии были в Петербургском и Казанском университетах.

Накопительный этап развития кабинетов подходил к концу, и важное значение имело не количество экспонатов и сухих растений, а возможности организации исследований и практических занятий, связанные с помещениями и лабораторным оборудованием. Многие университеты испытывали трудности как с тем, так и с другим, однако небольшое число студентов позволяло организовывать работу в имеющихся условиях. Данные университетских отчетов 1850‑х гг. говорят о том, что многие ботанические и зоологические кабинеты имели по крайней мере по одному микроскопу, хотя для полноценной работы это не могло быть достаточным. К концу 1850‑х гг. в некоторых университетах сформировались не только зоологические, но и зоотомические кабинеты (Москва, Казань, Харьков), в некоторых университетах зоологические кабинеты имели зоотомические части (Петербург, Киев). Среди ботанических кабинетов наиболее развитым был кабинет Петербургского университета. Именно в этом университете и в ботаническом, и в зоологическом кабинетах были микроскопы, однако в целом ситуация с наличием оптической техники в университетах была патовой. Сложным было и состояние помещений некоторых кабинетов, которым уже тогда требовалось расширение (Дерпт, Харьков). Но отсутствие долгосрочной политики планирования как в министерстве, так и в самих университетах привело к тому, что в 1860‑е гг., когда естественные факультеты стали местом притяжения студентов, практические занятия, несмотря на тенденции к их активному проведению, проводить было негде и не на чем, а новому поколению профессоров пришлось создавать лабораторную базу фактически с нуля.

Количество видов растений/экспонатов зоологических кабинетов к 1 января 1857 г.

Немногим лучше складывалась ситуация с химическими лабораториями. Лаборатория Московского университета, как и многие другие здания в Москве, не пережила пожара 1812 г. Новое помещение химическая лаборатория получила только в начале 1820‑х гг. в нижнем этаже так называемого больничного корпуса университета[793]. Расположение лаборатории на первом и подвальном этажах имело следствиями нехватку света и сырость, поэтому новый профессор химии Р. Г. Гейман ходатайствовал о постройке специального здания для лаборатории, которое было закончено в 1838 г. Практические занятия там проходили только для студентов четвертого курса, они состояли «в производстве химических опытов и разложения, по 3 часа в неделю»[794]. Эта лаборатория, которую критиковали в начале 1860‑х гг. за отсутствие достаточного числа мест для всех студентов[795], тем не менее была довольно передовой двадцатью годами ранее. Но ситуация со временем усугублялась, и в конце концов имевшегося помещения лаборатории оказалось недостаточно. Профессор В. В. Марковников, пришедший в университет в 1873 г., был вынужден приспосабливаться к условиям химической лаборатории. Он понимал, что требуется строительство нового здания. Поиск денег на здание химической лаборатории занял несколько лет, еще несколько лет шли строительство, а затем переделка здания. Оно было введено в эксплуатацию только в конце 1890‑х гг.

В Харькове лаборатория, судя по всему, появилась сразу после открытия университета, однако находилась она не в лучшем состоянии. После нескольких переездов в начале 1850‑х гг. лаборатория разместилась в нижнем этаже главного университетского здания[796]. В 1840‑е гг. практические занятия там проходили для студентов третьего курса естественного отделения и состояли в качественном анализе по два часа в неделю[797], в конце 1850‑х гг. ситуация была такой же[798]. При этом лаборатория испытывала трудности с помещением, так как изначально оно не было приспособлено для химических опытов. Позже, в 1870 г., профессора Н. Н. Бекетов и Ф. М. Гарнич-Гарницкий писали в Совет Харьковского университета: «Неоднократно было заявляемо нами факультету о тесноте и неудобстве помещения химической лаборатории. В одном из таких донесений представлена была факультету необходимость надстройки второго этажа над зданием существующим. Факультет, со своей стороны, признав настоящую потребность в расширении помещения лаборатории, ходатайствовал об исполнении означенной постройки, которая, однако, не могла быть выполнена по недостатку средств. В настоящее время для того, чтобы сколько-нибудь удовлетворить потребности лаборатории, отгораживается часть коридора, прилегающая к ней»[799]. Коридор к лаборатории присоединили, однако это не помогло в полной мере справиться с проблемами. Все это происходило в университете, где существовало единственное в России физико-химическое отделение, выпускавшее специалистов-химиков.

Химическая лаборатория Университета святого Владимира в Киеве, наладившая практические занятия со студентами (до 22 человек) только к концу 1840‑х гг., уже с первых дней ощущала нехватку места. Проблема значительно усугубилась в 1857–1858 гг.[800] С этого времени профессора химии прикладывали усилия, чтобы добиться расширения лаборатории, однако в итоге пришли к выводу, что для удовлетворения ее потребностей лучшим решением будет постройка отдельного здания, которое было завершено в 1873 г.

В еще более плачевном состоянии находилась лаборатория Петербургского университета, в которой не было условий для практических занятий. Профессор неорганической химии Д. И. Менделеев после возвращения из Германии добился передачи нового, более просторного помещения, однако и оно вмещало только пятьдесят практикантов[801]. Единственным выходом, по мнению Менделеева, было возведение нового здания, однако в условиях острой нехватки университетских корпусов Министерство народного просвещения не могло удовлетворить этот запрос. По этой причине строительство нового здания состоялось только в 1890‑е гг.

Схожие проблемы в первые десятилетия существования испытывала и химическая лаборатория Казанского университета, которая фактически отсутствовала до 1830‑х гг. Отдельное здание химической лаборатории было построено в 1838 г. Оно было двухэтажным и вмещало физический кабинет, расположенный на верхнем этаже, и химическую лабораторию – на нижнем. Подвальный этаж изначально занимали квартиры служителей, затем и он был передан лаборатории[802]. В целом можно сказать, что лаборатория Казанского университета была в лучшем состоянии, чем многие другие университетские лаборатории в 1840–1850‑е гг. Однако в то время практические занятия в лабораториях, во-первых, не были обязательными, а во-вторых, не считались необходимыми.

Несмотря на то что химическая лаборатория Казанского университета находилась в лучших условиях, чем другие лаборатории, чьи здания были построены во второй половине XIX в., к концу века и она стала испытывать необходимость в расширении пространства. Однако, если «кое-какие расширения и произошли, то лишь в пределах прежнего помещения, на счет сокращения служительских квартир и утилизации комнат подвального этажа под помещения для работ студентов и учащего персонала»[803]. В похожей ситуации находилась и лаборатория неорганической химии, которая имела комнаты в первом и подвальном этажах. И если первый этаж использовался для лабораторных работ профессора и вспомогательного персонала, а также для подготовки опытов для лекций, то студенты занимались в подвальном этаже. После осмотра помещений химических лабораторий профессор гигиены и медицинской полиции М. Я. Капустин писал: «Помещения верхнего этажа (2-го) обеих лабораторий с полным правом можно назвать нездоровыми… Помещения в подвальном этаже <…> даже независимо от их тесноты, должно признать вредными для здоровья работающих в них лиц еще в большей мере, чем помещения верхнего этажа»[804]. И все это было в условиях обязательности практических занятий студентов и их возросшего числа.

Несмотря на то что практические занятия по химии начиная с 1830‑х гг. постепенно налаживались и расширялись, им мешали неустроенность лабораторий и отсутствие обязательности, а иногда и желания профессоров. Несмотря на то что многие химики из России стажировались у Либиха[805], с 1840‑х до 1860‑х гг. никаких революционных изменений не произошло ни в форме, ни в содержании практических занятий в лабораториях. Поэтому начало 1860‑х гг. химическая лаборатория встретила неподготовленной. Стоит ли говорить, что ситуация с другими кабинетами и лабораториями, которые только создавались на рубеже 1850–1860‑х гг., не могла быть лучше.

После окончания правления Николая I, последние годы царствования которого называются «мрачным семилетием», наступила новая переломная эпоха. Она была переломной во многих смыслах. В отношении университетов начало нового царствования ознаменовало собой открытие границ и подготовку профессорских стипендиатов в университетских центрах Европы, прежде всего в Германии и Франции. Массовые стажировки имели огромное значение для организации практического обучения. Особенно важно это было для естественных наук, подъем которых пришелся на этот период.

Если для химии и физики были важны опыты, то для ботаники и зоологии (как и для других отраслей биологии) инструментом прогресса и улучшения являлся микроскоп и методика работы с ним профессоров.

В университетах Российской империи дело с микроскопами обстояло довольно сложно. Количество их было ничтожно малым: в некоторых кабинетах был один микроскоп, а в некоторых не было вовсе. Поэтому важнейшей задачей, которая стояла перед возвращавшимися после стажировок стипендиатами, была задача создания оснащенных лабораторий, однако процесс этот был непростым, так как в университетах зачастую не было достаточного места, да и сами кабинеты не были приспособлены для ведения практических занятий даже в минимальном объеме, без работы с микроскопом.

В 1860‑е гг. университеты переросли то, что в них закладывалось в начале XIX в. Переросли во всех смыслах этого слова: в отношении модели университета, которая стала приобретать черты исследовательского университета; в отношении числа студентов, которое значительно выросло в 1860‑е гг.; в отношении новых кафедр и преподаваемых наук; но особенно в отношении университетских зданий, в которых стало очень сложно размещать университет, продолжавший расти. Химическая лаборатория, появившаяся раньше кабинетов и, соответственно, раньше интегрированная в учебный процесс, ставшая квинтэссенцией «независимой» (в первую очередь от медицины) науки, вступила на путь реноваций немного раньше других естественно-научных кабинетов и появившихся на их основе лабораторий. Но для этого ей требовалось помещение, достаточное для занятий. И некоторые химические лаборатории таким помещением располагали. Новый устав 1863 г.[806], который, казалось бы, должен был улучшить ситуацию с лабораториями и кабинетами, так как увеличивал их количество (таблица 2), тем не менее оказался невольной причиной ее ухудшения. Дело в том, что устав выделял штатные средства на ежегодное финансирование, однако средств для постройки зданий и закупки оборудования для лабораторий и кабинетов у университетов не было, а министерство их выделить не могло. Поэтому пострадали не только новые лаборатории и кабинеты, которые еще только требовалось построить, но и уже имевшиеся лаборатории, которым требовались средства для расширения, необходимого из‑за роста числа студентов и проведения регулярных практических занятий.

Таблица 2. Состав кафедр и учебно-вспомогательных учреждений естественных отделений по уставам 1835 и 1863 гг.

Через некоторое время после принятия устава 1863 г. возникла необходимость разделения химических лабораторий на неорганические и органические. Такая же необходимость возникла и в случае с ботаническими кабинетами, которые затем были разделены на кабинеты систематики и морфологии и кабинеты анатомии и физиологии. В некоторых университетах появились еще и другие кабинеты, существование которых не было предусмотрено уставами. Все это никак не способствовало решению проблемы площадей, описанной выше.

Показателен пример с созданием технологической лаборатории Казанского университета. В 1860 г. университет просил министерство разрешить обустройство новой лаборатории в студенческой кухне на экономические средства (то есть на те деньги, которыми располагал университет), не прибегая к помощи министерства, которое очень не любило выделять деньги сверх положенных по штатам. Через год, в 1861 г., лаборатория была обустроена, однако из‑за отсутствия такой статьи расходов в штатах университетов министерство не выделяло на нее средств, как и на заработную плату лаборанта[807]. Фактически сложилась ситуация, когда лаборатория существовала, а денег на ее функционирование не было, поэтому в ней никто не мог заниматься. Так продолжалось несколько лет, пока не были введены в действие штаты устава 1863 г. Однако новые штаты тоже не решили всех проблем.

После введения новых штатов Министерство народного просвещения отправило запросы в университеты насчет потребностей, сопряженных с организацией лабораторий и кабинетов по новому уставу, и получило не вполне приятный ответ. Он заключался в том, что университетам были необходимы средства для перестройки старых учебно-вспомогательных учреждений и организации новых, которые полагались по штату. В итоге университетам требовалось в общей сложности 807 000 рублей[808] на лаборатории и кабинеты физико-математических и медицинских факультетов. Притом что ежегодный штат университетов в среднем составлял около 350 000 рублей, единовременная выплата 807 000 выглядела немыслимой. Даже при условии выплаты этой суммы в течение трех или четырех лет Министерству финансов пришлось бы нелегко. Поэтому неудивительно, что средства оно так и не нашло, а кабинеты и лаборатории в университетах организовывались «самотеком» на те средства, которыми университеты располагали. В дальнейшем инициативы университетов встречали отказ министра с формулировкой: «При всем сознании пользы такого учреждения, я не считаю себя вправе ходатайствовать о новом каком-либо расходе из казны на университеты по случаю недавнего утверждения штатов их, которые значительно против прежнего увеличили суммы на все предметы по содержанию университетов»[809].

Устав 1863 г. уже содержал штаты для ботанических кабинетов всех университетов (по 500 рублей), поэтому 1860‑е гг. отмечены официальным «заведением» ботанических кабинетов на основе уже имеющихся в университетах гербариев и инструментов для исследования. Согласно отчету Московского университета за 1867 учебный год, в ботаническом кабинете находились 7 микроскопов Гартнака и Цейса[810] и «другие снаряды, необходимые для микроскопических наблюдений»; «43 карты, содержащие иллюминованные изображения различных частей растений в увеличенном виде»; «30 моделей цветов и других частей растений Бренделя»[811]. В 1875 г. в кабинете состояло 10 микроскопов сложных, 3 простых, 1 солнечный, 1 воздушный насос, 1 химические весы, 176 настенных таблиц с препаратами, 400 микроскопических препаратов, 84 спиртовых препарата цветов и плодов, 630 номеров карпологической коллекции, 68 номеров моделей цветов и плодов из папье-маше (Бренделя[812]), гербарий из 58 430 видов растений[813].

При таком разнообразии наглядных пособий и инструментария у ботанического кабинета не было специального помещения для практических занятий, а предметы помещались в большой математической аудитории третьего этажа нового здания университета. «А потому студенты практически не занимались, как и в предыдущие годы, о чем мною было сообщено в свое время физико-математическому факультету, а чрез него и Совету университета. Совет, вследствие ходатайства физико-математического факультета, испрашивал у г<осподина> министра народного просвещения сумму на постройку помещения для ботанического кабинета», – писал И. Д. Чистяков в 1875 г.[814]

Новое помещение ботанический кабинет получил в 1877 г. Оно располагалось в старом здании университета и состояло из пяти комнат для практических работ преподавателей и студентов и зала для хранения систематических коллекций[815]. В том же году в университет пришел физиолог растений К. А. Тимирязев, в связи с чем ботанический кабинет в начале следующего, 1878 г. был разделен на два отделения (систематическое и физиологическое) между ним и профессором морфологии растений И. Н. Горожанкиным.

Систематическому отделению отошли семь сложных и два препаровочных микроскопа, настенные таблицы, коллекция сухих и спиртовых препаратов цветков, плодов и споровых растений, дендрологическая коллекция, коллекция моделей Бренделя, передвижная теплица и один аквариум, а также гербарий, который к тому моменту насчитывал более 100 000 единиц. Физиологическое отделение располагало семью сложными микроскопами, одним бинокулярным и одним препаровочным, одним гелиостатом, одним солнечным микроскопом, настенными таблицами по анатомии растений и коллекцией микроскопических препаратов[816].

После постройки корпуса в ботаническом саду в 1882 г. основная часть практических занятий по морфологии и систематике растений переместилась в новую ботаническую лабораторию, тем более она располагала достаточным количеством микроскопов. Тогда же из отчетов Московского университета исчезло описание морфологического отделения ботанического кабинета, что в данном случае симптоматично, учитывая тот факт, что заведовал кабинетом и ботаническим садом один и тот же профессор И. Н. Горожанкин. Туда же была перенесена часть гербария. Помещение же ботанического кабинета как морфологической, так и физиологической части располагалось в так называемом больничном корпусе университета, который в конце XIX в. был самым старым и ветхим корпусом университета. Настолько ветхим, что в 1895 г. университетский архитектор признал корпус небезопасным для занятий и предписал закрыть его часть[817]. Все это привело к поднятию вопроса о строительстве здания для размещения не только ботанического кабинета, но и кабинета сравнительной анатомии и Зоологического музея.

Ил. 1. Лаборатория в ботаническом корпусе ботанического сада Императорского Московского университета (1883)

В связи с перестройкой с марта 1898 г. физиологический кабинет находился в помещении, «лишенном всяких приспособлений для практических работ студентов по физиологии растений»[818]. К этому времени кабинет располагал 41 микроскопом, 119 физическими инструментами, 80 химическими приборами, 40 инструментами для препаровки, 36 физиологическими аппаратами, 16 моделями и таблицами[819].

Осенью 1901 г. ботанический кабинет был перенесен в новое здание. Возобновились практические занятия по физиологии растений, а практические занятия по морфологии растений для студентов первых трех курсов естественного отделения были перенесены из лаборатории ботанического сада в новое помещение[820], специалисты же продолжили работать в лаборатории сада. Таким образом, И. Н. Горожанкин разделил учебную и научную лаборатории. При этом он рассчитывал на расширение помещения лаборатории сада, которое не удалось осуществить. Поэтому он решился на разделение по другому принципу: в новое помещение были перенесены работы по низшим растениям, в лаборатории сада остались высшие растения[821]. С этого времени в университете появилась лаборатория низших растений – Криптогамический институт[822]. Однако специалисты работали в лаборатории ботанического сада, в связи с чем гербарий был полностью перенесен в помещение университета, а другие коллекции кабинета разделили на две части. Некоторые приборы (автоклавы) были оставлены в университете, так как лаборатория сада не имела газоснабжения.

Физиологический кабинет после переезда в новый корпус занял весь третий этаж. Входная лестница делила его на две части – исследовательскую и преподавательскую. «В преподавательской части была большая зала на 6 окон, в которой проводились практические занятия по анатомии растений. В распоряжении студентов было 5 столов с электрическими лампами по 7 микроскопов на каждом. Каждый стол имел 7 ящиков, за счет чего каждый из 35 практикантов имел собственное место на весь семестр. Отдельно стояли столы с микроскопами, в которых были установлены демонстративные препараты. Была в этой части и специальная фотографическая комната»[823].

Во второй части было три комнаты – две на два и одна на четыре окна. В эти комнаты был проведен газ (к столам) и водопровод. В большой комнате проходили практические занятия по физиологии растений, в маленьких – занимались специалисты, для них было создано четырнадцать мест. Одна из маленьких комнат была приспособлена под химические исследования (там находился вытяжной шкаф, приспособления для титрования и пр.), вторая – для микроскопии (там было три микроскопа Цейса, термостат, микротом). Кроме этих комнат, в этом крыле находились комнаты К. А. Тимирязева, комната Ф. Н. Крашенинникова, библиотека, комнаты для газового анализа, хранения приборов и комната для работы ассистентов (на четыре рабочих места). На крыше была устроена теплица для выращивания растений[824].

В начале 1860‑х гг. Зоологический музей Московского университета пережил «кризис». Дело в том, что в созданный в 1860 г. Публичный музей было решено передать университетские коллекции. На новом месте коллекции пришли в упадок, а некоторые экспонаты погибли. В 1862 г. А. П. Богданову удалось добиться возвращения уцелевших коллекций в университет. Сам А. П. Богданов в историческом очерке Зоологического музея писал, что возвращение состоялось благодаря ректору университета С. И. Баршеву: старое помещение музея было отремонтировано и расширено – появился большой зал, аудитория для занятий с примыкавшими к ней четырьмя комнатами. Однако А. П. Богданову этого было мало, он стремился сделать музей нового типа – настоящий научный институт, который смог бы стать местом проведения морфологических работ. «Для осуществления всего этого мы располагали смехотворной суммой в 400 рублей, которая позже была увеличена до 600», – писал А. П. Богданов[825].

Справиться в одиночку со всеми поставленными задачами, располагая такой незначительной суммой, А. П. Богданов не мог, поэтому в 1863 г. было основано Общество любителей естествознания (ОЛЕ, позднее – ОЛЕАЭ), при помощи членов которого и на средства которого Зоологический музей смог развиваться. А. А. Тихомиров, ученик А. П. Богданова, в 1897 г. в некрологе учителю подчеркивал роль ОЛЕ: «Чрез это Общество поступают в высшей степени ценные коллекции, это Общество дает средства для печатания работ, производящихся в музее, дает стипендии для лиц, окончивших курс в Московском университете и работающих в Зоологическом музее, командирует их за границу. Этим же лицам, конечно, вменяется в обязанность установка коллекций музея, обогащение его новыми коллекциями и т. п. Словом, в течение 20 лет Зоологический музей Московского университета живет при двух бюджетах: одном, сравнительно очень скромном, университетском, другом – Общества Любителей Естествознания. Все это и привело к тому, что, не говоря о некоторых униках, находящихся в настоящее время в музее, его коллекции за время заведывания А. П. увеличились сравнительно с тем, чем они были до него, во много раз, многие отделы увеличились более чем в десять раз, а многие возникли вновь»[826]. Конечно, Зоологический музей получал коллекции и от других обществ (МОИП, Акклиматизации животных), частных лиц, но помощь от ОЛЕ происходила на постоянной основе.

Важным достижением А. П. Богданова является создание лаборатории при Зоологическом музее. Как оказалось, это было не так просто. Ученик А. П. Богданова Н. Ю. Зограф, поступивший в Московский университет в 1868 г., вспоминал: «Обстановка лаборатории того времени была еще чрезвычайно примитивная. На всех занимавшихся, а нас было, помнится, семь человек, был один микроскоп, да и тот принадлежал лично А. П. Богданову»[827]. Далее Н. Ю. Зограф пишет, что с 1870 г. каждый из работавших у А. П. Богданова студентов оказался обладателем собственного инструментария и называет причину: комитет Политехнической выставки начал преподносить в дар музею микроскопы, анатомические коллекции с тем, чтобы все это было на ней выставлено.

Ил. 2. Внутри старого здания Зоологического музея Императорского Московского университета (студенческая лаборатория и вход в лекционный зал). 1880‑е гг.

Отчет Московского университета за 1869–1870 гг. содержит несколько иную информацию: пять микроскопов были куплены на средства, ассигнованные ОЛЕ, – общество выделило 500 рублей. Приобретенные микроскопы должны были быть распределены среди студентов профессором А. П. Богдановым. Среди получивших микроскопы студентов числится и студент Н. Ю. Зограф[828]. Постепенно оборудование лаборатории росло, разрастался и сам музей, и с начала 1870‑х гг. в отчетах университета постоянно поднимается вопрос увеличения помещения.

В отчете за 1877 г. говорилось, что «Зоологический музей находится в печальном положении по отношению своего помещения. Недостаточность пространства не дает возможности не только принять необходимые меры к должному размещению предметов, но даже и к их полной сохранности. Практические занятия крайне затруднительны несмотря на то, что для них воспользовались даже пространством между шкапами. Невозможность отделить рабочие помещения от систематических собраний делает неприложимыми меры к введению системы и строгого порядка в размещении и сохранении предметов»[829].

После организации Антропологической выставки в 1879 г. из ее материалов был образован Антропологический музей, экспонаты которого хранились в Зоологическом музее в свернутом виде из‑за нехватки места. Позднее А. П. Богданову удалось получить место в Историческом музее для хранения университетской коллекции, а администрация Исторического музея организовала помещение для практических занятий студентов.

Несмотря на перенос части коллекции Зоологического музея в помещение Исторического музея, проблема со старым помещением оставалась острой, поэтому на протяжении 1880‑х гг. в отчетах продолжает упоминаться стесненное положение музея. В 1884 г. были проведены ремонтные работы потолка, который грозил обвалиться, и установлены фонари на хорах, что дало возможность днем рассматривать животных «без огня»[830].

Помимо коллекций Зоологического музея росла и лаборатория: в 1886 г. были приобретены пятнадцать микроскопов Лейтца и пожертвован воздушный насос[831], в 1887 г. – эмбриоскоп[832], в 1888 г. – микроскоп Гартнака с апохроматами[833], в 1889 г. – два микротома Юнга, две лупы Цейса, инъекционный снаряд и инкубатор Хирсона[834]. Ограничивала возможность занимающихся все та же теснота помещений: лаборатория с трудом могла вмещать двадцать работающих[835].

В 1890 г. в Зоологический музей было проведено электрическое освещение, что дало возможность увеличить время проведения исследований и практических занятий в лаборатории музея, однако проблема тесноты помещений все еще не была решена. В 1893 г. А. П. Богданов так описывал Зоологический музей: «Современный Музей включает большой зал с двумя этажами, окруженный кольцевой галереей, и четыре небольших комнаты. Одна из этих комнат, расположенная на первом этаже Музея, занята под сухой материал и служит также приемным залом и дополнением к лаборатории. Вторая комната, расположенная также на первом этаже, в обычное время служит вестибюлем, поскольку основной вход находится на другом конце Музея. На втором этаже расположены: небольшая аудитория, служащая для занятий и работы студентов, в ней также хранится коллекция микроскопических препаратов; и кабинет директора, который, в связи с нехваткой места, служит также складом для дубликатов коллекций.

Большой зал на первом этаже разделен на три части: первую занимает аудитория, вторую занимают коллекции, предназначенные для занятий профессоров и студентов, в третьей части находится лаборатория для практических занятий и первичных исследований студентов. В распоряжении более продвинутых студентов, лаборантов и хранителя коллекций Музея имеются рабочие столы, расположенные в свободном пространстве между шкафами галереи. Зал первого этажа в основном занят коллекциями млекопитающих и птиц, галерея – коллекцией рептилий, амфибий, рыб и беспозвоночных. Только в последние годы была организована специальная коллекция предметов, служащих для занятий и работ студентов Университета, а также библиотека, расположенная в помещении, принадлежавшем ранее лаборатории»[836]. В своей статье о Зоологическом музее, как и в отчетах Московского университета, А. П. Богданов сетует на нехватку места в музее, невозможность организовать специальные занятия для всех желающих.

Заведующий музеем профессор А. П. Богданов был уникальным организатором науки, который, к сожалению, так и не дожил до претворения в жизнь проекта создания Зоологического института и строительства целого комплекса зданий для размещения музеев, лабораторий, аудиторий физико-математического факультета. Он скончался в 1896 г. В отчете министра народного просвещения за 1898 г. сказано о трудном положении Зоологического музея: «Зоологический музей – одно из самых богатых, драгоценных и замечательных учебно-вспомогательных учреждений России – заключен в помещении, отделанном для него в доме Пашкова в 1835 г., и там же, несмотря на чрезвычайную тесноту и полное отсутствие удобств, устроена аудитория и отведены отдельные уголки для микроскопических и лабораторных занятий зоологией»[837].

Было принято решение строить новое здание для Зоологического музея. Здание это было достроено в 1902 г., и наконец состоялся долгожданный переезд музея. Как указывалось в отчете университета, «ко времени переноски еще не состоялась ассигновка потребной на оборудование нового здания суммы, и это заставило расположить коллекции не в окончательном порядке, а временно, и закрыть музей для публики»[838]. Неустроенной оказалась и лаборатория, наконец получившая отдельное помещение, из‑за отсутствия денег на приобретение мебели и нового инвентаря. Как оказалось, выделение средств состоялось только в 1904 г., да и то денег дали меньше, чем ожидалось, поэтому полностью меблирован был только один зал. Закрытый для публики музей был открыт только в 1911 г., а нижний зал оставался необорудованным до самой революции[839].

Ил. 3. Аудитория в новом здании Зоологического музея Императорского Московского университета (начало XX в.)

В новое здание был перенесен не только Зоологический музей, но и кабинет сравнительной анатомии, ставший Институтом сравнительной анатомии под руководством ученика А. П. Богданова М. А. Мензбира. В Московском университете кабинет сравнительной анатомии домашних животных появился еще в 1834 г. Постепенно кабинет сравнительной анатомии рос: к 1 января 1871 г. там было 17 оптических инструментов, из них восемь микроскопов Гартнака[840]. Кабинет сравнительной анатомии размещался в бывшем больничном корпусе, ветхость которого привела к признанию его небезопасным, поэтому в 1895 г. здание было закрыто, а кабинет перенесен на частную квартиру. Из-за переноса было принято решение не покупать новые оптические приборы, которые могли бы пострадать, а средства употребили на расширение библиотеки[841].

В 1901 г. кабинет сравнительной анатомии получил новое здание, в котором он разросся до Института сравнительной анатомии. Переезд осуществлялся после окончания учебного года, и не обошлось без осложнений: инженерные работы (проведение электричества, водопровода, газа) затянулись и проводились уже после перенесения собственности кабинета в новое здание, что значительно затруднило работу. К моменту переезда лаборатории принадлежали 32 микроскопа, шесть инъекционных снарядов, 25 луп, кроме того, по завещанию А. А. Назарова, который раньше занимался в кабинете, был получен большой микроскоп Цейса, четыре лупы, микротом Беккера, два термостата и два микрофотографических аппарата Цейса. Еще один микротом Беккера был получен в дар анонимно[842].

В 1902 г. Институт получил средства на расширение инструментария от Правления (7000 рублей), на которые были приобретены 18 микроскопов Гартнака, 25 луп, три термостата, инъекционные снаряды. Таким образом, Институту принадлежали 51 микроскоп, шесть больших инъекционных снарядов, 20 мелких, 50 луп[843]. Всего же на Институт у МНП было запрошено 66 000 рублей. Заведующий Институтом М. А. Мензбир решил временно пожертвовать научной частью в пользу учебной, поэтому полученные средства были направлены на оборудование рабочих комнат для занятий студентов, «оставив пока в стороне музей сравнительной анатомии и подвальный этаж со слесарной, комнатой для аквариумов и выварочной»[844]. Таким образом, были оборудованы комната для практических занятий, комната для практикантов старших курсов, инъекционная, три комнаты ассистентов, малая аудитория, библиотека, комната профессора, комната для приготовления препаратов к лекциям.

Похожие процессы, направленные на борьбу с теснотой помещений и обустройство новых лабораторий для занятий студентов и исследователей, проходили в других университетах Российской империи на рубеже XIX и XX вв. Ботанический кабинет Дерптского университета, длительное время сращенный с ботаническим садом, был обустроен летом 1869 г. в двух комнатах в верхнем этаже западного крыла главного здания в светлой комнате, подходящей для микроскопических работ, которая позднее была преобразована в физиологическую лабораторию[845]. Там же находились библиотека и гербарий. В 1871 г. Совет университета одобрил переоборудование ветхого японского дома для размещения ботанического кабинета и музея. Благодаря Г. М. Вилькому были приобретены различные коллекции для ботанического кабинета: коллекция древесины, спиртовых препаратов фруктов, коллекции цветочных, фруктовых и грибных моделей. Г. М. Вильком сам рисовал настенные таблицы по морфологии и анатомии растений.

Характеризуя учебные пособия ботанического кабинета на 1873 г., Г. М. Вильком писал: «Они состоят из очень крупномасштабных моделей из гуттаперчи, иллюстрирующих структуру цветков, плодов, однодольных и двудольных зародышей и их развитие, коллекции моделей грибов из папье-маше, 55 таблиц для объяснения гистологии, морфологии и физиологии растений <…> наконец, микроскоп Шмидта и Хенша и многочисленные микроскопические препараты»[846]. Для работы с микроскопом было оборудовано четыре рабочих места в помещении, где находились гербарий и библиотека[847].

В 1895 г. профессором ботаники стал Н. И. Кузнецов, который по приезде в Юрьев обнаружил запустение, если не сказать заброшенность ботанического сада, кабинета и музея. Н. И. Кузнецов сразу же развил бурную деятельность, стараясь привести все это в порядок. К этому времени микроскопы ботанического кабинета пришли в негодность, поэтому в 1897 г. «на особо исходатайствованные средства были приобретены от фирмы Рейхерта в Вене два студенческих микроскопа»[848]. Из-за такого положения вещей практические занятия по анатомии растений с использованием микроскопа посещали только четыре студента старшего курса, тогда как занятия по систематике растений проводились для 142 слушателей.

В 1898 г. Н. И. Кузнецов добился ассигнования 10 000 рублей на постройку нового здания для ботанического кабинета. Здание рядом с домом директора сада было построено за лето 1898 г., но не было отделано, в связи с чем практические занятия пришлось сократить, а инвентарь кабинета перенести в другие помещения, в том числе в квартиру профессора[849]. В 1899 г. кабинет был оборудован и практические занятия были восстановлены.

Двадцать лет развития Зоологического музея и кабинета Дерптского университета связаны с именем Г. А. Флора, который был его директором с 1861 по 1883 г. Однако Г. А. Флор был систематиком-энтомологом, который мало интересовался другими отраслями зоологии, в том числе сравнительной анатомией, что позволило Ю. Кеннелю заключить, что «зоологический кабинет не получил при нем, ни как музей, ни как рабочий институт, никакого развития»[850]. И хотя нельзя согласиться с Ю. Кеннелем в том, что Г. А. Флор не сделал ничего для Зоологического музея Дерптского университета, тем не менее развитие его шло медленно.

Дело осложнялось тем, что согласно уставу 1865 г. Дерптский университет имел только одного профессора зоологии, тогда как в остальных русских университетах кафедра была разделена на две, что давало возможность развиваться как зоологическому, так и сравнительно-анатомическому направлению. При наличии только одной кафедры и одного профессора поле научной деятельности значительно сужалось, и развитие Зоологического музея зависело в основном от взглядов и научных пристрастий профессора. Так как Г. А. Флор был систематиком, то сравнительная анатомия на физико-математическом факультете оказалась в стороне, хотя на медицинском факультете уже существовал Сравнительно-анатомический институт.

Сравнительно-анатомический институт был образован в 1877 г. вместе с кафедрой эмбриологии, гистологии и сравнительной анатомии на основе сравнительно-анатомических коллекций анатомического театра медицинского факультета Дерптского университета. В 1879 г. должность прозектора при сравнительно-анатомическом институте занял Макс Браун, который в 1883 г. и был избран профессором зоологии физико-математического факультета. Данное избрание задало новое направление развитию Зоологического музея: в сторону сравнительно-анатомических исследований, даже несмотря на то что М. Браун пробыл в должности всего три года. Он занялся переоборудованием музея, за счет чего получил свободные помещения, в которых были устроены рабочий кабинет с библиотекой, аудитория и рабочая комната для практикантов. Во второй комнате расположилась демонстрационная коллекция для учебных целей, а также материал для практических занятий, кроме того, были приобретены микроскопы, микротомы и другие необходимые для микроскопических исследований инструменты[851].

После перехода М. Брауна в Университете Ростока должность профессора зоологии занял Юлий Кеннель, проработавший в Дерпте много лет. Кроме приращения коллекций и покупки инструментария, он устроил несколько аквариумов и террариумов с проточной водой и аэрационными аппаратами для разведения беспозвоночных животных для учебных и научных целей (в здание был проведен водопровод), а также обустроил новые места для практикантов за счет установления столов в нишах одной из зал. Но и в начале XX в. проблема помещений оставалась достаточно острой, поэтому Ю. Кеннель резюмировал: «К сожалению нельзя было устроить эти столы соответственно новейшим требованиям, так как провести к ним воду и газ невозможно. Институт отвечает теперь тем требованиям, которые можно ему предъявить при существующих средствах и помещениях. У музея же настолько мало места, что об удобной для осматривания расстановке вещей нечего и думать. Все вещи находятся в высоких шкапах, стоящих еще кроме того рядами одни за другими, что также сильно затрудняет консервирование. Чучела животных, особенно млекопитающих, все сделаны очень давно и плохо набиты и часто похожи на карикатуры. Но с имеющимися малыми средствами, при недостатке места и персонала, уже нельзя будет многое сделать ни для института, ни для музея»[852].

Профессор Ю. Кеннель в своей статье для биографического словаря был достаточно сдержан, описывая состояние Зоологического музея. На самом деле ситуация была действительно плачевной в сравнении с русскими университетами, получавшими намного большее финансирование. Его записка от 11 ноября 1896 г. описывает положение музея следующим образом: «Зоологический музей имеет 18 микроскопов, из которых 4–5 крайне стары и едва годны для употребления, а между остальными нет ни одного, который удовлетворял бы высшим требованиям. Демонстрации по зоологии возможны только благодаря тому, что другие институты дают зоологическому музею свои микроскопы во временное пользование… Существующая коллекция музея не может быть сохранена в целости при теперешних средствах. <…> Об увеличении материалов путем приобретения небольших коллекций или предлагаемых иногда предметов не может быть, конечно, и речи… Нет совершенно годной посуды для хорошей и поучительной установки спиртовых препаратов. Большая часть последних лежит в непрозрачной, плохо закрывающейся, иногда только мехом прикрытой посуде. Часто они лежат по нескольку вместе, так что такая коллекция совершенно теряет свой поучительный характер… При полном отсутствии каких-либо инструментов для производства биологических и сравнительно физиологических опытов над этими новыми отраслями зоологической науки нет никакой возможности работать. Всякое желание работать в этой области приходится, в виду отсутствия средств, уничтожать в зародыше»[853].

Такое положение Дерптского/Юрьевского университета объяснялось тем, что в 1890‑е гг. там еще действовали штаты 1865 г., которые значительно уступали штатам русских университетов по уставу 1884 г. А. С. Будилович в статье 1895 г. подчеркивал, что Юрьевский университет в сравнении со штатами провинциальных университетов по уставу 1863 г. недополучал от 67 000 до 76 000 рублей, а с учетом того, что русские университеты в 1890‑е гг. уже управлялись по уставу 1884 г., разница составляла до 100 000: «недочет в штатных средствах Юрьевского университета (271 тыс. руб. сер.) от таковых же по университетам: Киевскому (379 тыс. руб. сер.), Харьковскому (391 тыс. руб.) и Казанскому (398 тыс. руб.) восходит: до 108 тыс. по сравнению с первым, 120 тыс. со вторым и 127 тыс. с третьим»[854]. Еще необходимо учесть, что в Юрьевском университете существовал пятый, богословский факультет.

Естественно, такое положение университета никак не позволяло расширять учебно-вспомогательные учреждения, речь шла только о минимальной сохранности коллекций и инструментов. В этой связи реформирование университета в 1890‑е гг. следует рассматривать не только как инструмент русификации, но и как возможность улучшения его положения.

Выше говорилось о том, что, в отличие от остальных университетов, в Дерптском было только по одной кафедре ботаники и зоологии. Если ботаника так и осталась в положении единственной кафедры, соединявшей морфологические и анатомо-физиологические дисциплины, то в отношении зоологии ситуация улучшилась: в 1898 г. была учреждена вторая профессура зоологии, на которую был избран А. Н. Северцов.

Сам А. Н. Северцов впоследствии вспоминал, что профессор Ю. Кеннель отнесся к нему враждебно, так как видел в нем конкурента. По этой причине возможность работать в Зоологическом музее для А. Н. Северцова оказалась закрыта. Открытого противостояния с Ю. Кеннелем А. Н. Северцову удалось избежать благодаря тому, что последний «при первом свидании» поставил вопрос о том, «принесет ли кому-нибудь из нас двоих пользу и удовольствие, если мы будем интриговать и делать друг другу неприятности»?[855] Однако вопрос о лаборатории остался открытым. Проблему удалось решить с помощью профессора гистологии медицинского факультета Н. К. Чермака, который отвел для А. Н. Северцова часть помещения Сравнительно-анатомического института (А. Н. Северцов в своих воспоминаниях называет его Гистологическим): так в Юрьевском университете появился зоотомический кабинет.

Л. Б. Северцова в своей книге о А. Н. Северцове, написанной на основе его воспоминаний, писала, что в качестве помещения ему достался старый крольчатник и две небольшие примыкающие к нему комнаты[856]. Крольчатник, в который приходилось спускаться по нескольким ступеням из более обширной комнаты, переделали в кабинет для профессора. Кроме помещения, Н. К. Чермак разрешил пользоваться микроскопами Гистологического института. Однако всего этого было недостаточно для организации работы. А. Н. Северцов вспоминал, что вместе с ассистентом М. М. Воскобойниковым они взялись за это трудное дело и скоро его наладили: «выписали нужные приборы и реактивы, провели газ, набрали и выписали материал для практических занятий, так что дело у нас пошло, и нам не приходилось бояться конкуренции с Кеннелем, прекрасным преподавателем и опытным директором лаборатории: студенты охотно посещали мои лекции и усиленно работали на практических занятиях, т. ч. можно было надеяться, что скоро у нас будут ученики, ведущие самостоятельные работы»[857]. К сожалению для студентов Юрьевского университета, А. Н. Северцов покинул Дерпт уже через несколько лет.

В ботаническом кабинете Харьковского университета к 1 января 1864 г. числилось 18 номеров коллекций, было приобретено собрание «растений из класса водорослей» до 1000 видов, два микроскопа и коллекция микроскопических препаратов. «Занятия студентов по ботанике, независимо от лекций и демонстраций, состояли в определении растений, изучении сложных органов и анатомического строения их. Материалами для этого служили живые растения ботанического сада и гербарий, пособиями – специальные сочинения и инструменты ботанического кабинета»[858].

Харьковский университет одним из первых столкнулся с проблемой нехватки помещений. В 1865 г. Совет университета ходатайствовал о выделении 376 000 рублей для постройки здания учебно-вспомогательных учреждений, однако ходатайство это не было удовлетворено. В 1875 г. в связи с пересмотром устава 1863 г. университет осматривала комиссия, которая также признала необходимость постройки нового здания. Тогда были составлены сметы на постройку на сумму около 900 000 рублей. Университет рассчитывал построить здание для медицинских клиник, а в освободившиеся помещения перевести другие учебно-вспомогательные учреждения. При этом ботанический кабинет мог быть перенесен в бывшее помещение Музея изящных искусств, а вместе с ним и гербарий, «находящийся теперь в крайне неудобном для сохранения его помещении, в галерее вокруг торжественного зала, настоящее же помещение ботанического кабинета может послужить для устройства большой аудитории для чтения лекций общих курсов по естественным наукам и физики, а равно и для расширения помещений, в которых находятся учреждения зоологии»[859].

В 1877 г. в отчете особенно подчеркивалась проблема нехватки помещений: «Учебно-вспомогательные учреждения нашего университета, в теперешнем их виде, не представляют удобств, соответствующих научным требованиям современной науки, ни даже средствам, какие назначаются на этот предмет по штатам университета. Помещения лабораторий, кабинетов, анатомического театра, клиник, обсерваторий и огромного большинства учебно-вспомогательных учреждений – до того тесны, неудобны и несогласны с элементарными понятиями и потребностями гигиены, что их, по всей справедливости, следует признать весьма неудобными ни для занятий в них профессоров, ни студентов»[860].

В связи со значительным увеличением ботанического кабинета возникла необходимость в постройке нового здания Ботанического института, которое и было построено в 1894 г. благодаря усилиям профессора Л. В. Рейнгарда. Тогда же ботанический кабинет был разделен на морфологическое и анатомо-физиологическое отделения, при этом они разместились в одном здании, что привело к сохранению проблемы тесноты помещений. В 1907 г. ректор университета Д. И. Багалей констатировал: «…и новое здание Ботанического Института (в ботаническом саду) ныне уже недостаточно: оно строилось для морфологического отделения с гербариумом, а между тем там же пришлось поместить также и Физиологическое отделение за счет помещения для гербариума. Притом это помещение оказывается совсем неприспособленным для работ химического характера, которые теперь преобладают в растительной физиологии. Наконец, Ботанический Институт строился в расчете на 60–70 человек, а теперь количество студентов-натуралистов исчисляется сотнями»[861]. В связи с этим университет просил построить Растительно-физиологический институт с общей ботанической аудиторией и гербариумом на сумму 50 000 рублей[862]. Однако просьба эта так и не была выполнена. Решить проблему удалось за счет передачи здания общежития для нужд учебно-вспомогательных учреждений физико-математического факультета: в здании планировалось разместить Зоологический институт. В это же здание был переведен кабинет анатомии и физиологии растений и гербарий[863].

Ил. 4. Кабинеты и лаборатории физико-математического факультета Императорского Харьковского университета

В 1858 г. из зоологического кабинета Харьковского университета был выделен сравнительно-анатомический кабинет, переименованный в 1863 г. в зоотомический[864]. Известно, что в 1860‑е гг. в лаборатории при зоологическом кабинете был всего один микроскоп, а в 1887 г. – только 9, в 1905 г. – 24[865], чего было, конечно, недостаточно.

Сохранялась и проблема тесноты помещений. Зоотомический кабинет состоял «из небольшой комнаты – собственно кабинета, еще меньшей второй комнаты – где помещались профессор и лаборант и крошечной узкой комнаты, предназначенной для практических занятий студентов. Профессорская (она же и лаборантская) комната была уставлена шкафами, заключающими библиотеку кабинета и некоторые научные пособия. Она служила и местом для научных работ, и местом для отдыха, и как рабочая комната, в которой готовились как спиртовые препараты, так и скелеты. Здесь же, а частью в кабинете и комнате для практических занятий, помещались животные, предназначенные для практических занятий, так как особого помещения для этого не было»[866].

И такое положение кабинета сохранялось на протяжении многих лет. В 1901 г. Харьковский университет писал о необходимости постройки Зоологического института, обосновывая это тем, что «помещение зоотомического кабинета весьма тесное. Аудиторией служит комната в 2 окна, 8 шагов длины и 7 ширины. При 38 слушателях на третьем курсе, только часть их помещается в этой комнате. Студенты должны слушать лекции через отворенную дверь соседней комнаты, предназначенной для служителя. Последняя такой же величины, в два окна, как и аудитория, заставлена книжными шкафами и столами. Студенты не видят препаратов и рисунков. Кроме того в комнате две большие печи, поэтому это опасно для здоровья»[867]. Отсутствовала комната для грубой препаровки, помещение для животных, для аквариумов, даже не было водопровода. Такая же печальная картина наблюдалась в зоологическом кабинете и лаборатории.

Ил. 5. Ботанический институт, зоологический и зоотомический кабинеты, оранжерея Императорского Харьковского университета в начале XX в.

Выходом из сложившейся ситуации стало предложение МНП о передаче студенческих общежитий для нужд учебно-вспомогательных учреждений. Общежития были построены после беспорядков 1899 г., однако после их постройки выяснилось, что денег, взимаемых со студентов, не хватит для покрытия расходов и придется изыскивать дополнительные средства для их содержания. Средств у министерства не было, поэтому общежития было решено передать университетам для неотложных нужд.

В случае Харьковского университета первоначально стоял вопрос, какому факультету передавать здание общежития – медицинскому или физико-математическому. Физико-математический факультет предлагал поместить в общежитии Зоотомический, Зоологический музеи с лабораториями, физиологический кабинет и физиологическое отделение ботанического кабинета с гербарием[868]. Кроме этих учреждений, в общежитии планировалось разместить антропологические и этнографические коллекции, террариумы и аквариумы зоологических кафедр и аудитории[869]. В результате министр народного просвещения П. М. Кауфман решил дело в пользу Харьковского университета и разрешил передать общежитие физико-математическому факультету[870]. Решение было принято 24 июля 1907 г., и ректору университета Д. И. Багалею пришлось несколько раз телеграфировать в министерство, чтобы получить подтверждение и успеть закончить все работы до начала учебного года. За счет этого переноса удалось решить сразу две проблемы: тесноту помещений зоологических кафедр и тесноту помещений Ботанического института Харьковского университета.

В Казанском университете развитие биологических кабинетов и лабораторий (ботанических и зоологических) мало чем отличалось от остальных. Теснота помещений и нехватка оборудования преследовали заведующих постоянно. Инициатором покупки первых двух микроскопов для ботанического кабинета оказался А. О. Янович в 1861 г.[871] В начале 1860‑х гг. ботанический кабинет одновременно служил аудиторией и помещался в одном из зданий университета. В кабинете находилось пять столов, причем три из них были приспособлены к микроскопическим работам, а также два микроскопа – Гартнака[872] и Наше[873]. Рядом располагался физиологический кабинет и две комнаты, одна из которых служила теплицей, а другая – холодной оранжереей[874]. Об этих самых микроскопах, купленных в 1862 г. для Ботанического сада, упоминал и А. Я. Гордягин: «В числе приобретений, сделанных в 1862 году для ботанического сада, важнее других микроскоп Гартнака с аппаратом Дюжардена[875], и микроскоп Наше»[876].

После увольнения А. О. Яновича в 1863 г. кафедра ботаники осталась без преподавателя, лишь в 1867 г. в Казань приехал выпускник Харьковского университета Н. Ф. Леваковский, который приложил немало усилий для правильной постановки преподавания этой дисциплины. Н. Ф. Леваковский провел инвентаризацию кабинета и установил «существование в кабинете всего 36 номеров имущества за период с 1839 по 1867 г.; из этого имущества лишь 10 номеров (исключительно шкафы и др. мебель на 750 р.) относились к 1839–1843 г., тогда как остальные 26 на сумму в 503 р. были приобретены при Яновиче»[877]. Правда, в записях Н. Ф. Леваковского совершенно не были учтены гербарии, приобретенные до П. Я. Корнух-Троцкого и при нем.

Отчет Казанского университета за 1872 г. свидетельствует о наличии ботанического кабинета с рабочими комнатами для практических занятий студентов, в котором состояло «инструментов и приборов – 111, книг – 117 название в 155 томах. В 1872 году приобретено: инструментов и приборов – одно название (микроскоп Гундшмеха), книг – 25 названий в 29 томах. В гербарий кабинета поступили коллекции растений, собранные бывшими студентами университета…»[878]. По данным, приведенным А. Я. Гордягиным, Н. Ф. Леваковским было занесено в каталог около 200 номеров приобретений, однако среди них было мало ценного лабораторного оборудования, в том числе микроскопов. В это время кабинет находился «во дворе университета в здании за анатомическим театром и занимал три больших комнаты»[879]. Это было здание бывшей университетской бани.

В конце XIX в. ботанический кабинет располагал всего тремя комнатами: библиотекой, аудиторией и комнатой для микроскопических занятий. В последней находилось шесть окон и шесть столов с микроскопами, из них две использовались профессором с ассистентами, а четыре были отданы студентам и предоставляли таким образом восемь рабочих мест. Аудитория вмещала максимум пятьдесят человек, но из‑за нехватки воздуха в ней могло заниматься не более тридцати. В ней же студенты первого курса занимались практически[880]. Всего этого было недостаточно для проведения занятий на высоком уровне, учитывая возрастающее количество студентов.

А. Я. Гордягин с 1891 г. был хранителем кабинета, а затем в 1903 г. занял должность директора, поэтому был очень хорошо осведомлен о состоянии этого учебно-вспомогательного учреждения на рубеже веков. Он называет его «крайне жалким», при этом указывая, что «постоянным препятствием в этом направлении был малый размер ежегодных ассигнований на кабинет, зависевший между прочим и от существования Ботан<ического> сада: на содержание сада из общей дотации на учебно-вспомогательные учреждения факультета отпускалось 3500, а впоследствии – 3000 р., так что сад и кабинет вместе поглощали ежегодно 4000–3500 р., т. е. средства более значительные, чем многие другие учебно-вспомогательные учреждения Физмата. Это являлось всегдашним препятствием к отпуску каких-либо дополнительных средств на оборудование кабинета; тем не менее это оборудование, главным образом микроскопами, значительно улучшилось за время пребывания в Казани Ротерта, хотя все еще продолжало оставаться крайне недостаточным: это видно уже из того, что первые аналитические весы появились в кабинете, благодаря специальному ассигнованию, только в 1900 г. И дальше оборудование кабинета продолжало, хотя и недостаточно быстро, улучшаться, особенно с 1903 г., когда факультет передал заведывание кабинетом Гордягину»[881].

В 1901 г. кабинет был переведен в новое помещение – он получил семь комнат в верхнем этаже старой клиники[882]. Но и этого было недостаточно: во время практических занятий, «которые могут происходить только в одной комнате кабинета остальные комнаты малы по размерам или неудобны по освещению), студентам старших курсов приходилось прерывать их работы и убирать материал и реактивы со столов, что, конечно, неудобно»[883], – писал А. Я. Гордягин в отчете за 1903 г. Только одна комната кабинета могла быть использована при многолюдных практических занятиях, однако в этой же комнате готовились опыты для лекций и занимались специалисты-ботаники. Кроме того, во все помещения кабинета был проведен светильный газ, который действовал на растения губительно, что делало невозможным проведение опытов, а проводить их зимой в имевшейся при кабинете оранжерейке было невозможно.

В отчете за 1904 г. Гордягин писал: «Нельзя не отметить также и того неблагоприятного обстоятельства, что пользование оранжерейкой при прежнем помещении кабинета, и без того затруднительное вследствие ее отдаленности от кабинета, грозит еще более сузиться вследствие ее недостаточности произведенного в 1904 г. ремонта: в текущую зиму, несмотря на усиленную топку, температура в теплом отделении оранжерейки падала до 6º, вследствие чего страдают многие растения и пришлось прекратить опыты с проращиванием некоторых семян»[884].

Характеризуя развитие зоологического кабинета Казанского университета, можно отметить значительное опережение прироста коллекций над оборудованием, которое стоило дорого, тогда как коллекции не только покупались на средства кабинета, но и получались в дар. Помимо коллекций животных кабинет пополнился восковыми моделями, анатомическими, микроскопическими препаратами. К 1872 г. в зоологическом кабинете состояло чучел и спиртовых препаратов животных 2406 штук, в зоотомическом – 941 препарат и шесть микроскопов при лаборатории, к которым в 1872 г. были приобретены еще два микроскопа Шика и два демонстрационных микроскопа[885].

Зоологический и зоотомический кабинеты Казанского университета длительное время развивались параллельно: в Казани не было однозначного деления исследований по зоологии позвоночных и беспозвоночных животных, каковое наблюдалось в Московском и Санкт-Петербургском университетах. Такое деление произошло только после назначения профессора Э. А. Мейера заведующим зоотомическим кабинетом в 1900 г. Именно тогда произошло разделение учебной части: зоотомическому кабинету «досталась» зоология беспозвоночных, зоологическому – зоология и сравнительная анатомия. В связи с этим делением «все, почти без исключения, старые препараты по анатомии позвоночных, начиная с работ конца двадцатых годов прошлого [XIX] столетия, были переданы в зоологический кабинет, препараты же времен проф<ессора> Заленского и более поздние препараты по позвоночным, – правда, имевшиеся в небольшом числе, – поступили все-таки за некоторым исключением в зоологический кабинет уже значительно позднее, в начале революционного периода»[886].

Помещение, в котором располагался кабинет, было им получено в 1825 г.: он располагался в трех залах к востоку от церкви. В первой зале находились коллекции беспозвоночных и рыб, во второй – птицы, между второй и третьей залами была аудитория, а в третьей зале находилась коллекция млекопитающих[887]. Позднее из‑за разрастания коллекций и увеличения числа студентов кабинет испытывал необходимость в расширении помещений. Вообще, эта проблема касалась не только зоологического кабинета, но и многих учебно-вспомогательных учреждений Казанского университета. В этой связи была даже образована комиссия для выяснения потребностей кабинетов и лабораторий, труды которой были опубликованы и теперь могут в деталях рассказать о том, каким был зоологический кабинет Императорского Казанского университета на рубеже XIX–XX вв.

Ил. 6. Зоологический музей Императорского Казанского университета 1896 г.

Зоологический кабинет состоял из музея, лаборатории, аудитории и мастерской чучельника и занимал шесть комнат. Как это было в первой половине века, собственно музей (его коллекции) занимал три комнаты (залы), расположение коллекций в которых не претерпело значительных изменений со времен Э. И. Эйхвальда (в первой – беспозвоночные и рыбы, во второй – часть насекомых, амфибии, рептилии и птицы, в третьей – млекопитающие и скелеты). Те препараты, которые не могли разместиться в основных комнатах (шкурки птиц, шкуры зверей), хранились в погребе, что было не только неудобно, но и никак не способствовало их сохранности.

Комната между второй и третьей залами, которая раньше использовалась в качестве аудитории, потом была передана под мастерскую чучельника, а в конце века вновь стала аудиторией. Причем она выполняла функции не только аудитории, но и склада для реактивов, инструментов, а также комнаты для практических занятий студентов, что было затруднительно ввиду ее небольших размеров (около 50 кв. метров).

Такой же небольшой была комната, используемая в качестве лаборатории: «Комната эта совершенно заставлена разнообразной величины банками с препаратами и реактивами, большими склянками со спиртом, аквариумами, различными приборами, инструментами и проч., – все в большинстве случаев такими предметами, которые постоянно нужны и должны быть всегда под рукой. В шкафах может помещаться только сравнительно небольшая часть этих предметов; все же остальные, за недостатком места, занимают этажерки, столы, подоконники, табуретки, стоят на шкафах и даже на полу. Понятно, что при этом они постоянно покрываются пылью, портятся, загромождая и стесняя и без того маленькую комнату до невозможности»[888]. Это была лаборатория для научных занятий сотрудников, а вот студенческой лаборатории вовсе не существовало, и практические занятия проводились или в аудитории, или в самом музее.

Таким образом, зоологический кабинет Императорского Казанского университета испытывал трудности с помещением, которое следовало значительно расширить. Кроме того, кабинет нуждался в увеличении средств на его содержание (с 740 до 2000 рублей в год), а также дополнительном персонале. Все эти проблемы были общими для учебно-вспомогательных учреждений всех российских университетов.

Долгожданная перестройка помещений восточного крыла университета для кабинетов началась в 1906 г. (строительство длилось три года, с 1906 по 1909 г.). Из-за начатого строительства кабинету пришлось перейти в новое помещение в западном крыле. Заведующий зоологическим кабинетом А. А. Остроумов описал в отчете университета за 1906 г. трудности переезда: «Отчетный год явился весьма неблагоприятным для научной и педагогической деятельности, ибо, вследствие капитальной перестройки помещения, занятого кабинетом, пришлось временно перебираться в другие помещения, тесные и совершенно неприспособленные (без воды и газа, а музей так и без освещения). Переноска была совершена в два приема: весною – лаборатория, а осенью – музей. Должно заметить, что на музее весьма плачевно отзывается его близкое соседство с перестраиваемыми участками здания: мелкая известковая пыль, от которой невозможно было избавиться никакими мерами, проникает во все шкафы и толстым слоем ложится на препараты; ежедневная чистка служит паллиативным средством борьбы с этим злом. Помещение, занимаемое лабораторией, частью представляет отделенный перегородками коридор, – весьма неудобный для производящихся в нем занятий»[889].

Можно представить себе, насколько трудно было содержать музей и лабораторию в чистоте и еще проводить там занятия. Однако зоологический кабинет немного выиграл благодаря переезду: из‑за отсутствия нормальной учебной деятельности на сэкономленные средства были куплены микрофотографический аппарат и бинокулярный микроскоп Цейса, два микротома новейшей конструкции Рейхерта, увеличено вдвое число анатомических инструментов, была обновлена сравнительно-анатомическая демонстративная коллекция.

В 1906 г. в Казанском университете начала функционировать еще одна зоологическая лаборатория – лаборатория экспериментальной зоологии (с 1911 г. – кабинет гистологии и эмбриологии), для третьего профессора зоологии Е. П. Головина, который читал курсы гистологии, эмбриологии и экспериментальной зоологии. Осенью 1905 г. физико-математический факультет выделил 579 рублей для покупки необходимых предметов. На эти деньги были приобретены микроскоп Лейтца, микроскоп Рейхерта, электрический термостат[890]. Естественно, для нормальных научных занятий в лаборатории двух микроскопов было мало, пока она служила лишь учебным целям: в ней готовились коллекции препаратов и рисунков, необходимых для преподавания.

В 1909 г. перестройка восточного крыла университета была завершена, и зоологический кабинет смог разместиться в новом помещении. И при обратном переезде кабинета не удалось избежать сложностей: «С начала года кабинет занимал уже новое помещение, но пользоваться учебно-вспомогательными пособиями было почти невозможно, так как коллекции и прочие препараты за неимением шкафов пришлось сложить прямо на пол, а окна заклеить бумагой. Только к самому концу года, в декабре было получено разрешение приступить к заказам по окончанию оборудования и, можно надеяться, что к сентябрю 1911 года будет музей приведен в порядок и закончено устройство лабораторий»[891]. Новое помещение получил и зоотомический кабинет.

Однако, как выяснилось позднее, перестройка корпуса университета, где получили помещения зоологический и зоотомический кабинеты, была проведена не очень качественно. При перестройке была проложена особая система вентиляции, которая оказалась непригодной для музейных помещений. Из-за этой вентиляции «предметы, не защищенные стеклянными колпаками, покрываются тончайшей пылью, вернее сажей, приносимою вентиляционными отверстиями»[892].

В отчете за 1911 г. заведующий кабинетом профессор А. А. Остроумов в красках описал те проблемы, с которыми столкнулся зоологический кабинет в новом помещении: «Вентиляционные отверстия пришлось закрыть и заклеить толстой плотной бумагой, так как вследствие неумелого обращения с увлажнителями иногда воздух поступал до того насыщенный парами, что вода оседала на потолке, струилась со стен и окон, а воздухе пахло мокрой известью. Летом, через пробно открытое отверстие приточного канала весь музей два раза наполнялся густым дымом.

Температура лабораторных помещений зимою никогда не поднималась выше +12,5º Реомюра [15,63 по Цельсию] и то лишь до часу дня, после этого времени из лаборатории приходилось бежать от холода. В музее неоднократно наблюдалась температура в +6º Реомюра [7 по Цельсию], но падала и до +5 градусов [6,25]»[893]. Позднее Остроумов писал, что из‑за холода в лаборатории замерзали препараты, хранившиеся в формалине[894].

В отличие от зоологического и зоотомического кабинетов кабинет гистологии и эмбриологии не получил нового помещения, поэтому в ежегодных отчетах его заведующий исправно писал о тесноте помещения и невозможности организовать занятия. Проблема была решена только в 1914 г., так как профессор Э. А. Мейер, заведовавший зоотомическим кабинетом, ушел в отставку и Е. П. Головин стал заведовать двумя кабинетами – зоотомическим и гистологическим.

В Санкт-Петербургском университете в 1862 г. была образована комиссия для освидетельствования вспомогательных учебных учреждений под председательством профессора Э. К. Гофмана. Согласно его рапорту от 23 апреля 1862 г., «Ботанический кабинет имеет опись ботаническим предметам бывшего педагогического института, но собственно университетский ботанический кабинет каталога не имеет; он будет составлен к осени текущего года. Профессор Бекетов признал необходимым постройку в ботаническом кабинете новой мебели, приобретение нескольких микроскопов и устройство небольшой теплицы. Ревизионная комиссия, разделяя мнение профессора Бекетова, ходатайствовала об удовлетворении необходимым потребностям ботанического кабинета»[895].

Временная комиссия, которая управляла закрытым из‑за студенческих беспорядков университетом, предложила приобрести «по крайней мере четыре небольших микроскопа работы Шинка в Берлине, ценою по 60–65 талеров каждый, устроить в университете теплицу по плану г<осподина> профессора Бекетова и построить новую мебель для аудитории при ботаническом кабинете»[896]. При этом средства на приобретение микроскопов планировалось получить из сумм МНП.

Согласно отчету университета за 1863 г., в ботаническом кабинете было около 20 000 сухих растений, 40 живых растений в горшках, два сложных микроскопа, а также рисовальная форма и малый микроскоп[897]. Пришедший в 1861 г. в университет профессор ботаники А. Н. Бекетов после открытия университета начал активно наполнять ботанический кабинет необходимым инструментарием. К его заслугам относятся и устройство ботанического сада, и постройка нового здания, где, собственно, и разместился ботанический кабинет. Особенно много сил он вложил в создание учебно-научной базы кабинета, в котором появилось множество таблиц, нарисованных акварелью. Его дочь М. А. Бекетова вспоминала, что «эти таблицы исполнялись на дому у А. Н. Бекетова под его руководством и принадлежали другу Бекетовского дома талантливой художнице Екатерине Петровне Ипатовой»[898].

К концу 1860‑х гг. ботанический кабинет Санкт-Петербургского университета насчитывал около 22 000 видов растений в гербарии, 79 видов живых редких растений в горшках, 10 микроскопов, 131 таблицу, разные приборы, инструменты и посуду для исследований[899]. К этому времени уже был построен ботанический корпус в ботаническом саду, где и разместился кабинет.

К 1870 г. относится основание кабинета физиологии растений: именно тогда была «устроена в новом ботаническом здании лаборатория для занятий профессора и студентов анатомией и физиологиею растений, с темною комнатой для опытов над влиянием теплоты и света на растения»[900]. Этим профессором был А. С. Фаминцын, который преподавал в университете с 1863 г. Как вспоминал один из учеников А. С. Фаминцына И. П. Бородин, в то время не было даже настоящего ботанического кабинета (до постройки нового здания Ботанического института в университете была только аудитория и комната для практических занятий), а о физиологической лаборатории не было и речи. Поэтому А. С. Фаминцыну пришлось оборудовать лабораторию у себя в квартире, затемнив одну из комнат[901].

В отчете за 1872 г. содержатся подробные сведения о ботаническом кабинете. Он помещался на втором этаже ботанического здания, в нем находилось тринадцать микроскопов, два больших фонаря, устройство профессора А. С. Фаминцына для замены естественного освещения в зимний период, прибор Нойта с газовым механизмом, посуда, лупы, бритвы, дендрологические коллекции, коллекция плодов и семян, гелиостат Гильбермана. На первом этаже располагались аудитории и гербарий, заключавший 30 000 экземпляров растений, библиотека, русская дендрологическая коллекция профессора А. Н. Бекетова, палеонтологическая коллекция, таблицы[902].

Ил. 7. Криптогамический кабинет, лаборатория Императорского Санкт-Петербургского университета 1899 г.

Постепенно ботанический кабинет разрастался, и в 1890‑е гг. потребовалось его расширение: на надстройку третьего этажа было выделено 3000 рублей в 1893 г., в 1895 г. 12 000 рублей, а в 1896 г. еще 3500 рублей[903]. В 1896 г. было создано криптогамическое отделение ботанического кабинета под заведованием профессора Х. Я. Гоби. На его обустройство и внутреннюю отделку было получено 6000 рублей в 1896 г. и 1467 рублей в 1897 г. В отчете университета за 1896 г. указывалось, что особый этаж был возведен именно для криптогамического отделения и там находилось шесть комнат. На момент написания отчета отделение было «почти устроено (не достает только некоторых научных приборов и коллекций, выписанных из‑за границы)»[904].

Криптогамическое отделение официально оставалось частью ботанического кабинета, однако в смете университетских сумм проходило отдельно, как учебно-вспомогательное учреждение, подведомственное университету, а не физико-математическому факультету, в отличие от ботанического кабинета. Кроме криптогамического отделения, в конце XIX – начале XX в. ботанический кабинет состоял из физиологического и морфологического отделений.

Ил. 8. Лаборатория физиологии растений Императорского Санкт-Петербургского университета 1899 г.

Несмотря на пристройку, осуществленную в конце XIX в., теснота помещений осталась такой же актуальной проблемой, так как в начале XX в. число студентов значительно возросло. В 1906 г. профессор Х. Я. Гоби писал в адрес факультета: «Настоящее помещение кабинета морфологии и систематики растений в высшей степени тесно. Оно состоит всего только из двух комнат, простенки которых сплошь заняты гербарными шкафами до самого потолка. Одна из этих комнат служит общим кабинетом профессора и его ассистента, а другая как рабочая комната»[905]. Аудитория, прилегающая к комнате, при постройке рассчитывалась на 150 мест, однако в начале XX в. такого количества мест уже не хватало.

В таком же состоянии находилось физиологическое отделение ботанического кабинета, которым заведовал В. И. Палладин. Оно состояло из семи маленьких комнат и аудитории. Из этих комнат одна была занята профессором, вторая – ассистентом, третья – материалами. В остальных четырех комнатах имелось всего десять рабочих мест, из которых одно было постоянно занято ассистентом профессора, три – профессорскими стипендиатами. Таким образом, для студентов оставалось только шесть рабочих мест[906]. В связи с таким положением вещей практические занятия проводились в аудитории, а работы велись с использованием легко воспламеняющихся веществ (эфира и ацетона), что было крайне опасно, даже несмотря на наличие вытяжного шкафа[907]. Естественно, подобное состояние ботанического кабинета требовало изменений: постройки нового здания и расширения лабораторных помещений, однако этого не произошло.

Устав 1863 г. предполагал наличие двух профессоров по кафедре зоологии (по зоологии и сравнительной анатомии с физиологией), однако вторая профессура была занята физиологом Ф. В. Овсянниковым. Сравнительная же анатомия читалась доцентами: сначала А. О. Ковалевским, затем И. И. Мечниковым, которые недолго оставались в Петербурге. В 1870 г. профессор зоологии К. Ф. Кесслер предложил заместить доцентуру сверхштатной профессурой, на которую был избран профессор Казанского университета Н. П. Вагнер. Новый профессор зоологии прибыл в Петербург в 1871 г., именно с этого времени зоотомический кабинет, раньше бывший частью зоологического, выделился в отдельное подразделение с собственным руководителем.

Фактически разделение кабинетов произошло по такому принципу: коллекции позвоночных животных сосредоточились в зоологическом кабинете, беспозвоночных – в зоотомическом, хотя научные исследования над беспозвоночными животными проводились и в зоологическом кабинете. Однако база для научных исследований беспозвоночных, в первую очередь необходимые инструменты и препараты, создавалась именно в зоотомическом кабинете.

Ил. 9. Зоологический кабинет Императорского Санкт-Петербургского университета 1899 г.

Коллекции зоологического кабинета росли: были приобретены восковые препараты доктора Циглера[908], коллекции беспозвоночных, насекомых, моллюсков, ракообразных, червей, пресмыкающихся, амфибий, рыб, птиц, млекопитающих, шкурки животных, яйца птиц, скелеты животных, черепа, препараты. Коллекции поступали от жертвователей, в том числе людей, связанных с кабинетом, его бывших студентов и профессоров, покупались на средства университета, обменивались у других учреждений (Академии наук, университетов и институтов). В 1888 г. демонстративная коллекция зоологического кабинета пополнилась скелетами и анатомическими препаратами от Шлютера[909]. Тогда же кабинет заказал микроскоп Зейберта, так как имевшиеся в наличии устаревшие микроскопы Гартнака были непригодны для использования. В 1894 г. кабинет располагал четырьмя новыми микроскопами, набором систем Цейса к штативу Лейца, тремя микротомами Юнга, микротомом Майнота, двумя рисовальными приборами Зейберта, микрофотографической камерой и пантоскопом Мороховца[910]. Автор исторического очерка профессор В. М. Шимкевич считал такое состояние инструментальной части кабинета только начинающим развиваться и далеким от желаемого уровня.

Зоотомический кабинет по части лаборатории развивался значительно интенсивнее: в 1872 г. были приобретены три стола для микроскопических работ, пять первых микроскопов, инъекционный прибор и четыре набора мелких инструментов. В дальнейшем почти ежегодно кабинет приобретал какие-либо необходимые инструменты: в 1883 г. было куплено пять микроскопов Зейберта, в 1885 г. – пять микроскопов Зейберта и три микротома Юнга, в 1889 г. – шесть микроскопов Зейберта, двенадцать препаровальных микроскопов Цейса и семь микротомов Юнга. Таким образом, в 1894 г. в нем находилось 30 микроскопов Гартнака, Зейберта и Цейса, 17 микротомов Юнга и 12 препаровальных микроскопов Цейса[911].

В 1889 г. в кабинете был установлен большой аквариум, для чего была выделена отдельная комната. Однако вскоре эту комнату пришлось уступить занимающимся в кабинете, так как им не хватало места. Что же касается коллекций кабинета, то большинство их поступало через Петербургское общество естествоиспытателей, также от жертвователей и покупкой. Это были беспозвоночные от Неаполитанской зоологической станции, коллекции насекомых, собрания беспозвоночных Черного, Каспийского, Балтийского, Средиземного морей, Ледовитого океана, Байкала, Амура, собрания Соловецкой биологической станции. Микроскопические препараты приобретались на средства кабинета, а также изготавливались его сотрудниками и студентами на протяжении многих лет.

Если в зоологическом кабинете благодаря усилиям его заведующих (сначала К. Ф. Кесслера, затем М. Н. Богданова, В. М. Шимкевича) сохранялся порядок, то зоотомический кабинет до середины 1890‑х гг., наоборот, находился в беспорядке, так как его заведующий Н. П. Вагнер мало интересовался состоянием кабинета, пришедшего в запустение, хотя коллекции кабинета продолжали расти, как и его лаборатория. Пришедший на место Н. П. Вагнера В. Т. Шевяков много сделал для приведения кабинета в надлежащий вид: были созданы учебные коллекции и пособия (демонстративная коллекция по беспозвоночным, энтомологические коллекции, модели, микроскопические препараты), обставлен сам кабинет, расширен инструментарий.

В начале XX в. зоологический и зоотомический кабинеты Санкт-Петербургского университета испытывали такие же проблемы с помещениями, как и кабинеты в провинциальных университетах. Для частичного освобождения помещений кабинетов для проведения практических занятий часть коллекций была вынесена в здание студенческого общежития. Но и это не спасло положение: студенты занимались и в помещениях с коллекциями, и даже в библиотеке[912]. Кроме неудобства это создавало опасность: коллекции влажных препаратов испаряли спирт и формалин, сухих – мышьяк. В совокупности со скученностью и постоянной работой с легко воспламеняющимися веществами в комнатах с постоянно работающими газовыми горелками это представляло еще большую опасность. Дважды в лаборатории начинался пожар и едва не произошел взрыв газа[913].

Первоначальный проект переноса зоологического и зоотомического кабинетов в общежитие на 16‑й линии Васильевского острова с созданием Биологического института (туда предполагалось вынести еще анатомо-гистологический и физиологический кабинеты) был отклонен министром по причине излишнего внимания к размещению в здании общежития служителей и профессоров[914]. Было предложено передать общежитие другим факультетам, однако желающих не нашлось ввиду его отдаленности от главного здания. Так в этом общежитии и остались перенесенные коллекции музеев, которые оставались там и в год столетнего юбилея университета (1918)[915]. В это же общежитие были перенесены и отчасти вновь оборудованы агрономический, географо-антропологический кабинеты и часть физиологической лаборатории[916].

В отношении же Биологического института следует сказать, что был разработан проект постройки четырехэтажного здания, в котором на первом этаже должен был располагаться анатомо-гистологический кабинет, на втором – физиологический, на третьем – зоологический и на четвертом – зоотомический[917]. Однако этот проект так и остался на бумаге. Возможности решить эту проблему МНП не нашло.

Ботанический кабинет Университета святого Владимира в 1869 г. был перенесен из комнат, располагавшихся в северной части университетского здания, на южную сторону того же четвертого этажа. Новое помещение оказалось более просторным и состояло из четырех зал[918]. После прихода в Университет святого Владимира в начале 1860‑х гг. молодых ботаников Я. Я. Вальца и И. Г. Борщова, занимавшихся анатомией и физиологией растений, началось развитие микроскопического направления. Были приобретены микроскопы Шика, Гартнака[919]. К 1 января 1864 г. в ботаническом кабинете состояло 18 703 вида сухих растений в 52 109 экземплярах, четыре ящика микроскопических препаратов, два аппарата и три микроскопа[920].

На 1 января 1873 г. анатомическая часть кабинета состояла из десяти микроскопов, двух окуляров с микрометрами, поляризационного прибора Гартнака, микроскопических препаратов по анатомии растений, инструментов для изготовления препаратов, реактивов. Физиологическая часть заключала в себе восемь термометров, индукционный аппарат Дюбуа–Реймона, четыре гальванических элемента Грове с десятью запаянными фарфоровыми цилиндрами, два нагревательных столика Штриккера, две газовые камеры Штриккера, четыре колпака Сакса с двойными станками, три стеклянных колпака, посуду для проведения опытов, химические аппараты и реактивы[921].

В 1870–1880‑е гг. произошло значительное приращение базы физиологической части кабинета: были приобретены два регистрирующих аппарата с приборами измерения роста, термограф, электромагнитный двигатель, воздушный насос, химические весы, набор аппаратов для исследования выделения углекислого газа, микроспектральный прибор[922]. Анатомическая часть кабинета тоже увеличила свой инструментарий: к 1884 г. насчитывалось одиннадцать сложных микроскопов (в том числе один с объективом, рассчитанным для работы под иммерсией), различные микроскопические препараты.

Автор исторического очерка ботанического кабинета профессор О. В. Баранецкий в 1884 г. выражал надежду на увеличение помещения кабинета, в особенности физиологической его части. Поэтому в 1891 г. физико-математический факультет обратился в Совет с ходатайством «об отводе для ботанико-физиологической лаборатории, вместо нынешнего во всех отношениях крайне неудобного помещения, части бывшей терапевтической клиники, занятой ныне квартирами некоторых ассистентов и служащих»[923]. При следующем профессоре морфологии растений С. Г. Навашине, в 1894 г., ботанический кабинет был разделен на лабораторию (при ботаническом саде, ею заведовал С. Г. Навашин) и собственно кабинет (анатомии и физиологии растений). Любопытно, что подобное разделение в остальных университетах происходило другим путем: лабораторией называли отделение анатомо-физиологическое, а кабинетом – морфологическое, как бы подчеркивая экспериментальную работу в лаборатории. В Киевском же университете оказалось наоборот: вероятно, это было связано с личностью заведующего лабораторией С. Г. Навашина – первооткрывателя двойного оплодотворения у покрытосеменных, выдающегося цитолога и эмбриолога растений.

Вопрос помещений и материального обеспечения лабораторий и кабинетов всегда оставался актуальным: в каждом отчете университета конца XIX – начала XX в. подчеркивалось, что средств не хватает. При пересмотре университетского устава в 1901 г. Университет святого Владимира просил увеличить содержание учебно-вспомогательных учреждений физико-математического факультета с 13 000 до 38 800 рублей[924].

После перехода профессора зоологии Университета святого Владимира К. Ф. Кесслера в Санкт-Петербургский университет в 1862 г. Университет святого Владимира лишился профессора зоологии на три года, лишь в 1865 г. доцентом был избран О. М. Паульсон, ставший заведующим кабинетом. Он вспоминал, что после принятия заведования над кабинетом столкнулся с рядом трудностей, характеризующих его состояние в то время. Во-первых, отсутствие систематического каталога затрудняло оценку наличия и состояния предметов, во-вторых, неудачный способ этикетирования экспонатов (этикетки привязывались к банкам), применяемый профессором К. Ф. Кесслером, который привел к тому, что в кабинете оказалось достаточно банок с препаратами без этикеток, в-третьих, плохо притертые крышки к банкам, из‑за которых произошла порча препаратов (они высохли после испарения спирта), в-четвертых, небрежное отношение к некоторым коллекциям. Например, О. М. Паульсон вспоминал, что нашел части коллекций насекомых, для которых, вероятно, не хватило места под кроватью служителя в его комнате, в дровяном сарае, под шкафами[925]. Судя по всему, именно об этом и говорится в отчете университета за 1862 г.: «…зоологический кабинет нуждается в залах для помещения всех своих коллекций и в мебели для удобного помещения и хорошего сохранения коллекции насекомых»[926].

В 1869 г. О. М. Паульсон передал заведование кабинетом А. О. Ковалевскому, который пополнил кабинет коллекциями морских животных. Через пять лет А. О. Ковалевский перешел в Новороссийский университет, а в зоологический кабинет снова вернулся О. М. Паульсон, который наконец занялся составлением систематического каталога кабинета. В 1884 г. в кабинете было 43 777 предметов, в зоологической лаборатории – 150 инструментов, среди которых шесть микроскопов для исследования и два микроскопа для препарирования[927].

О. М. Паульсон некоторое время заведовал и зоотомическим кабинетом. Как уже говорилось, этот кабинет был образован на основе препаратов, поступивших из Виленской медико-хирургической академии. Среди его экспонатов можно назвать остеологические препараты, микроскопические препараты. Длительное время он размещался при анатомическом театре университета, так как заведовали им профессора медицинского факультета (сначала Э. Э. Мирам – профессор физиологии, затем А. П. Вальтер – профессор анатомии). К 1 января 1863 г. в зоотомическом кабинете состояло 867 препаратов в спирте и 1658 сухих, в лаборатории было 174 предмета[928].

В 1867 г. кабинет был перенесен в главное здание университета, в помещение упраздненной католической церкви, а заведование поручено О. М. Паульсону. В 1869 г. в связи с избранием профессором зоологии А. О. Ковалевского ему передано заведование и зоотомическим, и зоологическим кабинетами. После ухода А. О. Ковалевского кабинет вновь был передан О. М. Паульсону. В историческом очерке О. М. Паульсон писал о ревизии кабинета в 1881 г.: «Значительное число предметов остеологического собрания оказалось поломанным и многих частей не доставало. В банках, в которых сохранялись спиртовые препараты с 1842 г., не только не был обновлен спирт, но даже не долит. Если же взять во внимание примитивный способ сохранения – банки были покрыты стеклом и обвязаны пузырем, то понятно, что большая часть спиртовых препаратов подверглась порче – во многих банках не было следа спирта. Во время переборки вместо номеров, привязанных к предметам, были прибиты и приклеены этикетки, а сохранившиеся спиртовые препараты переложены в банки с притертыми пробками»[929].

Зоотомический кабинет Университета святого Владимира, помимо зоологических предметов, обладал собранием моделей из папье-маше, гипса и воска, которых насчитывалось 217 штук. Что касается лаборатории при сравнительно-анатомическом кабинете, то она появилась через двадцать лет после его основания. Помимо инструментов для сравнительно-анатомических исследований, в ней появились аппараты для физиологических наблюдений: в 1864 г. были куплены «снаряды по части опытов по физиологии, ценою приблизительно в 300 австрийских флоринов»[930].

Так как зоотомический и зоологический кабинеты возглавлялись одним и тем же человеком, то лаборатории этих кабинетов находились в одном помещении, и в 1874 г. зоолого-сравнительно-анатомическая лаборатория переведена на третий этаж здания университета, в помещение, ранее занимаемое физическим кабинетом. Так его описывал профессор О. М. Паульсон в 1884 г.: «Это помещение состоит из 3‑х, сообщающихся между собою, комнат, а четвертая, небольшая, лежащая по ту сторону коридора, отдана в распоряжение профес<сора> Н. В. Бобрецкого. Из остальных трех комнат: одна очень маленькая – в ней стоят акварии; в другой, с одним окном, занимается консерватор и в ней же сложено стекло, помещена классная коллекция, диаграммы и неразобранная коллекция насекомых. Наконец третью – обширную залу занимает профес<сор> О. М. Паульсон; в этом роскошном помещении температура зимою не подымается выше 10º. В ней хранятся инструменты, установлена библиотека и систематически расположена коллекция насекомых. Таким образом, с перехода с нижнего этажа в третий, зоолого-сравнительно-анатомическая лаборатория не имеет комнаты для занятия со студентами»[931]. Профессор О. М. Паульсон надеялся, что после постройки новых клиник для университета кабинету отдадут смежные комнаты, которые занимались одним из ординаторов.

Помимо нехватки помещений (с чем столкнулись все университеты к концу XIX в.), лаборатории испытывали постоянный недостаток в средствах. Так, в отчете Университета святого Владимира за 1903 г. говорилось: «Скудость суммы, отпускаемой на содержание зоологического и зоотомического кабинетов с лабораториями (на оба 1200 руб. в год), при необходимости затрачивать значительную часть ее на книги (необходимости, которая вытекает из крайне небольшой доли библиотечной суммы, приходящейся на кафедру зоологии), при больших расходах зоологической и зоотомической лаборатории на инструменты и аппараты, реактивы и посуду, не позволяет приобретать новых препаратов для зоологического и зоотомического кабинетов покупкой, и в отчетном году таковых приобретений вовсе не было»[932]. В связи с нехваткой средств ремонт в лаборатории был проведен за счет ассигнования 1000 рублей из специальных сумм университета: обширная библиотечная зала была приспособлена для занятий студентов и снабжена необходимой мебелью. Вообще, в Университете святого Владимира сложилась удручающая ситуация с задолженностью, которую университет накопил из‑за материальной необеспеченности.

Ботанический кабинет Новороссийского университета, который был открыт на базе Ришельевского лицея в 1865 г., получил те предметы, которые находились в кабинете лицея: гербарий из 6018 экземпляров растений и гербарий местной флоры из 7000 экземпляров. За первый год существования университета дополнительно была приобретена стеклянная посуда «для воспитывания водорослей» и бумага для гербариев[933]. Постепенно состав кабинета рос: в 1870 г. была приобретена коллекция препаратов диатомовых, два сложных микроскопа и два препарационных микроскопа, то есть к 1870 г. кабинет имел 47 000 экземпляров растений, 30 моделей, 12 микроскопов[934].

В отчете за 1881/82 учебный год содержится следующая информация о составе кабинета: к 1 января 1882 г. состояло сухих растений 21 675 экземпляров, инструментов и приборов 142 экземпляра, коллекций гипсовых и восковых моделей, препаратов 3, книг 547, утвари, посуды 162 экземпляра[935]. На 1 января 1889 г. кабинет имел сухих растений 21 675 экземпляров, приборов и инструментов 175, книг 882, гипсовых и восковых препаратов 6[936].

Во время профессорства Л. А. Ришави, который был физиологом растений, при ботаническом кабинете была устроена ботаническая лаборатория из пяти комнат с небольшой теплицей и оранжереей, для которой были приобретены микроскопы, инструменты и приборы[937]. После прихода в университет Ф. М. Каменского, который занял место профессора морфологии и систематики растений, между ним и Л. А. Ришави начался затяжной конфликт, причина которого крылась в характере профессора Ф. М. Каменского. В результате конфликта, в который был вынужден вмешаться даже министр народного просвещения, в 1893 г. ботанический кабинет был разделен между двумя профессорами.

В 1900 г. ботаническая лаборатория была переведена в новое помещение, состоявшее из одной залы и восьми рабочих комнат. В 1902 г. в ботаническом кабинете, оставшемся в заведовании профессора Ф. М. Каменского, находилось 59 экземпляров инструментов и приборов, 608 книг, четыре коллекции моделей и препаратов из 125 штук, утвари и посуды 66 экземпляров. В ботанической лаборатории было 37 инструментов и приборов, 594 книги[938].

В 1903 г. подвергся реконструкции и ботанический кабинет, к которому была присоединена дополнительная комната, где расположился Ботанический музей: в специально установленные шкафы перенесли все модели, препараты и материалы кабинета, а также гербарий. В этом же году ботаническая лаборатория была передана в заведование профессору В. А. Ротерту, а профессор Л. А. Ришави остался преподавателем ботаники медицинского факультета, где также был учрежден ботанический кабинет. В связи с этим лаборатория была разделена, и в распоряжении лаборатории физико-математического факультета осталось четыре микроскопа (остальные девять были старыми и негодными), и «оказался также недостаток или отсутствие многих других необходимых вещей: так, препаровальных принадлежностей имелось крайне ничтожное количество, аналитических весов и разновеса не было, и т. д.; имевшиеся старые физиологические приборы почти все были более или менее неисправны»[939].

В том же году лаборатория получила новые помещения и стала состоять из девяти комнат, однако они были расположены в разных концах длинного коридора и разделены помещениями ботанического кабинета, что представляло неудобство. Профессор В. А. Ротерт добился проведения воды и газа в комнаты лаборатории, установки вентиляторов и вытяжного шкафа, переоборудования их для проведения физиологических опытов. Большую проблему представляло отсутствие или неисправность приборов и инструментов, поэтому был проведен ремонт (три микроскопа и один прибор даже отправили за границу для этих целей), в результате которого были исправлены четыре микроскопа, клиностат, ауксанометр, измерительный микроскоп, прибор для регистрации «плача» растений, спектроскоп, воздушный насос, микротом.

Были куплены микроскоп Зейберта с поляризационным и рисовальным приборами, восемь дешевых студенческих микроскопов, благодаря чему число микроскопов в кабинете достигло девятнадцати. Из них семь служило для занятий профессора, лаборантов и студентов-специалистов, десять – для практических занятий и два – только для демонстраций ввиду их непригодности[940]. Также были куплены аналитические весы Сарториуса с одним аналитическим и одним техническим разновесами, реактивы, мебель, препаровальные принадлежности, лабораторная обстановка. Все это требовало средств, а лаборатория располагала только суммой 650 рублей в год. Чтобы сэкономить, было решено отказаться от второго служителя, выписки журналов и рассчитывать на покупку самых дешевых инструментов. Но без поддержки университета было не обойтись, поэтому В. А. Ротерт подал ходатайство о выделении ему 2000 рублей, которые он получил не в полном объеме: за 1903 г. в общей сложности лаборатория получила 2158 рублей 91 копейку, из них только 1393 рубля было ассигновано университетом[941].

Еще одну проблему представляло собой дальнее расстояние от ботанического сада (7 верст), из‑за чего лаборатория не могла рассчитывать на постоянное снабжение живыми растениями. По этой причине необходимым было устройство оранжерейки при лаборатории. Такие оранжерейки существовали при тех лабораториях, которые были отдалены от ботанического сада, например в Московском, Казанском университетах. Из-за переноса лаборатории в главное университетское здание она такой оранжерейки лишилась. Также профессор В. А. Ротерт просил Правление о разрешении посадить растения по своему плану в сквере при университете, что ему было разрешено.

Как и Университет святого Владимира, образовавшийся на основе Кременецкого лицея, Новороссийский университет, для которого базой послужил Ришельевский лицей, получил коллекции для зоологического кабинета от последнего. Зоологический кабинет лицея был основан в 1833 г. и в 1857 г. содержал 11 748 экземпляров коллекции, а также ахроматический микроскоп, полученный от Обергейзера[942]. Зоологический кабинет лицея в университете был разделен на три кабинета: зоологический, зоотомический и физиологический, причем последние два кабинета ничего не получили и фактически были основаны с нуля.

Постепенно коллекции кабинетов росли, были размещены в более удобном помещении (здание на Преображенской улице), чем изначально, при открытии университета. В 1889 г. в зоологическом кабинете (музее) было чучел и препаратов в спирте 8739 экземпляров, книг 753 тома, инструментов 183[943]. Как и в случае с другими учебно-вспомогательными учреждениями, коллекции зоологического кабинета пополнялись за счет дарения и покупки.

В зоотомическом кабинете в 1889 г. было скелетов и препаратов в спирте 330, книг 157 томов, инструментов 168. Отметим, что в 1869–1870 гг. в университете функционировала лаборатория для практических занятий по зоологии, сравнительной анатомии и гистологии, основанная на средства приват-доцента университета барона А. Ф. Стюарта, который, впрочем, недолго задержался в Одессе, а после его ухода лаборатория была упразднена.

В начале XX в. зоологическая лаборатория занимала помещение с семью окнами и располагала шестьюдесятью микроскопами, что давало возможность заниматься одновременно шестидесяти студентам[944]. Она состояла из музея, лаборатории и анатомического кабинета, созданного для преподавания анатомии студентам-естественникам.

Ботанический кабинет Варшавского университета, подобно таковому Новороссийского, формировался на основе кабинета Главной школы. Но в Варшавском университете он был разделен на собственно ботанический кабинет для нужд морфологии и систематики растений (под руководством Ю. О. Александровича) и лаборатории для анатомо-физиологических исследований (под руководством А. А. Фишера фон Вальдгейма). В течение года после открытия университета были приобретены – коллекция европейских сушеных водорослей Рабенхорста[945] для кабинета, а также фонарь Фаминцына с восемью мельхиоровыми рефлекторами и приспособлением для освещения газом, химические весы работы Гедвилло, химические тарифные весы системы Робенваля, видоизмененный прибор Сакса для измерения вдольного роста растений, воздушный насос, аквариум, гониометр и поляризационный снаряд Лейца, электрический столик Диппеля, подогревающий столик Шульце, различные приборы для проведения опытов[946].

В отчете университета за 1875 г. приводится список имущества ботанического кабинета: инструментов и посуды – 378 экземпляров, микроскопических препаратов 2484, карпологическая коллекция 277 экземпляров, коллекция плодов 30 экземпляров, дендрологическая коллекция 313 экземпляров, коллекция сушеных растений 9 номеров, коллекция редких соцветий 8 номеров, коллекция восковых моделей 1268 экземпляров, коллекция деревянных моделей 19 экземпляров, стенных таблиц 121[947].

Несмотря на то что в ботанической лаборатории были микроскопы, ее заведующий профессор А. А. Фишер фон Вальдгейм 2 ноября 1890 г. писал в адрес физико-математического факультета, что для многих работ необходимо приобрести апохроматы, так как «не имея их и достаточно хорошего микроскопа в ботаническом кабинете, я и мои слушатели части лишены возможности заняться разработкой различных современных вопросов из области морфологии растений»[948]. По этой причине профессор просил выделить деньги для покупки микроскопа Цейса, так как собственных средств кабинета ботаники для этого не хватало (ботанический кабинет и лаборатория получали по 425 рублей в год[949]).

К концу XIX в. в связи с расширением учебно-вспомогательных учреждений во многих университетах, в том числе и в Варшавском, возникла проблема перестройки или постройки новых зданий для кабинетов и лабораторий. В 1898 г. в Варшавском университете была образована комиссия, состоявшая из заведующих учебно-вспомогательными учреждениями, для решения этой проблемы. Заведующий ботаническим кабинетом В. И. Палладин писал о его состоянии: «Помещение, занимаемое в настоящее время ботаническим кабинетом, настолько незначительно, что мне пришлось уже с разрешения Правления перевезти некоторые коллекции кабинета в Ботанический сад. Гербарная комната настолько заставлена шкафами, что для дальнейшего приращения гербария нет места, занятий по разборке гербария проводить вовсе негде»[950]. В 1898 г. ботанический кабинет состоял из трех комнат, одна из них служила помещением для заведующего и одновременно для проведения практических занятий, вторая – для ассистента, третья – для фотографических занятий. По мнению В. И. Палладина, для полноценных занятий требовалось добавить еще четыре комнаты.

Ботаническая лаборатория, как писал В. И. Палладин, должна была иметь десять комнат: 1) для заведующего, 2) для ассистента, 3) аудиторию, 4) для химических работ с вытяжными шкафами, 5) для анатомии и физиологии с окнами на север и юг, 6) теплицу, 7) комнату для культур в темноте и для фотографирования, 8) помещение для работ с сероводородом, 9) помещение для перегонного куба, 10) бактериологическую комнату[951]. Однако строительство предполагаемого лабораторного корпуса застопорилось по причине начавшейся в 1905 г. революции и последующего закрытия Варшавского университета.

Варшавскому университету, открытому в 1869 г., достались уже два зоологических кабинета от Главной школы – зоологический и зоотомический. В 1875 г. в зоологическом кабинете и лаборатории находилось: млекопитающих – 1029 номеров в 1100 экземплярах, птиц – 4247 номеров в 7810 экземплярах, птичьих яиц 224 номера в 4836 экземплярах, птичьих гнезд 80 номеров в 198 экземплярах, гадов и земноводных – 528 номеров в 1176 экземплярах, яиц гадов 1 номер в 18 экземплярах, рыб 730 номеров в 1771 экземпляре, мягкотелых 1163 номера в 13 600 экземплярах, насекомых – 25 номеров в 54 426 экземплярах, пауков 49 номеров в 12 779 экземплярах, многоножек 8 номеров в 1283 экземплярах, ракообразных 173 номера в 3044 экземплярах, червей 42 номера в 281 экземпляре, иглокожих и бескишечных 88 номеров в 794 экземплярах, книг 690 томов, мебели, посуды и инструментов 76 номеров в 363 экземплярах. В зоотомическом кабинете было остеологических препаратов – 621 номер в 867 экземплярах, палеонтологических экземпляров – 48 номеров, спиртовых препаратов – 258 номеров в 287 экземплярах, сушеных спланхнологических и других предметов – 44 номера в 91 экземпляре, микроскопических препаратов – 86 номеров в 471 экземпляре, моделей из папки, воска и стекла – 76 номеров в 238 экземплярах, гипсовых слепков – 20 номеров в 34 экземплярах, уродов в спирту – 45 номеров в 47 экземплярах, инструментов – 80 номеров в 164 экземплярах, книг 153 тома, мебели и посуды – 47 номеров в 756 экземплярах[952].

До 1889 г. зоологическим кабинетом заведовал А. В. Вржесниовский, затем – Н. В. Насонов, которого в 1906 г. сменил Я. П. Щелкановцев. Кабинет сравнительной анатомии, или зоотомический, был подведомственен сначала М. С. Ганину, в 1885–1889 гг. В. Н. Ульянину, а затем в 1889–1915 гг. (до эвакуации университета в Ростов-на-Дону) П. И. Митрофанову. Причем некоторое время (в 1889 г.) П. И. Митрофанов одновременно заведовал и зоотомическим, и зоологическим кабинетом, так как после ухода А. В. Вржесниовского в отставку П. И. Митрофанов занял кафедру зоологии, а после смерти В. Н. Ульянина перешел на кафедру сравнительной анатомии. Зоолога еще не было, поэтому до приезда Н. В. Насонова П. И. Митрофанов совмещал обе зоологические кафедры.

В 1890 г. зоологический кабинет был передан профессору Н. В. Насонову. В это время в кабинете состояло 8568 предметов, из них 18 млекопитающих, 289 птиц, 26 птичьих гнезд, 36 птичьих яиц, 64 рептилии, 28 земноводных, 89 рыб, 7096 моллюсков, 895 ракообразных, 14 иглокожих, 13 бескишечных. Еще кабинет располагал 10 533 экземплярами разных видов животных, предлагающимися к замене за не имеющиеся в каталоге. Из этих последних было 82 млекопитающих, 992 птицы, 55 гнезд, 68 рептилий, 57 земноводных, 89 рыб, 8256 моллюсков, 930 ракообразных, 4 губки[953]. Итого 19 101 предмет.

Ил. 10. Внутренний вид залы для специальных занятий Императорского Варшавского университета в начале 1890‑х гг.

Пришедший в 1889 г. Н. В. Насонов еще до передачи ему имущества кабинета обратился в физико-математический факультет с просьбой о выделении средств для приобретения шести микроскопов Рейхерта и одного микротома «ввиду недостаточного количества инструментов для практических занятий»[954] в зоологическом кабинете. Тогда же он просил приобрести модели для демонстраций на лекциях, книги, мелкую посуду и инструменты для кабинета.

Заведующий зоотомическим кабинетом П. И. Митрофанов в 1890 г. просил приобрести для лаборатории микроскоп Цейса с осветительным аппаратом и револьвером на две системы, рисовальный прибор Аббе к микроскопу, апластическую лупу со штативом, лампу для микроскопических работ, два апохромата, два компенсационных окуляра, револьвер на две системы к микроскопу Гартнака, два ахроматических объектива, два терморегулятора Рейхерта, книги, мебель, эмбриологический материал с Неаполитанской станции[955].

Как и многие учебно-вспомогательные учреждения российских университетов зоологический и зоотомический кабинеты Варшавского университета к концу XIX в. столкнулись с проблемой нехватки помещений. Для решения этой проблемы в 1898 г. в университете была образована комиссия из заведующих учебно-вспомогательными учреждениями физико-математического факультета. Результатом анализа состояния кабинетов и лабораторий стало решение ходатайствовать перед Правлением о перестройке здания, где располагался зоотомический кабинет, и о пристройке к зданию Зоологического музея дополнительного помещения или надстройке третьего этажа[956].

О состоянии зоологического кабинета профессор Н. В. Насонов писал: «Помещение зоологического кабинета представляется нам неудовлетворительным как для Зоологического музея, так и для зоологической лаборатории, и требует прежде всего расширения в том же здании. Что касается коллекций музея, то часть их находится в настоящее время в полутемном помещении, затрудняющем пользование ими, а также в лаборатории и складе»[957]. В лаборатории, по словам Н. В. Насонова, не хватало пространства, света для микроскопических работ, а из подвала тянуло сыростью и холодом, отчего занимающиеся постоянно мерзли.

При кабинете не было аудитории, поэтому на лекции предметы носили через двор. Не все экспонаты можно было перемещать, поэтому демонстративная часть лекций очень страдала.

Ил. 11. За работой в зоотомической лаборатории Императорского Варшавского университета

В таком же стесненном положении находился зоотомический кабинет, чьи коллекции помещались не только в специально отведенной для этого зале, но и в лаборатории. При кабинете не было аудитории, и занятия проводились в помещении, где располагались остеологические коллекции. Заведующий кабинетом профессор П. И. Митрофанов считал, что для нормальной работы необходимо вдвое увеличить помещение[958]. Однако проект постройки нового лабораторного здания ввиду осложнения политической обстановки в стране остался без реализации. Из достижений начала XX в. можно назвать проведение электричества в зоологический и зоотомический кабинеты в 1909 г.[959]

Благодаря отчетам можно проследить, какие инструменты покупались для зоотомического кабинета в начале XX в. В 1900 г. были приобретены восковые модели Циглера по развитию урогенитального аппарата человека и по развитию примордиального черепа и висцерального скелета у лягушки[960], в 1901 г. – препаровальный бинокулярный микроскоп Цейса и обычный микроскоп Цейса[961], в 1902 г. – пять микроскопов, одна гомогенная иммерсия, энцефалометр Зернова, анатомические и эмбриологические препараты от Фриче[962], в 1903 г. микроскоп Minot (усовершенствованная модель), два микроскопа с приспособлениями, коллекция препаратов по развитию голубя и коллекция анатомических препаратов осетра, три восковые модели Циглера примордиальных черепов ящерицы, лягушки и курицы[963], в 1904 г. – большой медный термостат, малый микрофотографический аппарат для вертикальной установки, бинокулярный микроскоп Цейса, апохромат-объектив от Цейса, две серии человеческих зародышей от Циглера[964]. С 1905 по 1908 гг. университет не функционировал, поэтому крупных приобретений не было. В 1908 г. зоотомический кабинет пополнился коллекцией восковых препаратов по развитию уха и набором оптических приспособлений для ультрамикроскопии[965], что позволяло проводить в лаборатории цитологические исследования. В 1909 г. был куплен параболоид-конденсор по Зидентопфу для тонких цитологических исследований на темном поле, усовершенствованный микроскоп Цейса, модель III Д и стереопальмос[966].

Говоря о биологических учебно-вспомогательных учреждениях российских университетов, обязательно следует сказать о лабораториях, обеспечивающих преподавание и проведение исследований в области физиологии. Дело в том, что особенности организации разных университетов привели к тому, что в некоторых из них физиологические лаборатории относились исключительно к медицинскому факультету, а в некоторых образовались еще и на физико-математическом.

В тех университетах, где лаборатории относились к медицинскому факультету, курс физиологии читался профессорами медицинского факультета, то есть это были, если можно так сказать, приходящие профессора, не относящиеся к естественному отделению. Это были Московский, Дерптский (Юрьевский), Варшавский и Университет святого Владимира. В последнем предмет, изучаемый студентами-естественниками, назывался не физиологией животных, а физиологией человека. В Харьковском и Казанском университетах существовали две лаборатории – и на медицинском, и на физико-математическом факультетах. В Санкт-Петербургском и Новороссийском университетах, не имевших медицинского факультета (в Новороссийском он появился только в начале XX в.), физиологическая лаборатория изначально относилась к физико-математическому факультету.

Несмотря на то что физиология начала преподаваться студентам-естественникам еще в 1840–1850‑е гг., лаборатории в университетах появились гораздо позднее – в 1860–1870‑е гг. Самой первой физиологической лабораторией физико-математического факультета стала лаборатория Санкт-Петербургского университета. Ее основание связано с тем, что после введения устава 1863 г., разделившего кафедру зоологии на две, в университет был приглашен Ф. В. Овсянников, первый профессор физиологии, анатомии и гистологии.

Для преподавания и научной деятельности была необходима лаборатория, обустройством которой Ф. В. Овсянников и занялся сразу же по приезде в Петербург. В отчете университета за 1865 г. даны следующие сведения о состоянии физиологического кабинета: препаратов по анатомии из папки 14, один ящик с препаратами по эмбриологии, один человек из папки, три разнимающихся черепа, пять черепов обыкновенных, семь микроскопов, три ящика с анатомическими инструментами, 21 снаряд и инструмент для физиологических опытов, шесть препаратов по анатомии сухих и в спирте[967].

В 1876 г. в Петербург из Одессы переехал И. М. Сеченов, который так описывал лабораторию того времени: «Обстановка была более чем скромная. Лаборатория состояла всего из двух комнат – одной для профессора, другой для ассистента; инструментальных пособий было очень мало, бюджет маленький…»[968]

После приезда И. М. Сеченова Ф. В. Овсянников сосредоточился главным образом на преподавании гистологии, в связи с чем в 1888 г. из состава физиологического кабинета был выделен анатомо-гистологический кабинет. При этом министр разрешил разделить кабинеты с тем условием, «если указанное разделение кабинетов не потребует ассигнования новых средств»[969]. Таким образом, Санкт-Петербургский университет оказался обладателем четырех зоологических кабинетов – физиологического, анатомо-гистологического, зоологического и зоотомического, в котором проходили научные исследования в разных областях зоологической науки.

В начале XX в. анатомо-гистологический кабинет занимал 10 комнат с 24 окнами площадью 117 кв. саженей (около 533 кв. метров), при этом половина комнат была непригодна для микроскопических работ, так как окна в них выходили в коридор, что требовало искусственного освещения. По этой причине не хватало мест в остальных комнатах, где занимающиеся вынуждены были сидеть двумя рядами. Не существовало отдельных комнат для профессора и лаборантов, которые занимались в комнатах для специалистов. Таким образом, пригодной для занятий была только одна комната с четырьмя окнами. Свободное место в комнатах было занято шкафами с инструментами и моделями, другие комнаты были загромождены шкафами с посудой и реактивами. В комнатах было очень холодно, а потолок передней постоянно промокал из‑за сточных труб находящегося выше зоологического кабинета[970].

Вообще, проблема загрязненности воздуха и помещения была очень острой: «Особенно неудобна комната для специалистов, она переполнена работающими так, что между столами едва можно пройти. Освещение и газ едва можно приспособить для лабораторных целей. В этой же комнате берут материал и производят вскрытие животных. Воздух спертый и пропитанный всевозможною вонью. Дольше четырех часов пополудни оставаться в ней нельзя, начинаются головные боли. Совершенно нет и невозможно устроить никаких приспособлений для рационального удаления грязи и отбросов. Всякие животные остатки сжигаются тут же в каминах, не редко дополняя последнюю отвратительным запахом. Дым из нижних помещений проникает через в комнату для специалистов и им приходится или, буквально, сидеть в облаках дыма или бросать на этот день свою работу. В соседней комнате, где занимаюсь я, иногда сажа выбрасывается из камина и покрывает собою всю комнату», – писал заведующий анатомо-гистологическим кабинетом А. С. Догель в 1906 г.[971]

Анатомическое отделение кабинета было в еще худшем положении: оно занимало две самые темные комнаты, а занятия велись при искусственном освещении, не было приспособлений для хранения трупов. Животных для кабинетов держали рядом, в такой же темной комнате, что добавляло неприятный запах кабинету. «Лаборатории и кабинеты С.-Петербургского университета, за исключением вновь построенных химического и физического институтов, по сравнению с таковыми же Московского университета, кажутся жалкими лачугами, годными скорее на слом, чем для научных занятий», – резюмировал А. С. Догель[972].

Не в лучшем положении находился и физиологический кабинет под руководством профессора Н. Е. Введенского. Все занятия: специалистов, студентов по физиологии, по физиологической химии (с едкими и летучими веществами) проходили в одной комнате. В комнате не было вентиляции, поэтому пары и газы портили находящиеся здесь же дорогостоящие приборы. Из-за отсутствия помещения работы с сернистыми аммонием и сероводородом приходилось проводить в свободное время в химической лаборатории, что было не слишком удобно. Не было места для хранения приборов, а полы периодически тряслись из‑за проезжающих по улице экипажей. Не было и помещения для содержания оперированных животных, что имело огромную важность для проведения научных исследований по физиологии. Отсутствовала комната для личных занятий профессора и лаборантов, а воздух постоянно загрязнялся дымовыми газами из‑за усиленной топки холодного помещения зимой[973].

Физиологический кабинет Новороссийского университета начинался с одного человеческого скелета. Несмотря на увеличение числа аппаратов и инструментов, длительное время он не имел подходящего помещения. Лишь в 1870 г. кабинет получил новое помещение и средства на его обустройство. Приехавший в 1871 г. профессор физиологии И. М. Сеченов сразу взялся за обустройство лаборатории: «…оборудование он заказывает лучшим мастерам Берлина, Тюрингена, Лейпцига и Вены. Среди списка оборудования – спектроскоп, электрофизиологическая аппаратура от Зауэрвальда (специалиста по изготовлению зеркальных гальванометров), индукционные аппараты, вакуумные насосы, аналитические весы, химические и физические приборы, хирургические инструменты и многое другое»[974].

И. М. Сеченов не только приложил много усилий для улучшения кабинета, но и пожертвовал свои 500 рублей на это. В физиологический кабинет еще входило анатомо-гистологическое отделение, выделение которого должно было произойти в 1882 г., и которое в 1886 г. устроил В. М. Репяхов на деньги, полученные от наследства некоего Иванова[975]. Позднее анатомическое отделение было подчинено зоологической лаборатории, затем – зоотомической.

После открытия медицинского факультета в 1900 г. физиологический кабинет физико-математического факультета был упразднен, однако уже в 1903 г. восстановлен. Пополнение кабинета и обустройство в новом помещении заняли время, поэтому в 1903/04 учебном году занятия начались только с февраля[976].

В Харьковском университете лаборатория сравнительной физиологии была основана в 1877 г.: именно тогда заведующий зоотомическим кабинетом А. Ф. Масловский поддержал ходатайство факультета о выделении более чем скромной суммы 150 рублей на покупку некоторых инструментов, а также выделил часть бюджета своей лаборатории на эти же цели. Эти средства пошли на приобретение пособий по физиологии и операционный станок для вивисекций[977]. В 1882 г. профессором зоологии стал В. Я. Данилевский, и при деятельном участии А. Ф. Масловского и П. Т. Степанова физиологическая лаборатория получила дополнительные ассигнования. В 1883 г. А. Ф. Масловский передал физиологической лаборатории часть имущества зоотомического кабинета, в том числе физиологические приборы и гистологические препараты.

В 1885 г. в связи с переездом медицинского факультета в новое здание физиологическая лаборатория получила помещение, ранее занимаемое лабораторией физиологической химии медицинского факультета. После ухода В. Я. Данилевского в 1887 г. жизнь в лаборатории замерла, часть приборов была передана медицинскому факультету, а средства, выделяемые на лабораторию, передавались зоологическим кабинетам.

В 1894 г. преподавание физиологии было передано приват-доценту Н. Ф. Белоусову. В этом же году был открыт Ботанический институт, в связи с чем старое помещение ботанического кабинета было передано физиологической лаборатории. Несмотря на некоторые улучшения состояния лаборатории после назначения Н. Ф. Белоусова, основной проблемой все также оставалась нехватка средств. Новое помещение кабинет сравнительной физиологии и гистологии получил в 1907 г., когда в здание общежития для студентов были переведены зоологический и зоотомический кабинеты, образовав Зоологический институт.

В Казанском университете в 1876 г. появился профессор физиологии физико-математического факультета. Им был избран К. В. Ворошилов. Вскоре появился и физиологический кабинет: в отчете за 1878 г. в нем значатся 462 номера инструментов, снарядов и других предметов в 1464 экземплярах на сумму 5001 рубль[978]. Как и в случае с Харьковским университетом, в Казани было два физиологических кабинета – на медицинском и физико-математическом факультетах. Заведовали кабинетом естественного отделения К. В. Ворошилов (до 1899 г.), А. А. Кулябко (до 1903 г.) и А. Ф. Самойлов (с 1903 до 1930 г.), однако наиболее активные исследования в нем начали проводиться после переезда в Казань А. Ф. Самойлова. В 1907 г. благодаря ходатайству факультета о выделении средств кабинету был приобретен струнный гальванометр Эйнтровена, в форме большой модели, малая модель струнного гальванометра, аппарат для записи движений лягушечьего сердца по способу Энгельмана, стереоскопический микроскоп Цейса[979]. Это определило успех последующих исследований в области электрофизиологии в Казанском университете.

Таблица 3. Кабинеты биологического профиля естественных отделений университетов на начало XX в.

Несмотря на трудности по расширению учебно-вспомогательных учреждений, их количество росло (таблица 3). С течением времени росло и количество экспонатов музеев, листов гербария и инструментария лабораторий. Данные отчетов университетов за разные годы начала XX в. позволяют представить картину оснащения оптической техникой, и эта картина свидетельствует в пользу столичных университетов, которые имели несколько десятков микроскопов в каждом кабинете или лаборатории, в особенности в тех, где это было наиболее актуально, например зоотомических лабораториях или кабинетах анатомии и физиологии растений. Например, кабинет морфологии и систематики растений Московского университета в 1913 году располагал 40 микроскопами, а лаборатория анатомии и физиологии растений в 1911 г. – 102 микроскопами, криптогамическое отделение ботанического кабинета Петербургского университета в 1914 г. имело 62 микроскопа, тогда как в 1914 г. в ботаническом кабинете Дерптского университета их было только 18. Институт сравнительной анатомии Московского университета в 1902 г. имел 51 микроскоп, зоотомический кабинет Петербургского университета в 1914 г. – 99, тогда как в Харьковском университете зоологический кабинет располагал 24 микроскопами, однако в Новороссийском университете в 1909 г. насчитывалось 60 микроскопов, а кабинет гистологии и эмбриологии Казанского университета к 1914 г. имел как минимум 15 микроскопов, приобретенных после 1911 г.

Таким образом, к началу XX в. ботанические кабинеты университетов испытывали трудности с помещениями как для размещения коллекций, так и для проведения практических занятий. Новый комплекс зданий был построен только для Московского университета, Ботанический институт получил Харьковский университет, жертвователи помогли построить здания ботанических лабораторий в Петербургском и Московском университетах. Позднее Петербургский университет использовал собственные средства для надстройки третьего этажа построенного в 1860‑е гг. здания. Другие университеты выходили из положения своими силами за счет перестройки и расширения уже имеющихся помещений. Постоянный рост числа студентов осложнял положение ботанических кабинетов и лабораторий, потому что многие из них не имели электричества, поэтому число рабочих мест было ограничено площадью окон. Следует сказать также, что только в Московском и Петербургском университетах существовали лаборатории низших растений – так называемые криптогамические лаборатории. Другие университеты располагали лишь ботаническими и анатомо-физиологическими кабинетами, разделение которых зачастую происходило довольно поздно – на рубеже XIX–XX вв., несмотря на то что профессура по анатомии и физиологии растений появилась еще в уставе 1863 г.

В начале XX в. все без исключения зоологические и зоотомические кабинеты испытывали потребность в расширении помещений как для хранения разросшихся коллекций, так и для организации практических занятий для все возрастающего числа студентов. В связи с тяжелым финансовым положением Министерства народного просвещения новые здания получил только Московский университет. Харьковскому университету передали студенческое общежитие, а Петербургский университет фактически самовольно занял часть здания такого же общежития, решение о передаче которого физико-математическому факультету так и не было принято. В остальных университетах проблемы решались за счет перестройки и расширения уже имеющихся помещений и проведения в них ремонта, однако это были лишь полумеры.

Физиологические и анатомо-гистологические кабинеты и лаборатории существовали на естественных отделениях не всех университетов. В связи с поздним включением преподавания физиологии в цикл дисциплин студентов-естественников эти лаборатории появились по большей части в последней четверти XIX в. И так как они не были включены в список учебно-вспомогательных учреждений физико-математических факультетов по штатам, то финансирование этих кабинетов осуществлялось самими университетами и им часто не хватало средств, чтобы закупить нужные приборы и материалы. По этой причине физиологические и анатомо-гистологические кабинеты оказались в еще более сложном положении, чем ботанические и зоологические кабинеты и лаборатории.

Таким образом, первая половина XIX в. является этапом становления и накопления университетских коллекций, а вторая половина XIX в. – этапом использования в практических занятиях и совершенствования инструментальной базы, для чего требовалось вложение средств.

Ботанические кабинеты университетов во второй половине XIX в. практически повсеместно (где-то – позднее, например, в Казанском университете только в 1910 г.) разделились на кабинеты морфологии и систематики растений и ботанические (физиологические) лаборатории. Только в Юрьевском университете при единственном профессоре ботаники был единый ботанический кабинет. В столичных университетах из морфологических кабинетов были выделены криптогамические лаборатории для проведения специальных исследований над низшими растениями. В некоторых университетах были оборудованы ботанические музеи. При хроническом недостатке финансирования и тесноте помещений лаборатории тем не менее развивались. Их заведующие добивались расширения или перенесения их в новые помещения, даже постройки новых зданий. В тех лабораториях, которые находились вдалеке от ботанических садов, решали проблемы недостатка живых растений за счет оборудования маленьких оранжереек. Большое значение для успешного развития лабораторий и кабинетов имел человеческий фактор: при нерадивом ведении хозяйства профессорами страдали и учебная, и научная часть. Не везде были решены проблемы с нехваткой помещений, что приводило к ограничению числа занимающихся. Даже в столичных университетах число специалистов не превышало шестнадцати.

Во всех российских университетах во второй половине XIX в. были организованы или реорганизованы зоологические и зоотомические кабинеты или кабинеты сравнительной анатомии. Самым последним университетом, в котором появился кабинет сравнительной анатомии на физико-математическом факультете, был Юрьевский университет, в котором длительное время существовала только одна профессура по зоологии. В некоторых университетах появились дополнительные кабинеты, специализирующиеся на гистологии и эмбриологии. Все зоологические и зоотомические кабинеты испытывали трудности из‑за стесненности помещений. Некоторые из них были решены путем постройки (Московский университет) или передачи новых зданий (Харьковский, Санкт-Петербургский университеты), ремонта старых помещений (Казанский университет). В других университетах из‑за нестабильной политической обстановки в начале XX в. эти трудности преодолеть так и не удалось.

Создание научной базы на физико-математических факультетах университетов путем основания кабинетов, лабораторий и ботанических садов отличалось экстенсивностью. В конечном счете это привело к накоплению таких проблем, как нехватка помещений для размещения коллекций, приборов и инструментов, проведения научных исследований и практических занятий со студентами. Первая половина XIX в. отмечена делением кабинетов естественной истории на ботанические и зоологические кабинеты, увеличением числа экспонатов, листов гербария. Причем чаще всего эти коллекции находились в помещениях, не приспособленных для их хранения, поэтому остро стояла проблема борьбы с сыростью. Еще одной чертой является отсутствие практики проведения лабораторных занятий, то есть коллекции представляли собой чаще всего «вещь в себе». Иногда они не были каталогизированы и классифицированы.

Уже в 1840–1850‑х гг. в лабораториях появляются первые микроскопы, однако развитие микроскопических исследований не могло быть интенсифицировано из‑за отсутствия практических занятий со студентами и развития систематического направления в зоологии и ботанике. Лишь в 1860‑е гг. была подготовлена смена поколений и парадигм в обучении и исследовании. В это время (и в 1870‑е гг.) на естественных отделениях появились лаборатории сравнительной анатомии (зоотомические), а затем и физиологии. Последние, впрочем, финансировались не из средств министерства, а из специальных средств университетов, поэтому испытывали больше материальных проблем, чем накопившие определенную базу зоологические и зоотомические лаборатории.

В некоторых университетах были выделены анатомо-гистологические (эмбриологические) кабинеты и лаборатории (Московский, Санкт-Петербургский, Казанский, Новороссийский), имелись антропологические музеи и кабинеты (Московский, Дерптский, Харьковский университеты), однако развитие их относится к концу XIX в. и даже в большей степени к началу XX в. Тогда же многие университетские лаборатории получили новые помещения, вкупе с интенсивно приобретающимся оборудованием это могло качественно улучшить как преподавание, так и исследования в университетах, однако нехватка средств, которая всегда была ахиллесовой пятой развития лабораторий и кабинетов, осложнилась нестабильной политической ситуацией, к которой присовокупилась Первая мировая война, лишившая возможности закупать оборудование в Германии, основной стране – производителе сложной оптической техники и приборов. В целом же анализ состояния многих, если не большинства лабораторий в конце XIX – начале XX в. позволяет говорить о науке вопреки: вопреки отсутствию финансирования, вопреки тесноте помещений, их загазованности и отсутствию света.

Отдельно следует сказать о ботанических садах университетов, которые тоже играли роль учебно-вспомогательных учреждений, а в последующем являлись также лабораторной базой для учебных и научных занятий. История ботанических садов Российской империи начинается в XVIII в. с создания первых Аптекарских огородов, один из которых впоследствии стал университетским ботаническим садом. После открытия университетов каждый из них постепенно обзавелся собственным ботаническим садом, которые должны были также стать учебными учреждениями. Каждый университетский ботанический сад прошел собственный путь прежде, чем стать учебной базой для преподавания ботаники. Необходимость обеспечения учебного процесса оказала влияние и на изменение научной функции садов, в которых появились ботанические лаборатории.

Ботанический сад Московского университета был основан в 1785 г., но в 1805 г. в связи с закрытием Медико-хирургической академии был приобретен принадлежащий последней Аптекарский огород за 11 000 рублей, обустройством которого занимался только что прибывший в Россию профессор ботаники Г. Ф. Гофман. Старый[980] ботанический сад Московского университета погиб при пожаре 1812 г., во время которого значительно пострадал и новый университетский ботанический сад: постройки и оранжереи были повреждены, погибли растения, библиотека и рукописи профессора Г. Ф. Гофмана. Даже в 1839 г. профессор ботаники А. Г. Фишер сетовал, что саду так и не удалось восстановить былое великолепие, несмотря на превосходство над другими университетскими садами: «Смело можно утверждать, что ежели не разнообразием, ибо в сем отношении по крайней мере Дерптский университетский сад все еще гораздо богаче, а наш все бывшее до 1812 потерял, все разведено следовательно вновь, то по крайней мере числом воспитываемых растений едва ли не превосходит своих сверстников…»[981]

Сразу после покупки сада Медико-хирургической академии профессор Г. Ф. Гофман развил там кипучую деятельность: «Построены были две оранжереи с каменною залою для чтения лекций, теплица, дом для профессора и другой для садовника»[982]. В 1808 г. Г. Ф. Гофман опубликовал описание сада, в котором насчитывалось 3594 вида растений. Однако пожар Москвы нанес очень большой урон ботаническому саду, от которого он не мог оправиться длительное время, в том числе по причине нехватки финансирования: «В результате выпуска огромных партий бумажных денег в период антифранцузских коалиций уровень рублевой ассигнации в 1814 г. упал до 20 коп. серебром. При этом жалованье большинства служащих осталось на том же уровне, а налоги и цены выросли»[983]. Более того, в 1820‑е гг. пришлось продать часть территории сада «по 1‑й Мещанской улице и по Безбожному и Ботаническому переулку для уменьшения расходов по уборке улиц»[984]. Таким образом, территория сада сократилась на треть – с 9 до 6 гектаров.

Профессор Г. Ф. Гофман, много сил положивший на восстановление сада, умер в 1826 г. После его смерти ботаническим садом заведовал его ученик М. А. Максимович. В отчете Московского университета за 1834 гражданский год (в этом году М. А. Максимович покинул Московский университет, а директором сада стал новый профессор ботаники А. Г. Фишер, остававшийся на этой должности до 1860 г.) по поводу состояния ботанического сада сказано: «При Ботаническом Саде находится оранжерея о трех отделениях, длиною на 26 саженях, и старая тепличка на 8 саженях. При торгах, происходивших по случаю бывшего двукратного предположения продать Сад, за оные, со всею землею и прочим строением, покупателями объявлена была высшая цена 26 000 р. В прошлом году всех растений на лицо было 3700, из коих многолетние оранжерейные и тепличные оценены были в 4000 рублей»[985]. Как видим, к 1834 г. собрание растений ботанического сада не было восстановлено до того количества, которое описывал Г. Ф. Гофман в 1808 г. В отчете есть сведения о попытках продать сад, а также о торгах, на которые были выставлены участки земли с задней стороны сада[986].

Улучшение состояния сада было связано с введением новых штатов с 1836 г. В это время были построены новый забор, деревянный сарай, новое здание оранжереи на три отделения, две теплицы, жилье для сторожей и садовников, нежилое с сараями и ледниками, кухня для главного садовника[987]. Ботанический сад Московского университета получал семена новых растений от Санкт-Петербургского, Дерптского, Франкфуртского, Гамбургского, Падуанского, Венского и Женевского ботанических садов[988].

К середине XIX в. (1855) число растений ботанического сада увеличилось до «7275 видов и разностей со многими дублетами»[989]. За период в тридцать лет сад пополнялся растениями от разных лиц, среди которых были ботаники (К. Х. Ф. Ледебур, Ф. Б. Фишер, Н. С. Турчанинов, Г. С. Карелин), путешественники (барон В. Карвинский), частные лица (попечитель С. Г. Строганов), а также за счет развитого обмена с другими ботаническими садами, как российскими, так и европейскими. Отчет Московского университета за 1858/59 учебный год характеризует состояние ботанического сада следующим образом: «В саду находятся: 1) каменный оранжерейный корпус на тридцати саженях длины и значительной глубины; 2) оранжерейное деревянное здание с каменною посреди теплицею, все на 26 саженях; 3) черенковая тепличка деревянная на шести саженях; 4) разные парники; 5) сарай для хранения садовых принадлежностей»[990]. Растений же в саду насчитывалось 7475 видов стоимостью 6600 рублей серебром.

Все университеты были вынуждены обустраивать ботанические сады сообразно тем средствам, которые были в их распоряжении. Несмотря на то что штатные суммы были примерно одинаковыми, развитие садов зависело от множества факторов, таких как местные условия, заинтересованность высокопоставленных лиц в развитии сада, возможность привлекать дополнительные средства, энергичность и заинтересованность в прогрессе заведующих – профессоров ботаники.

В отношении ботанического сада Московского университета такую энергию и заинтересованность проявили заведовавшие садом во второй половине XIX – начале XX в. Н. Н. Кауфман (1860–1870), И. Н. Горожанкин (1873–1900) и М. И. Голенкин (1900–1930). Н. Н. Кауфман расширил и пополнил коллекции сада, провел хозяйственные мероприятия с целью его развития как научного и учебного заведения. Огромный вклад внес И. Н. Горожанкин, который занимался расширением оранжерей сада и постройкой новых, увеличением коллекций культивируемых растений (была создана одна из лучших коллекций орхидей в России). Особенно заинтересован он был в постройке ботанической лаборатории для занятий студентов, которые не могли проходить в переоборудованном для этой цели летнем павильоне, где было холодно зимой, поэтому занятия в это время не проводились (до этого лекции в ботаническом саду вообще читались под открытым небом в те дни, когда позволяла погода[991]). Благодаря пожертвованиям В. А. Морозовой и В. А. Хлудова в 1882 г. было построено двухэтажное каменное здание, в котором расположилась ботаническая лаборатория[992].

Объявление в газете «Московские ведомости» позволяет судить о том, как проходили практические занятия в ботаническом саду летом: «Лица, желающие принять участие в занятиях, приглашаются запастись книгой Постеля: „Для ботанических экскурсий“ (перевод Майоранского), бумагою, карандашами, скальпелями или ножами, пинцетами, иглами, а также ручными лупами. Подписка на занятия принимается в лаборатории Сада ежедневно, от 10 до 3 часов, по 28 мая включительно. Мая 5 дня 1886 г.»[993]

Таким образом, ботанический сад Московского университета стал полноценной базой учебной, научной и популяризаторской деятельности в сфере ботаники только во второй половине XIX в., что было напрямую связано не только с расширением самого сада и коллекций выращиваемых в нем растений, но и с созданием аудиторий и лабораторий при саде, что дало возможность проводить круглогодичные занятия. В начале XX в. в саду было около 6000 видов деревьев, кустарников и растений[994], проводились научные исследования в лаборатории, а гербарий и растительные коллекции, из‑за нехватки места в здании ботанической лаборатории, находились в здании университета на Моховой улице.

Однако подобное состояние университетского сада было скорее исключением, чем правилом, так как многие университетские ботанические сады испытывали значительные трудности с организацией научных исследований и практических занятий.

Для ботанического сада Дерптского университета в 1803 г. было куплено несколько участков земли, общей стоимостью 11 560 рублей, однако уже в 1806 г. сад был перенесен на новое место, подаренное университету А. фон Розенкампф: «Это место, по имеющимся показаниям, расположенное на пространстве 3500 квадратных сажень представляло выгоды безопасным и разнообразным положением своим и близости воды, почему оное и предпочли приобретенному уже прежде на Рижском форштате; имело при том однако ту невыгоду, что большая часть оного, более 1000 кв. саж., была покрыта щебнем и даже болотом»[995]. Первым директором сада был первый профессор естественной истории Дерптского университета Г. А. Герман, но наиболее значительный вклад в первоначальное развитие сада внес второй профессор ботаники К. Х. Ф. Ледебур. Он прикладывал всевозможные усилия для того, чтобы добиться увеличения финансирования сада. Он же значительно увеличил число культивируемых в саду растений: «…в 1807 г. числилось в саду 2367 видов растений, разводимых большей частью на воздухе. В 1827 г. число видов равнялось уже 10 449, из них 7627 разводились на воздухе и 4477 в оранжереях (некоторые растения выращивались и в оранжереях, и на воздухе). Культурная площадь сада при Ледебуре утроилась»[996]. Это произошло еще и потому, что в 1822 г. был куплен смежный с садом участок земли стоимостью 2000 рублей. Успешное развитие ботанического сада Дерптского университета было связано с тем, что в 1818 г. он получил новые штаты, что значительно улучшило финансирование.

Ил. 12. Общий план Императорского Дерптского университета и его ботанического сада в первой четверти XIX в.

Благодаря К. Х. Ф. Ледебуру сад обогатился семенами растений, привозимых из его многочисленных экспедиций, а также присылаемых из других стран и от других путешественников по России. Во время директорства К. Х. Ф. Ледебура было достроено главное здание сада, где впоследствии разместились теплицы, музей и аудитория для занятий, а также построена теплица для тропических растений. Он же положил начало коллекции семян, «количество которых около 1837 года равнялось 8617. Купленные в 1822 г. банки с деревянными крышками»[997] служили для хранения семян еще в начале XX в.

К. Х. Ф. Ледебур вышел в отставку в 1836 г., и место директора сада, равно как и должность профессора ботаники, занял его ученик Александр Бунге, который заведовал садом 31 год. В конце 1850‑х гг. благодаря энергии А. Бунге (ибо финансирование сада было довольно скудным) были перестроены старые теплицы, расширено главное здание, построено несколько новых теплиц. К середине XIX в. число культивируемых растений сада значительно выросло: в 1835 г. в саду насчитывалось 4289 видов растений, представленных 9153 экземплярами, в 1844 г. – 6849 видов и 10 850 экземпляров, в 1849 г. – 10 947 видов растений, а в 1867 г. – 11 880 видов[998]. Дерптский университетский сад имел очень широкие связи и обменивался растениями с садами «Императорским С. Петербургским и таковыми же университетов: Московского, Казанского, Харьковского, Киевского (т. е. находящимся до ныне в Кременце, который прежде принадлежал тамошнему лицею), с обществом садоводства в Москве, с Императорским садом в Павловске и Никите, что в Крыму, с ботаническими садами в Варшаве и Гельсингфорсе <…> с ботаническими садами в Берлине, Кенигсберге, Потсдаме, Галле, Боне, Бреславе, Грейфсвальде, Вене, Пите, Праге, Кракове, Мюнхене, Эрлангене, Эрфурте, Веймаре, Тюбингене, Лейпциге, Йене, Вюрцбурге, Дрездене, Геттингене, Копенгагене, Париже, Женеве, Милане, Риме, Неаполе, Модене, Лондоне и с тамошними обществами садоводства, с ботаническим садом в Эдинбурге и Глазгоу (Glasgow) – не включая туда другие менее значительные»[999].

Во второй половине XIX в. директорами сада были Г. М. Вильком (1868–1874), Э. Руссов (1874–1895), затем Н. И. Кузнецов (1895–1914). В течение всего периода существования сада он испытывал недостаток финансирования, на что постоянно указывали его директора. «Уже первый директор Ледебур постоянно жаловался на недостаток средств. Проф<ессор> Виллькомм в своем печатном обзоре Ботанического Сада горько жалуется на недостаток средств. Проф<ессор> Руссов, передавая мне Сад, говорил, что денег не хватало на насущные потребности Сада», – писал Н. И. Кузнецов в 1897 г.[1000]

В своем обзоре ботанического сада Г. М. Вильком характеризовал состояние сада в начале своего директорства как хорошее, но требующее некоторых работ. Тем не менее в качестве полноценной учебной базы сад все же не мог выступать, так как в нем не было учебных пособий (доски, моделей), однако уже в 1860‑е гг. была организована специальная комната для микроскопических упражнений, которая со временем могла быть преобразована в физиологическую лабораторию[1001]. Благодаря усилиям Г. М. Вилькома были приобретены необходимые учебные пособия.

Но приехавший в 1895 г. в Юрьев Н. И. Кузнецов «нашел ботаническую кафедру и ботанический сад в довольно плачевном состоянии. Коллекции содержались в ненормальных условиях, большая часть из них лежала просто в кучах, оранжереи сада не ремонтировались, ценнейшие растения гибли»[1002]. Располагая минимальными средствами, Н. И. Кузнецов взялся за реформирование ботанического сада. В отчете за 1896 г. он указывал, что многие постройки сада находятся в аварийном состоянии, но из‑за нехватки средств сделано самое необходимое: построен новый сарай, так как старый был настолько ветхим, что оставленные в нем на лето оранжерейные рамы гнили; отремонтирована конюшня, так как крыша ее протекала, что вело к порче сена; отремонтирована крыша пальмовой оранжереи, так как «балки, стропила и рамы оранжереи этой совсем прогнили и крыша угрожала провалиться эту зиму при несколько более крупном снегопаде»; орхидная оранжерея поставлена на подпорки, чтобы продержаться еще одну зиму; отремонтирована оранжерея для тропических растений, балки и стропила которой тоже сгнили; отремонтирована малая холодная оранжерея; отремонтировано помещение музея, свод погреба которого дал трещину, что могло привести к просадке угла здания; проведен газ и поставлено пять горелок, построены изразцовые печи с приспособлениями для опытов в ботаническом кабинете, где до этого времени использовалось подпольное отопление оранжерейными боровами, кроме того, кабинет был расширен за счет присоединения к нему двух комнат от квартиры заведующего[1003].

С именем Н. И. Кузнецова связана и организация практических занятий по систематике растений в ботаническом саду, которые, впрочем, не могли проводиться на высоком уровне из‑за отсутствия нормального помещения ботанического кабинета и необходимого оборудования. Даже несмотря на то что Н. И. Кузнецову удалось добиться увеличения финансирования сада, последний все равно оставался в долгах, поэтому профессор сетовал, что «Ботанический Сад Юрьевского университета обречен все свои суммы тратить на наем рабочих, покупку горшков, земли, материалов, на содержание лошади и т. п. хозяйственные, а не научные нужды»[1004].

В 1899 г. Н. И. Кузнецов подвел итог первым переменам в саду: «В течение 3х с половиной лет мною употреблено было масса труда на приведение в порядок означенных учреждений, и, благодаря значительным сверхштатным ассигнованиям Правления университета и двум крупным ассигновкам со стороны министерства народного просвещения (2300 р. на переустройство Орхидной Оранжереи и 10 000 р. на постройку Ботанического Кабинета), ныне учреждения Ботанического Сада приведены в должный порядок, а также поднято как педагогическое, так и научное их значение <…>. В настоящее время закончены все крупные ремонты по Ботаническому Саду, окончен постройкою Ботанический Кабинет и значительно пополнены и приведены в порядок все коллекции Сада»[1005].

Самой большой проблемой, о решении которой просил Н. И. Кузнецов, было финансирование сада, которое составляло 2000 рублей в год и на которое «содержать Ботанический Сад и Кабинет совершенно невозможно». Проблема с финансированием привела к накоплению долгов учебно-вспомогательными учреждениями Юрьевского университета, которые пришлось решать на высшем уровне: в 1907 г. Министерство народного просвещения ходатайствовало о погашении долгов за счет казны[1006]. Они составляли 48 928 рублей 91 копейку. Однако долг самого ботанического сада был не так велик: всего 88 рублей 4 копейки и 114 марок 40 пфеннигов и 38 крон.

К сожалению, в 1907 г. ботанический сад постигла беда – случился пожар в пальмовой оранжерее по причине ее ветхости. В январе были сильные морозы, и, чтобы не допустить промерзания растений, оранжерею усиленно топили. Изношенность системы отопления и стала причиной пожара и гибели 960 экземпляров оранжерейных растений[1007]. К 1912 г. коллекции сада были частично восстановлены.

В отношении ботанического сада Харьковского университета необходимо отметить значительную роль попечителя Харьковского учебного округа С. О. Потоцкого в его обустройстве в первые годы существования университета. Еще до открытия Харьковского университета во дворе университетского здания был разбит небольшой сад на площади 450 кв. саженей, а в 1804 г. по ходатайству С. О. Потоцкого университет получил место площадью 28 десятин. Большая часть этой земли была отведена под обустройство английского сада для общественных гуляний, поэтому начиная с 1805 г. приступили к высадке деревьев и растений, привезенных адъюнктом Я. Л. Каретниковым из Крыма, а также подаренных графиней А. В. Браницкой, самим С. О. Потоцким и купленных университетом.

К 1811 г. в ботаническом саду были построены каменная оранжерея (в которую перенесли содержавшиеся ранее во флигеле растения), теплицы, дом для профессора ботаники (в который последний отказался переезжать из‑за его дальнего расположения), каменная ограда (и оранжерея, и ограда по проекту Потоцкого). Все работы в ботаническом саду проводились под руководством профессора ботаники Ф. А. Делавиня.

В 1811 г. идейный вдохновитель обустройства ботанического сада С. О. Потоцкий уехал и много лет не появлялся в Харькове. Ботанический сад, на который тратились большие средства из бюджета университета, остался без поддержки. Правление писало: «В течение последних пяти лет, исключая издержки, сделанные для заведения этих двух садов, употребляется ежегодно на содержание их из той же суммы, кроме жалованья садовнику, до 4000 р., между тем как по высочайше утвержденному штату сего университета положено на содержание Ботанического сада только 1000 р.»[1008] Этот вопрос был направлен на резолюцию министру народного просвещения А. К. Разумовскому, который сделал замечание о нецелесообразности содержания второго сада для общественных развлечений, к тому же стоящего университету больших расходов. Министр указал на потребность ботанического сада для учебных занятий, поэтому предложил заниматься только им, при этом тратя положенную по штату сумму. Таким образом, сад остался без дополнительного финансирования, хотя работы по его обустройству все же продолжались.

До 1826 г., когда заведующим садом стал В. М. Черняев, в нем были устроены четыре квадратных отделения для систематических плантаций, два каменных парника, цветник и вырыт колодец[1009]. В течение следующих десяти лет были построены еще три отделения для декоративных растений и два для хозяйственных и врачебных растений, территория сада была расширена за счет лесного косогора, на котором были разработаны террасы. К 1835 г. в ботаническом саду насчитывалось свыше 6000 растений[1010]. Основными проблемами, с которыми сталкивался ботанический сад Харьковского университета при разведении растений, были жесткие зимы и летняя засуха, из‑за которых погибало много растений[1011].

К 1850‑м гг. в саду было двенадцать отделений, учреждено помологическое отделение с питомником плодовых деревьев, разбита терраса для южных растений, обустроены черенковые ямы для разведения лиственных и хвойных деревьев, увеличена в высоту оранжерея, к которой также пристроены два флигеля, кроме того, приобретен участок земли, прилегавший к саду. Позднее в нижнем (собственно ботаническом саду) была построена дорога, каменный сарай и ледник и разбит цветник.

В 1859 г. ботанический сад Харьковского университета занимал площадь 28 десятин, из которых 20 десятин было отдано английскому саду, 3 – помологическому или новому и 5 – собственно ботаническому. Последний состоял из нескольких отделений: общего ботанического, медицинского, технического и сельскохозяйственного, отделения нежных деревьев и кустарников, питомников древесных пород, виноградников, цветочного и огорода. Из строений на его территории находились каменная оранжерея с двумя флигелями, два дома для садовника и его помощника, погреб для хранения растений в зимний период времени, каменный сарай, ледник, колодец[1012].

В 1858 г., согласно отчету университета, в ботаническом саду состояло 737 видов оранжерейных и тепличных растений в количестве 4087 экземпляров, из них 1070 дуплетных растений предполагались к продаже. На открытом воздухе, помимо плодовых деревьев, росло 240 видов деревьев и кустарников, как местного, так и иностранного происхождения. Отделения ботанических, медицинских и сельскохозяйственных растений насчитывали 1487 видов многолетних, двухлетних и однолетних растений[1013].

Во второй половине XIX в. наблюдалось постепенное развитие сада, сопряженное с увеличением числа выращиваемых растений. В 1860–1880‑е гг. ботанический сад испытывал хроническое недофинансирование. Оранжереи ботанического сада и прочие его постройки требовали ремонта и финансовых вложений: «Лишь с конца восьмидесятых годов начинаются для Сада лучшие времена, но крайне скудный бюджет Сада не дает возможности провести какую бы то ни было организацию, и Сад продолжает свою борьбу за существование, так как средства и в конце 19 и в начале 20 века остаются почти без изменений с 1838 года», – писал профессор ботаники В. М. Арнольди в 1914 г.[1014]

В 1894 г., благодаря деятельности директора сада Л. В. Рейнгарда, было построено здание Ботанического института, перестроены ветхие оранжереи и возведена новая ограда. Это значительно улучшило уровень практических занятий по части ботаники. Первоначально Л. В. Рейнгард планировал Ботанический институт исключительно для нужд морфологии и систематики растений, что позволило бы разместить гербарий, однако «благодаря вмешательству местного начальства, в этом здании должно было поместиться и анатомо-физиологическое отделение, вследствие чего для богатого гербариума по-прежнему не оказалось приличного хранилища и ни одно из двух отделений не могло быть устроено достаточно хорошо и просторно»[1015]. Тем не менее постройка здания Ботанического института сделала ботанический сад доступным для проведения практических занятий студентов, что раньше затруднялось из‑за его расположения на большом расстоянии от главных университетских зданий, где находились аудитории.

Ботанический сад Казанского университета, подобно таковому Харьковского, первоначально также был заложен во дворе университета в 1806 г. В это время для университета были куплены дома губернаторский и комендантский, к которым прилегали две рощицы, называемые садами губернаторским и комендантским, именно они были выбраны для университетского сада. Профессор К. Ф. Фукс, первый директор ботанического сада, добился постройки небольшой теплички в углу губернаторского сада. Затем запущенные сады были расчищены, после чего началось медленное заселение ботанического сада новыми растениями. Согласно отчету Фукса за 1808 г., в нем насчитывалось «178 видов трав, 46 видов кустарников и 28 видов деревьев»[1016]. Развитие ботанического сада тормозилось по причинам, связанным с недостатком финансирования и неудачным расположением сада (плохой грунт и нехватка воды). В 1816 г. число растений сада достигло 500, однако они требовали ухода, а теплицы находились в плачевном состоянии. Легкость грунта приводила к тому, что даже местные породы деревьев через несколько лет засыхали.

Из 1000 рублей, полагавшихся на ботанический сад по штату университета, 500 тратилось на зарплату садовнику и 136 – на плату двум подсобным рабочим, поэтому на сам сад оставалось всего 364 рубля. В 1817 г. ботанический сад получил дополнительное ассигнование в сумме 691 рубль 67 копеек[1017], что, впрочем, не слишком улучшило его состояние. С 1812 г. «смотрение за Ботаническим садом» было перепоручено К. Ф. Фуксом В. И. Тимьянскому, «далекому от забот Ботанического Сада и не слишком радевшему о его процветании»[1018].

В 1819 г. М. Л. Магницкий по результатам своей ревизии дал следующее определение состояния ботанического сада университета: «Ботанический сад и две заведенные в оном теплицы столь маловажны, что не стоят издержек, на них ежегодно употребляемых. Гораздо было бы полезнее, ежели бы прекрасное место, по почве самой земли и по климату, для Ботанического сада не способное, обращено было в гулянье для воспитанников»[1019].

В 1824 г. профессор естественной истории Казанского университета Э. И. Эйхвальд возбудил ходатайство о покупке нового места для сада. Участок был куплен на берегу озера Кабан в слободе Архангельской уже при новом директоре сада Э. А. Эверсмане в 1829 г. «Покупка сего места и обнесение забором стоит университету 8200 р.», – указывалось в «Записке естественной истории и редкостей Казанского университета» за 1831 г.[1020] Согласно этой записке, ботанический сад располагал тремя оранжереями и 600 видами растений: как видно, начинать пришлось с нуля. Первым директором нового сада стал профессор А. А. Бунге: сад был открыт в 1834 г., тогда же была заложена первая оранжерея и куплено «смежное с ним место и на нем каменный двухэтажный дом, за 5000 рублей»[1021]. В 1836 г., после перехода А. А. Бунге в Дерптский университет, директором сада стал профессор ботаники П. Я. Корнух-Троцкий, остававшийся в этой должности до 1858 г.

П. Я. Корнух-Троцкий был инициатором приобретения еще одного участка земли для сада, что и было осуществлено в 1839 г. Таким образом, площадь его составила 6 десятин. В 1837 г. молодой ботанический сад уже имел в своем распоряжении каменную оранжерею с пятью залами и отоплением, двухэтажный дом с жилыми и служебными помещениями, два флигеля для хранения инструментов, семян и растений в зимнее время, флигель для работников, парник, бассейн для водных растений и специальную площадку для опытов и наблюдений за растениями[1022].

После открытия ботанического сада началось активное заселение его растениями. Причем в процесс доставки их включались многие университетские профессора, которые привозили растения и семена из своих командировок. В 1831 г. число растений сада «в оранжереях и на грядах простиралось только до 429»[1023], в 1850 г. в саду было 4500 живых растений, 3834 банки с семенами, 1900 банок карпологического собрания, до 10 000 экземпляров гербарного собрания, 224 штуки древесных вырезков при ботаническом кабинете и 60 банок с хлебными зернами[1024].

Несмотря на успешное развитие ботанического сада на новом месте, его расположение все же создавало проблемы. Академик Ф. И. Рупрехт, посетивший Казань в начале 1860‑х гг., писал, что «Казанский Ботанический сад находится на расстоянии 3 верст от университетского здания. После таяния снегов или продолжительных дождей доступ в сад сухим путем затруднителен даже в экипажах <…> По этой причине летом предпочитают ехать водою. <…> Вследствие этих неудобств сад мало посещается как со стороны студентов, так и публики»[1025]. При этом половина сада заливалась водой при разливе озера Кабан. Вероятно, это и послужило причиной того, что преподаватель ботаники А. О. Янович, будучи заведующим ботаническим садом в начале 1860‑х гг., предпочел представить проект проведения ботанических экскурсий со студентами естественного отделения, а не задействовать для этих целей сад.

Более активная учебная работа в ботаническом саду наблюдалась при профессоре Н. Ф. Леваковском. И. А. Чернов подчеркивает, что Н. Ф. Леваковский «много сделал для развития учебного процесса и научных исследований в университете, на физико-математическом факультете, кафедре ботаники и в Ботаническом саду. Именно Н. Ф. Леваковскому обязаны Ботанический сад и его ботанический кабинет тем, что стали базой глубоких экспериментальных исследований, проводившихся с растениями в оранжерейно-лабораторных условиях и в открытом грунте»[1026].

Однако одного человека было недостаточно, чтобы улучшить состояние ботанического сада, испытывавшего хронический недостаток в финансировании, который к тому же располагался в труднодоступном месте. В 1874 г. директор сада Н. Ф. Леваковский писал, что на сад расходуется 3100 рублей, куда входили зарплаты садовнику и наемным рабочим, отопление и покупка необходимых инструментов, остекление оранжерей[1027]. На более серьезные нужды (ремонт или постройка зданий) деньги выделялись из общеуниверситетского бюджета, так как собственной штатной суммы не хватало. В этот период времени в саду рос 5061 экземпляр оранжерейных растений и 2987 воздушных растений[1028]. Для сравнения: в старейшем университетском ботаническом саду Московского университета в 1874 г. было до 5500 экземпляров оранжерейных растений, воздушных растений 1600 видов, до 500 видов однолетних растений, деревьев и кустарников 500 видов, цветочных растений для украшения сада 1300 видов[1029].

Ил. 13. Ботанический сад Императорского Казанского университета

Директорами ботанического сада Казанского университета в конце XIX – начале XX в. были профессора ботаники, которые использовали растения ботанического сада во время занятий по ботаническим дисциплинам, однако удаленное расположение сада все так же затрудняло активное использование его учебного и научного потенциала. Причем проблема эта сохранялась на протяжении долгого времени. Отчет университета за 1912 г. содержит следующие сведения: «Ввиду отдаленности сада и неудобства путей сообщения, к сожалению, не удается до сих пор развить посещение сада студентами университета с научной целью. <…> В настоящее время, по инициативе заведующего садом, факультетом возбуждается ходатайство перед городом о проведении к саду трамвайной линии.

Отсутствие при саде самостоятельной лаборатории препятствует, при отдаленности сада от университета, придать саду самостоятельное научное значение»[1030]. К сожалению, городской голова не дал согласия на проведение трамвайной линии к саду, поэтому проблема транспортной изоляции сада сохранялась.

Под ботанический сад Университета святого Владимира в Киеве после открытия самого университета было отведено место, примыкающее непосредственно к самому университету. Так как часть территории была завалена мусором, а почва местами была не очень благоприятна, профессор ботаники В. Г. Бессер посчитал, что заведение сада будет стоить очень дорого, поэтому впоследствии адъюнкту ботаники А. Л. Андржейовскому было поручено отыскать другое место для сада. В 1838 г. В. Г. Бессер вышел в отставку, и только с приходом нового профессора ботаники Р. Э. Траутфеттера начались работы по обустройству ботанического сада. Следует сказать, что Р. Э. Траутфеттер был выпускником Дерптского университета, после окончания которого некоторое время работал в местном ботаническом саду, поэтому был не понаслышке знаком с особенностями функционирования этого учебно-вспомогательного учреждения.

По ходатайству Р. Э. Траутфеттера территория сада была увеличена на 4,5 десятины и составила в совокупности более 20 десятин земли, на которой в итоге и был разбит ботанический сад. Первоначально Р. Э. Траутфеттер обратился за помощью в другие ботанические сады с целью получения семян. В 1839 г. был арендован один огород для выращивания растений, в 1841 г. – еще один. В 1842 г. ботанический сад получил оранжерейные растения из ботанического сада закрытой в Вильне Медико-хирургической академии, поэтому были арендованы еще две оранжереи.

В 1839 г. в Киев из Кременца начали перевозить растения ботанического сада, поэтому именно этот год в настоящее время считается годом основания ботанического сада Киевского университета. В 1834 г., когда Кременецкий лицей был закрыт, его ботанический сад насчитывал 1466 видов и пород оранжерейных растений, 585 – деревьев и кустарников, декоративных растений 521, многолетних растений в грунте 2452, а всего 5024 вида и пород, кроме того коллекция семян в 3920 сортов[1031]. Перевозка такого большого числа растений заняла в итоге восемь лет: лишь в 1847 г. она была завершена, а в 1848 г. ботанический сад в Кременце был закрыт окончательно.

В 1852 г., когда бывший директор сада Р. Э. Траутфеттер передал заведование профессору ботаники А. С. Роговичу, в ботаническом саду насчитывалось 1725 видов оранжерейных растений, 419 видов грунтовых деревьев и кустарников, 2685 видов растений, а всего растений в саду 5225 видов[1032]. За этот период в саду были разбиты дороги, построены оранжерея и каменная ограда, устроены террасы, питомники, кабинеты для растений.

Основная проблема, с которой сталкивался ботанический сад, – это нехватка финансирования. За двадцать лет, прошедших с утверждения штатов согласно уставу 1835 г., суммы, положенной на развитие сада, было уже недостаточно, поэтому он всегда получал дополнительное финансирование из экономических средств Университета святого Владимира. Материальные проблемы были настолько велики, что директор сада А. С. Рогович в 1857 г. был вынужден предложить альтернативу в виде продажи излишков продукции сада. Совет отнесся к этому предложению негативно, но из‑за отсутствия другой возможности А. С. Роговичу было разрешено заняться торговлей. Полученные таким образом деньги были направлены на улучшение различных частей сада.

Продажа растений была прекращена в 1861 г., так как не приносила много дохода, но отвлекала садовника от основного занятия. Вообще, директор сада А. С. Рогович описывает его состояние в начале 1860‑х гг. как запущенное. Из-за нехватки средств сад был засажен деревьями и кустарниками, росшими в окрестностях Киева, которые к тому же непомерно разрослись и образовали заросли[1033]. По причине нехватки средств растения высаживали не в горшки, а в грунт, но не могли обеспечить достаточный полив и своевременную прополку. Устав 1863 г. не улучшил ситуацию, так как штатная сумма на сад осталась прежней.

В 1875 г. директор сада профессор ботаники И. Г. Борщов писал, что в саду построены оранжереи на семь отделений и размножительная теплица, в которых находится до 2350 видов растений, кроме того, в саду произрастает свыше 4500 видов грунтовых растений (деревьев и трав)[1034]. Профессор жаловался, что почти вся положенная по штату сумма в 2500 рублей «истрачивается только на содержание личного состава и на поддержание чистоты в сравнительно незначительной части сада, а также на необходимые хозяйственные надобности. На выписку же растений и семян остается в конце каждого года лишь небольшая сумма от 150 до 250 рублей. При этом необходимо еще заметить, что две весьма крупные статьи расхода, именно: приобретение дров для отопления зданий оранжерей (на сумму до 800 руб. ежегодно) и ремонтирование оранжерей (в 1874 г. затрачено на этот предмет до 1300 руб.) производится из общей университетской суммы. Без этой поддержки существование сада на штатную сумму 2500 руб. было бы совершенно немыслимо»[1035].

В связи с этим Правление было вынуждено выделять дополнительные средства для поддержания садовых построек и возведения новых: в 1875 г. был устроен водопровод, в 1881 г. построена каменная ограда. Сад продавал с аукциона спаржу и фрукты, оранжерейные растения, но доход был очень незначительным. Ботанический сад испытывал постоянное недофинансирование, что сказывалось на его научном потенциале. Однако местонахождение сада невдалеке от главного корпуса университета значительно облегчало использование его базы для проведения учебных занятий.

Единственным университетом, который не имел ботанического сада достаточно долго, был Петербургский университет. Известно, что первые попытки завести ботанический сад относятся к 1830‑м гг., когда университет получил в свое распоряжение здание 12 коллегий, однако попытки эти вряд ли следует считать успешными. М. Н. Мусин-Пушкин, ставший попечителем Санкт-Петербургского учебного округа в 1845 г., при инспекции университета описывал свое впечатление от сада и занятий ботаникой студентов таким образом: «Ботанический сад расположен перед университетским зданием в сквере. И почва и местность его совершенно неудобны, а пространство крайне недостаточно. При нем нет ни теплиц, ни оранжерей, ни садовника. Оставляю после этого судить как велика польза, которую он может принести посвящающим себя изучению ботаники.

Для устранения этого важного неудобства необходимо отвести для ботанического сада другое, более обширное и приличное место с проточною водою, построить там оранжереи с помещением для профессора и садовника, определить особого садовника с достаточным окладом и ассигновать на содержание сада и оранжерей ежегодно сумму. Императорский ботанический сад учащимся в университете почти не приносит пользы, он составляет отдельное заведение, зависит совершенно от другого ведомства и молодым людям не дозволяется посещать обширных его оранжерей и оставаться там продолжительно и во всякое время беспрепятственно для наблюдений»[1036]. Таким образом, столичному университету был необходим ботанический сад, однако появился он только в 1860‑е гг., после прихода нового профессора ботаники А. Н. Бекетова.

Именно он неоднократно обращался в Совет университета с просьбой о ходатайстве перед попечителем о выделении участка земли от соседнего кадетского корпуса. Первоначально Совет отказывал А. Н. Бекетову, в том числе ссылаясь на возможность пользоваться растениями Императорского ботанического сада. Но в итоге предложение было принято. В выделении земли для закладки ботанического сада большую роль сыграл военный министр Д. Н. Милютин, к которому А. Н. Бекетов обращался, будучи знакомым с ним лично: участок был предоставлен университету безвозмездно. Свою лепту внес М. С. Воронин, ботаник, выпускник университета, который в 1866 г. пожертвовал 6000 рублей серебром на ботанический сад. Еще 6000 рублей выделил Совет университета, к которым впоследствии прибавил еще 12 894 рубля.

Как вспоминала дочь Бекетова Мария Андреевна, «получив нужную сумму, А. Н. Бекетов горячо принялся за устройство ботанического уголка. На участке земли, отвоеванном для нужд университета, был разбит сад, посредине которого на несколько возвышенном месте был построен каменный дом в три этажа, близ которого сооружена оранжерея с тремя отделениями: холодным для растений нашего климата, двумя другими – для растений из более теплых стран, считая тропические и субтропические, где росли пальмы и древовидные папоротники. В доме была аудитория для студентов и кабинет А. Н. Бекетова, часть пособий и квартиры ученого садовника и лаборанта. Сад был на южной стороне и примыкал к университетскому двору»[1037].

Обустройство сада заняло несколько лет, переезд состоялся в 1869 г., а в 1870 г. комиссия приняла построенные здания. «В отчете за 1870 г. содержатся сведения об окончательном устройстве водяного отопления оранжереи, о наличии в ней 3000 растений и установке деревянной решетки со стороны университетского двора, начатых в Саду посадках растений, в частности, один из квадратов Сада был отдан профессору сельского хозяйства, который рассаживал на нем культурные растения»[1038].

В 1880 г. к зданию, где размещался ботанический кабинет, была осуществлена пристройка для размещения лаборатории физиологии растений, а также пристроены две секции оранжереи. Территория ботанического сада была уменьшена в связи с развернувшимся в конце XIX в. строительством (Химический институт, здание студенческого общежития – коллегии императора Александра II), поэтому и так небольшой сад стал еще меньше, и его площадь составляла немногим более 3 гектаров.

Таким же небольшим садом (около 5 гектаров) был один из старейших университетских садов – Варшавский, который был основан в 1811 г. в качестве сада с лекарственными растениями для медицинской школы, а в 1818 г. благодаря императору Александру I получил территорию бывшего королевского сада, которую тот передал недавно открытому университету. Первым директором нового сада стал профессор ботаники Михал Шуберт, который активно принялся за его развитие: в 1824 г. в саду было около 10 000 видов и сортов растений[1039].

После закрытия Варшавского университета ботанический сад, потерявший часть своей территории, продолжал свое существование под началом М. Шуберта до 1846 г., когда тот вышел на пенсию. После этого сад оказался в запущенном состоянии, и лишь в 1862 г. он перешел под опеку Варшавской главной школы и ее ботаника Ежи (Юрия) Александровича – впоследствии профессора кафедры ботаники Варшавского русского университета: «Это снова был период успешного развития сада, несмотря на то что не удалось вернуть земли, отринутые в 1834 году. Теплицы были перестроены и модернизированы, количество культивируемых видов растений было значительно увеличено; сад снова стал выполнять научные и дидактические цели, установленные университетом»[1040]. В дальнейшем директорами ботанического сада были профессора кафедры ботаники университета: А. А. Фишер фон Вальдгейм (1878–1897), В. И. Беляев (1897–1901) и В. Ф. Хмелевский (1901–1915).

В случае Варшавского университета ботанический сад находился не в ведении университета, а в ведении попечителя Варшавского учебного округа, хотя директорами были профессора ботаники университета. В 1873 г. был поднят вопрос о передаче ботанического сада университету, однако это так и не было осуществлено[1041], что затрудняло его деятельность.

Следует сказать, что сад был не настолько запущен, как о нем пишут современные исследователи истории Варшавского университета[1042]. В начале XX в. (на 1 января 1910 г.) в ботаническом саду состояло 23 342 номера в 35 421 экземпляре, «как и прежде Ботанический сад поставлял растения для занятий в ботанические кабинеты и лаборатории университета и других высших и средних учебных заведений гор<ода> Варшавы. Отпечатан и разослан список семян сбора 1908 г. для обмена семенами с другими ботаническими садами. В обмене приняли участие 78 известных европейских и внеевропейских ботанических садов»[1043].

Самым молодым среди университетских садов университетов европейской части Российской империи был ботанический сад Новороссийского университета. Ришельевский лицей, на базе которого организовывался университет, не имел ботанического сада, поэтому первый профессор ботаники А. О. Янович, а затем и другой профессор ботаники Л. С. Ценковский были вынуждены заниматься обустройством сада самостоятельно. Первоначально была построена небольшая оранжерея во дворе университета (в 1867 г.), затем – небольшая теплица (в 1869 г.). Все профессора ботаники прикладывали свои усилия для развития сада, но перенесение ботанического сада со двора университета на университетскую дачу на Малом Фонтане связано с именем Л. В. Рейнгарда. В новом месте были построены оранжереи и высажены растения, что стоило университету более 20 000 рублей[1044].

В 1886 г. заведование садом было передано Л. А. Ришави, который был профессором анатомии и физиологии растений. Это породило конфликт с профессором морфологии и систематики растений Ф. М. Каменским, который тянулся несколько лет. Лишь в 1894 г. заведование садом было передано последнему, при этом была создана специальная комиссия для оценки состояния сада. Ф. М. Каменский подчеркивал, что комиссия пришла к выводу о неблагополучном состоянии сада[1045]. Сад был разбит на площади около 2,5 десятины и имел оранжерейные растения и клумбы с так называемой «системой», в которой тем не менее были представлены не все семейства, которые входили в список для обязательного обучения.

После вступления в должность Ф. М. Каменский обратился к заведующим другими университетскими ботаническими садами (надо сказать, практика обмена растениями между университетами была налажена очень хорошо) с просьбой прислать растения. Они были получены из Московского, Киевского, Варшавского университетских садов и Императорского ботанического сада в Петербурге. Кроме того, были приобретены растения зарубежных ботанических садов. Для улучшения финансового положения сада Ф. М. Каменский обратился в министерство с ходатайством о разрешении продавать лишние растения сада (такое разрешение было дано другим университетским садам еще в 1882 г.), каковое и было удовлетворено в 1897 г.

Годом ранее в ботаническом саду побывала комиссия, которая обнаружила выкопанные клены, хвойные деревья и вместо системы растений – огород с грядками. Сам Ф. М. Каменский в своем рапорте указывал, что «все пересадки растений, и вообще все производимые в Ботаническом саду работы велись и ведутся всегда с пользой для преподавания и этого учебно-вспомогательного учреждения, на основании специальных знаний заведующего Ботаническим садом»[1046]. Для того чтобы разобраться в этом нелегком деле, министерство в 1897 г. направило в Одессу профессора ботаники Варшавского университета В. И. Беляева. Последний пришел к выводу о том, что профессора Каменский не имел корыстных целей, однако был слишком поспешен в отношении благополучных деревьев[1047]. Была даже составлена инструкция для Каменского, однако тот ей не следовал, поэтому заведование садом в 1898 г. было поручено другому лицу. В 1903 г. Ф. М. Каменский писал в министерство с просьбой вернуть ему заведование садом, на что министр дал свое согласие в 1904 г., и в 1905 г. Ф. М. Каменский снова стал директором[1048]. Однако состояние сада не улучшилось, так как профессор пользовался им для получения средств от продажи цветов.

В общей сложности университет получил 982 рубля 29 копеек за пять лет[1049], с 1908 по 1912 г., и при этом сад пришел в плачевное состояние, что было выявлено при ревизии университетского хозяйства в 1913 г., через год после смерти профессора Ф. М. Каменского. Ботанический сад был в настолько плохом состоянии, что сообщение о нем появилось в газете «Одесский листок»: «Установлено, между прочим, что в университетской оранжерее не только не культивируются растения теплых стран, но, наоборот, впечатление остается такое, что губится решительно все, что было там раньше. В оранжерее стоит неимоверный холод, света нет, стекла залиты грязью и годами не чистились. Во всей оранжерее решительно не чувствуется хозяйский глаз. Бессистемность и бесхозяйственность во всем у<ниверсите>те дает яркое отражение и здесь, обращает на себя внимание, что кроме хризантем, которые отпускаются публике за плату, других цветов здесь не найти. Вообще университетская оранжерея в нынешнем ее состоянии мало напоминает учреждение, долженствующее служить науке»[1050].

Отчеты университета позволяют проследить динамику: в 1902 г. при заведующем Е. Ф. Клименко в саду находилось 3907 оранжерейных растений, 23 923 экземпляра кустарников и трав[1051], к 1 января 1909 г. в оранжерее был 4851 экземпляр растений, кустарников и трав нет[1052], после 1909 г. сведения о саде исчезают из отчетов университета: профессор Ф. М. Каменский их не подавал, а после его смерти в 1912 г. сад находился в «периоде межвременья», так как в университете остался только один профессор ботаники, по кафедре анатомии и физиологии растений, – В. В. Половцев. Лишь в середине 1914 г. сад был передан профессору Б. Б. Гриневецкому, который и занялся его реорганизацией.

В таблице 4 обобщены приведенные в главе сведения о размерах и расположении садов, благодаря которым заметно, что самыми большими садами были Харьковский и Киевский, а самым маленьким – Новороссийский. У остальных университетов размер садов колебался от 3 до 6 десятин. Только три сада располагались поблизости от университетов – Дерптский, Петербургский и Киевский. Остальные были разбиты на окраинах городов на расстоянии от 2 до 7 километров, при этом в некоторых случаях существовала проблема транспортной доступности (Казанский ботсад).

Таким образом, университетские ботанические сады по большей части были заложены после открытия университетов, однако были случаи неудачного выбора места расположения или вынужденного переноса сада (Казанский, Харьковский, Московский, Петербургский университеты). Все это осложняло работы как по расширению самих садов (увеличение числа растений и расширения видового состава, постройка необходимых оранжерей), так и по созданию и улучшению учебно-научной базы (постройка зданий для практических занятий и проведения научных исследований). Сады, находящиеся в более удачных условиях (близко расположенные к основным университетским зданиям и имевшие видовое разнообразие[1053]), в последней четверти XIX в. сумели организовать проведение практических занятий за счет постройки лабораторных зданий или близкого расположения к зданиям университетов. Это были сады Московского, Санкт-Петербургского, Дерптского, Харьковского и Киевского университетов. Сады Новороссийского, Варшавского и Казанского университетов были в более трудном положении из‑за их расположения. Все сады испытывали постоянную нехватку финансирования, поэтому были вынуждены использовать средства меценатов или ждать длительное время выделения точечного финансирования от университетов или министерства. В целом следует отметить, что в начале XX в. все без исключения университетские сады нуждались в расширении и/или изменении жизненного пространства и улучшении учебно-научной базы.

Таблица 4. Размер университетских ботанических садов и их расположение

Расположение университетских садов вдалеке от зданий университетов первоначально не несло в себе сложностей, так как преподавание было преимущественно теоретическим, в дальнейшем же потребовалось введение практических занятий, что сразу же натолкнулось на трудности в виде отсутствия помещений для занятий студентов на территории университетских ботанических садов, которые к середине XIX в. достигли большого успеха в деле разведения растений и накопления достаточной научной базы, но не имели никакой учебной. Нехватка финансирования не позволила решить эту проблему быстро, поэтому за некоторым исключением (Казань, Варшава, Одесса) университетские ботанические сады смогли стать настоящей учебной базой лишь к концу XIX в.

Глава 6. Как государство стимулировало науку, а получилось как всегда

Университетские уставы 1803–1804 гг. содержали положение об объявлении университетов не только учебными, но и научными центрами. Помимо развития науки в самих университетах в первую очередь за счет отчислений на учебно-вспомогательные учреждения, уставы предполагали создание при университетах научных обществ, которые должны были координировать научное изучение регионов и распространять научные знания. Однако несовершенство образовательной системы Российской империи начала XIX в., а также молодость университетов, столкнувшихся с нехваткой профессорско-преподавательских кадров, не дали возможности для успешного развития биологии, хотя определенные результаты все же были.

В Российской империи в начале XIX в. научные исследования в области биологии были прерогативой Императорской Академии наук. Это было связано с отсутствием каких бы то ни было научных учреждений, способных заниматься научными исследованиями на высоком уровне. Несмотря на существование Московского университета, подходившего к своему полувековому юбилею, в нем не было достаточных условий для занятия наукой. Более того, 75-летний период существования Академии наук и 45-летний Московского университета не принесли желанных плодов в виде создания независимой русской науки, поэтому в начале XIX в. пришлось приглашать на открывшиеся профессорские должности профессоров из Европы. Тем не менее основание Академии наук и Московского университета было наиважнейшим фундаментом, на котором впоследствии выросло здание самобытной русской биологической науки. При этом преимущества получили города, в которых к началу XIX в. существовали научные центры – Москва и Петербург. Еще одним городом, получившим импульс для развития науки, был Дерпт, расположенный близко к немецким землям, в которых было много университетских городов.

Кроме географического положения, большую роль в развитии науки в университетах сыграл человеческий фактор, так как зачастую активность, целеустремленность и уровень научной подготовки профессоров определяли уровень развития науки в том или ином университете. Важное значение имели также личности чиновников от образования, в особенности попечителей учебных округов.

Помимо географического и связанного с ним личностного фактора основополагающую роль играло университетское законодательство, благодаря которому происходили изменения университетской научной жизни. Несмотря на то что большая часть положений университетских уставов регламентировала функционирование университета как учебного заведения, некоторые положения были связаны с развитием науки, хотя не всегда напрямую. Например, существенным нововведением университетских уставов 1804 г. была факультетская структура, выделявшая четыре отделения в самостоятельные равнозначные факультеты, что давало положительный импульс для развития естественных наук в университетах[1054]. Для Московского университета огромное значение имело создание второй кафедры естественных наук, Демидовской, которую занял зоолог Г. И. Фишер[1055].

В то время как в других университетах имелась только одна кафедра для профессора естественных наук, который должен был сочетать научные интересы к изучению ботаники и зоологии, а чаще всего выбирал что-то одно или вовсе ничего (учитывая тот факт, что профессора были врачами, иногда даже практикующими, такое «пренебрежительное» отношение к ботанике и зоологии легко объяснимо), Московский университет получил значительное преимущество за счет создания двух кафедр. Однако развитие наук в Московском университете было отброшено назад из‑за опустошительного пожара 1812 г., от которого пострадали учебно-вспомогательные учреждения и здание университета[1056].

Превознесение устава 1804 г. как либерального, за счет чего науке и образованию априори был дан импульс к развитию, в особенности в противовес консервативному уставу 1835 г., фактически «задушившему» зародившиеся ростки свободной науки, в отечественной историографии встречается довольно часто, особенно в публикациях советского времени[1057]. Тем не менее автономия сама по себе никак не способствовала развитию научных исследований. Более того, обременение различными поручениями в свете этой автономии (те же визитаторские функции или участие в заседаниях университетского суда), никак не могло являться стимулятором научной деятельности, которая, надо признать, все же отступала на второй план ввиду основного назначения университета как образовательного учреждения. Впрочем, нагрузка профессоров не была регламентирована уставом 1804 г. (устав 1835 г. уже предписывал преподавать не менее 8 часов лекций в неделю), а анализ обозрений преподавания наук свидетельствует о незначительной нагрузке профессоров, которая не превышала 3–4 часа в неделю[1058]. Такая нагрузка вполне позволяла заниматься научными исследованиями, однако в большинстве случаев широкому развитию науки часто мешали человеческий фактор и материальные трудности.

Учитывая, что основным занятием профессоров все же оставалась преподавательская деятельность, неудивительно, что никаких обязанностей, касавшихся научной деятельности, в уставе 1804 г. не было. Устав по пунктам перечислял, в чем состоит «главная должность профессорская»: «1) Преподавать курсы лучшим и понятнейшим образом, и соединять теорию с практикою во всех науках, в которых сие нужно; 2) Преподавая наставления, пополнять курсы свои новыми открытиями, учиненными в других странах Европы; 3) Присутствовать в заседаниях и при испытаниях; 4) Руководствуя Адъюнктов, подавать им способ достигать высшего степени совершенства»[1059]. Как и в случае с уставом 1755 г., устав 1804 г. предписывал для обучения студентов избирать книгу, утвержденную Советом. Таким образом, в уставе наиболее детально была прописана образовательная функция. Научная функция упоминалась только в связи с необходимостью быть в курсе последних научных открытий, то есть профессорам вовсе необязательно было самостоятельно заниматься научными исследованиями. Впрочем, мало кто из профессоров первой четверти XIX в. ими действительно занимался. Анализ биографий профессоров-биологов первой четверти XIX в. создает следующий усредненный портрет: это иностранец, доктор медицины, который плохо говорит или вообще не говорит на русском и занимается скорее написанием речей для торжественных собраний, чем научными исследованиями.

Тем не менее устав 1804 г. представлял собой попытку реализации в условиях Российской империи начала XIX в. модернизированного немецкого университета, а именно «собрания профессоров, ведущих „благородный“ образ жизни, занимающихся собственными научными исследованиями, участвующих в деятельности разнообразных ученых обществ, обнимающих весь круг наук в его единстве»[1060]. С этой целью он содержал в себе такие параграфы, как § 11 об учреждении ученых обществ, чьи печатные труды могли издаваться «на иждивение хозяйственной суммы»; § 55 – о ежемесячных собраниях для обсуждения сочинений, новых открытий, опытов, наблюдений и исследований; § 56 – о ежегодном предложении научных задач по «обряду в иностранных университетах и академиях принятому»[1061]. При этом профессорам вменялось «пополнять курсы свои новыми открытиями, учиненными в других странах Европы», однако ни слова не говорилось о собственных научных занятиях профессоров, которые, судя по всему, подразумевались, так как «для распространения наук»[1062] при университетах должны были быть учреждены различные кабинеты, в том числе естественной истории, ботанический сад и библиотека.

Если анализировать те условия, которые были заложены в уставе 1804 г. и должны были способствовать развитию научных исследований в университетах, то с этой точки зрения самым важным является финансирование учебно-вспомогательных учреждений, где, собственно, и могли проводиться эти исследования. Согласно штатам университетов на ботанические сады и естественные кабинеты полагались отчисления в сумме 1000 и 600 рублей соответственно (в Дерптском университете суммы были больше – 1200 рублей в год на ботанический сад и 1000 на натуральный кабинет[1063]). Была ли эта сумма достаточной для полноценной деятельности? При условии, что университет уже имел развитые учебно-вспомогательные учреждения, она могла быть достаточной, однако под это определение подходил лишь один университет – Московский, который в 1812 г. пережил разрушительный пожар и, таким образом, был приравнен к только что открытым университетам.

С этой точки зрения суммы, заложенные штатами университетов, оказались недостаточными. Особенно после Наполеоновских войн, когда в России произошло обесценивание денег, а штаты не пересматривались.

Единственным университетом, получившим дополнительное финансирование, был Дерптский университет, чьи штаты были пересмотрены в 1817 г., что подняло его на недосягаемые высоты по сравнению с другими российскими университетами. Достаточно сказать, что выделяемая на него ежегодная сумма составила 359 910 рублей, тогда как русские университеты получали довольствие по уставу 1804 г. в 130 000 рублей[1064].

Отчисления на научную часть в Дерптском университете значительно превышали таковые в русских университетах. Кроме того, некоторые научные собрания русских университетов вообще не имели финансирования по уставу 1804 г. Дерптский университет получил такую значительную прибавку уже в 1817 г., тогда как русские университеты были вынуждены «дожидаться» общеуниверситетского устава 1835 г., который, впрочем, лишь незначительно увеличил суммы на общие расходы. Причем больше всего получил Московский университет – 454 200 рублей, а Казанский и Харьковский – по 370 000 рублей. Несмотря на это, отчисления по основным научным показателям не слишком разнятся, а по некоторым и вовсе превышают отчисления в русских университетах, например на натуральный кабинет Дерптского университета полагалось 1500 рублей, в русских же университетах до 1835 г. эта сумма составляла 600 рублей, а впоследствии 1000 рублей.

Нехватка финансирования заставляла университеты искать альтернативные источники пополнения музеев и кабинетов: спасением стали частные пожертвования. Чаще всего жертвователями выступали представители дворянских и купеческих фамилий. Например, большую роль в истории Музея натуральной истории Московского университета сыграли представители семьи промышленников Демидовых. Сам Александр I был в числе жертвователей, так как им был передан Московскому университету натуральный кабинет княгини Анны Яблоновской. В провинциальных университетах число меценатов было значительно скромнее, однако и там находились желающие передать в дар университетам свои коллекции. Г. Ю. Любарский объясняет эту традицию так: «…богатые люди России в то время полагали для себя необходимым содействовать науке и образованию в России. Было при этом и другое: не исчезла еще привычка, оставшаяся от XVIII в., когда вельможи и крупные купцы рассматривали государственные учреждения как собственные вотчины, которым они благодетельствовали – и хвалились их успехами»[1065].

Пополнению коллекций способствовали также экспедиции ученых и профессоров, в особенности тех из них, кто работал в университетах. Наиболее масштабные экспедиции проходили под эгидой Академии наук и финансировались государством, однако были еще экспедиции, осуществляемые научными обществами, например Императорским Московским обществом испытателей природы (МОИП), организованным в 1805 г. при Московском университете и проводившим в жизнь программу изучения Московской губернии.

Вообще, МОИП было связано самым тесным образом с Музеем натуральной истории Московского университета уже тем, что директор и создатель общества Г. И. Фишер одновременно был директором музея. Среди основных принципов общества был и такой: «Все предметы, приобретаемые обществом, естественные ли то, или искусственные, также все приготовления (препараты), делаемые членами общества, будут храниться в Музее естественной истории Императорского Московского университета»[1066]. Таким образом, МОИП должно было служить в том числе делу пополнения музея естественно-научными коллекциями.

Напомним, что пункт о создании научных обществ был одним из параграфов устава 1804 г., однако только в Московском университете было организовано естественно-научное общество, в других университетах таких обществ в начале XIX в. не было (хотя другие научные общества были). Это является прямым следствием человеческого фактора, так как Московскому университету повезло получить на одного профессора-биолога больше и этим одним профессором был очень деятельный зоолог Г. И. Фишер: он явился инициатором создания МОИП, много сил и времени отдал Музею натуральной истории и постановке преподавания зоологии, в то же время занимаясь собственными научными исследованиями.

Научное общество Харьковского университета (Общество наук[1067]) появилось только в 1813 г. и состояло из десяти членов. Оно делилось на два отделения – естественных и словесных наук. Как пояснял устав общества, «к отделению естественных наук принадлежат не только физика в пространном смысле, с химиею и математикою, но и врачебные и другие науки, основывающиеся на созерцании и испытании природы»[1068]. В 1817 г. был выпущен единственный том «Трудов Общества наук». В 1818 г. состоялось единственное заседание общества, которое фактически перестало функционировать. Попытки реанимировать его предпринимались попечителями Е. В. Карнеевым и А. А. Перовским в 1823 и 1828 гг., но успеха не имели[1069].

В отличие от молодых университетов – Харьковского и Казанского, которые имели объективные трудности с организацией обучения, не говоря уже о научных исследованиях, – Московский университет оказался в более выгодном положении, как с точки зрения ресурсов, так и с точки зрения личностей профессоров-биологов, которые оказались талантливыми организаторами. Оба они, Г. Ф. Гофман и Г. И. Фишер, явились основателями самого значительного университетского научного общества, о котором уже говорилось, – Московского общества испытателей природы[1070]. Проект общества принадлежал Г. И. Фишеру и был поддержан попечителем и министром народного просвещения, в результате чего 1805 г. стал годом основания МОИП[1071]. Сам Фишер до 1853 г. был его директором.

Первым масштабным проектом под эгидой общества стало изучение территории Московской губернии, которое должно было стать образцом для описания всей России. К сожалению, все собранные материалы погибли в пожаре 1812 г. В дальнейшем Фишер продолжил работу по изучению территории Московской губернии, что вылилось в издание его «Ориктографии Московской губернии», опубликованной в 1837 г.

Помимо изучения территории Московской губернии МОИП участвовало в изучении отдельных регионов Российской империи путем организации экспедиций, причем материалы из этих экспедиций поступали в Музей естественной истории Московского университета. Члены общества побывали в юго-восточных губерниях, прикаспийских степях, на Урале, Алтае, Камчатке, Кавказе, в Сибири, губерниях европейской части Российской империи.

Членами общества состояли очень многие энтузиасты, жившие в отдаленных уголках империи, которые отправляли свои материалы в Москву, публиковали свои наблюдения в печатном органе МОИП – его «Трудах». Все это давало возможность ученым пользоваться этими материалами, а также делиться своими наработками с коллегами. Регулярные заседания общества были своего рода конференциями того времени. Транспортная доступность не давала возможности многим членам общества присутствовать на этих заседаниях, но их работы зачитывались. За счет членства в МОИП ученые-биологи могли объединить свои усилия в деле изучения природы Российской империи, и все это вело к формированию единой научной сети под эгидой этого научного общества. Более того, общество вело переписку не только с отечественными членами, но и с зарубежными учеными, благодаря чему библиотека МОИП значительно пополнялась. Почетными членами МОИП были Ж. Б. Ламарк, А. Гумбольдт, Ч. Дарвин, Р. Вирхов и др.

Своеобразным итогом деятельности членов общества являлись публикации их трудов. С начала своего существования МОИП выпускало научные журналы. Самый первый, на французском языке, назывался Journal de la Société des Naturalistes de l’Université Impériale de Moscou. Всего вышло два сдвоенных номера этого журнала, при этом большая часть тиража погибла в пожаре 1812 г.[1072] С 1805 г. общество начало издавать журнал Mémoires de la Société des Naturalistes de l’Université Impériale de Moscou, который впоследствии был переименован в «Новые мемуары» (Nouveaux Mémoires). Большую помощь с публикацией этого журнала оказал член общества З. П. Зосима, выделивший на это деньги. Он же передал обществу участок земли, который в дальнейшем был передан Московскому университету, в обмен на постоянное помещение для общества в здании последнего. Это помещение МОИП занимало до 1937 г.

В 1829 г. МОИП основало новый журнал Bulletin de la Société Impériale des Naturalistes de Moscou, в котором большинство статей тоже печаталось на иностранных языках, в основном на французском[1073]. Публикации на иностранных языках были необходимы в качестве средства коммуникации с европейскими учеными. Учитывая тот факт, что многие профессора университетов были иностранцами, а русские профессора стажировались в европейских университетах и хорошо владели иностранными языками (это доказывается большим числом переводов, сделанных русскими профессорами), то русская наука того времени была иноязычной. Конечно, были профессора, которые публиковали свои труды на русском языке, но знакомились с работами других исследователей они на немецком, французском или латыни, которые были наиболее распространены в первой половине XIX в.

Большое значение МОИП имело и для развития научных исследований внутри страны, и в особенности для образования студентов Московского университета: «На заседаниях общества они не только знакомились с новостями науки, но, слушая прения, учились научному методу»[1074].

Еще одним обществом, организованным при Московском университете в 1805 г., было Общество соревнования врачебных и физических наук, или Физико-медицинское общество[1075], просуществовавшее до 1917 г. Инициатором его создания выступил М. Н. Муравьев, попечитель Московского учебного округа. Помимо медицинской составляющей деятельности общества предполагалось заниматься метеорологическими, зоологическими, ботаническими наблюдениями Москвы. Физико-медицинское общество начало издавать «Медико-физический журнал» на русском и комментации (Commentationes Societatis Physico-Medicae apud Universitatem Litteratum Caesaream Mosquensem Institutae) на латыни, которые, к сожалению, выходили не слишком регулярно, а потом и вовсе прекратили свое существование. Возобновление публикации журнала относится к 1830 г., когда появился первый и последний номер полиязычных (русский, немецкий и французский) «Записок общества физических и врачебных наук»[1076], выпуск которых был прекращен из‑за эпидемии холеры. Впоследствии регулярные труды общества стали выпускаться только с 1886 г.

Как и в случае с МОИП, Физико-медицинское общество регулярно собиралось для обсуждения докладов и различных сочинений, в том числе иностранных ученых. Таким образом обсуждались новости науки, открытия. Так как задачами общества было соревнование медицинских и физических наук, а члены его были одновременно членами МОИП, то естественно-научная составляющая Физико-медицинского общества оказалась отодвинута на задний план. В этой связи Физико-медицинское общество не имело такого влияния, как Общество испытателей природы, целиком сосредоточенное на естественных науках.

Говоря о деятельности научных обществ в первой половине XIX в., мы упоминали их печатные труды, статьи и сообщения, которые печатались преимущественно на иностранных языках. Обязательно следует обратить внимание на то, что в начале XIX в. университеты и университетские профессора автономно начинают выпускать научные журналы, не связанные с научными обществами. В 1820 г. при Московском университете его профессором И. А. Двигубским начал издаваться журнал «Новый магазин естественной истории, физики, химии и сведений экономических»[1077]. Название «магазин» предполагало, что он будет «хранилищем всех до естественных и экономических наук относящихся сведений»[1078]. Журнал этот выходил в течение десяти лет, до 1830 г., и был печатным органом для многих профессоров университета, чьи статьи публиковались на русском языке. Добавим, что в этом журнале были опубликованы одни из первых статей по истории естествознания.

В 1828 г. профессор химии Московского университета А. А. Иовский, который являлся выпускником физико-математического и медицинского факультетов, начал издавать журнал «Вестник естественных наук и медицины», просуществовавший до 1834 г. Отметим, что в первой половине XIX в. научные журналы, издаваемые при университетах, выходили нерегулярно и обычно не слишком длительное время. Иногда прекращение издания журнала было связано со смертью издателя. Например, в 1824–1831 гг. в Петербурге издавался «Указатель открытий по физике, химии, естественной истории и технологии», который прекратил свое существование из‑за смерти от холеры его издателя, профессора физики Петербургского университета Н. П. Щеглова.

При Казанском университете в 1821 г. начали издавать журнал «Казанский вестник», в котором также публиковались статьи естественно-научного содержания. В 1832 г. журнал был разделен на две части – «Начальственные распоряжения» и «Сочинения и переводы». Однако в 1833 г. журнал был закрыт. Согласно записке попечителя Казанского учебного округа М. Н. Мусина-Пушкина, отправленной в МНП 4 декабря 1833 г., «…сей журнал вовсе не возбуждает любопытства читателей. Причиной сему я полагаю неправильную цель сего издания. Казанский Вестник должен быть не литературным, но ученым журналом»[1079]. Основания для этого у попечителя были достаточно резонными: провинциальный литературный журнал не мог соперничать со столичными, тогда как ученый, при условии активного участия профессоров в его наполнении достойными статьями, вполне мог. В 1834 г. при университете появился новый журнал – «Ученые записки», который под разными названиями существовал до 1917 г.

В это же время, а именно в 1833 г., по предложению С. С. Уварова, начали издаваться «Ученые записки Императорского Московского университета», просуществовавшие недолго, до 1836 г. Как было заявлено, цель издания состояла «в сообщении полезных знаний в области ума, природы и искусства»[1080]. В этом журнале был отдел наук, где в том числе публиковались статьи по зоологии, ботанике. 10 марта 1834 г. о дозволении издавать журнал «Ученые записки» при Харьковском университете просил помощник попечителя округа граф А. И. Панин. Однако Николай I предписал «повременить» с изданием[1081]. В 1837 г. попечитель Ю. А. Головкин просил дозволения издавать уже другой журнал: «Журнал, издаваемый Императорским Харьковским университетом»[1082], который должен был состоять из четырех отделений – словесного, математического, юридического и медицинского. Тогда же попечитель предложил открыть при университете ученое общество[1083], которое тоже должно было издавать свой научный журнал, но ни общество, ни журнал при университете так и не появились.

Основой государственной политики в области университетской науки в первой четверти XIX в. являлся университетский устав 1804 г., который все же основное внимание уделял налаживанию образовательной деятельности университетов, в особенности учитывая молодость большинства из них. За весь XVIII в. не была создана образовательная система, без которой невозможно было бы поднять науку на должную высоту в начале XIX в. Не было и традиции заниматься научными исследованиями в качестве профессии. В обществе преобладало утилитарное отношение к образованию, получение которого виделось средством построения карьеры на государственной службе, что являлось более подходящим для отпрысков дворянских фамилий. Родовитые и богатые могли покровительствовать наукам, собирать научные коллекции, передавать их в дар университетам, но никак не быть учеными-исследователями.

В первые десятилетия XIX в. в России только началось складывание образовательной системы, на вершине которой находились университеты, и развитие научных исследований в этих университетах. Имела ли университетская наука достаточно поддержки со стороны государства? Как видится, нет, так как университетские уставы содержат всего несколько пунктов, непосредственно относящихся к развитию университетской науки. Недостаточным было и финансирование учебно-вспомогательных учреждений. В то же время обращает на себя внимание тот факт, что, несмотря на почти столетнее существование Академии наук, в России так и не была создана истинно русская наука и не была подготовлена научная смена как ученым-иностранцам, так и незначительному числу русских ученых.

Через десять лет после принятия устава российские университеты должны были быть поддержаны со стороны государства, однако наступил неблагоприятный период после Наполеоновских войн как с точки зрения отсутствия материальных ресурсов для поддержки науки, так и в связи с изменениями внутренней политики императора Александра, царствование которого было поделено на две половины еще Н. К. Шильдером в конце XIX в. И если в первой половине царствования император выступал приверженцем либеральных реформ, то вторая половина связана с реакционными действиями, которые отразились в том числе и на университетах. Но если реакционные действия были связаны с русскими университетами (в первую очередь Казанским и Санкт-Петербургским), то немецкий университет – Дерптский – в 1817 г. получил значительную финансовую поддержку. Справедливости ради следует сказать, что в Казанском и Петербургском университетах при попечительстве М. Л. Магницкого и Д. П. Рунича менее всего пострадали физико-математические факультеты, поэтому их упадок скорее можно связывать с общим недостатком финансирования, а никак не с действиями попечителей.

Историк науки Г. Е. Павлова, подводя итог царствованию императора Александра I, писала: «Государственные мероприятия с середины 10‑х годов и до конца 1825 г. неблагоприятно сказались на организации науки. Разрушительная деятельность со стороны МНП и его подразделений пагубно отразилась на развитии исследовательских работ, на состоянии университетской науки и образования. Она лишь затормозила рост научных учреждений, подъем знаний и более широкий размах научных разработок»[1084]. Естественно, подобные трактовки автор формулировал в определенную эпоху, когда политика царского правительства априори воспринималась в негативном ключе.

Однако в отношении естественных наук не наблюдалось негативного действия именно государственной политики, которую однозначно можно упрекнуть лишь в недостатке финансирования. Рост научных учреждений университетов замедлился, точнее, не мог продолжиться именно по этой причине. Но едва ли не большую роль сыграл человеческий фактор, а именно отсутствие высококвалифицированной научной смены в университетах, притом что правительство старалось привлекать студентов в университеты, в том числе за счет получения чина по Табели о рангах. Иногда причинами этого отсутствия выступал недостаток студентов, а иногда причины жизненного характера. Например, Л. Ф. Гольбах, талантливый ботаник, сын профессора астрономии Московского университета, подававший большие надежды, умер в молодом возрасте[1085].

В целом государственную политику александровского царствования в сфере университетской науки, и в частности в отношении биологии, можно характеризовать как декларативную, нежели действенную. Столкнувшись с множеством проблем во внутренней и внешней политике, Александр I был не в состоянии уделять много внимания университетам. Исключение составлял лишь Дерптский университет, получивший новые штаты и устав, что можно связывать с особым отношением императора к бывшему ректору этого университета Г. Ф. Парроту. Вообще, географическое расположение Дерптского университета делало его «воротами» в немецкие земли, откуда приезжало немало профессоров и студентов, поэтому облик этого университета был важен для создания образа Российской империи, особенно в свете внешней политики конца 1810‑х гг.

Историк Дерптского университета Е. В. Петухов, описывая ситуацию с утверждением для него новых штатов в 1817 г., указывал, что император решил не вносить представление об этом в Государственный совет, а приказал министру народного просвещения напрямую связаться с министром финансов и ввести в действие проект попечителя с суммой в 337 710 рублей[1086]. В отношении же других университетов Александр I будто устал и отстранился от своего детища, поэтому допустил разгром Казанского и Санкт-Петербургского университетов в 1820‑е гг.

Поэтому неудивительно, что к началу царствования императора Николая I университеты имели немало проблем, начиная от замещения вакантных кафедр и заканчивая недостатком финансирования, который уже не покрывался дополнительными ассигнованиями. Все это предстояло решать новому государю, в царствование которого было принято достаточно законодательных актов, имевших большое влияние на образовательную систему Российской империи. В первую очередь это касается нового университетского устава – основополагающего документа, регулировавшего деятельность университетов.

Подготовка устава началась сразу после вступления Николая I на престол, и в нее были вовлечены сами профессора, чьи мнения обсуждались в процессе выработки университетского устава. Ретроспективное рассмотрение историографического наследия по истории университетов показывает скорее негативное восприятие устава 1835 г. в связи с ограничением университетской автономии, данной уставом 1804 г. В этом вопросе следует поддержать мнение А. Ю. Андреева о том, что «в идейном смысле смене уставов 1804 и 1835 гг. соответствовал переход в качестве ориентира от Геттингена к Берлину, то есть от принадлежащей „всему миру“ идеальной корпорации ученых (которая, надо сказать прямо, в России не удалась) к национальному университету под контролем и при обеспечении государства»[1087]. Как бы ни превозносилась университетская автономия, но университеты были государственными учреждениями, регулируемыми и финансируемыми государством, поэтому вмешательство государства в дела университетов было естественным.

Одновременно с ограничением автономии с университетов были сняты функции по управлению училищами учебных округов, которые были обременительными для профессоров. Для занятия должности профессора необходимым условием стала степень доктора наук, хотя в университетах были исключения. Например, профессор ботаники Харьковского университета В. М. Черняев был принят на должность еще до утверждения устава 1835 г., он же остался профессором и после 1835 г., хотя докторскую степень так и не получил[1088]. В отношении остальных профессоров, не имевших степени доктора, такого не наблюдалось, и после 1835 г. на эту должность назначались только обладатели высшей ученой степени. Для подготовки профессоров был открыт Профессорский институт при Дерптском университете. Однако, несмотря на определенные успехи в подготовке профессоров, большого успеха достичь не удалось. Во-первых, не все профессора-биологи, работавшие в университетах после 1835 г., прошли школу Профессорского института, во-вторых, не все прошедшие подготовку в Дерпте стали учеными.

Отступая от анализа положений университетского устава 1835 г., отметим, что большое значение здесь имело само развитие науки. К 1830‑м гг. ветви естественной истории разделились на обособленные науки ботанику, зоологию и минералогию, что и закрепил устав, выделивший уже две кафедры – ботаники и зоологии, однако господствующим направлением все еще являлась систематика. Накопительный этап биологии в связи с недостаточным уровнем развития этой науки в России все еще продолжался. В университетах профессорами были люди 1810–1820‑х гг., усвоившие господствовавший прежде способ изучения животного и растительного мира, поэтому ждать открытий не приходилось. Единственным исключением был профессор зоологии Московского университета К. Ф. Рулье, который занимался разработкой общетеоретического и эколого-фаунистического направлений в биологии. Но, будучи подвержен пагубной зависимости от алкоголя и не обладая организованностью, многие свои начинания он не смог закончить, а его мысли пересказывались ученикам и не всегда публиковались.

Помимо снятия с профессоров обременительных визитаторских функций, устав 1835 г. упорядочил их учебную нагрузку, предписав читать лекции не менее восьми часов в неделю. Усиление специализации за счет разделения кафедр позволяло профессорам углубленно заниматься только одной наукой. К этому времени произошло разделение учебно-вспомогательных учреждений: вместо единого кабинета естественной истории появились кабинеты зоологический и ботанический, однако отчисления на ботанический кабинет закладывались не отдельно, а в одной статье расходов на ботанический сад. В уставе предусматривались отчисления на научные занятия, такие как награды за решение задач, научные публикации, переписку с иностранными корреспондентами, выписку журналов библиотекой[1089]. В связи с наличием отчислений на научные нужды неправомочным представляется довольно часто встречающееся в литературе утверждение, что устав 1835 г. рассматривал университет только как учебное заведение, исключая его научную составляющую.

Это утверждение базируется на словах М. Ф. Владимирского-Буданова, который считал, что отказ от заседаний Совета для рассмотрения достижений науки и от назначения тем для профессорских сочинений на премии[1090] является достаточным для восприятия университета только как учебного заведения. В данном случае следует обратить внимание на мнение Ф. А. Петрова по этому поводу, который подчеркивает, что «дальнейшее развитие наук делало практически невозможным ежемесячное проведение подобных общеуниверситетских заседаний и научные дискуссии начали проводиться по факультетам»[1091]. Таким образом, устав 1835 г. не отменял научную деятельность университета, а лишь отказывался от устаревших форм научной работы в связи с усилением специализации и увеличением числа профессоров в университетах. При этом в уставе Университета святого Владимира 1833 г., который послужил прообразом устава 1835 г., содержался § 31, согласно которому в обязанности профессоров вменялось ежегодно предоставлять Совету сведения об опытах, наблюдениях и открытиях[1092]. В устав 1835 г. этот параграф не вошел, как и в устав 1842 г. Этот параграф вообще можно рассматривать двояко: с одной стороны, он обязывал профессоров заниматься наукой в определенном темпе, не всем удобном, с другой стороны, это было ограничение деятельности профессора, который был бы обязан отчитываться в своих научных занятиях. Отсутствие этого параграфа вовсе не значило, что профессора не должны были заниматься наукой, отменялась отчетность этих занятий.

Финансирование университетов согласно уставу 1835 г. было увеличено до уровня штатов Дерптского университета 1817 г., а в некоторых случаях даже превосходило их[1093]. В уставе 1835 г. были учтены особенности каждого университета, поэтому в провинциальных и столичных университетах некоторые статьи отличаются. Отличаются они и в университетах, не имевших медицинских факультетов (Санкт-Петербургском и Киевском).

Особенная статья расходов, которая так и не появилась в штатах русских университетах, – это отчисления на путешествия по ученым предметам, которая существовала только в Дерптском университете. Там же были оставлены премии профессорам, в то время как в русских университетах полагались премии студентам за решение научных задач. Для поощрения научных занятий студентов § 103 устава 1835 г. полагал объявлять задачи на соискание наград (золотых и серебряных медалей). Ежегодно объявлялись задачи по одной для каждого факультета (для философского – две, по одной для каждого отделения). Оба этих пункта должны были стимулировать науку, но разными путями. Как видится, тот путь, который был выбран для русских университетов, представлялся более перспективным в связи с нехваткой русских профессоров: за счет премирования научной работы студентов можно было отбирать лучших из них для продолжения обучения с целью подготовки профессоров.

Следует сказать, что, несмотря на значительную прибавку, которую получили университеты согласно уставу 1835 г., при рассмотрении проектов в Государственном совете финансирование их все же было урезано (таблица 5 составлена по материалам фонда С. С. Уварова[1094]).

Самая большая прибавка полагалась Харьковскому университету, самая маленькая – Московскому, чье финансирование было увеличено еще до принятия устава 1835 г. В итоге Московский университет получил 454 200 рублей штата, Санкт-Петербургский – 272 250 рублей, Харьковский и Казанский – по 370 000 рублей ежегодно, а государство сэкономило чуть меньше полумиллиона рублей.

Увеличение финансирования было одним из важнейших залогов дальнейшего развития науки в университетах, которые были научными центрами своих учебных округов. Профессора университетов участвовали в изучении природы того края, в котором находился тот или иной университет, тем самым внося свой вклад не только в краеведение, но и в изучение природных богатств России в целом. Тот уровень развития естественных наук, который характеризовал университетскую науку описываемого периода, все еще предполагал количественное, описательное изучение. Поступавшие в музеи и кабинеты экспонаты не всегда использовались для обучения студентов. Некоторые коллекции до сих пор описаны не полностью. В любом случае университетское законодательство не препятствовало научным исследованиям в университетах, даже в некоторой мере стимулируя их, например выделением средств для премирования студентов.

Таблица 5. Сравнение сумм, выделенных для финансирования университетов (1835), в рублях

Для поощрения научных занятий студентов § 103 устава 1835 г. полагал объявлять «задачи» на соискание наград (золотых и серебряных медалей). Ежегодно объявлялось по одной научной задаче для каждого факультета (для философского – две, по одной для каждого отделения). Так как для каждого факультета полагалась одна задача, то биологические темы сочинений не были ежегодными. Тематика задач зависела от научных интересов профессоров тех или иных кафедр. Например, в 1843/44 учебном году в Московском университете была объявлена тема по зоологии «О взаимном отношении организации животных и наружных условий их окружающих». Экологические темы интересовали профессора зоологии К. Ф. Рулье. В 1858/59 учебном году в Петербургском университете была объявлена очень актуальная тема по ботанике «История развития цветени». Только недавно в связи с выходом работ В. Гофмейстера был решен спор поллинистов и сторонников истинного оплодотворения у растений в пользу последних. Причем к рассуждению автору надлежало «присоединить возможно большее количество микроскопических препаратов и рисунков»[1095].

По присуждаемым медалям можно отследить первые награды будущих профессоров. Так, в Петербургском университете в 1842/43 г. золотую медаль по ботанике получил студент четвертого курса Георгий Александрович, будущий профессор Варшавского университета. В 1854/55 г. награда досталась студенту второго курса, будущему ординарному академику Андрею Фаминцыну, который написал сочинение на сложную тему. Задача была такова: «Представить, по возможности, полную естественную историю хвойных растений Санкт-Петербургской флоры, т. е. сосны, ели и можжевельных, с анатомическим исследованием их зародыша в зрелом состоянии семени и в состоянии произрастания; также верхушечных и боковых почек в годовалых, двулетних и трехлетних экземплярах, равно и всех частей древесины и коры, как в молодых, так и в старых экземплярах дерев на различных почвах и местностях, и притом в разрезах поперечных и двух-вдольных, т. е. параллельном с сердцевинными лучами, и параллельном с касательною к окружности пня (тангенальном)»[1096].

Иногда желающих подать сочинение на заданную тему не находилось, поэтому задача переносилась на следующий год. Так было в 1863/64 учебном году, когда награду за перенесенную с прошлого учебного года задачу «О печеночных мхах» получил вольный слушатель Климент Тимирязев, будущий профессор Московского университета и Сельскохозяйственного института.

Заложенная уставом 1835 г. система недопущения старения профессорской корпорации за счет ограничения срока службы профессора 25 годами на практике не работала, и многие профессора оставались в университетах сверх положенного срока часто по причине нехватки молодых преподавателей. Особенно явно это проявилось в конце 1840-х – начале 1850‑х гг., во время так называемого «мрачного семилетия», когда был наложен запрет на выезд в Европу для научных стажировок. Это был ощутимый удар по неустоявшейся системе подготовки научных кадров. В совокупности с ограничением числа студентов, запрещением вольнослушателей и увеличением платы за обучение университеты могли лишиться притока талантливых студентов. Все это привело к тому, что к середине 1850‑х гг. в университетах практически не было молодых профессоров-биологов, способных заменить собой представителей поколения, пришедшего в университеты в конце 1820-х – 1830‑е гг.

Отсутствие пополнения профессорской корпорации за счет рекрутирования выпускников естественных отделений было, вероятно, самым большим провалом и самой большой проблемой научной политики государства. Большим успехом министерства С. С. Уварова тем не менее следует считать обновление корпорации путем привлечения к научной и преподавательской работе русских профессоров или детей эмигрантов, родившихся и выросших в России. Но через двадцать лет действия университетский устав 1835 г. требовал обновления с учетом значительных изменений как в обществе, так и в научном мире.

Несмотря на негативные оценки устава 1835 г. как в дореволюционной, так и в советской историографии, современные исследователи оценивают устав 1835 г. как «переход к национальному университету под контролем и при обеспечении государства»[1097], с чем мы не можем не согласиться. Вкупе с политикой подготовки научных кадров в Профессорском институте, разделением физико-математических факультетов на отделения естественных и математических наук, увеличением числа читаемых дисциплин биологического цикла для студентов-естественников (их доля выросла с 22,2% в 1833/34 учебном году до 29% в 1850/51 учебном году, по данным Санкт-Петербургского университета[1098]), расширением кабинетов это имело огромное значение для дальнейшего успеха биологической науки в российских университетах.

Устав 1835 г., как и устав 1804 г., имел пункт о создании научных обществ, однако в университетах продолжали функционировать только общества, созданные в начале XIX в., причем деятельность их части сошла на нет еще в 1820‑е гг. Поэтому во второй четверти XIX в. крупнейшим естественно-научным обществом было Московское общество испытателей природы, членами которого были профессора-биологи всех университетов.

В этот период в России не существовало достаточного количества естественно-научных журналов на русском языке, а статьи биологической направленности публиковались время от времени в общенаучных журналах того времени. Во второй четверти XIX в. научная периодическая печать, где могли быть опубликованы статьи биологического содержания, не была многочисленной. За исключением журналов МОИП, выходивших на иностранных языках, и более-менее регулярных «Ученых записок Казанского университета», результаты исследований могли публиковаться в изданиях Академии наук, а также в таких журналах, как «Отечественные записки», «Современник», «Журнал Министерства народного просвещения», которые имели разделы, посвященные наукам. Однако журналы эти были многопрофильными, то есть содержали статьи из разных отраслей наук, а потому не могли быть полноценным «рупором» русскоязычной биологической науки. В связи с этим неудивительно, что в 1851 г. на заседании МОИП возник вопрос об издании естественно-научного журнала на русском языке.

По правилам цензуры того времени общество обратилось в министерство за «дозволением» издавать журнал. В обращении было указано, что МОИП, «чтобы более соответствовать цели своего учреждения, полагает нужным <…> издавать кроме иностранного журнала, журнал русской под именем Вестника естественных наук»[1099]. Журнал задумывался научно-популярным, статьи в котором были бы понятны всем образованным читателям, в том числе незнакомым с естествознанием. В этой связи программа журнала предполагала три отделения: переводных статей, известий об открытиях, изобретениях и других научных событиях, таких как заседания ученых обществ, путешествия, биографии ученых и некрологи, а также третье отделение с отечественной и иностранной библиографией. Именно третье отделение оказалось камнем преткновения для цензурного комитета в лице самого царя Николая I. В этой связи журнал начал выходить только в 1854 г. в составе только двух отделений (статьи и смесь). Его редактором выступил К. Ф. Рулье, после смерти которого в 1858 г. журнал был передан в другие руки. Не смогли издатели также следовать изначальному плану еженедельного издания (52 выпуска в год), и в 1855–1858 гг. журнал выходил один раз в две недели, а в 1859 г. и вовсе один раз в месяц. В 1860 г. снова вышло 52 номера, однако этот год оказался последним для журнала, несмотря на намерение редакции изменить подход к подбору публикаций[1100].

«Вестник естественных наук» был первым научно-популярным журналом по естествознанию. С. Ю. Липшиц очень высоко характеризовал этот журнал, подчеркивая, что в нем «прекрасно была поставлена хроника, весьма полно освещались успехи мирового естествознания»[1101]. Авторами журнала выступали известные ученые того времени – К. Ф. Рулье, Н. А. Северцов, С. А. Рачинский, А. Н. Бекетов, К. Ф. Кесслер, Н. С. Турчанинов и др. Сам Рулье использовал этот журнал в качестве площадки для выражения своих идей об эволюции животного мира. Вообще, журнал был его детищем, в которое он вложил немало сил и средств.

В первой половине XIX в. университеты развили определенную деятельность в качестве научных центров, в первую очередь это были попытки организовать научные общества и научные издания. Наиболее успешным оказался Московский университет, в котором функционировало МОИП, бывшее единственным научным обществом естественно-исторической направленности этого периода. Основным преимуществом организации науки в виде научных обществ было то, что они являлись более независимыми в сравнении с учебными заведениями, контролируемыми государством. Особенно существенным это оказалось в последние годы царствования Николая I, когда деятельность университетов оказалась затруднена. Затруднялась в некотором смысле и деятельность обществ, что можно видеть на примере появления «Вестника естественных наук», между обращением за разрешением и выпуском первого номера которого прошло три года. Однако общество оставалось средоточием научной жизни, в центре которой все так же находился университет. Таким образом, посредством научных обществ университет продолжал развивать научную деятельность, в которую были вовлечены другие университеты, а также сторонние люди, не связанные с университетами.

А вот государственную политику первой половины XIX в. в сфере университетской науки в целом и биологии в частности можно назвать непоследовательной и фрагментарной. Несмотря на определенные действия, которые все же производились властными структурами с целью развития научной составляющей университетского существования, она не была целостной и не имела определенную направленность. Специальное финансирование именно научных исследований в университетах как таковое отсутствовало, не существовало государственной поддержки ученых вне Академии наук. Самой большой проблемой, стоявшей перед Министерством народного просвещения с начала XIX в., был поиск профессоров для занятия вакантных кафедр, однако и в этом случае успешное начинание министерства С. С. Уварова было свернуто в последние годы царствования императора Николая I. В связи с этим мероприятия министерства А. С. Норова при новом императоре Александре II по отправке молодых преподавателей университетов за границу были не только оправданны, но и необходимы, так как одномоментно произошло старение корпорации и к концу 1850‑х гг. сложилась очень непростая ситуация из‑за отсутствия собственных кадров.

Как подчеркивал И. М. Сеченов, сам стажировавшийся за границей в конце 1850‑х гг., в то время «огромное большинство ехало за границу без всякой серьезной подготовки к самостоятельному труду. Иностранцы, бывшие, как старейшины в науке, всегда нашими учителями, оказали именно в эту пору огромную услугу русскому просвещению; и всякий русский из той эпохи признает и вспомнит это с самой теплой благодарностью. Работы первых лет, хотя бы даже сплошь ученические (чего, конечно, не было), имеют тем не менее важное значение, представляя наглядное доказательство, что уже в начале разбираемого нами периода многие десятки лиц из русской молодежи прошли очень серьезную школу обучения – факт, какого в России до того еще никогда не бывало»[1102].

Лаборатории в университетах Российской империи появились согласно штатам нового университетского устава 1863 г.[1103] Но если в русских университетах каждое учебно-вспомогательное учреждение получило определенную сумму, то в Дерптском и Варшавском университетах, управлявшихся на основе собственных уставов, на все учебно-вспомогательные учреждения выделялась единая сумма, которая распределялась в каждом университете по потребностям. Однако мало было выделить средства на лаборатории, их следовало оснастить оборудованием и наполнить людьми не только занимающимися, но и вспомогательным персоналом.

Конечно же, сразу после открытия лаборатории не могли полноценно работать, однако уже через десяток лет появились самостоятельные русские исследования, выполненные в стенах русских лабораторий подготовленными там же русскими исследователями. Все это представляло контраст с предыдущей эпохой, когда «русскому развиться в самостоятельного работника без обучения на Западе было почти невозможно»[1104].

Анализ данных по финансированию учебно-вспомогательных учреждений в 1860‑е гг. показывает, что меньше всего средств полагалось Дерптскому университету, а лаборатории Варшавского университета, за некоторым исключением, совпадали с таковыми остальных русских университетов. Отметим также, что § 121 устава предусматривал увеличение числа учебно-вспомогательных учреждений по представлению Совета и с разрешения министра народного просвещения при наличии необходимых средств, что в некоторых университетах происходило.

Помимо утверждения штатов лабораторий, университетский устав 1863 г. имел и другие положения, направленные на развитие науки. В первую очередь отметим отражение специализации биологических наук в уставе 1863 г.: кафедры ботаники и зоологии были разделены на две, первая включала систематическое направление в биологии, вторая – анатомо-физиологическое. Помимо специализации преподавания данных дисциплин, это способствовало специализации научных занятий профессоров, которые занимались той или иной отраслью науки, а не были вынуждены читать весь спектр ботанических или зоологических дисциплин. Такой же состав кафедр заложен в уставе Варшавского университета 1869 г. Состав же кафедр Дерптского университета значительно отличается, причем в меньшую сторону: устав 1865 г. предусматривал только две кафедры – ботаники и зоологии. У дерптского попечителя была возможность увеличить число кафедр в университете в связи с принятием нового устава, но их число не было увеличено намного. В отношении же биологии устав 1865 г. закрепил в составе физико-математического факультета кафедру зоологии, официально появившуюся уже после принятия устава 1820 г.[1105]

В начале XX в. из‑за этого положения о двух кафедрах Дерптский университет испытывал трудности с числом профессоров: лишь в 1898 г. была открыта должность экстраординарного профессора сравнительной анатомии, а профессор ботаники так и остался в единственном числе.

Советы университетов были наделены «научными» полномочиями присуждать премии за ученые труды и медали за решение задач студентами (они назначались факультетами ежегодно с целью «поощрения студентов к ученым занятиям»[1106]). Они же оставляли стипендиатов для подготовки к профессорскому званию и представляли через попечителя на утверждение министра отправление молодых людей за границу и предложения об учреждении ученых обществ. Причем Совет Дерптского университета самостоятельно мог решать вопросы о командировках с ученой целью, без резолюции попечителя и министра. А Совет Варшавского университета, наоборот, был лишен возможности присуждать премии за ученые труды, оставлять стипендиатов для приготовления к профессорскому званию. Подобно русским университетам Совет Варшавского мог отправлять молодых людей за границу и вносить предложения об учреждении ученых обществ только в качестве представления попечителю.

§ 82 устава 1863 г. (§ 85 устава Варшавского университета) говорил об обязанностях преподавателей не только давать отчет факультетским собраниям о своем преподавании, но и «исполнять находящиеся в связи с их учеными занятиями поручения факультета и совета»[1107] – довольно расплывчатая характеристика, кстати отсутствующая в уставе Дерптского университета. В любом случае, кроме наличия ученой степени доктора, профессору не вменялось в обязанность проводить какие бы то ни было научные исследования. Устав также не содержал параграфа о том, что университет объявлялся учебным и научным учреждением, каковой, например, открывал уставы 1804 г. Однако он имел параграфы, нацеленные на «развитие ученой деятельности».

Так, устав 1863 г. имел одну главу, которая не встречается ни в уставе 1865, ни в уставе 1869 г. Это глава десятая «О средствах для развития ученой деятельности университета», в которой говорится об учреждении для этой цели ученых обществ. § 199 этой главы распространялся и на Дерптский университет, что подтверждалось § 81 его устава[1108]. Кроме того, устав 1863 г. полагал распределение средств, полученных за слушание лекций, на награды и премии за решение задач, на медали студентам, на ученые путешествия и командировки, тогда как устав 1835 г. на эти расходы имел установленную штатами определенную сумму.

Подводя итог значению уставов 1860‑х гг. и, прежде всего, университетского устава 1863 г., можно присоединиться к мнению, высказанному Р. Г. Эймонтовой: «Оживление научной жизни в пореформенных университетах прямо связано с введением нового устава, ослабившего бюрократическое влияние, предоставившего больше средств и простора для развертывания научной работы. Упрочение финансового положения университетов позволило укрепить и расширить их материально-техническую базу, лучше обеспечить ученых. Кадровое пополнение должно было благотворно отразиться на исследовательской работе. К тому же вело возобновление контактов с западноевропейской наукой. Расширение полномочий университетских коллегиальных органов, предоставление им большей самостоятельности пошло науке на пользу, поскольку забота о ней передавалась в руки людей более компетентных и преданных ее интересам. Духовная атмосфера в России 60‑х годов, с характерными для нее просветительскими идеями и горячей верой в знание, обеспечила науке прочное общественное внимание и поддержку. И прежде всего науке университетской…»[1109]

Университетский устав 1863 г. предусматривал возможность увеличения не только числа учебно-вспомогательных учреждений, но и состава их при наличии материальных возможностей. О том, что лаборатории получали дополнительное финансирование из министерства, свидетельствуют материалы комиссии 1875 г., созданной для пересмотра устава. Вот что говорится о поддержании лабораторий Петербургского университета: «Обзор сношений совета университета с г<осподином> министром показывает, что не только остатки сумм от личного состава и специальных средств университета употреблялись на улучшение учебно-вспомогательных учреждений, но что от времени до времени Совет университета обращался к г<осподину> министру народного просвещения с просьбою об исходатайствовании новых средств на этот предмет и нередко получал удовлетворение»[1110].

Таким образом, политика министерства была направлена на материальную поддержку учебно-вспомогательных учреждений университетов, хотя эта поддержка была скорее точечной, нежели массовой. Е. В. Соболева, анализируя выделение денег министерством на учебно-вспомогательные учреждения, указывает, что суммы выделялись нерегулярно и к тому же урезались[1111].

При этом в университетах во второй половине XIX в. накопились проблемы материального свойства, связанные с ветхостью и недостаточной просторностью имеющихся помещений, так как число студентов росло, увеличивалось и число экспонатов в музеях и кабинетах, что также требовало дополнительного пространства.

Для стимуляции научных занятий студентов устав 1863 г. содержал параграфы, направленные на поощрение к учению. Как и ранее, студентам предлагались задачи для получения золотой, серебряной медали или почетного отзыва. Кроме того, сочинения золотых медалистов публиковались за счет университета, а недостаточным студентам могли выдаваться пособия и стипендии, при этом стипендия должна была быть прекращена в случае слабых успехов или неодобрительного поведения[1112].

Как и прежде, ежегодные задачи объявлялись не по всем кафедрам физико-математического факультета. Тематика медальных сочинений, как это уже было в 1850‑е гг., подразумевала практические упражнения. Например, в 1872 учебном году в Харьковском университете была объявлена следующая тема по зоологии: «„Представить систематическое описание нитчатых глистов Харьковской местности, чаще встречающихся у разных представителей отдела позвоночных животных“, при этом желательно также аналитическое исследование менее известных форм, которое должно сопровождаться соответствующими рисунками. Вместе с рисунками должна быть представлена коллекция описанных нематид»[1113].

Университетский устав 1863 г. не имел пункта об обязательных практических занятиях студентов, университетам предоставлялось самостоятельно решать, какой способ контроля установить за занятиями студентов. То есть сами университеты устанавливали обязательность, вид и объем занятий. В связи с этим в 1870 г. МНП озаботилось постановкой практических занятий, считая, что «одно обыкновенное академическое преподавание в наших университетах, то есть, чтение лекций, вообще недостаточно для привлечения студентов к серьезным научным работам и занятиям»[1114]. Для решения вопроса постановки «серьезных» научных занятий студентов Советам университетов было предложено обсудить обязательность практических занятий для всех студентов и как именно устроить практические занятия.

Предлагая решение вопроса о практических занятиях университетам, министерство хотело получить ответ и на вопрос о системе их устройства, то есть по английской (тьюторство), французской (независимые от университетов лаборатории) или немецкой (лаборатории при университетах) системе. В связи со сложившимися условиями в российских университетах устройство практических занятий в них могло осуществляться только по немецкой системе без обязательной платы от студентов. К этому мнению присоединились все университеты. Московский же подчеркивал, что по всем предметам физико-математического факультета практические занятия устроены и улучшить их состояние может только дополнительное финансирование учебно-вспомогательных учреждений[1115]. Хорошим стимулом для занятий студентов считались научные стипендии и специализация преподавания (Харьковский и Санкт-Петербургский университеты).

Попытки изменить подход политики в сфере науки в 1860‑е гг. можно считать успешным в области подготовки научных кадров, которая дала свои плоды в 1870‑е гг. и позднее. Изменилась ситуация с организацией лабораторий в университетах. Однако недостаток финансирования и необходимость дальнейших реформ говорили о незавершенности и половинчатости государственной политики Александра II в сфере науки, вектор которой сместился в сторону консерватизма в связи со сменой императора. Новый университетский устав 1884 г. – последний в истории Российской империи, самый противоречивый и самый ненавистный как для современников, так и для потомков. При этом при ближайшем рассмотрении оказывается, что многие его начинания приближали российские университеты к классическому университету и были не так и плохи (приват-доцентура, обязательность практических занятий, даже система государственных экзаменов, оставшаяся в университетах до настоящего времени). Больше всего современников волновало отсутствие университетской автономии, хотя это вполне соотносилось с принципами классического университета. Проблема была скорее в интерпретации этих положений устава о назначении профессоров в министерстве, так как таким образом министерство контролировало не научный уровень профессоров, а их лояльность власти.

В отношении же университетской науки устав 1884 г. обладал положительным моментом увеличения финансирования учебно-вспомогательных учреждений. Как писал В. Л. Омелянский: «Едва ли не единственной положительной стороной новой политики министерства народного просвещения относительно университетов было значительное увеличение средств для расширения лабораторий. Но в новых стенах – увы! – уже не замечалось прежнего энтузиазма к научной работе; в новых роскошных дворцах уже не было той дружной работы, которая ключом кипела с утра до ночи в тесных стенах прежних лачуг-лабораторий»[1116].

Однако не всегда увеличение финансирования оказывалось существенным. В. П. Бузескул описывал ситуацию, сложившуюся в Харьковском университете в 1880‑е гг.: «Учебно-вспомогательные учреждения физико-математического факультета до 1884 г. получали 12 400 р., что оказывалось недостаточным, и недостаток пополнялся тоже из специальных средств. В штатах 1884 г., при перечислении учебно-вспомогательных учреждений, некоторые из существовавших в Харьковском университете учреждений не были поименованы вовсе, а на содержание всех перечисленных кабинетов и лабораторий назначено 13 000 р., т. е. только на 600 р. больше по сравнению с прежним. Но так как специальные средства, из которых прежде выдавались субсидии некоторым учреждениям, должны были уменьшиться в силу 129 ст. устава, устанавливавшей плату в пользу университета в размере 5 р. в полугодие (в первое полугодие 1885 г. плата за слушание лекций дала 23 290 р., а во второе полугодие, с введением новых правил, – только 7210 р.), то прибавка в 600 р. не могла улучшить положение дела»[1117]. То есть даже увеличение финансирования, согласно новым штатам, не могло кардинально изменить положение учебно-вспомогательных учреждений.

Касательно числа кафедр биологического профиля, стимулирования научной деятельности студентов путем назначения ежегодных задач, присуждения премий за ученые труды все это присутствовало и в новом уставе. Последние два пункта относились к ведению факультетов (ранее – Совета), попечитель же выбирал лиц, оставляемых при университетах для подготовки к профессорскому званию, как и к отправке их за границу. Устав 1884 г. значительно расширил полномочия попечителей и самого министерства (например, распределение сумм на учебно-вспомогательные учреждения происходило с утверждения министра), которые и до этого имели большое влияние на университетскую жизнь. Он же обременил преподавателей новыми обязанностями и отчетами, в частности составлением и бесконечной переделкой учебных планов и обозрений преподавания, и перепиской по этому поводу с министерством, что, безусловно, не могло не сказаться на свободном времени и занятиях наукой. В знаменитой «Записке 342-х» (1905) подчеркивалось, что «преподаватели высшей школы низводятся на степень чиновников, долженствующих исполнять приказания начальства. При таких условиях неизбежно понижение научного и нравственного уровня профессорской коллегии»[1118].

Период 1860–1870‑х гг. уже за счет обстановки подъема научного движения располагал к распространению науки и развитию ее в университетах. Тогда как период 1880–1900‑х гг. был сложен не только с точки зрения общей обстановки подозрительности, но и бюрократического давления на профессоров. Это, безусловно, отразилось на научной жизни университетов. Даже съезды естествоиспытателей проводились с большими промежутками в 1880–1890‑е гг., чем в 1870‑е гг., а в начале XX в. между XI (1901) и XII (1910) съездами прошло и вовсе девять лет.

Кроме того, сохранялась проблема нехватки финансирования. Е. В. Соболева указывает, что расходы на науку составляли около 3,5–4% от общей суммы государственного бюджета[1119]. П. Н. Извольский подчеркивал, что «весь бюджет русских университетов для обширной империи с населением в 137 миллионов по финансовой смете МНП на 1906 год исчислен в сумме 5 065 656 рублей, тогда как Германия с населением в 57 миллионов тратит на свои университеты, владеющие обширными доходными имуществами, до 14 000 000 рублей в год казенных средств»[1120].

Анализ данных ежегодных всеподданнейших отчетов министра народного просвещения говорит о том, что в 1905–1913 гг. бюджеты университетов формировались преимущественно за счет средств казначейства (62%), достаточно крупным источником дохода был сбор за лекции (15%) и источники, указанные под названием «другие» (9,5%), которые, вероятно, представляли собой пожертвования разных лиц.

Естественно, каждый университет имел особенности финансирования и получения средств. Самым богатым был Московский университет, который получал больше всех как средств казначейства, так и сборов за лекции и средств из других источников[1121]. Он же продавал растения ботанического сада на сумму около 4800 рублей, что почти в два раза превышало продажи садов Харьковского и Томского университетов. Более 60 000 рублей приносила типография Московского университета, при этом среди университетских типографий доходными были только типографии Казанского (около 38 000 рублей) и Харьковского (1138 рублей) университетов.

Любопытные данные о соотношении числа студентов на одного преподавателя в начале XX в.[1122] (учтены профессора ординарные и экстраординарные, доценты и приват-доценты) условны, так как факультеты были неравномерны и по числу студентов, и по числу преподавателей, но эти цифры дают общее понимание университетской жизни в начале XX в. Так, в столичном университете было около 38 студентов на одного преподавателя, а в Киевском, Варшавском и Юрьевском соответственно 35, 34 и 30. Недалеко ушел Московский университет с показателем в 28 студентов. Самая низкая нагрузка была в Харьковском (26), Томском (25), Новороссийском (24) и Казанском (20) университетах. При этом бюджеты всех университетов были очень разными.

Чтобы «заткнуть» дыру в бюджете, приходилось не единовременно, а постепенно вводить необходимое увеличение штатов учреждений, в результате чего требуемая реорганизация кафедр в университетах проходила недостаточно быстро, не успевая подстроиться под общемировую тенденцию. Так, при пересмотре университетского устава 1884 г. в начале XX в. университеты обращали внимание на необходимость постройки различных учебно-вспомогательных учреждений. Харьковский университет просил о постройке Зоологического института в связи с тем, что помещение зоотомического кабинета было тесным и не могло вместить достаточное количество слушателей. Кроме того, не было комнаты для препаровки, помещения для животных, помещения для аквариумов, а вода не была проведена в здание[1123], что значительно затрудняло как учебный процесс, так и научные занятия.

Говоря о нуждах учебно-вспомогательных учреждений, Харьковский университет подчеркивал, что ежегодного доассигнования требуется 27 500 рублей на содержание лаборантов и ассистентов и самих учебно-вспомогательных учреждений, кроме того, еще 1000 рублей на экскурсии преподавателей и студентов[1124].

Помимо учебно-вспомогательных учреждений, университетам требовалось увеличение вспомогательного персонала, а также профессорско-преподавательского состава, так как положенных по уставу четырех профессоров кафедр биологического профиля было недостаточно для ведения полноценных занятий.

Согласно желаниям университетов, им было необходимо увеличение числа профессур до семи, тогда как число доцентур разнилось. При этом увеличение числа профессур предполагалось в основном за счет кафедры зоологии, которая во многих университетах делилась на несколько кафедр (зоологии позвоночных и беспозвоночных). Киевский университет оказался самым непритязательным в отношении биологии – профессур прибавлять не требовалось. Университет лишь просил открыть шесть доцентур, независимых от кафедр[1125].

Как и в случае с учебно-вспомогательными учреждениями, отдельные кафедры антропологии и бактериологии были предусмотрены только в некоторых университетах: первые – в Московском, Санкт-Петербургском и Юрьевском (в последних вместе с географией), вторая – в виде профессуры в Юрьеве и доцентуры в Варшаве.

Появлявшиеся в начале XX в. проекты университетских уставов также предполагали увеличение числа кафедр биологического профиля, в первую очередь это касалось кафедр зоологических, таких как гистология, эмбриология. Возлагались надежды на увеличение содержания университетов, однако этого так и не произошло. Лишь в июле 1916 г. было увеличено жалованье профессорско-преподавательского состава.

Несмотря на нехватку средств и длительный отказ министерства от пересмотра штатов университетов, оно все же решалось на точечное финансирование, поэтому определенные успехи на рубеже веков были достигнуты в деле строительства новых зданий для лабораторий и научных институтов университетов Российской империи, и основную роль в этом сыграло государство, хотя зачастую дополнительные средства на строительство изыскивались из специальных средств университета или поступали от жертвователей.

Так, на средства В. А. Хлудова и В. А. Морозовой было построено здание для нужд ботаники в ботаническом саду Московского университета[1126]. Санкт-Петербургский университет получил средства для постройки такого же здания в своем ботаническом саду от выпускника, ботаника М. С. Воронина[1127]. В то же время из министерства отпускались средства для постройки зданий Московского, Харьковского, Санкт-Петербургского университетов. Самое большое ассигнование 1 859 176 рублей 92 копейки было выделено Московскому университету для возведения учебно-вспомогательных учреждений, среди которых были библиотека, здание для помещения Зоологического музея, Фармацевтического института, ботанического кабинета и кабинета сравнительной анатомии и здание Метеорологического института[1128].

Несмотря на откровенную нелюбовь многих профессоров к основам устава 1884 г., нельзя не признать, что он имел большое значение для распространения науки в России. К концу XIX в. профессорская корпорация, пришедшая в университеты накануне или после университетской реформы 1863 г., требовала обновления. При этом был налажен выпуск специалистов, но число кафедр на естественном отделении физико-математических факультетов не изменилось, новые профессуры вводились только по особому распоряжению министра, поэтому таких прецедентов было немного. Выходом для сохранения научных кадров стали институт приват-доцентуры и расширение учебно-вспомогательных учреждений.

Если рассматривать университетский устав 1884 г. с точки зрения направленности на развитие науки, то можно увидеть, что он не был настолько плох, насколько воспринимался в обществе того времени и последующих публикациях. Тотальный контроль, от которого отвыкли «старые» профессора, делал устав ненавистным, как и лишение возможности самостоятельно выбирать ректора. Даже кандидатуры профессоров утверждались в министерстве. Но одновременно были увеличены штаты, введены обязательные практические занятия, а практические навыки тестировались на экзаменах. Был введен институт приват-доцентуры, как оказалось впоследствии – не только отличный инструмент для приобщения к преподаванию и научной деятельности молодых ученых, но и способ расширенного изучения отдельных частей так активно развивающейся в конце XIX – начале XX в. биологии.

Вторая половина XIX в., точнее, период 1860–1890‑х гг. отличается не только расширением сети научных обществ и научных журналов, но также появлением новых форм организации науки. Несмотря на то что появление многочисленных естественно-исторических обществ и съездов естествоиспытателей обычно связывают с общим подъемом общества на рубеже 1850–1860‑х гг., следует сказать, что первые общества такого типа появились в Прибалтике. Это были соответственно Рижское (1845) и Дерптское (1853) общества. Оба они были независимыми от университетов обществами, хотя последнее основывалось как отделение Лифляндского экономического общества[1129]. В 1878 г. Дерптское общество было присоединено к Дерптскому университету «по примеру учрежденных при других русских университетах обществ»[1130]. Причиной изменения статуса общества стало то, что с 1868 г. Лифляндское экономическое общество перестало финансировать общество естествоиспытателей. После этого библиотека общества и само общество были размещены в выделенных университетами помещениях. С этого момента общество фактически стало частью университета, при этом оставаясь частью Лифляндского экономического общества. К 1878 г. обществом было снаряжено 35 экспедиций и опубликовано 16 томов трудов на немецком языке Archive für Naturkunde Liv, Est und Kurlands, который продолжал выпускаться и после присоединения общества к университету.

Обязательно следует отметить, что, в отличие от первой половины XIX в., вторая половина являет собой пример многочисленных инициатив профессоров в создании научных обществ, издании научных журналов, проведении съездов естествоиспытателей, основании биологических станций и научных кружков. Это было одним из признаков развития университетской науки второй половины XIX в., отличавшей ее от науки первой половины XIX в.

После вышеназванных прибалтийских обществ следующим обществом естествоиспытателей стало основанное при Московском университете Общество любителей естествознания, которое стало примером для других обществ подобного типа. Другие университетские общества появились позднее, и их основание связано с I съездом естествоиспытателей, проводившимся в Санкт-Петербурге в конце 1867 – начале 1868 г.

Еще в 1857 г. по инициативе профессора Московского университета А. П. Богданова был создан Комитет акклиматизации животных и растений, директором которого стал К. Ф. Рулье. В уставе Комитета о задачах его работы было записано: «сохранение полезных животных, уже известных в России, но истребляемых от невнимания промышленников к их сбережению для пользы промысла; постепенное перемещение известных пород животных из одного климата в другой для разведения их в местностях России; возможности и способы приурочивания местных полезных диких животных к домашней жизни»[1131]. В 1864 г. Комитет стал Императорским Русским обществом акклиматизации животных и растений.

Годом ранее при Московском университете по инициативе все того же А. П. Богданова было организовано Общество любителей естествознания (впоследствии – естествознания, антропологии и этнографии)[1132]. Деятельности этого общества русская наука обязана первыми исследованиями природы Туркестанского края. Под эгидой общества были совершены экспедиции по сбору фауны Балтийского моря (Н. К. Зенгер), Черного (В. Н. Ульянин), Белого моря и Северной Земли (Н. Ю. Зограф, А. И. Кронеберг), на островах Эгейского моря (Н. Ю. Зограф); активно исследовалась фауна в окрестностях Байкала (местный член общества М. П. Пуцилло), Кавказа (Н. В. Насонов), Киргизской степи (К. А. Сатунин, Г. А. Кожевников, А. Н. Харузин), в Крыму и Бессарабии (Н. В. Насонов, А. Н. Корчагин)[1133].

Период активной экспедиционной деятельности общества относится к 1870–1880‑м гг., после 1887 г. поездки становятся эпизодическими, хотя все равно продолжаются. Результатами этих экспедиций стали работы В. Н. Ульянина по фауне Черного моря, Н. К. Зенгера по анатомии морских червей и приапулид, Н. В. Насонова по эмбриологии баланусов, А. А. Коротнева, А. А. Тихомирова, Н. А. Иванцова и Я. П. Щелкановцева по кишечнополостным и др.[1134]

Кроме зоологического направления, ОЛЕАЭ положило начало систематическому изучению антропологии и этнографии России и содействовало исследованиям по доисторической археологии вообще и русским древностям в частности. Общество устроило в Москве выставки этнографическую и антропологическую, Международный конгресс доисторической археологии и антропологии и зоологии[1135]. В 1931 г. это общество влилось в состав МОИП, существующего до настоящего времени.

ОЛЕАЭ было обществом нового формата, задачей которого было «вывести науку за тесные академические рамки и сделать ее „общим достоянием“, привлечь более широкий круг людей к изучению природы России»[1136]. МОИП было ориентировано на академическую среду, в то время как ОЛЕАЭ – на внеакадемическую, на любителей естествознания, не связанных с университетами. Участники зоологической и ботанической секции I съезда естествоиспытателей выразили мнение, что Общества любителей естествознания необходимы при каждом университете, а также постановили ходатайствовать перед министром о выделении каждому созданному обществу от 5000 до 6000 рублей ежегодно[1137].

Первое университетское общество естествоиспытателей было открыто в 1868 г. при Петербургском университете. Его президентом стал зоолог К. Ф. Кесслер, избранный почетным членом созданных позднее подобных обществ в Казани, Киеве, Харькове, Одессе. Заслугами Петербургского общества были экспедиции на Белое море и Соловецкие острова, где позднее (в 1881 г.) была основана Соловецкая биологическая станция, а также Мурманская, Арало-Каспийская, Алтайская экспедиции.

В Харьковском университете на физико-математическом факультете в 1869 г. также было открыто Общество естествоиспытателей. Тогда же члены Общества испытателей природы совершили свою первую поездку. Со времени своего основания в 1869 г. к началу XX в. общество передало в зоологический и зоотомический кабинеты 41 коллекцию, в геологический и минералогический кабинеты 35 коллекций и в ботанический 15[1138]. Кроме того, общество приобретало часть этих коллекций, а также отдавало по одному экземпляру издания своих «Трудов» в кабинеты и лабораторию, библиотеку, передавало часть книг и брошюр. Обществом были проведены экспедиции на угольные месторождения, соляные озера, целинные земли, разрабатывались методы борьбы с вредителями сельскохозяйственных культур[1139].

В 1869 г. при Киевском университете открылось общество естествоиспытателей, первым президентом которого стал ботаник И. Г. Борщов. Общество издавало свои научные труды – «Записки», рассылаемые в научные учреждения России. После учреждения Киевского общества началось систематическое изучение Черного моря, были направлены экспедиции на озеро Байкал[1140].

К 1869 г. относится учреждение Общества естествоиспытателей при Казанском университете, главной задачей которого «объявлялись планирующиеся исследования Восточной части Европейской России и Сибири в естественно-историческом отношении»[1141]. Среди исследователей, входивших в состав этого общества, можно назвать С. И. Коржинского, П. Н. Крылова, А. О. Ковалевского, почетными членами были К. М. Бэр, Н. Н. Бекетов, Ч. Дарвин, Д. И. Менделеев, И. И. Мечников, А. С. Фаминцын[1142].

В 1870 г. появилось Общество естествоиспытателей при Новороссийском университете, которое «устроило в Севастополе биологическую станцию (1871); снарядило (1891) экспедицию для глубоководных исследований Черного моря; исследовало в физико-химическом и биологическом отношениях Куяльницкий и Хаджибейский лиманы (близ Одессы); устраивало публичные чтения по естественным наукам»[1143].

Научные общества, созданные при университетах во второй половине XIX в. (ОЛЕАЭ, Общества естествоиспытателей), имели большое значение для развития науки в целом, изучения природы тех местностей, в которых находились университеты, а также для увеличения коллекций университетских музеев. Кроме научных обществ, новой формой организации науки во второй половине XIX в. стали регулярно проводившиеся съезды естествоиспытателей, первый из которых состоялся в Петербурге в конце 1867 – начале 1868 г. Именно на нем решался вопрос о специализации на естественных отделениях университетов, решение которого повлияло на развитие естественных наук в университетах.

Инициатором съездов естествоиспытателей был К. Ф. Кесслер, который и выступил проводником этой идеи в МНП. Идея о созыве таких съездов пришла Кесслеру давно: еще в 1856 г. он обращался к министру народного просвещения А. С. Норову с предложением[1144], которое не было принято. В 1860 г. Кесслер возобновил попытки организовать съезд после посещения съезда естествоиспытателей и врачей в Кенигсберге. I съезд учителей естественных наук гимназий Киевского учебного округа состоялся в 1861 г. при поддержке тогдашнего попечителя округа Н. И. Пирогова. II съезд состоялся уже на следующий год и включал в себя представителей разных городов России, в том числе достаточно отдаленных от Киева – Казани, Петербурга, Симбирска. После переезда Кесслера в Петербург в 1862 г. съезды в Киеве больше не собирались, однако в 1867 г. при поддержке министра народного просвещения Д. А. Толстого был созван I Всероссийский съезд естествоиспытателей в Петербурге, включавший около 500 участников. Всего за период Российской империи было проведено тринадцать съездов в разных городах: в Москве в 1869 г., в Киеве в 1871 г., в Казани в 1873 г., в Варшаве в 1876 г., в Петербурге в 1879 г., в Одессе в 1883 г., в Петербурге в 1889 г., в Москве в 1894 г., в Киеве в 1898 г., в Петербурге в 1901 г., в Москве в 1909 г., в Тифлисе в 1913 г. Намеченный на 1916 г. съезд в Харькове не состоялся по причине военного времени. Все съезды, кроме последнего, проводились в университетах, при этом география участников постоянно расширялась.

Съезды не проводились ежегодно, так как для каждого из них следовало отправлять ходатайство в министерство. При этом МНП «в известной степени поощряло профессоров и преподавателей подведомственных ему высших и средних учебных заведений участвовать в съездах, предоставляя им командировки и даже в иных случаях оплачивая проезд»[1145]. Съезды естествоиспытателей представляли собой первые всероссийские научные конференции, работа на которых формировалась по секциям, в которых активно обсуждались доклады их участников, современные достижения науки. Они позволяли встретиться профессорам и заинтересованным лицам в обстановке, располагавшей к научной дискуссии. Помимо живого обсуждения каких-либо научных вопросов, труды съездов публиковались, что, несомненно, способствовало популяризации науки. По данным М. В. Лоскутовой, преподаватели высших учебных заведений составляли самую стабильную группу участников съездов естествоиспытателей, около четверти, 15–20% членов съезда были учителя естественных наук, и третья группа, достигавшая иногда 30%, была представлена врачами, фармацевтами и ветеринарами[1146]. Таким образом, биологические проблемы могли обсуждаться всеми, кто был в этом заинтересован.

На примере организации обществ и съездов мы видим, что эпоха 1860–1870‑х гг. отмечена соединением инициативы «снизу» (от самих университетских профессоров) с инициативой и поддержкой «сверху» (Министерства народного просвещения). Это касалось и организации обучения, и научных исследований в университетах, и подготовки научных кадров, и внеуниверситетских мероприятий, таких как съезды естествоиспытателей, Общества естествоиспытателей, выставки, биостанции, зоологические сады[1147], так или иначе связанные с университетами и способствовавшие развитию науки.

Кроме внутриуниверситетской науки в лабораториях, околоуниверситетская наука, связанная с многочисленными научными обществами, развивалась при поддержке университетов. К открывшимся в 1860–1870‑е гг. обществам позже присоединились Общество естествоиспытателей при Варшавском (1882) и Томском (1889) университетах. В ходатайстве министру И. Д. Делянову попечитель Варшавского учебного округа так обосновывал возможность открытия общества при местном университете: «Принимая однако во внимание настоящий личный состав физико-математического факультета Варшавского университета, заключающий в себе большинство преподавателей русского происхождения, вполне благонадежных в политическом отношении, ректор университета признает возможным в интересах развития и распространения научных знаний, ходатайствовать о разрешении, хотя бы в виде временной меры, учредить при названном университете Общество естествоиспытателей…»[1148]

Среди обществ естествоиспытателей, не связанных с университетами, помимо упоминавшегося выше Рижского общества естествоиспытателей (1845), следует назвать Общество для исследования Западной Сибири (1868), которое в 1878 г. стало западносибирским отделом РГО, Общество любителей естествознания Уральское, в городе Екатеринбурге (1870), Общество естествоиспытателей и любителей природы в Саратове (1895), Екатеринославское научное общество (1901), Крымское общество естествоиспытателей и любителей природы (1910), Минское общество любителей естествознания, этнографии и археологии (1912). Все эти общества находились в постоянных контактах с университетскими обществами, поэтому невозможно сказать, что они были совершенно независимы от университетов. Кроме того, именно университетские общества выступили примерами для их создания.

Наиболее широкий размах деятельность научных обществ приобрела в конце XIX – начале XX в. Как отмечает Е. В. Соболева, к концу 1890‑х годов насчитывалось около 120 медицинских обществ, прочих – приблизительно 230, всего – свыше 350[1149]. Однако действительно научными обществами были около половины от вышеназванного числа. Их значительное количество приводило к тому, что научные общества стали самостоятельной научной силой, тем более что они отличались самофинансированием, живя за счет членских взносов, а также частных пожертвований. Общества чаще всего создавались при крупных научных центрах и в крупных городах, имели среди своих участников иностранных и иногородних членов, которые могли приезжать или присылать свои труды на заседания общества, а также выпускали свои научные издания – труды, записки, известия и т. д. Обладая более широкими правами, общества самостоятельно могли решать свои текущие задачи, изменять свою структуру в зависимости от научных потребностей. Они были открыты посторонним слушателям, приходившим на собрания, тогда как в университетах торжественные собрания, проходившие по регламенту, не могли быть содержательными в научном плане. Кроме того, деятельность обществ (не только теоретическая, но и прикладная – выставки, экспедиции) положила начало иным формам организации науки, среди которых огромное значение имели биологические станции. Более дифференцированный подход к научной работе обществ привел к тому, что в рамках одного общества собирались специалисты по тому или иному предмету, которые могли плодотворно сотрудничать, тогда как в отдельно взятом университете одну и ту же научную дисциплину редко представляло больше трех-четырех человек.

Следует сказать, что к периоду Российской империи относится также создание более специализированного общества – Русского ботанического, которое было основано в 1916 г. Среди ботаников, прибывших на учредительный съезд общества в Петроград в декабре 1915 г., были И. П. Бородин, Н. А. Буш, Х. Я. Гоби, Б. Б. Гриневецкий, Б. Л. Исаченко, Д. Н. Прянишников, С. П. Костычев, С. И. Ростовцев, В. И. Талиев, А. В. Фомин, В. Ф. Хмелевский и др. Президентом общества стал И. П. Бородин, почетным президентом – А. С. Фаминцын. Кроме учреждения самого общества было принято постановление об основании «Журнала РБО», что было важным шагом в деле создания научной ботанической периодики. Однако первым журналом ботанической направленности был «Ботанические записки Scripta botanica»[1150], издаваемый при ботаническом саде Петербургского университета профессором ботаники А. Н. Бекетовым. Этот журнал был основан в 1886 г. В нем исследования русских ученых публиковались не только на русском языке, но и содержали резюме статей или даже сокращенные переводы на немецкий или французский. А. Н. Бекетов наладил обмен иностранных журналов с «Ботаническими записками», за счет чего не только распространялись сведения об исследованиях отечественных ботаников, но и пополнялась библиотека ботанического сада, при котором журнал издавался. Всего вышло в свет тридцать томов журнала за тридцать лет его существования.

В качестве причин для открытия журнала Совет Петербургского университета указывал следующие: значительное усиление стремления студентов физико-математического факультета к изучению фитографии, фитогеографии с морфологией низших и высших растений, увеличение числа научных работ, накопление коллекций растений, поэтому представлялось «весьма желательным и в высшей степени полезным основать при ботаническом саде Санкт-Петербургского университета ежемесячный специально ботанический журнал, в котором могли бы помещаться работы, не находящие себе места в других ученых изданиях, а также библиографический обзор важнейших работ по ботанике. Такой журнал кроме пользы для науки и для ее распространения в России, имел бы большое значение для молодых людей, начинающих свое ученое поприще, поощряя их к серьезным занятиям и знакомя с текущею литературою»[1151].

Однако подобные примеры создания специализированных биологических научных журналов при университетах были скорее единичными, и по большей части научные периодические издания в области естественных наук и биологии были связаны с научными обществами. Кроме периодических изданий университетов общенаучного характера (записки, известия, издававшиеся во второй половине XIX – начале XX в. при всех университетах, за исключением Петербургского[1152]), в которых публиковались научные статьи по разным специальностям, самыми многочисленными были труды и записки самих обществ естествоиспытателей, а также «Бюллетень МОИП» и «Известия ОЛЕАЭ», которые выходили с определенной периодичностью и публиковали работы своих членов.

Во второй половине XIX в. при университетах спорадически возникали научные журналы, однако издание их чаще всего было непоследовательным и зависело от желания и возможности профессора той или иной кафедры. Так, «Труды Ботанической лаборатории Варшавского университета» просуществовали четыре года, с 1875 по 1879 г., и представляли собой оттиски статей, опубликованных в «Варшавских университетских известиях». Четырнадцать лет, пока Н. И. Кузнецов работал в Юрьеве, издавались «Труды Ботанического сада Юрьевского университета» (1900–1914). До выхода из университета М. А. Мензбира в связи с делом Л. А. Кассо издавались «Труды Сравнительно-анатомического института Московского университета» (1907–1911). «Труды лаборатории Зоологического музея Московского университета» (1877–1894) существовали как часть «Известий ОЛЕАЭ». Такой же частью «Трудов Петербургского общества естествоиспытателей» были «Работы Зоологического и Зоотомического кабинетов Санкт-Петербургского университета и Мурманской биологической станции» (1889–1916). При Варшавском университете существовало издание под названием «Работы из зоотомической лаборатории Варшавского университета» (1892–1914).

Большое значение для успеха ботанических научных исследований начала XX в. имел организаторский талант Н. И. Кузнецова, который смог превратить Юрьевский университет, находившийся в наиболее стесненном положении, в центр ботанической науки начала XX в. Он восстановил ботанический сад, организовал обмен растениями и семенами, начал публикацию журнала «Труды Ботанического сада Императорского Юрьевского университета» – одного из популярнейших ботанических журналов начала XX в., выпускавшегося в 1900–1914 гг.

В заметке, посвященной десятилетию журнала, Н. И. Кузнецов писал, что «журнал не пользовался никакой субсидией, что издавался он главным образом на средства, собираемые от подписчиков, и лишь частью расходы по изданию журнала покрывались за эти десять лет из весьма скудных сумм Ботанического сада, отпускаемых на научные надобности Сада»[1153]. Основной целью журнала было расширение сведений о флоре России, поэтому направление журнала было геоботаническим и флористическим. В «Трудах» публиковались не только статьи сотрудников Юрьевского университета, работавших вместе с Н. И. Кузнецовым, но и известнейших ботаников того времени – И. П. Бородина, А. Н. Петунникова, Ф. И. Бухгольца, А. Ф. Флерова, В. И. Талиева, С. И. Ростовцева, О. А. Федченко, В. Л. Комарова, В. М. Арнольди и др. Помимо оригинальных статей и рефератов в журнале печатались биографии ботаников и ботаническая хроника.

Кроме трудов и известий научных обществ, как правило обнимавших работы по разным отраслям естествознания, начали появляться первые отраслевые журналы, такие как труды и работы лабораторий: уже упоминавшийся журнал А. Н. Бекетова «Ботанические записки, издаваемые при Ботаническом саде Санкт-Петербургского университета» (1886–1916), «Физиологический сборник» (1888–1891), «Русский антропологический журнал» (1900–1913), «Орнитологический вестник» (1910–1917), «Биологический журнал, издаваемый при Зоологическом отделении ОЛЕАЭ» (1910–1911), «Русский зоологический журнал» (с 1916), который также издавался при Зоологическом отделении ОЛЕАЭ. Научные статьи публиковались и в журналах, издаваемых при университетах, которые, впрочем, не были и не могли быть отраслевыми.

Деятельность научных обществ в деле проведения научных экспедиций, различных научных исследований, издания научных журналов, проведения научных съездов показывает пример самоорганизации научного сообщества России второй половины XIX – начала XX в., хотя не всегда все инициативы некоторых его членов принимались[1154]. Еще одним примером научной самоорганизации служит появление целой сети биологических станций, открывавшихся под эгидой этих научных обществ.

Самая первая биологическая станция в Российской империи – это Севастопольская биологическая станция. Идея ее создания принадлежала Н. Н. Миклухо-Маклаю и высказана была на II съезде естествоиспытателей в 1869 г. Идея эта была поддержана, и 1871 г. стал годом основания станции. Курировало работу станции Новороссийское общество естествоиспытателей[1155]. В XIX в. станцией заведовали известные зоологи – В. Н. Ульянин, С. М. Переяславцева, А. А. Остроумов. В 1891 г. станция была передана в ведение Академии наук. Директор станции с 1889 г. А. О. Ковалевский был избран академиком, и именно он инициировал передачу станции, что значительно улучшило ее финансовое положение (раньше станция существовала на частные средства, которые не могли быть постоянными). Усиление финансирования станции привело к строительству морского аквариума и значительно увеличило число работающих на станции специалистов, так как из‑за высоких цен на наем помещений в Севастополе станция имела «всего одну рабочую комнату с двумя столами, и только с трудом можно поместить третьего работающего; она не имеет ни рыбака, ни лодки, ни снарядов для ловли морских животных и крайне затрудняется в доставке зоологического и ботанического материала в лаборатории ближайших университетов…»[1156] – писал А. О. Ковалевский в 1889 г. в прошении на выделение средств для постройки отдельного здания станции, которое было построено только в «академический» период.

Вторая биологическая станция, появившаяся в Российской империи, – Соловецкая станция. Ее основание в 1881 г. связано с Обществом естествоиспытателей при Петербургском университете и профессором университета Н. П. Вагнером. Архимандрит Соловецкого монастыря Мелетий пошел навстречу университету и передал в ведение станции рыбацкий домик. Первое время станция жила за счет частных пожертвований, затем небольшие средства стали выделяться самим университетом. С 1896 г. станции было выделено правительственное пособие в 1500 рублей, благодаря которому на ней появился постоянный лаборант, лабораторные инструменты и принадлежности, а библиотека пополнилась новыми изданиями. Помимо специальных исследований, практикующие на станции «собирали учебно-вспомогательные коллекции для разных высших учебных заведений: для Московского сельско-хозяйственного института, Варшавского университета, Военно-Медицинской академии, Женского медицинского института, Высших женских курсов в С. Петербурге и наконец для зоологического кабинета С. Петербургского университета»[1157].

В 1898 г. в связи со сменой монастырского руководства Обществу естествоиспытателей было отказано в размещении станции в стенах монастыря. Обер-прокурор Святейшего синода К. П. Победоносцев, к которому обратился новый архимандрит монастыря Иоанникий с просьбой об упразднении станции, в обращении в МНП пересказывал слова последнего о том, что натуралисты «смотрят на эту станцию, как на свою собственность, а оказываемую им монастырем материальную помощь и поддержку считают как нечто должное, составляющее обязанность монастыря», а также что «образ жизни приезжающих на станцию натуралистов далеко не соответствует святости иноческой обители, под кровом которой они производят свои ученые изыскания и исследования: они вовсе не посещают храма божия, не соблюдают постов, употребляя во время их скоромную пищу, выписывают для себя целыми ящиками вина, не стесняются принимать к себе женщин и позволяют себе дурно отзываться о монастырских обычаях и порядках»[1158]. Все это, конечно же, отрицалось представителями Общества естествоиспытателей как наговор. Однако они ничего не могли сделать, поэтому в 1899 г. станция была перенесена в г. Александровск на Мурмане[1159] (и переименована в Мурманскую): «В начале лета 1899 года все немногочисленное имущество станции было под руководством ее бывшего лаборанта, действительного члена ИСПбОЕ Д. Д. Педашенко и при участии лаборанта станции А. К. Линко и двух студентов К. М. Дерюгина и А. А. Починкова упаковано и перевезено в Екатерининскую гавань Кольского залива (в Архангельске к ним присоединился Дмитрий Константинович Глазунов). Там, в двух километрах от нового административного центра города Александровска, на мысу, облюбованном петербургскими биологами, начался следующий этап развития станционных работ на Севере – 34 года существования Мурманской биологической станции»[1160].

Оборудование станции на новом месте заняло пять лет (в это время строилось здание для станции на средства общества естествоиспытателей и МНП), и в 1904 г. станция была открыта. Были построены два дома, оборудованы лаборатория, аквариальная, библиотека, а также сооружена пристань, с которой можно было выходить в море на специально построенном для станции боте «Орка»[1161].

Помимо двух морских станций в России, зоологи систематически работали на европейских биологических станциях: например, МНП арендовало столы на станции А. Дорна в Неаполе. Однако двух столов было недостаточно, и в конце концов в 1886 г. при активном участии профессора зоологии Университета святого Владимира А. А. Коротнева в Вилла-Франке появилась русская зоологическая станция, помещением для которой стал переданный русскими военными угольный склад. Именно А. А. Коротнев занимался делами станции, вложил в нее свои средства и даже добился для станции покровительства великого князя Михаила Александровича Романова[1162].

Помимо морских станций в Российской империи в конце XIX в. появлялись и пресноводные. Самая первая станция – на озере Глубоком – была основана при отделе ихтиологии Общества акклиматизации животных и растений Н. Ю. Зографом, председателем этого отдела и профессором Московского университета. На эту станцию летом выезжали студенты-специалисты для изучения пресноводной фауны. В 1895 г. профессор ботаники И. П. Бородин на собственные средства основал пресноводную станцию на Бологовском озере. Эта станция впоследствии была передана им Санкт-Петербургскому обществу естествоиспытателей и переименована в Бородинскую. С 1906 г. она действовала на озере Селигер. Эту станцию в 1901 г. посещал московский профессор зоологии Г. А. Кожевников, который на тот момент времени был первым и пока единственным крупным русским зоологом, заинтересовавшимся «юным учреждением настолько, чтобы взглянуть на него лично»[1163]. В 1908 г. он сам оказался основателем пресноводной биологической станции в Косине, которая формально была организована Комиссией для исследования фауны Московской губернии, председателем которой он был с 1901 г. Эта комиссия была учреждена по инициативе А. П. Богданова в 1893 г. (при зоологическом отделе ОЛЕАЭ) и продолжала работать после его смерти. Первое время ею руководил А. А. Тихомиров, а затем Г. А. Кожевников, который вложил много сил в работу комиссии и, главное, привлек молодых талантливых зоологов.

В начале XX в. при участии Обществ естествоиспытателей были организованы биологические станции Волжская (Саратовское общество, 1900), Днепровская (Киевское общество, 1909), Северо-Донецкая (Харьковское общество, 1914). Тогда же появились еще две морские станции – Одесская на Малом Фонтане и Ковдинская, которые основывались университетами, а не обществами – это был первый опыт подобной организации.

Одесская зоологическая станция появилась по инициативе профессора зоологии П. Н. Бучинского, который обратился в физико-математический факультет в 1901 г. с ходатайством об организации станции в пределах университетской дачи, которая, помимо учебных и научных целей, могла бы поспособствовать «более полному изучению как фауны, так и флоры Одесской бухты, которая до настоящего времени является совершенно не исследованной в указанных направлениях»[1164]. Комиссия, созданная факультетом для окончательного решения этого вопроса, признала необходимость станции и предложила обратиться в МНП за средствами на постройку помещения станции и оборудования ее необходимыми материалами (14 000 единовременно на постройку здания и оборудования его и ежегодно 1500[1165]). Министерство, однако, средств на станцию не нашло, поэтому П. Н. Бучинскому пришлось просить передачу для станции домика сторожа. Домик этот оказался не слишком пригоден для станции, поэтому П. Н. Бучинский многократно просил Правление о выделении денег на его перестройку.

После перестройки домика станция представляла собой четыре комнаты, три из которых были рабочими. Одновременно на станции могло работать пять-шесть человек[1166]. От университета станция получала ежегодно 350, затем 450 рублей, еще 150 рублей выделяло Новороссийское общество естествоиспытателей. После ухода профессора П. Н. Бучинского в отставку в 1911 г. деятельность станции практически остановилась, а Правление университета перестало выделять на нее деньги. Все это привело к упадку станции и ее постепенному разрушению. Профессор Д. К. Третьяков, принявший в заведование зоотомический кабинет и его отдел – биологическую станцию, обратился в адрес факультета с просьбой о выделении средств на постройку здания станции, об установлении штатных средств на станцию в размере 1400 рублей и о выделении средств на покупку оборудования[1167]. Однако ходатайство это было написано в 1914 г., поэтому МНП отложило его «на будущее время»[1168].

В 1915 г. Д. К. Третьяков обратился к недавно назначенному министру графу П. Н. Игнатьеву с новым ходатайством об ассигновании средств на станцию. П. Н. Игнатьев, в свою очередь, направил запрос в Правление о выделении части земли ботанического сада для станции и предложил представить сметы на постройку ограды и отдельного помещения для летнего размещения занимающихся[1169]. Результатом стали выделение участка земли для станции и смета на постройку барака, постройка же ограды и ремонт здания станции были отложены «до более благоприятного времени в военном отношении»[1170].

Ковдинская станция организовалась благодаря профессору Юрьевского университета К. К. Сент-Илеру, который несколько раз устраивал экскурсии со студентами в Ковду, на Белое море: «Обычно Сент-Илер приезжал со студентами в Ковду в середине июля и оставался до 20‑х чисел июля, а иногда и до середины августа. Поскольку собственного здания станция не имела, располагались они в помещениях, о которых удавалось договориться на месте. Помещения эти от года к году менялись, что, конечно, усложняло работу»[1171]. Таких экскурсий было проведено три – в 1908, 1911, 1913 гг. В 1914 г. сотрудникам пришлось экстренно собираться из‑за начала боевых действий и добираться обратно через территорию Финляндии. Даже несмотря на трудности военного времени, экскурсия 1915 г. в Ковду состоялась.

Фактически станция начала свое существование в 1908 г., хотя о ней как о станции[1172] сам К. К. Сент-Илер говорил применительно к 1914 г. Вообще, история основания этой станции началась с инициативы студентов Юрьевского университета об организации экскурсий, в 1906 г. первая экскурсия была ботанической по окрестностям, а вторая, зоологическая, направилась в Ковду (решение принимал К. К. Сент-Илер). На эту экскурсию средства выделил университет. Вторая экскурсия в 1911 г. была организована на средства Департамента земледелия по вопросам ихтиологии и прикладной зоологии и университета. В дальнейшем экскурсии организовывались на средства университета (на эти средства покупалось и оборудование). Всего за время существования станции (с 1908 по 1915 г.) ее посетило 53 человека из числа студентов и сотрудников Юрьевского университета, а в общей сложности число посетителей оказалось около 100 человек[1173]. Официального статуса в имперский период Ковдинская станция так и не получила, несмотря на многочисленные попытки К. К. Сент-Илера, оставаясь лишь географической точкой экскурсий студентов на Белое море.

Помимо масштабных проектов, таких как научные общества, съезды естествоиспытателей, экспедиции, биологические станции, экскурсии, значение имели малые формы собраний, например научные кружки, которые были не так широко распространены, однако имели большое влияние[1174]. Самым ярким примером является кружок «Маленькие ботаники», организованный в Петербурге А. Н. Бекетовым[1175] около 1884 г.: «Собрания кружка были неофициальной средой общения для его членов, а основные научные результаты докладывались на заседаниях ботанического отделения ИСПбОЕ и публиковались в его трудах. Все это придавало кружку определенный смысл и значение: его заседания стали привлекать научную молодежь»[1176]. За время существования кружка (до 1910‑х гг.[1177]) его членами были многие известные ученые. Его собрания представляли собой неформальные встречи, на которых участники делились своими исследованиями, зачитывали рефераты работ иностранных исследователей. Это было сообщество ученых одной специальности, которое представляло собой особенное явление научной жизни одного из университетов Российской империи, впоследствии вышедшее за рамки университетского сообщества. Именно подобные кружки оказались узкоспециализированными собраниями, так как остальные формы, научные общества или научные съезды, имели другой формат работы по секциям. Особенностью этого кружка было то, что, в отличие от остальных форм научных сообществ, он не был нигде официально зарегистрирован, что дало возможность авторам статьи называть его новым научным явлением – содружеством[1178]. Возможно, именно это повлияло на длительность его существования.

Формат научного кружка оказался жизнеспособным и впоследствии был перенят в университетах для организации работы со студентами. Однако научные студенческие кружки, официально зарегистрированные в МНП и относящиеся к университетам, были под надзором администрации в связи с тем, что любые студенческие объединения считались потенциально опасными. Тем не менее этот формат работы для студентов оказался очень продуктивным именно для развития научных исследований.

Биологические кружки существовали при разных университетах. Они проводили ежемесячные заседания, на которых с докладами выступали и преподаватели, и студенты, устраивали экскурсии[1179].

Большое значение имела также деятельность университетов по созданию коллекций университетских музеев и кабинетов. Эти музеи были открыты для посещения и, несомненно, имели просветительскую функцию[1180]. Замечательным примером широкой научной деятельности являлось Бюро по обмену гербариями, организованное Н. И. Кузнецовым в Юрьевском университете, которое охватывало не только университетских ботаников[1181]. Однако обменом коллекциями занималось не только бюро Кузнецова, это была распространенная практика того времени, в том числе и с европейскими университетами[1182]. Кроме того, дублеты университетских коллекций рассылались в средние учебные заведения учебного округа[1183].

Итак, государственная политика в области науки в университетах характеризуется незавершенностью и отсутствием последовательности. В первой половине XIX в. подготовка профессоров зачастую имела декларативный характер, поэтому в отношении биологов отмечалась постоянная нехватка научных кадров и их низкая квалификация. Такой же декларативный характер имела поддержка научных учреждений, создаваемых при университетах (ботанических садов и натуральных кабинетов), финансирование которых оставалось без изменений в течение многих лет. Накопление проблем с нехваткой финансирования, связанных с непродуманной научной политикой, приводило к необходимости поиска и привлечения частных средств, которых не хватало. Достаточно неудачным был опыт создания научных обществ естественно-научной (биологической) направленности, только одно из которых (Московское общество испытателей природы) активно работало в первой половине XIX в. В этом отношении научная политика тоже оказалась декларативной. При таком положении вещей практически полностью отсутствовала инициатива профессоров-биологов, что еще более усугубляло состояние научных исследований в сфере биологии. Во второй половине XIX в. вектор государственной научной политики изменился, правительство стало уделять больше внимания подготовке научных кадров, финансированию биологических лабораторий, созданию научных обществ, хотя проблемы, появившиеся в первой половине XIX в. из‑за отсутствия реальной научной политики, накапливались. На возможность их решения негативно влияло значительное увеличение численности студентов естественных отделений. Тем не менее общественная инициатива становится первоочередной и появляются особенные формы организации биологии, такие как съезды естествоиспытателей, биологические станции (морские и пресноводные), которые финансировались по большей части без участия государства. Но, несмотря на усиление частной инициативы, роль государства оставалась значительной не только из‑за финансирования, но также из-за необходимости утверждения решений в министерстве. В целом государственную политику в сфере науки в университетах можно назвать непродуманной, фрагментарной и бессистемной. И хотя некоторые положения положительно влияли на развитие биологии, общая картина была скорее негативной.

Деятельность самих университетов оказала значительное влияние на развитие науки разными путями, среди которых основной был связан с «внутриуниверситетской»[1184] наукой. При этом если в первой половине XIX в. преобладали директивы «сверху» от министерства, преимущественно в виде регулирующих деятельность университетов законодательных актов и частичного ограничения этой деятельности, то во второй половине XIX в. начинают преобладать инициативы «снизу», от представителей университетов, особенно усилившиеся в 1860‑е гг. Государство выступило инициатором создания сети университетов, приглашения иностранных ученых, подготовки научных кадров, заложило возможность для организации научных обществ при университетах, создания учебно-вспомогательных учреждений и собирания коллекций. Одновременно инициативу проявляли профессора, создавая эти общества, которые наряду с меценатами помогали пополнять кабинеты и музеи коллекциями, переданными в дар или полученными в результате экспедиций, организованных обществами, таким образом создавая «внеуниверситетскую»[1185] науку, рассчитанную на более широкие массы, чем университетские сообщества[1186].

В дальнейшем представители университетов совместно с научными обществами участвовали в организации научных журналов, биологических станций, проведении съездов естествоиспытателей, организации научных кружков и обмене коллекциями. К сожалению, Министерство народного просвещения действовало в своих целях и не всегда поддерживало инициативы университетов в сфере развития «внеуниверситетской» науки: примером может служить плачевное состояние Одесской биологической станции. И все же к концу XIX – началу XX в. заметно значительное преобладание инициатив по развитию науки, исходящих от университетов. А министерство не только не проявляло инициативы, но и не поддерживало имеющиеся. За счет чего в некоторых областях «внеуниверситетская» частная наука начала преобладать над «внутриуниверситетской» государственной.

Глава 7. А зачем, собственно, нужны естественные отделения: о естественных науках, гимназиях и профессиях

В начале XIX в., когда обсуждался вопрос о факультетном составе университетов, некоторыми членами Комиссии об училищах предполагалось, что отделение наук физических и математических (в дальнейшем физико-математический факультет) должно было играть роль подготовительного отделения для будущих студентов-медиков, как это было с философским факультетом Московского университета до реформы 1804 г. Но в уставе была заложена равноправность всех факультетов, поэтому выпускники физико-математического факультета обладали теми же правами на занятие должностей на государственной службе, что и выпускники «высших» факультетов, медицинского и юридического. Однако перечень кафедр физико-математического факультета был достаточно широким, поэтому говорить о том, что физико-математические факультеты, подобно медицинским или юридическим, выпускали специалистов в определенной сфере, не приходится. Да, и задача университетского образования в первые десятилетия XIX в. была несколько иной. Как писал Н. Н. Булич: «В ту пору начатков просвещения у нас, правительство как кажется желало иметь скорее людей образованных, чем специалистов; хотя с развитием сознания и во власти, и в общественном мнении, уже бросался в глаза недостаток врачебной помощи и страшная неправда, господствовавшая в судах; эту последнюю думали в особенности устранить образованием»[1187]. Это говорит о том, что, несмотря на равнозначность факультетов, в реальности основным продуктом университетов с точки зрения профессионализации оставались врачи и юристы[1188], тогда как «физико-математическое образование не давало такой определенной специальности <…> но оно подготовляло к широкому диапазону деятельности – и к научной, и к промышленной, и к административно-организационной работе», – делала вывод В. Р. Лейкина-Свирская[1189].

Альтернативой ученой деятельности для выпускников физико-математических факультетов, очевидно, были учительские должности. Для подготовки учителей при университетах открывались Педагогические институты, которые, впрочем, должны были готовить не только учителей, но и преподавателей[1190], то есть выступали некоего рода аспирантурой, а скорее неким симбиозом аспирантуры и докторантуры[1191]. Это было связано с тем, что Педагогические институты предполагались в качестве центров подготовки кадров разного уровня. Не слишком успевающие студенты выпускались учителями уездных училищ до окончания курса обучения, окончившие курс студенты шли в учителя гимназий, а лучшие получали степень магистра и либо оставались в университетах на должностях адъюнктов, либо готовили докторскую диссертацию. Как обычно это бывало, Педагогические институты не совсем справились с задачей подготовки педагогических и научных кадров.

Д. И. Багалей приводил данные о карьерном пути первых выпускников Харьковского университета (за 1808–1812 гг.), в соответствии с которыми «значительная часть студентов оставляла университет, не окончив курса, и поступала в военную и гражданскую службу или шла в учителя уездных училищ. <…> В учителя гимназии и уездных училищ поступило больше всего – 83 чел., на гражданскую службу – 39 чел., в военную – 18»[1192]. За период с 1822 по 1829 г. учителями стали 56 кандидатов и действительных студентов университета, при этом в гимназии – 11, в училищах – 45 человек[1193]. К сожалению, данные историка не дают возможности судить о специализации учителей. Однако это позволяет сделать дело РГИА, благодаря которому становится понятно, что учителями математики за 1822–1829 гг. стало 16 человек, естественных наук и химии и технологии по одному человеку[1194].

В Казанском университете до появления Педагогического института в 1812 г. в среднюю школу направляли и выпускников, и студентов. Так, Н. П. Загоскин писал, что в 1806–1807 гг. назначения получили десять студентов, из них пять по математике и один по естественным наукам[1195], однако не все из них в итоге стали учителями. Он же приводит данные о количестве студентов, кандидатов и учителей за первые четырнадцать лет существования Казанского университета (1804–1819). Из 955 студентов только 124 окончили курс, из них 44 со степенью кандидата, из них 22 стали учителями. При этом 17 из этих 22 учителей были выпущены уже после открытия Педагогического института[1196]. Хорошо известный попечитель М. Л. Магницкий к Педагогическому институту и его деятельности отнесся скептически: «В противность устава и существенной пользы учебного округа Казанского университета Институт педагогический существует при нем только именем, и весьма странным образом. Те самые студенты, кои живут в университете, окончив якобы академический курс наук, числом два, под именем кандидатов почитаются Педагогическим институтом. Преподавателями сего мнимого института считаются два магистра. Ни книг, ни других пособий, ни преподаваний в институте, и даже комнаты для оного нет. Есть одно действительно существующее в сем вообразительном заведении: прибавка к жалованью профессора, именуемого директором, и целый почти особенный дом для его помещения»[1197]. Как бы мы ни относились к фигуре попечителя, но и современные авторы признают, что «насколько стабильно работал институт в период с 1812 по 1840 сложно сказать, известно, что первое время он просто числился на бумаге из‑за нехватки преподавательского состава»[1198]. Более того, студентам ничто не мешало поступать на учительские вакансии и без Педагогического института, штат которого был ограничен двадцатью четырьмя казенными местами[1199]. Выпускники университетов чаще поступали в уездные училища, так как их было значительно больше, чем гимназий, и, соответственно, мест в них тоже было больше. Особенно это касалось небогатых студентов.

В отношении физико-математических факультетов и выпускаемых оттуда потенциальных учителей важную роль сыграли уставы гимназий, которые определили круг наук, в них преподаваемых. Согласно уставу 1804 г. в гимназиях преподавались 1) физика и математика и 2) естественная история с технологией и коммерческими науками[1200]. Для каждого предмета требовался один учитель. В 1828 г. предметы были сокращены до математики и высших частей математики с физикой[1201], в результате чего естественная история оказалась университетской дисциплиной. В уездных училищах до устава 1828 г. один учитель преподавал арифметику, геометрию, начальные основания физики, естественной истории и технологии, а также историю и географию[1202], а после 1828 г. – арифметику и геометрию[1203]. В соответствии с этими законодательными актами в 1830‑е гг. в школах должны были остаться исключительно вакансии учителей математики. Однако следующим шагом, который был предпринят в отношении физико-математических факультетов, оказалось разделение их на отделения математических и естественных наук. При этом казеннокоштные студенты могли быть только на первом, математическом отделении, ведь стране нужны были исключительно учителя физики и математики: «Выбор факультета или особого разряда наук предоставлен собственному произволу для свое-коштных Студентов и вольнослушающих; но казенно-коштные, как готовящиеся к занятию в последствии учительских вакансий в гимназиях, могут избирать токмо Философский Факультет, и притом слушать лекции, в обоих отделениях оного факультета, только по разрядам Общей Словесности и Математических наук»[1204].

В 1830‑е гг. изменился и подход к университетским педагогическим институтам, в которые теперь принимали выпускников гимназий, а не выпускников университетов. Собственно, казеннокоштные студенты двух старших курсов и составляли Педагогический институт, рассчитанный на двадцать воспитанников[1205]. В Педагогическом институте могли учиться и своекоштные студенты, и пансионеры, однако вакансии они получали только тогда, когда обещали отслужить по учебному ведомству не менее шести лет, как это и полагалось для казенных воспитанников. Таким образом, после принятия устава 1835 г. и последующего разделения физмата на математическое и естественное отделения именно математическое отделение предполагалось для подготовки учителей, а естественное – для подготовки будущих землевладельцев или гражданских чиновников, которые могли позволить себе быть своекоштными студентами.

Несмотря на ориентацию на классическое образование в 1828 г., в 1836 г. появилась инициатива министра финансов графа Е. Ф. Канкрина об открытии реальных отделений. Согласно ей в 1839 г. было принято постановление о реальных отделениях при некоторых гимназиях и уездных училищах. В этих реальных классах среди прочего преподавалась химия[1206]. Однако целью этих немногочисленных реальных отделений была подготовка к практической деятельности, а не к поступлению на естественные отделения физико-математических факультетов, ведь предназначались они для детей свободных состояний недворянских сословий.

Расширение курса естественных наук в гимназиях состоялось только в 1851 г., когда из преподаваемых дисциплин был исключен греческий язык, замененный на естествознание. Однако это касалось только тех гимназий, в которых он преподавался, а преподавался он в 45 из 74. Оставили греческий только в четырнадцати гимназиях университетских городов и территорий проживания греческого населения[1207]. Подобный поворот означал начало отказа от классической системы, введенной в 1828 г., и необходимость в учителях естественной истории, которые не готовились в Педагогических институтах, так как казенные места предназначались для учителей физики и математики, т. е. студентов математических отделений. Например, по данным Харьковского университета, за период с 1843 по 1863 г. (последние выпуски казенных студентов, так как институт был закрыт в 1858 г.) естественное отделение там окончили только три казеннокоштных студента[1208], которые, возможно, готовились для существовавших реальных отделений некоторых гимназий, а абсолютное большинство студентов были детьми дворян и чиновников[1209].

Доля дворян среди студентов-естественников Императорского Харьковского университета, %

В период действия университетского устава 1835 г. до начала мрачного семилетия, когда число студентов было официально ограничено, дворяне составляли около 45% студентов Московского университета. При этом физико-математический и юридический факультеты имели более высокий дворянский состав по сравнению с историко-филологическим и медицинским: соответственно 48–59%, 57–62% и 32–49%, 25–42% (по данным Ф. А. Петрова[1210]). Однако выпуск студентов физико-математического и юридического факультетов разительно различался: в 1833–1846 гг. их окончили соответственно 206 и 426 студентов[1211]. Это соотношение объясняется тем, что, во-первых, юридическое образование было более полезно для построения карьеры по гражданской службе, во-вторых, учиться на юридическом факультете было намного легче. Неочевидность карьерных возможностей для выпускников физико-математических факультетов делала их своеобразным перевалочным пунктом.

Материалы Казанского университета говорят об одном казенном студенте, учившемся на естественном отделении в 1840/41 учебном году. Да и то указано, что он не был утвержден на казенный кошт[1212], поэтому в следующем году этого студента в списках казенных уже нет. Кстати, в Казанском университете с 1841 по 1856 г. училось 843 математика и 246 естественников. Нужно помнить, что в Казанском университете, самом восточном, была другая ситуация, поэтому студенты выбирали математическое отделение именно из‑за сложностей материального характера и необходимости искать работу в дальнейшем. Кроме того, в 1844–1865 гг. в Казанском университете существовало камеральное отделение, выпускники которого готовились к государственной службе в отраслях, связанных с сельским хозяйством, поэтому потенциальные студенты-естественники Казанского университета скорее шли туда, чем на малопонятный в отношении профессионализации физико-математический факультет. В отличие от того же Харьковского университета или Петербургского, число выпускников обоих отделений которых было примерно одинаковым. За период с 1846 по 1859 г. математиков соответственно 96 и 91, а естественников 108 и 97, и только в 1860‑е гг. число естественников начинает значительно превышать число математиков.

В Педагогическом институте Казанского университета, кстати, помимо 20 штатных мест было еще 24 места для учеников сибирских гимназий и 5 для Белорусского учебного округа, а во второй половине 1840‑х гг. в институте обучались стипендиаты в том числе Университета святого Владимира и Кавказского учебного округа, однако количество выпускников было довольно скромным. За период с 1836 по 1850 г., когда институт был закрыт и заменен кафедрой педагогики, было выпущено 19 учителей математики и 38 учителей истории, словесности и языков. О довольно скромных результатах говорят и данные по Педагогическому институту Московского университета, из которого было выпущено 83 учителя за период с 1836 по 1859 г. К сожалению, в отчетах Московского университета практически никогда не указывалась специальность, поэтому по ним невозможно сказать, сколько было выпущено учителей-гуманитариев, а сколько математиков. Однако ясно одно: гимназиям по уставу 1828 г. требовалось гораздо больше учителей истории, словесности и иностранных языков (древних и новых), чем учителей математики. Поэтому неудивительно, что после закрытия Педагогического института и открытия кафедры педагогики, заменившей кафедру философии, упраздненную на историко-филологическом факультете, именно студентам этого факультета было обязательно посещать педагогические лекции[1213].

К середине XIX в. естественные отделения существовали уже более десятка лет, но тем не менее все еще оставался вопрос об их назначении. Очень интересно мнение изнутри, озвученное профессором математики Московского университета Н. Д. Брашманом в 1850 г. В своей записке он писал, что по спискам университета «из числа окончивших курс в течение десяти лет средним числом 1/5 только поступило в ученую и учебную службу, а около 4/5 в гражданскую службу, так что математический факультет приготовил ежегодно средним числом около 25 человек для гражданской службы, которые учились сравнительной анатомии, ботанике, и вообще всему, что не имеет никакого приложения в избранной ими службе, но зато они не учились ничему, что может им быть полезно на службе. Без сомнения этот результат не согласен с видами Правительства»[1214]. В связи с этим профессор Брашман через пятьдесят лет после появления физико-математических факультетов задавался вопросом «К чему же должен существовать при университете математический факультет?» и отвечал на него так: «Математический факультет должен иметь в виду 1‑е распространение наук 2‑е их усовершенствование и 3‑е образование в желаемом духе правительства людей полезных для различных отраслей службы, где физико-математические науки могут иметь приложение»[1215].

Он видел назначение физико-математического факультета в первую очередь в подготовке учителей и в качестве базы для подготовки будущих студентов Корпуса путей сообщения, Морского, Инженерного, Горного корпусов, Артиллерийской школы. Для этой цели он даже предлагал ввести что-то вроде профориентации – всех поступающих обязать отмечать тот род службы, которым он в дальнейшем собирается заниматься, а после третьего курса подавать списки кандидатов в те учебные заведения, которые были указаны при поступлении[1216]. Однако это касалось математики и точных наук, так как Брашман считал, что полезными науками для государства являются именно точные науки. Более того, он видел предназначение физико-математических факультетов служить подготовительной базой для будущих военных. Даже в 1850 г. это мнение отражало господствовавшую в начале XIX в. мысль о том, что преимущественным интересом для обучения в университете была возможность построения карьеры, для дворян – поступить на военную службу, для более бедных студентов из духовного звания и разночинцев (да и для дворян, не желавших связывать свою жизнь с военным поприщем) – получить должность и жалованье по гражданской службе.

Распространенным мнением правительства о назначении естественных отделений физико-математических факультетов во второй четверти XIX в. была также надежда на рациональное ведение дворянской усадьбы, так как именно дворяне должны были и составляли большинство студентов в Николаевском университете. Однако этот «карьерный путь» не был популярен среди выпускников естественных отделений, несмотря на то что именно им это было «положено» больше, чем выпускникам других факультетов. По данным Петербургского университета, можно немного оценить предпочтения выпускников естественного отделения. За период с 1841 до 1863 г. из 202 выпускников Петербургского университета[1217] 27 стали учителями и чиновниками Министерства народного просвещения, 29 – профессорами и сотрудниками вузов и Академии наук, 24 – чиновниками других ведомств, 10 – военными, 3 – врачами, 12 занимались литературной деятельностью, были помещиками или промышленниками, то есть не находились на государственной службе (судьба 97 не установлена). Таким образом, не только казенные студенты, но и своекоштные выбирали для себя учительскую карьеру, хотя в этот период реальных гимназий было мало, поэтому часть преподавала в учебных учреждениях других ведомств (например, императрицы Марии или военных училищах) или в частных учебных заведениях либо математику и физику, а не естественные науки.

Вопрос о цели физико-математических факультетов был непосредственно связан с реформой школы. При классическом образовании естественные отделения оказывались некой вещью в себе, на которые еще и принимались только своекоштные студенты, которые впоследствии сами должны были искать себе работу, а учительские должности для них даже не включали естественно-научные дисциплины. Понятно, что часть выпускников и не рассматривала для себя учительскую карьеру, но тем, кто был вынужден идти в школу, приходилось менять профиль. Изначально такая возможность у них была, ведь в 1840–1850‑е гг. студенты-естественники изучали и физику, и математику. Но в 1860‑е гг. математика начала покидать учебные планы естественных отделений, что привело к сужению поля карьерных возможностей.

В классические гимназии естественная история вернулась в 1864 г. В реальных гимназиях преподавались те же предметы естественно-научного цикла, что и в классических, только в большем объеме, а также естественная история «с присоединением к ней химии»[1218]. Однако было одно «но»: в университет могли поступать только выпускники классических гимназий, изучавшие латинский язык, отсутствовавший в программе реальных гимназий. Это особенно подчеркивалось представителями университетов, которые понимали, что классические гимназии не готовят абитуриентов для медицинского и физико-математического факультетов[1219]. Но развернувшиеся в университетской и околоуниверситетской среде баталии никак не повлияли на решение Министерства народного просвещения допускать в университет только выпускников классических гимназий.

Тогда же была реформирована система подготовки учителей в университетах: в 1860 г. были открыты педагогические курсы для выпускников, то есть произошел возврат к той же системе подготовки педагогических кадров, которая существовала в первой трети XIX в. Основными причинами закрытия предыдущих версий Педагогических институтов с казенными студентами были: «1) в заведения эти поступали часто молодые люди, не имеющие ни способностей, ни наклонности к педагогическим занятиям, и 2) в самых институтах будущие педагоги почти исключительно занимались научным своим образованием и не имели необходимой для них педагогической практики. Сверх того, закрытость этих заведений признавалась неудобною при значительном числе молодых людей, живущих вместе, и при том возрасте, в котором они находились»[1220].

При обсуждении проекта педагогических курсов университеты просили больше мест, чем в итоге получили. Комплекты Педагогических институтов до упразднения в 1850‑е гг. насчитывали 110 человек при пяти университетах (30 при Университете святого Владимира и по 20 у всех остальных, кроме Дерптского), не считая 100 мест Главного педагогического института, тоже упраздненного в 1858 г. Однако следует понимать, что не всегда все места были заполнены. Примерно на такое же количество стипендий рассчитывали в университетах и для педагогических курсов, однако в итоге общее число их оказалось равным 67, не считая 10 стипендий Дерптского университета. При этом в соответствии с данными Министерства народного просвещения за десять лет (с 1848 по 1858 г.) в гимназиях было замещено 1318 учительских вакансий, из которых по русской словесности 173, по математике и физике 208, по истории 117, по естественной истории 79, по латинскому языку 96[1221], что составляет 673 вакансии, или 67,3 вакансии в год. Но в гимназиях еще требовались учителя географии, греческого и новых языков, именно по этой причине в замечаниях на проектируемые педагогические курсы подчеркивалась необходимость готовить учителей по двум близким специальностям[1222].

Через три года после открытия педагогических курсов министерство собрало мнения об их недостатках. Причинами недостаточного выпуска подготовленных к педагогической деятельности выпускников назывались следующие: 1) ограниченное число стипендий (своекоштные студенты курсов уходили, как только находили вакансии, так как курсы не были обязательными), 2) недостаточное материальное обеспечение (в провинции 300 рублей в год, в столичных университетах 350), заставлявшее учившихся на курсах или брать частные уроки, или устраиваться в школы, что также лишало курсы смысла, 3) слишком объемные отделы, в которых объединялось много дисциплин (например, естественная история, в которую входили ботаника, зоология, минералогия, объединялась с географией), а также 4) регламентация занятий, которая была не нужна слушателям курсов в силу возраста[1223]. В 1863 г., на фоне очередного польского восстания, приоритетом подготовки учителей выступила необходимость отправки в западные губернии «природных русских», на что министерство выделило 60 дополнительных стипендий[1224], к которым присоединились еще 30 при Дерптском университете в 1864 г. В итоге со всеми изменениями в 1865 г. существовало 259 стипендий для подготовки учителей, из которых 106 полагалось только для восьми западных губерний, а на все остальные выделялось 153 стипендии (сюда не включались Остзейские губернии), из которых на Петербургский учебный округ – всего 12 стипендий[1225]. При этом из‑за увеличения количества стипендий без изменения объема финансирования ежегодные стипендии оказывались меньше положенных 300 рублей.

Из-за большого количества часов, выделенных на древние и новые языки, самая большая проблема с кадрами ощущалась именно в этих дисциплинах. Не хватало также учителей математики. Выходом из этой ситуации виделось учреждение особых семинарских курсов при некоторых кафедрах, посещение которых позволило бы студентам старших курсов подготовиться к педагогической профессии. Учитывая, что в 1863 г. кафедры педагогики были упразднены, необходимость в подобном шаге была очевидна особенно в связи с тем, что наставниками слушателей курсов выступали педагоги гимназий, к которым они прикреплялись, что лишало университет наставнической функции. Высказывались мнения о необходимости подготовки учителей при университетах на основе стипендий, с обязательным присутствием теоретического и практического преподавания и без необходимости (вос)создания учебных заведений в особенности закрытого типа, каковым был упраздненный Главный педагогический институт. Но вместо реформирования педагогических курсов они были закрыты в 1866 г., а в 1867 г. был учрежден Историко-филологический институт.

Необходимость учреждения именно Историко-филологического института объяснялась потребностью в учителях языков (в первую очередь древних, а также русского и новых иностранных), истории и географии. Кроме того, историко-филологические факультеты университетов были малочисленны, поэтому не могли подготовить достаточное число учителей, ведь в некоторых университетах количество их выпускников было в три раза меньше, чем таковых физико-математических[1226]. Министерство народного просвещения же считало, что «физико-математические факультеты наших университетов в настоящее время богаты числом слушателей и доставляют гимназиям достаточное число учителей математики, физики и естественных наук, тогда как по малочисленности студентов в историко-филологических факультетах, оказывается настоятельный недостаток в учителях древних языков и даже русского языка, истории и географии. Сверх того, особое специальное приготовление по математическим наукам, по причине точности их содержания и строгой определенности метода их преподавания, менее необходимо, чем по предметам историко-филологического факультета»[1227].

Надо сказать, что, несмотря на голоса сторонников реального образования и его практической пользы, среди которых был и министр народного просвещения в 1861–1866 гг. А. В. Головнин, простые обыватели, отдававшие своих детей в гимназии, желали иметь понятную дорожную карту, поэтому при получении новостей о реформировании гимназий из классических в реальные родители учеников просили с их гимназиями этого не делать. В курс реальных гимназий так и не был включен латинский язык, что не позволяло реалистам поступать в университеты. В конце концов был принят курс на классическое образование, которое признавалось самым подходящим для будущих универсантов. В аналитических статьях, публиковавшихся в конце 1860-х – начале 1870‑х гг., подчеркивалось, что выпускники классических гимназий все чаще выбирали для себя высшие технические школы, для учебы в которых было необходимо знание математики и физики: «…из казенных только гимназий С.-Петербургского округа поступило в институт инженеров путей сообщения: в 1866 г. – 4 человека, в 1867 г. – 6, в 1868 г. – 7, в 1869 г. – 9, а в 1870 г. – 16 человек»[1228]. Поэтому необходимости в реальном образовании не было.

Анализ существования тех самых первых реальных гимназий, учрежденных в конце 1830‑х гг., говорил о том, что предпочтение отдавалось классическим гимназиям. В пример приводились результаты по 3‑й Московской гимназии, открытой по положению 1839 г.: «…не смотря на несомненные свои достоинства, не смотря на заботливое ведение преподавания, реальный курс третьей Московской гимназии не принес всей той пользы, какая от него ожидалась, и с 1841 по 1866 год в реальном отделении было всего 593 ученика, а в классическом 2997 (то есть, в 5 раз более), окончило курс за то же время по реальному отделению 74, а по классическому 274, да и из тех 74 реалистов 38 человек, подготовившись, сколько им было возможно, по латинскому языку, поступили в университет (29) и в медико-хирургическую академию (9), и только 14 занялись торговлею и на фабриках, а 6 поступили в высшие специальные училища (в Технологический институт 5 и в корпус путей сообщения 1), так что с небольшим только одна четвертая часть из окончивших курс пошла по тому назначению, которое было указано в самом положении о реальном курсе третьей Московской гимназии»[1229]. В 1860‑е гг. отмечалось также уменьшение числа учеников реальных гимназий, что ставило вопрос о целесообразности их существования.

Победа лоббистов классического образования привела к принятию нового устава гимназий 1871 г. Тогда же реальные гимназии были названы реальными училищами, чтобы отмежевать их от классических гимназий, как типа школ, готовящих к университетам, и получили новый устав. Оба устава, и гимназический 1871 г., и училищный 1872 г., значительно сокращали количество часов по естественным наукам. Гимназиям полагалось преподавание математики с физикой, географией (физической географией, которую тогда объединяли с физикой) и кратким естествоведением. На все это выделялось 37 недельных часов за весь период обучения. Цифра, сопоставимая с латинским языком (49) и греческим (36)[1230]. Но из‑за такой компоновки предметов выпускники естественных отделений не могли преподавать в гимназиях, так как в 1870‑е гг. они уже не изучали математику, которая, очевидно, была основным предметом в этом цикле естественных и точных наук. В реальных училищах, впрочем, ситуация была ненамного лучше. В основном отделении при 28 часах математики полагалось по 6 часов естественной истории и физики (в двух старших классах) и 4 часа химии (последний год обучения), а в коммерческом соответственно 20 и 4, без преподавания химии вообще[1231]. Подобная ситуация говорила о том, что и в гимназиях, и в реальных училищах не требовались выпускники естественных отделений так, как требовались учителя математики. Эти вакансии (1 вакансия на училище, которых в 1878 г. было 67 и только в 41 имелся старший класс[1232], где, собственно, и преподавались физика, химия и естественная история) вполне могли быть замещены выпускниками математических отделений, изучавшими естественную историю, так как и химия, и физика преподавались математикам. Альтернативой реальным училищам выступали учительские институты и семинарии, женские учебные заведения и городские училища, в которых преподавалась естественная история в небольшом объеме 4–8 недельных часов по всем классам.

В университетах о ситуации с преподаванием в средней школе были осведомлены, поэтому старались дать возможности именно студентам-математикам: «Опыт показывает, что на математический разряд поступают люди бедные, с целью подготовления себя к преподавательским должностям в гимназиях», – писал профессор астрономии Новороссийского университета Л. Ф. Беркевич в 1872 г.[1233] С этой целью был изменен план преподавания в Харьковском университете в 1868 г., в который была добавлена экспериментальная физика, чтобы математики могли преподавать и математику, и физику, а естественники – естественную историю и физику[1234]. В 1874 г., уже после появления новых уставов гимназий и реальных училищ, Харьковский университет просил ввести ботанику и зоологию для единственного в стране физико-химического отделения, чтобы его выпускники могли занимать места учителей естественной истории и химии в реальных училищах[1235]. Неудивительно, что число студентов-математиков превалировало над числом студентов-естественников до конца XIX в., за исключением краткого периода начала 1860‑х гг., что объясняется взрывом популярности естествознания после публикации труда Ч. Дарвина.

Не так много естественников было выпущено и в 1840–1850‑е гг. В связи с тем, что количество студентов в университетах в 1840‑е гг. было небольшим, то и выпускников естественных отделений было немного. К сожалению, не все университеты собирали статистику по выпускникам отделений: в итоговые отчеты зачастую попадали списки студентов и выпускников всего физико-математического факультета. Наиболее аккуратные данные представлены в статистике Харьковского и Петербургского университетов (таблица 6), в первую очередь потому, что там факультет был разделен на отделения с первого курса, тогда как в других университетах, например Московском, это разделение начиналось только с третьего курса. В целом за 22 года (с 1846 г., когда состоялся первый выпуск естественников ИХУ, по 1868 г.) в столичном университете было выпущено 223 математика и 273 естественника, в Харьковском – 142 и 196 соответственно.

Таблица 6. Число выпускников двух отделений в 1846–1868 гг.

Физико-математические факультеты всех университетов (таблица 7) за 24 года, с 1841 по 1865 г., выпустили 2290 человек (по Дерптскому университету данные с 1850 г., так как именно в этом году физико-математический факультет был выделен из состава философского).

Таблица 7. Число выпускников физико-математических факультетов всех университетов за период с 1841 по 1865 г.

Таблица 8. Число студентов физико-математических факультетов в 1850‑е гг.

Число выпускников физико-математических отделений всех университетов в 1841–1865 гг.

Как можно заметить из таблиц и графика, численность выпускников в 1840‑е гг. постепенно растет, но в начале 1850‑х гг. резко сокращается, что связано с ограничением числа студентов после начала «мрачного семилетия». Если смотреть на общий график, то очевиден рост числа выпускников в 1850‑е гг., однако только в 1860 году удалось достичь уровня 1852 г., последнего выпуска студентов, принятых до введения ограничительных мер в 1848 г. Но если посмотреть на данные по разным университетам, то заметна разница между ними. Такой резкий скачок характерен только для столичных университетов, в остальных же число выпускников физико-математических факультетов оставалось стабильно небольшим, однако и в них (Харьковский, Киевский) отмечается рост числа выпускников к концу 1850‑х гг., что напрямую было связано с ростом числа студентов в 1850‑е гг. По данным таблицы 8[1236] виден рост числа студентов именно этих четырех университетов.

После всплеска начала 1860‑х гг. число студентов естественного отделения уменьшилось, однако с конца 1860‑х гг. и до конца XIX в. оно только возрастало[1237].

Динамика численности студентов-естественников и студентов физико-математических факультетов во второй половине XIX в.

В связи с тем, что в 1860‑е гг. статистика собиралась неаккуратно, общее число студентов-естественников установить затруднительно. Это связано с тем, что не все университеты предоставляли данные по отделениям, а не в целом по физико-математическому факультету. Например, в 1864 г. в университетах (в том числе Дерптском) было 609 студентов-естественников, в 1865 г. – 486 (без учета Дерптского университета, в котором было всего 69 студентов физмата), в 1866 г. – 256, однако данные по естественникам не предоставили Московский (346 студентов физмата), Казанский (73) и Новороссийский (59). Даже если прибавить половину от их числа (239), то примерное количество естественников выходит около 495 человек. В 1867 г. только Московский университет не предоставил данные по отделениям, указав общее число студентов 312. Даже с учетом условной половины от этого числа общее количество студентов-естественников не выходит больше 500 человек, то есть мы видим хотя и незначительное, но устойчивое снижение к концу 1860‑х гг., а в 1870 г., даже с учетом открывшегося Варшавского университета, число студентов-естественников составляло только 353 человека, что почти в два раза меньше, чем в 1864 г. Данные по числу студентов в разных университетах (таблица 9) говорят о том, что значительно возросло число студентов Петербургского университета, тогда как в остальных рост шел постепенно. Можно отметить только феномен Московского университета, в котором было очень много студентов-естественников в начале 1860‑х гг., тогда как в дальнейшем оно значительно уступало числу студентов-математиков и было даже меньше, чем в провинциальных университетах. Вполне вероятно, что это было связано с закрытием Петербургского университета в начале 1860‑х гг. и оттоком студентов в Москву. В дальнейшем число студентов-естественников в Московском университете «пришло в норму», а в Петербургском продолжало расти.

Таблица 9. Динамика численности студентов-естественников в 1865–1885 гг.

Рубеж 1850–1860‑х гг. является не только водоразделом двух эпох в России, еще он примечателен активным развитием естественных наук: биологии, химии, физики и других, а также модой на естествознание среди молодых людей. Геолог, член-корреспондент Петербургской академии наук А. А. Иностранцев, окончивший Петербургский университет в 1867 г., вспоминал: «В то время стала развиваться сильная мода на естествознание. Появилось несколько переводных с иностранных языков популярных книг, и потому желающих поступить на естественно-историческое отделение было довольно много, и значительная часть моего выпуска записалась также туда. Правда, довольно скоро, в силу необходимости на этом отделении факультета значительной работы, мало-помалу некоторые стали переводиться на другие факультеты и в другие заведения. Так, мой гимназический товарищ Вонлярлярский перешел в Школу гвардейских подпрапорщиков; поступивший вместе со мною сын бывшего военного министра Милютина – в Пажеский корпус и т. д. Упомяну, кстати, что немногие из моих бывших товарищей по гимназии хотя и окончили со временем этот факультет, но также избрали себе другую дорогу, изменив естествознанию. Так, А. Н. Дитлов, не получивший юридического? образования, избрал юриспруденцию и, кажется, умер председателем Череповецкого окружного суда. П. С. Яковлев, П. К. Решеткин и некоторые другие пошли в чиновники»[1238].

Кроме научной составляющей популярности естествознания, увеличение потока студентов естественных отделений в пореформенное время было связано с популярностью материалистической философии[1239], а позднее идей марксизма. Рост популярности естествознания привел к значительному росту численности студентов физико-математических факультетов. Накопление научного знания не могло не привести к специализации, а та, в свою очередь, влияла на профессионализацию. Однако университеты (и не только в России) оставались теоретическими высшими учебными заведениями без практической направленности. «Несмотря на их нежелание включать новые „практические“ дисциплины, университеты не были полностью против принятия новых „научных“ дисциплин <…> Специализация в рамках традиционных дисциплин в конечном счете привела к образованию новых кафедр, семинаров и институтов. Это в свою очередь иногда легитимизировало запросы практиков этих новых дисциплин, которые составляли новые профессии или по крайней мере обособленные подразделения профессий», – писал Ч. Макклелланд[1240] о специализации и профессионализации в Германии второй половины XIX в. В отличие от Германии в Российской империи специализация в университетах регулировалась Министерством народного просвещения.

Таблица 10. Относительная численность студентов за период с 1853 по 1862 г. (по данным Министерства народного просвещения)

В 1863 г. МНП опубликовало данные о числе окончивших университеты за период с 1853 по 1862 г.[1241] Эти данные (таблица 10) говорят об относительной популярности физико-математических факультетов по сравнению с историко-филологическими (число их студентов взято за единицу) и переполненными юридическими (медицинские в расчет не брались).

При этом самый большой разрыв между физико-математическими и юридическими факультетами был в Казанском университете, велик он был и в Петербурге. Однако мы не можем достоверно сказать, что причиной этому были именно камеральные отделения, сочетавшие предметы физико-математических и юридических факультетов, существовавшие в этих двух университетах, хотя именно такое объяснение напрашивается в первую очередь.

Рост популярности физико-математических факультетов в середине XIX в. интенсифицировал два взаимосвязанных явления – специализацию и профессионализацию. В отличие от второй половины XIX в. первая половина XIX в. представляет собой контраст в том смысле, что численность студентов была не так велика, а кроме того, подавляющее большинство студентов были дворянами, что накладывало отпечаток на возможности выбора будущей карьеры. Вопросы о назначении физико-математических факультетов рождались по причине отстраненности государства от проблем, связанных с профессионализацией, и необходимости его участия в социальном заказе на выпускников. По сути, государство давало только один социальный заказ на массовых выпускников физико-математических факультетов и он был связан с пополнением учительских кадров.

В 1878 г. министерство подвело итоги замещения учительских вакансий за период существования новых уставов гимназий (1871–1877). Как и ожидалось, больше всего было вакансий учителей древних языков (619, на которые 463 было вновь поступивших, а 156 замещены переходом или временно), а меньше всего – вакансий учителей естественной истории и химии (74, из которых 64 были вновь принятые на работу)[1242]. По математике и физике было 372 вакансии, из которых 288 вновь поступивших. Вакансии учителей естественной истории были преимущественно в реальных училищах, тогда как для учителей математики и физики выбор был шире.

Были приведены также данные по специальностям учителей, выпущенных разными университетами. Из 897 учителей основных предметов, являвшихся выпускниками русских университетов, 200 преподавали русский язык и словесность, 217 древние языки, 270 математику и физику, 60 естествоведение (с химией), 150 историю и географию[1243]. То есть 63,2% учителей были выпускниками историко-филологических факультетов (567) и 36,8% (330) – выпускниками физико-математических, из которых только 6,7% – естественниками. Любопытно, что из этих 60 учителей один был выпускником истфака, один юрфака и два медика[1244]. Впрочем, это работало в обе стороны, и выпускники физмата преподавали русский язык (3), историю и географию (9), новые языки (7). И только математику преподавали исключительно выпускники физмата. У математиков и естественников было не только разное количество учительских вакансий, но и разные места службы. Большинство вакансий по математике приходилось на гимназии и прогимназии (265), затем реальные училища (59) и учительские институты и семинарии (46), тогда как естествоведение преподавалось преимущественно в реальных училищах (37), учительских институтах и семинариях (28) и только потом в гимназиях и прогимназиях (6)[1245]. Это говорит о том, что выпускники математических отделений имели безусловное преимущество в поиске учительской вакансии, в отличие от выпускников естественных отделений, поэтому ошибочно записывать всех выпускников физико-математических факультетов в потенциальные учителя, как это сделала, например, В. Р. Лейкина-Свирская[1246].

В соответствии с повесткой Министерства народного просвещения гимназии являлись основными поставщиками абитуриентов в университеты, которые в школе изучали преимущественно предметы историко-филологического факультета и математику. Двух часов естествоведения в неделю в шестом классе[1247] было явно недостаточно, чтобы хорошо изучить предмет. Несмотря на реформирование реальных училищ – единственной массовой альтернативы гимназиям, количество часов на естественные науки там тоже было незначительным. Согласно поправкам 1888 г. математика преподавалась во всех шести классах по 4–5 часов в неделю (всего 28 часов за весь период обучения), физика – в трех старших классах по 2–3 часа (всего 8 часов), а естественная история – в III–V классах по 2–3 часа (всего 7 часов), не считая 3 часов математики и по 2 часа физики и естественной истории в дополнительном классе[1248].

После победы сторонников классического образования в средней школе и учреждения историко-филологических институтов, помогавших университетам готовить необходимых специалистов, Министерство народного просвещения, кажется, совершенно отбросило идею педагогической подготовки студентов физико-математических и историко-филологических факультетов в университетах. На это жаловались в университетах и в конце века. «К сожалению, доныне преподавание в сих факультетах [историко-филологическом и физико-математическом] не представляет в их организации, сравнительно с прочими, никаких особенностей, которые отвечали бы специально педагогической цели приготовления учителей», – писал декан физмата Харьковского университета А. С. Брио в 1893 г.[1249] Однако это не возымело никакого действия. Поэтому неудивительно, что при очередном обсуждении программ обучения и специализации физико-математических факультетов уже в 1900 г. подчеркивалось, что «средняя школа в настоящее время не дает той естественно-исторической подготовки, которую она давала прежде. Реформируйте сначала среднюю школу, пусть она даст слушателям физико-математического факультета надлежащую подготовку, и тогда, пожалуй, устраивайте физико-химическое отделение, но при теперешнем положении дела это отделение факультета будет не только лишним, но даже вредным»[1250].

Еще одним социальным заказом, тесно связанным с существованием университета, который все же следует поставить на первое место, был заказ на пополнение профессорской корпорации, о чем речь пойдет далее. И эту роль в качестве «цитадели науки» физико-математические факультеты выполнили, так как именно пополнять научные кадры самих университетов, Академии наук, других институций, частных лабораторий в последней четверти XIX – начале XX в. им удавалось с успехом. Впрочем, именно это было основной целью существования университетов. «Университет является, таким образом, чисто научным и в то же время общеобразовательным учреждением, несмотря на его деление на факультеты по специальностям, и этим существенно отличается от высших профессиональных школ. <…> Университет же преследует цели исключительно научного и общеобразовательного характера по каждой отрасли науки, не предрешая и не приспособляясь к выбору питомцами его той или иной профессии в их дальнейшей практической жизни», – писал в 1911 г. меценат, общественный деятель и крупный промышленник Д. С. Марголин[1251]. Данный подход, когда университет видится исключительно «храмом чистой науки», характерный для «классического университета», был популярен как среди представителей университетской корпорации, так и среди просвещенной общественности. Однако в последней трети XIX в. на фоне экономической модернизации и активного промышленного развития России все более активно раздавались голоса в поддержку специализации и профессионализации. Но, несмотря на раскол профессорской корпорации во взглядах на то, какой должна быть специализация, Министерство народного просвещения в лице министра графа Д. А. Толстого не считало возможным вводить специализацию, повторяя одну и ту же фразу о недопущении превращения университетов в специальные высшие школы.

При этом на заседании Совета министра народного просвещения еще в декабре 1868 г. была высказана мысль, что университетам нужна большая специализация, так как они «доставляют довольно незначительное число специалистов»[1252], а также что «неизбежное разнообразие будет тем чаще повторяться, чем более на факультете будет профессоров, самостоятельно разрабатывающих науку»[1253], резюмировав заседание таким образом: «Посему комиссия, дорожа самостоятельным научным развитием физико-математических факультетов, полагала, что самим факультетам должно быть предоставлено право или удерживать существующий порядок разделения физико-математических факультетов на два отделения или идти к дальнейшему разделению факультета с целью специализации занятий студентов в том или другом виде»[1254]. Однако министерство в дальнейшем последовательно и строго пресекало все попытки разделения факультетов даже в установленном порядке с третьего курса.

Динамика численности студентов обоих отделений физико-математических факультетов

Для студентов естественных отделений, где основными предметами были биологические науки (зоология, зоотомия, физиология, ботаника, анатомия и физиология растений), одной из возможностей, помимо карьеры учителя, был переход на медицинский факультет. Учитывая популярность естествознания во второй половине XIX в., неудивительно, что естественные отделения привлекали абитуриентов, хотя математические отделения им не уступали. Лишь к концу века численность студентов естественных отделений начала значительно превышать таковую математических отделений[1255].

О том, что естественные отделения являются неким перевалочным пунктом для будущих студентов медицинских факультетов, говорили и сами профессора. Например, профессор сравнительной анатомии Московского университета Я. А. Борзенков, которому пришлось из‑за наплыва естественников искать новое помещение для чтения лекций в 1881 г.: «Наплыв, которого впрочем и надобно было ожидать вследствие установления комплекта для медицинского факультета, ибо большинство этих молодых людей поступает кажется, на физико-математический факультет с тем, чтобы со 2‑го курса перейти на медицинский факультет или в медико-хирургическую академию»[1256]. В Новороссийском университете, где медицинский факультет появился только в начале XX в., для потребностей «криптомедиков», «т. е. тех студентов-естественников, которые с 3‑го курса переходили (чаще всего в Киевский университет) на медицинский факультет, профессор анатомии Н. О. Бернштейн читал не элементарный курс „для естественников“, а подробный, вполне „медицинский“ курс»[1257].

Таблица 11. Число студентов и число окончивших физико-математические факультеты в 1870–1890‑е гг. (По материалам Извлечений из всеподданнейших отчетов министра народного просвещения за 1872–1900 гг.)

Соотношение числа студентов и числа выпускников физико-математических факультетов в 1870–1890‑е гг.

Переход на медицинский факультет был основной причиной для ухода студентов после первого и второго курсов. Д. Н. Прянишников, выпускник естественного отделения Московского университета, в своих воспоминаниях указывал, что курс в его выпуске (1887) окончило 14 человек, тогда как поступало 120, при этом оговариваясь, что «так как окончание естественного факультета не сулило никаких житейских благ, то его кончали тогда немногие, но из этих немногих большой процент избирали научную дорогу»[1258]. Действительно, число оканчивающих курс при большом числе студентов-естественников было невелико, особенно в провинциальных университетах (таблица 11).

На основании данных таблицы 11 о числе студентов и о числе окончивших физико-математические факультеты по всем университетам были составлены графики, показывающие соотношение числа окончивших к общему числу студентов этого года, а также соотношение числа выпускников и доли выпускников от общего числа студентов в конкретном году.

Соотношение доли и числа выпускников физико-математических факультетов в 1870–1890‑е гг.

Графики показывают, что соотношение выпускников к общему числу студентов на протяжении тридцати лет сохранялось примерно в одинаковых пропорциях. Разброс доли выпускников составлял от 9,1 до 16,6%, то есть в среднем университет оканчивало 13,7% от общего количества студентов, бывших на 1 января текущего года. На втором графике заметно небольшое снижение количества студентов при увеличении количества выпускников, что было связано с введением устава 1884 г. и «довыпуском» студентов по действовавшим ранее правилам в 1888 г. В 1889 г. состоялись первые государственные экзамены по новым правилам и число выпускников уменьшилось, как и доля выпускников в общем числе студентов, так как это был, во-первых, провал студентов на итоговых экзаменах из‑за отмены ежегодных, во-вторых, многие выпускники побоялись сдавать экзамены в текущем году.

Сравнивая положение физико-математических факультетов российских и немецких университетов, можно сделать вывод о примерно одинаковой численности студентов естественных отделений в России и Германии. Данные о численности студентов естественных наук прусских университетов представлены по материалам П. Ландгрина[1259]. В связи с тем, что на математических отделениях существовала специализация по таким естественным наукам, как физика и астрономия, на графике представлены данные и по физико-математическим факультетам в целом, и по естественным отделениям (данные по естественным отделениям за 1870 и 1880 гг. отсутствуют). По ним можно сделать вывод о том, что в конце XIX в. численность естественных отделений России и Пруссии была фактически одинаковой, хотя при учете данных по всем физико-математическим факультетам заметна превосходящая численность студентов российских университетов.

Динамика численности студентов российских и прусских университетов в 1870–1890-е гг.

Ф. Рингер в своей монографии об образовании и обществе в Европе приводит сведения об относительной численности студентов-естественников по всем немецким университетам. Эти цифры таковы: 6% в 1870 г., 13% в 1880 г., 8% в 1890 г. и 14% в 1900 г.[1260] Если сделать расчет по численности студентов физико-математических факультетов российских университетов, то можно увидеть, что цифры по ним превышают таковые немецких университетов: 15% в 1870 г., 14% в 1880 г., 20% в 1890 г. и 24% в 1900 г. Однако при сравнении доли студентов естественных отделений от общего числа студентов данные по российским университетам[1261] оказываются практически идентичными таковым по немецким университетам: 5,6% в 1872 г., 10,5% в 1882 г., 8,2% в 1890 г. и 13,7% в 1900 г.

Устав 1884 г. изменил процесс обучения студентов и внес значительные коррективы в специализацию. Это была первая реформа министерства, направленная на расширение специализации. Складывается впечатление, что к середине 1880‑х гг. Министерство народного просвещения осознало, что уровень развития науки в целом и естественных наук в частности больше не позволял видеть физико-математические факультеты только в качестве центров подготовки учителей.

Несмотря на то что университетский устав 1884 г. и введенные им экзаменационные требования были направлены на специализацию, это не повлияло на карьерные возможности выпускников, так как основной путь для них все так же был связан с учительскими должностями. Министерство народного просвещения, дав возможность выбора специального отдела для итогового испытания и таким образом введя подобие специализации, тем не менее могло формировать и формировало социальный заказ только на учителей и научных работников. При этом специальной педагогической подготовки в конце XIX в. студенты физико-математических факультетов не получали в связи с упразднением педагогических институтов при университетах.

К концу XIX в. студенты физико-математических факультетов имели возможности специализации на старших курсах, однако они были ограничены, при этом основным местом работы после окончания университета оставалась позиция учителя, для которой специализация не требовалась. Именно это противоречие не позволило изменить ситуацию в дальнейшем, так как стране все так же не нужно было большое количество специалистов-биологов, химиков, физиков, географов, астрономов, геологов, которых могли бы выпускать университеты. При этом число выпускников росло ежегодно: например, в 1893 г. естественные отделения окончило 110 студентов, в 1898 г. – 227, а в 1904 г. – 300[1262].

Это существовавшее противоречие между специализацией и профессионализацией, не решенное в конце XIX в., в последующем привело к краху очередной реформы Министерства народного просвещения. Введенная в 1906 г. предметная система обучения, позволившая факультетам самостоятельно формировать учебные планы и выбирать специализацию (таблица 12), вскрыла именно это противоречие.

В связи с отсутствием экзамена для желающих поступить на государственную службу (аналог немецкого Staatsexamen) в Российской империи существовала прямая зависимость между полученным дипломом и правом преподавания в гимназиях и реальных училищах для выпускников физико-математических факультетов. Дипломы, полученные по предметной системе после 1906 г., показывали такое разнообразие изученных предметов, что министерство не могло понять, являются ли они достаточными для занятия учительской вакансии. В итоге через три года после перехода на предметную систему (1909) был утвержден перечень экзаменов на право преподавания[1263], который должен был совпадать с итоговыми экзаменами в университетах (то есть студенты, которые хотели стать учителями, ориентировались на этот список сами). А еще через два года (1911) министерство выпустило списки предметов как для экзаменов в течение курса, так и для окончательного экзамена[1264], тем самым вновь ограничив университеты в специализации и показав, что приоритетом все так же остается выпуск учителей.

При этом быстрое развитие промышленности, начавшееся в последнее десятилетие XIX в., требовало достаточного количества профессиональных кадров, которые должны были выпускаться техническими высшими школами (политехнические, технологические институты), существовавшими ранее и массово открытыми в конце XIX – начале XX в.[1265] Выпускники физико-математических факультетов вполне могли занимать в них вакансии преподавательского и вспомогательного персонала, однако касалось это физиков и химиков. Для биологов возможность найти себя расширялась за счет сельскохозяйственных и ветеринарных институтов, а также прикладной биологии (например, сельскохозяйственная энтомология), активно развивавшейся на рубеже XIX – XX вв.[1266] Однако университеты так и оставались вне этого процесса модернизации, что подтверждается, например, последовательными отказами открыть химические отделения, существованием Томского университета в составе медицинского и юридического факультетов, а также открытием только медицинского факультета Саратовского университета в 1911 г.

Таблица 12. Распределение по специальностям студентов-естественников, сдававших испытания по предметной системе в 1910–1911 гг. (РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Д. 600. Оп. 155. Д. 67)

Несмотря на не слишком успешную политику в области специализации и профессионализации, министерство тем не менее добилось определенных успехов в отношении подготовки научных кадров. Однако успех этот относится уже ко второй половине XIX в.

Процессы, происходившие в университетах с начала XIX в., показывают дифференциацию и специализацию научных дисциплин и вместе с тем противоречие между назначением университета в качестве места подготовки научных кадров и профессионализацией. Учитывая положение университетов в первые десятилетия XIX в., немногочисленность студентов физико-математических факультетов, постепенный переход естественной истории к самостоятельному положению вне медицинских факультетов и, соответственно, переход зоологии и ботаники из рук докторов медицины в руки магистров ботаники и зоологии и докторов естественных наук, можно сказать, что университеты были больше нацелены на воспроизводство кадров, нежели на выпуск специалистов для образования или других отраслей. Однако достаточно длительное время воспроизводство кадров не имело успешного результата.

В области естественных наук практически все профессорские места действительно занимали готовые специалисты-иностранцы. Как таковой подготовки научной смены не велось. Закрепленный уставами университетов пункт о заграничных командировках практически не исполнялся, что было связано также со сложной внешнеполитической обстановкой, особенно после Наполеоновских войн. Проблема нехватки научных кадров осложнялась также углублением специализации и обособлением различных отраслей наук. Физико-математические отделения, естественно, не могли быстро наладить воспроизводство кадров, так как сами только начинали свое развитие. Именно такое сложное положение в высшей школе России и побудило академика Г. Ф. Паррота к созданию проекта Профессорского института, что помогло на какое-то время ослабить проблему дефицита собственных научно-педагогических кадров. Однако одновременное старение корпорации привело к еще более сильному кризису в 1850‑е гг.

Ситуация с учеными степенями на физико-математических факультетах прояснилась только после появления положения 1819 г. Степени физико-математических факультетов стали появляться в университетах в 1820‑е гг., и это были магистры физико-математических наук. Двухстепенная система, применяемая на этих факультетах, затрудняла получение степени доктора, поэтому все без исключения преподаватели биологических дисциплин, выпущенные российскими университетами в первой трети XIX в., являлись магистрами. Докторов по-прежнему поставляли медицинские факультеты. Поэтому неудивительным представляется получение медицинского образования после естественно-научного или вместо него теми, кто хотел заниматься ботаникой или зоологией. Отечественные доктора появились после создания Профессорского института, однако все они получили свои степени доктора медицины или доктора философии в Европе. При этом устав 1835 г. уже требовал от профессора степени доктора[1267].

Только к середине XIX в. естественные отделения физико-математических факультетов стали выпускать докторов естественных наук, которых во второй половине XIX в. сменили доктора зоологии и ботаники, ставшие повсеместным явлением среди профессоров-биологов, вытеснив обладателей медицинских степеней из среды профессоров естественных отделений. Таким образом, мы видим складывание системы ученых степеней на естественных отделениях, закрепленное положением 1864 г. Эта система прошла эволюцию от магистров физико-математических наук (1819) к магистрам ботаники и зоологии (1837), магистрам ботаники, магистрам зоологии и докторам естественных наук (1844), магистрам и докторам ботаники, магистрам и докторам зоологии (1864). Следует отметить, что степень доктора наук по естественному отделению фактически была оформлена только к 1840‑м гг., так как все профессора-биологи получали степень доктора медицины российского или европейского университета[1268]. Что касается остальных естественных наук, то согласно положению 1819 г. в ученую степень по естественной истории помимо ботаники и зоологии входила также минералогия, а физика и химия были вынесены отдельно. Положение 1837 г. объединило минералогию с химией и отправило физику в разряд математических наук, одновременно выделив в отдельный разряд технологию, сельское хозяйство и лесоводство. Следующее положение 1844 г. поправило эту ошибку, выделив для магистров пять разрядов: физики, химии, минералогии и геогнозии, технологии, сельского хозяйства и лесоводства, а для докторов два – физики и химии и естественных наук, куда входили ботаника, зоология и минералогия. Согласно последнему положению 1864 г. магистры и доктора могли получить степень по физике, химии, минералогии и геогнозии, физической географии, технологии и сельскому хозяйству. Лесоводство было «отправлено» в специализированные ученые заведения, а естественные науки завершили цикл специализации.

Если смотреть на это с точки зрения развития профессионализации, то заметен процесс закрепления биологических дисциплин на естественных отделениях и отказ от их подчиненного медицине положения, которое было нормой в начале XIX в., когда физико-математические факультеты создавались. Кроме того, произошло окончательное отделение минералогии от ботаники и зоологии, а также технологии от сельского хозяйства, физики от химии, физической географии от физики. Любопытно отметить, что процесс этот происходил по мере развития естественных наук и, если можно так сказать, «сверху». И если другие естественные науки, такие как физика, химия или минералогия, оказались логично встроены в физико-математические факультеты, то биология тяжелее сепарировалась от медицины и только в середине XIX в. биологическими дисциплинами (на тот момент ботанико-зоологическими) в профессиональном смысле (ученый-биолог, он же профессор университета, занимающий соответствующую кафедру) стали заниматься, за некоторыми редкими исключениями, выпускники естественных отделений. К началу 1830‑х гг. естественная история разделилась на три ветви, поэтому научное изучение дисциплин оказывалось возможным только при дроблении кафедр и вместе с ними научных специальностей. Это привело к появлению новых кафедр, разделению факультетов на отделения, а также появлению новых разрядов ученых степеней.

Положение о присуждении ученых степеней 1844 г. отражало дифференциацию биологических наук, произошедшую к середине XIX в. Можно отметить, что «главными» науками считались ботаника и зоология, по ним же присуждались магистерские степени. К «второстепенным» относились сравнительная анатомия, физиология животных и растений, по этим наукам степени не присуждались. Докторское достоинство предполагало знание всего комплекса наук, входящих в понятие «естественная история». Впрочем, естествознание оставалось скорее номинальным обозначением комплекса наук о природе, так как в свои права все больше входила дифференциация биологических наук. В первую очередь это касалось выделения из «старых» наук более молодых, которые в силу своей молодости еще не были столь обширны, поэтому часто изучались в качестве дополнительных курсов или отдельных частей тех или иных предметов. Это касается, например, физиологии растений и сравнительной анатомии, так как физиология животных существовала в качестве отдельной кафедры только на медицинском факультете, а ее преподаватели имели степень доктора медицины.

Пополнение корпорации профессоров-биологов в первой половине XIX в., таким образом, шло двумя путями: за счет выпускников медицинских и физико-математических факультетов, однако первый путь оставался основным до 1840‑х гг. После неуспешного итога политики подготовки кадров в 1810–1820‑е гг., в 1830‑е гг. и в начале 1840‑х гг. благодаря Профессорскому институту и стажировкам в Европе были подготовлены профессора-биологи, занимавшие кафедры во всех университетах наряду с теми, кто такую подготовку не проходил. Однако ограничение на выезд в период «мрачного семилетия» и одновременное старение корпорации профессоров-биологов к 1850‑м гг. оказали фатальное воздействие на систему подготовки научных кадров. Все без исключения университеты испытывали кадровый голод в середине 1850‑х гг. В отношении биологов это было особенно заметно, так как университеты либо не могли заместить кафедры, либо имели недостаточно квалифицированные кадры (магистры, а не доктора наук). Более того, ситуация осложнилась тем, что к середине XIX в. медицинские факультеты стали играть меньшую роль в качестве базы для пополнения корпорации биологов. Все это привело к тому, что возникла острая необходимость массовой подготовки значительного числа людей с научными степенями во второй половине 1850‑х гг.

Распределение стажировок ботаников и зоологов по городам Европы в конце 1850-х – 1860‑е гг.

Министерство, понимая сложившуюся ситуацию, сделало все возможное для того, чтобы ее изменить. В конце 1850‑х – 1860‑е гг. оно прикладывало усилия для пополнения научных кадров, в частности это касалось массовых стажировок за рубежом. Анализ данных 30 профессоров ботаники и зоологии (по 15 тех и других), которые работали в университетах в 1860–1870‑е гг. и выезжали на стажировки во второй половине 1850‑х – 1860‑е гг., говорит о том, что среди них за границей не были пять ботаников и три зоолога. При этом среди тех, кто посещал Европу в этот период, четыре ботаника и шесть зоологов сами оплачивали свои путешествия. Очень часто стипендиаты посещали не один университетский город, иногда они старались побывать в максимально возможном количестве университетов, но в основном их интересовал конкретный профессор, чья специальность была наиболее близка к их специальности.

Среди ботаников популярностью пользовались такие ученые, как М. Шлейден (Йена), Ж. Буссенго (Париж), Р. Бунзен (Гейдельберг), А. де Бари (Фрайбург[1269]), Ю. Сакс (Вюрцбург), среди зоологов – И. Сент-Илер (Париж), А. Келликер (Вюрцбург), Р. Лейкарт (Гиссен), Ф. Лейдиг (Тюбинген). На представленной ниже диаграмме заметно, что среди ботаников и зоологов особенно популярен был Париж, зоологи очень активно посещали Гиссен, где работал Р. Лейкарт, а ботаники (преимущественно физиологи растений) ехали в Гейдельберг, где их интересовал химик Р. Бунзен.

При анализе распределения стажировок по разным городам Европы среди представителей разных естественных наук становится заметно, что самым популярным городом оказывается Париж, куда направлялось 85,7% физиков, 47,4% биологов, 40% химиков и 20% геологов. Впрочем, геологи отличались от представителей «лабораторных» наук и предпочитали Берлин и Фрайберг для своих стажировок, что было связано с расположением там Горных академий (Берлинская техническая школа и Фрайбергская горная академия). Для биологов, химиков и физиков вторым по популярности научным центром являлся Гейдельберг (71,4% физиков, 46,7% химиков, 31,6% биологов). Естественно, стипендиаты посещали и другие города Германии, среди биологов, например, был довольно популярен Гиссен, а среди химиков – Геттинген. Но в целом данные говорят о том, что именно Париж и Гейдельберг оказались теми двумя научными центрами, которые в конце 1850-х – 1860‑е гг. привлекали наибольшее число представителей естественных наук, для которых большое значение имел лабораторный метод.

Помимо подготовки научных кадров в 1864 г. было утверждено новое Положение о присуждении ученых степеней, которое увеличило число разрядов наук, по которым присуждались ученые степени, и по физико-математическому факультету появилось одиннадцать разрядов вместо девяти. Для магистра ботаники главными предметами были ботаника описательная, физиология и анатомия растений, палеонтология растений; второстепенными – химия или зоология на выбор. Для магистра зоологии соответственно – зоология описательная, сравнительная анатомия, физиология и палеонтология животных и химия или ботаника на выбор.

Главным итогом введения нового Положения о присуждении ученых степеней являлся более дифференцированный подход к разрядам биологических наук, по которым присуждались степени магистра и доктора. Теперь докторами, как и магистрами, становились по ботанике или зоологии, что лучше отражало положение вещей в биологии на тот момент. Введение новых разрядов наук по положению о присуждении ученых степеней тем не менее не поспевало за реальной дифференциацией наук. Во второй половине XIX в. в России начали активно развиваться сравнительная анатомия, эмбриология, гистология, физиология животных и растений, однако они все еще фактически оставались второстепенными предметами, как для биологии, так и для медицины. Тем не менее во второй половине XIX – начале XX в. нормой стало наличие у биолога ученой степени доктора ботаники или доктора зоологии. В отличие от ботаники и зоологии физиология, которая развивалась очень активно во второй половине XIX в., оставалась подчинена медицине, хотя студенты-естественники слушали такой же курс[1270], как и медики. Тем не менее почти все профессора физиологии являлись докторами медицины (за очень редким исключением; например, Н. Е. Введенский был доктором зоологии). Развитие физиологии впоследствии подняло вопрос о введении отдельной степени по этой дисциплине, однако этого так и не произошло. Следует сказать, что естественные науки, а именно химия, зоология и ботаника, занимали три первые строчки в рейтинге защит диссертаций по всем разрядам наук по всем факультетам университетов, составленном Г. Г. Кричевским. Именно по этим дисциплинам было защищено больше всего магистерских и докторских диссертаций, 246, 205 и 185 соответственно[1271].

Изменения, коснувшиеся системы подготовки научных кадров в 1860‑е гг., привели к тому, что ботанико-зоологические дисциплины практически полностью перешли в руки выпускников естественных отделений, таким образом закрепив их доминирующую позицию. Введение отдельных докторских степеней по ботанике и зоологии показало обособление этих двух ветвей биологии.

После массовых стажировок 1860‑х гг. Министерство народного просвещения взяло курс на подготовку научных кадров внутри империи. А. Е. Иванов пишет о том, что с конца 1860‑х гг. количество таких стипендиатов (так называемых «профессорских стипендиатов») нарастало из года в год[1272]. В дальнейшем этот порядок не претерпел изменений (если это не касалось финансирования), и будущие магистры готовились на университетских кафедрах в Российской империи. Следует подчеркнуть, что этот механизм смог стать действенным только исключительно благодаря первой волне стипендиатов, представители которой занимались организацией лабораторий, ставших впоследствии научной базой. Несмотря на установку министерства о внутренней подготовке, представители естественных наук выезжали за границу достаточно часто после окончания срока стипендии, чаще за государственный счет, но иногда и за свой. Анализ биографий профессоров-биологов говорит о том, что наиболее популярным путем подготовки научной смены в конце XIX – начале XX в. были профессорская стипендия и последующая стажировка – 36%. Однако процент тех, кто подготовил диссертации, не будучи профессорским стипендиатом и не отправляясь на стажировку, был достаточно высок (19%). Как и процент тех, кто отправлялся на стажировку, не будучи профессорским стипендиатом (20%). Доля стажировавшихся за свой счет тем не менее невелика (9%), что связано с изменением сословного состава студентов в последней четверти XIX в. 4% биологов получили образование в Европе, а 19% биологов не были на стажировке за рубежом. Таким образом, доля готовивших диссертации без содержания от университета достигает 52% против 48% стипендиатов. Несмотря на то что эти данные не противоречат данным А. Е. Иванова, который приводит свидетельство химика И. А. Каблукова о том, что «большинство оставляемых при университете для подготовки к профессорскому званию не получало никакого содержания»[1273], для биологов справедливым можно назвать утверждение о том, что почти половина диссертаций была подготовлена без поддержки университета. Чаще всего такие диссертанты работали лаборантами, ассистентами или преподавали в средних учебных заведениях.

Число защит по естественным наукам в 1909–1917 гг.

Сопоставление доли студентов-специалистов (1910–1911 гг.) и доли подготовленных научных кадров (1909–1917 гг.) по специальностям естественных отделений

Важным вопросом подготовки научных кадров на естественных отделениях является вопрос специализации. Уже приводились мнения некоторых профессоров о том, что естественные отделения можно было вполне назвать биологическими[1274], так как число выпускников-биологов значительно превышало таковое любых других специальностей. Об этом же говорят данные о количестве защищенных магистерских и докторских диссертаций[1275] в период расцвета специализации (после перехода на предметную систему), показанные на графике.

Как и в случае со специализацией студентов (данные за 1910–1911 гг.) из таблицы 12, приведенной выше, заметно, что количество защит по биологии преобладает над всеми другими специальностями, в том числе над количеством защищенных диссертаций по химии – достаточно популярной в конце XIX – начале XX в. научной дисциплине. Сопоставление относительных цифр (доля специалистов и доля защит) показывает тенденцию к преобладанию на естественных отделениях биологов очень наглядно.

Таким образом, созданный научный базис в виде лабораторий в 1860–1870‑е гг. позволил биологии активно развиваться и дал возможность готовить научные кадры, не испытывая дефицита. Опираясь на данные по биологам, можно отметить, что к 1880‑м гг. министерство наладило воспроизводство научных кадров и в конце XIX в. уже ученые оказались в поисках ставок в университетах и научных учреждениях, что привело к движению выпускников переполненных столичных университетов в провинцию, о чем говорилось в четвертой главе. Институт «профессорских стипендиатов», получивший распространение в последней четверти XIX в., был эффективен, однако в случае с биологами достаточно часто он сопровождался научными стажировками, в том числе и за свой счет. Высокий процент выпускников-биологов говорит о том, что естественные отделения в большей степени являлись биологическими, что признавали и сами профессора. Но, несмотря на решение проблемы подготовки научных кадров, проблема специализации студентов продолжала оставаться нерешенной, так как политика МНП в начале XX в. оказалась в этом вопросе непоследовательной.

Несмотря на проблемы, связанные с финансированием и непоследовательностью реформ, университеты смогли стать базой для создания собственных научных кадров. Однако для этого потребовалось много времени. Неуспех первых десятилетий XIX в. связан с отсутствием материальной базы, последовательной научной политики государства, а также человеческим фактором. Физико-математические факультеты, открытые в начале XIX в., как и другие факультеты, давали право своим выпускникам на занятие должностей на государственной службе, однако неочевидность карьерного пути, а также сложность и разнообразие преподаваемых дисциплин делали физико-математические факультеты малопопулярными в первой половине XIX в.

Естественные отделения, появившиеся в связи с усложнением естественно-научного знания и дроблением научных дисциплин, также не обрели определенности в отношении профессионализации, в особенности после принятия устава гимназий 1828 г., отменившего естественную историю как предмет преподавания. Более того, доступ на естественные отделения для казенных студентов был закрыт именно по этой причине. В конце 1830-х – 1850‑е гг. изменений карьерных путей быть не могло, и они все так же были связаны с учительскими должностями, государственной службой, а также научной карьерой, хотя правительство скорее рассчитывало на то, что дворяне, составлявшие большинство своекоштных студентов, будут заниматься ведением хозяйства в своих усадьбах.

Рост числа студентов в конце 1850-х – 1860‑е гг., продолжившийся и позднее, популярность естествознания и научных занятий подняли вопрос о специализации преподавания и вместе с тем о профессионализации возрастающего числа выпускников естественных отделений. В начале 1870‑х гг., после реформы гимназий и взятия курса на более консервативную образовательную политику, Министерство народного просвещения усилило давление на университеты в связи с потребностями средней школы и запрещением более специального преподавания, продолжая видеть университеты «храмами чистой науки», чьи выпускники могли занимать должности учителей, которым не требовалось узкоспециализированное преподавание. При этом реформа гимназий 1871 г. лишила их большого числа часов естественной истории, поэтому учителя должны были преподавать несколько предметов, чтобы иметь полную ставку. Перспективы, таким образом, были связаны с реальными училищами и другими типами средних школ, в которых естествознание преподавалось на более широкой основе, нежели в классических гимназиях. Создавался парадокс, при котором выпускники классических гимназий (и только они, согласно законодательству), не получавшие систематического обучения по предметам естественно-научного цикла, имели право поступать на естественные отделения, однако выпускники могли работать в гимназиях только при условии преподавания нескольких предметов (например, физики и естествознания).

Политика министерства в отношении подготовки учителей средней школы также была непоследовательной, поэтому оно балансировало между специализацией и широким образованием. Однако при этом усилия по налаживанию воспроизводства собственных научных кадров в последней трети XIX в. наконец увенчались успехом, в особенности благодаря развернутой в конце 1850-х – 1860‑е гг. программе научных стажировок, которая помогла заполнить вакантные кафедры, образовавшиеся в связи с появлением нового устава 1863 г. Именно это направление деятельности естественных отделений следует признать успешным. К концу 1870‑х гг. кадровый голод был утолен, и в дальнейшем университеты не испытывали больших проблем с заполнением вакантных должностей. Скорее выпускники были озабочены поиском вакансий в университетах, соглашаясь на временные должности приват-доцентов или учебного персонала (лаборанты, консерваторы, препараторы и пр.). Институт «профессорских стипендиатов» был эффективным инструментом подготовки научных кадров благодаря созданной научной базе, однако в большинстве случаев будущие профессора не обходились без стажировок за рубежом.

Переход к массовому университету в начале XX в. показал несостоятельность образовательной политики, в частности непоследовательную специализацию и отсутствие регулирования подготовки кадров для средней школы. Несмотря на модернизацию государства и развитие промышленности и частного сектора, университеты продолжали рассматриваться в качестве «храмов чистой науки», где обучение было направлено на интересы меньшинства студентов, а именно на научное образование.

Немногие специалисты, выпущенные университетами, выбирали чаще всего научную карьеру в самих университетах и других высших учебных заведениях, число которых было невелико, занимая преподавательские и вспомогательные должности, а социальный заказ государства на специалистов в других нишах, в первую очередь в промышленности, отсутствовал. Существующее противоречие между накоплением научного знания, требовавшего расширения специализации, и ненужностью специализации для занятия учительской должности приводило к искусственному сдерживанию развития естественных наук в университетах, которое требовало решения. Однако в период существования Российской империи такое решение найдено не было.

Заключение

В начале XIX в. в университетах Российской империи закладываются основы биологического образования и науки, что напрямую было связано с новым университетским уставом 1804 г., провозгласившим равноправие всех четырех факультетов. Существовавшая ранее натуральная история, находившаяся в положении, подчиненном медицине, получила свой собственный факультет, несмотря на то что организационно относилась к физико-математическому факультету, а дисциплинарно – к медицинскому. Это можно заметить по тому, что абсолютное большинство профессоров-биологов первой половины XIX в. имели медицинское образование и медицинские ученые степени. Следующим стал этап разделения естественной истории на три ветви – ботаники, зоологии и минералогии. Несмотря на попытки выделить зоологию в отдельную кафедру, лишь устав 1835 г. следует признать дисциплинарным разделом естественной истории в России. Это подтверждается тем, что сразу после его принятия физико-математические факультеты были разделены на отделения математических и естественных наук, а естественно-научное образование отделено от математического.

Безусловно, подобные процессы не устанавливаются правительственными распоряжениями, но эти распоряжения их закрепляют законодательно. К 1830‑м гг. в университетах Российской империи созрели условия для разделения как естественной истории на три ветви, так и самого физико-математического факультета, на котором появилось естественное отделение. В отношении развития биологии на естественных отделениях именно появление кафедры зоологии и разделение физико-математических факультетов оказали влияние на преодоление дисбаланса между ботаникой и зоологией, существовавшего в первой трети века в связи с лучшим развитием ботаники как «помощницы» медицины. Это разделение кафедр и дисциплин коснулось также и учебно-вспомогательных учреждений (были разделены кабинеты естественной истории), что помогло создать базу для зоологических кафедр. Однако дальнейшее развитие специализации предполагало ее углубление, а также расширение практических занятий, но в России в 1840–1850‑е гг. этого не произошло. Практические занятия оставались прерогативой немногих, господствовал лекционный способ преподавания, а лаборатории и кабинеты продолжали собирание коллекций, которые практически не использовались в учебном процессе. В 1840–1850‑е гг. на естественных отделениях не было достаточных условий для развития науки, так как только начинала складываться собственная научная база, а подготовка профессорско-преподавательского состава велась непоследовательно. Реформы 1830‑х гг. имели гораздо большее значение для модернизации образования, нежели науки, поэтому дисбаланс между ними сохранялся до конца 1850‑х гг., что влияло на состояние биологических научных исследований в университетах.

К началу 1860‑х гг. и в университетах, и в министерстве понимали необходимость перемен. Был принят новый устав, удвоивший число кафедр биологического профиля и увеличивший количество учебно-вспомогательных учреждений, а также их финансирование, физико-математические факультеты во всех университетах были разделены на математические и естественные отделения с первого курса, одновременно министерство начало активную подготовку научных кадров. В 1860‑е гг. отмечены попытки углубления специализации студентов-естественников на третьем-четвертом курсах, которые пресекались правительством в 1870‑е гг. Однако благодаря практическим занятиям началось усиление научных исследований. Если раньше выпускники, желавшие специализироваться в биологических науках, ехали за знаниями и практикой в европейские лаборатории, то в 1870–1880‑е гг. специализация стала возможна в России. Основой специализации стали практические занятия и спецкурсы, число которых, однако, пока было невелико. На внедрение практических занятий в учебный процесс значительно повлияли массовые зарубежные стажировки конца 1850–1860‑х гг. и возможность организовать лаборатории благодаря штатам устава 1863 г. Но обязательность практических занятий отсутствовала, да и лаборатории создавались медленно и испытывали проблемы с помещениями и оборудованием, что влияло на организацию учебного процесса и научных исследований.

В конце XIX в. университеты получили государственную поддержку специализации, не всегда находившую сторонников среди профессорской корпорации. Тем не менее в университетах вырабатывались различные учебные планы с возможностью специализации по зоологии и сравнительной анатомии, ботанике и другим естественно-научным дисциплинам. Более узкая специализация стала возможна благодаря переходу на предметную систему обучения в 1906 г. Двумя университетами без узкой специализации были Юрьевский и Варшавский, хотя в первом из них физико-математический факультет делился на четыре отделения – математическое, естественное, химическое и агрономическое, что само по себе давало возможность специализации.

Специализация занятий студентов была непосредственно связана с развитием науки и инициативами представителей профессорской корпорации в качестве носителей научного знания. Причем и в деле разделения физико-математических факультетов на отделения в 1830‑е гг., и в деле углубления специализации на естественных отделениях в 1860‑е гг. главную роль сыграл Санкт-Петербургский университет, который и в дальнейшем показывал себя сторонником узкой специализации. Это могло быть связано с отсутствием в этом университете медицинского факультета, в русле которого развивались многие биологические науки в других университетах. Например, физиология или гистология, не имевшие собственных кафедр на естественных отделениях некоторых университетов, в Петербургском университете находились именно на естественном отделении.

Важную роль для развития биологических наук на естественных отделениях сыграли изменения в учебном процессе. Именно переход от теоретического к практическому обучению ознаменовал успешную адаптацию идеи исследовательского университета, в котором образование неотделимо от науки. Реформирование учебного процесса в той или иной степени продолжалось на протяжении всего XIX в., однако наиболее критичными стали переход к курсовой системе обучения, завершившийся в 1820‑е гг., и внедрение практических занятий в качестве обязательного компонента обучения, закрепленное министерством в 1885 г. Все попытки перехода к предметной системе обучения и таким образом более свободная организация учебного процесса так и не увенчались успехом.

Во второй половине XIX в. в университетах широко распространились бывшие ранее эпизодическими и несистемными практические занятия. Это случилось благодаря массовым стажировкам профессорских стипендиатов в европейских университетах в конце 1850-х – 1860‑е гг. Вернувшиеся профессорские стипендиаты в большинстве своем были настроены на внедрение того порядка, к которому они привыкли в европейских научных центрах. Министерство на первых порах было нейтрально в отношении практических занятий, и только устав 1884 г., а точнее, появившиеся в 1885 г. правила закрепили обязательность практических занятий в университетском курсе. В 1890‑е гг. практические занятия стали орудием для удержания студентов от участия в беспорядках, что опосредованно повлияло не только на учебный процесс, но и стимулировало научные исследования.

Важно отметить, что именно зрелость образовательной системы, в общих чертах сложившейся к 1850‑м гг., сделала возможным «вторичный импорт науки», то есть успешную пересадку на российскую почву идей исследовательского университета, произведенную вернувшимися после научных стажировок профессорскими стипендиатами. Это обусловило развитие экспериментальной биологии на естественных отделениях и складывание научной базы в виде кабинетов и зарождавшихся лабораторий. Огромное значение имели практические занятия, которые позволили постепенно свернуть зарубежную подготовку научных кадров и перейти к их подготовке на базе российских университетов в последней трети XIX в.

Министерство народного просвещения всегда пыталось адаптировать университетскую систему под запросы государства, выбирая путь или мягкой модернизации, или жесткого контроля в зависимости от господствующего направления политики. Это привело к складыванию национальной системы образования и науки, которая, однако, испытывала трудности из‑за отсутствия у сменявших друг друга министров единой политики адаптации немецкой модели исследовательского университета в российских условиях, осложненных внутриполитическими и социальными процессами. Половинчатость реформ и длительные периоды контрреформ приводили к нестабильности высшей школы, что оказывало негативное влияние на учебный и научный процесс.

Важное значение в адаптации немецкой университетской модели имели профессора-биологи. В корпорации профессоров-биологов XIX – начала XX в. можно выделить несколько поколений, сменявших друг друга. Первое поколение – это иностранцы, приехавшие в Россию. Одновременно с этим поколением профессоров в качестве их помощников, а затем и смены до принятия устава 1835 г. в университетах преподавали выпускники российских физико-математических факультетов с магистерскими степенями. Устав 1835 г. ограничил их в правах на занятие должности профессора, поэтому почти все они покинули университеты (так называемая Уваровская чистка). В конце 1820-х – 1830‑е гг. началась подготовка нового поколения профессоров в Дерптском профессорском институте. Помимо этих профессоров, в университетах Российской империи работали выпускники медицинских факультетов с медицинскими докторскими степенями или степенями немецких университетов, некоторые из них были иностранцами, выросшими в России. К концу 1850‑х гг. представители данного поколения по разным причинам покинули университеты. Так как почти все профессора были из одной возрастной категории, это в значительной степени осложнило ситуацию с профессорами-биологами. Из-за «мрачного семилетия» подготовка научных кадров за рубежом не велась, молодое поколение не имело степеней доктора и, таким образом, прав на занятие профессорских должностей. Кроме того, ситуация осложнялась тем, что процесс отделения биологии от медицины завершился и на смену выпускникам медицинских факультетов, которые заполняли вакантные кафедры в первой половине XIX в., окончательно пришли выпускники естественных отделений, которым требовалось защитить две диссертации – магистерскую и докторскую. Только благодаря новой политике по отношению к университетам после вступления на престол императора Александра II удалось подготовить новое поколение профессоров-биологов. Они в большинстве своем прошли зарубежные стажировки, иногда за свой счет, были выпускниками естественных отделений и имели степени доктора естественных наук по положению 1844 г. или ботаники/зоологии по положению 1864 г.

В дальнейшем корпорация профессоров-биологов состояла из выпускников естественных отделений с докторскими степенями. И эта ситуация сохранялась до конца имперского периода. Корпорация не была однородна, среди профессоров все же встречались выпускники медицинских факультетов с медицинскими степенями, однако это чаще всего касалось профессоров физиологии. Благодаря массовым стажировкам конца 1850 – 1860‑х гг. министерству удалось подготовить профессорско-преподавательский корпус, который был самодостаточен для воспроизводства научных кадров в дальнейшем. Начиная с 1880‑х гг. вакантные позиции были скорее исключением, а в столичных университетах наблюдалось даже перепроизводство кадров, которые были вынуждены долгое время занимать должности вспомогательного персонала, приват-доцентов, работать в средних учебных заведениях или уезжать в провинцию в поисках места. Это было одной из причин активной академической мобильности конца XIX – начала XX в.

Профессора второй половины XIX в., прошедшие стажировки, сформировали новую парадигму образовательного процесса, активно адаптируя идею исследовательского университета – практические занятия в лабораториях, научные исследования, в том числе в кооперации с ассистентами и самими профессорами. Эта деятельность завершила модернизацию процесса обучения, основанного на практических занятиях вместо теоретического обучения, господствовавшего в первой половине XIX в. Огромное значение для этого имело становление и развитие учебно-вспомогательных учреждений, кабинетов, ботанических садов, а затем и лабораторий. Оно происходило в соответствии с развитием естественной истории, а затем биологических дисциплин, поэтому сначала в университетах были распространены ботанические сады и натуральные кабинеты, из которых постепенно выделились ботанические и зоологические. Эти кабинеты представляли собой места хранения коллекций, практически не использовавшиеся в учебном процессе. Только в 1840‑е гг. появляются первые микроскопы, однако до начала 1860‑х гг. число их ничтожно мало.

Модернизация учебного и научного процесса приходится на 1860–1870‑е гг. Однако она тормозилась по причинам, связанным с нехваткой лабораторий. Государственного и частного финансирования хватало на закупку оборудования и коллекций, однако не хватало на постройку новых помещений, поэтому университетам приходилось привлекать средства меценатов. В конце XIX – начале XX в. министерство выделяло финансирование, однако оно было точечным и не могло удовлетворить всех нужд. В некоторых университетах проблему нехватки помещений кабинетов и лабораторий удалось решить путем постройки, перестройки или передачи уже построенных для других целей помещений, в некоторых – нет. Ситуация с финансированием университетов осложнилась из‑за нестабильной политической обстановки в начале XX в.

В соответствии с модернизационными процессами после организации лабораторий началось их разделение. В некоторых случаях появились новые лаборатории и кабинеты. Появление учебно-вспомогательных учреждений и их модернизация имели важное значение для изменения подхода к научным исследованиям и организации практических занятий в университетах, что предопределило успех адаптации модели исследовательского университета в России. Но не следует недооценивать и период накопления научной базы, пришедшийся на первую половину XIX в. Именно на основе натуральных кабинетов были организованы ботанические и зоологические кабинеты, которые, в свою очередь, стали базой для создания биологических лабораторий в 1860–1870‑е гг.

Процесс модернизации второй половины XIX в. в большей степени касался научных исследований, нежели процесса обучения, так как в середине XIX в. начался переход к экспериментальной науке. Для этого было необходимо создание лабораторий, которые организовывались профессорами, прошедшими зарубежные стажировки и осознававшими необходимость их появления для успешного развития науки в России. Тем не менее процесс перехода от кабинетной науки к лабораторной не мог быть одномоментным. Его успех, однако, определялся накопленной научной и учебно-вспомогательной базой, а также естественно-научным образованием, которое стало источником пополнения научных кадров. Именно это единение науки и образования определило успех «вторичного импорта науки», когда в Россию была завезена идея организации научных исследований и практических занятий, продолжилась адаптация модели исследовательского университета, которая ранее не была столь успешной.

В конце XIX – начале XX в. модернизация образования и науки тормозилась по причинам нехватки финансирования. Для новых дисциплин, выделявшихся из биологии, требовались новые кафедры, однако создавать их министерство не имело финансовой возможности. В столичных университетах проблема могла быть решена за счет приват-доцентов, тогда как в провинциальных организовать это было сложнее. Копились проблемы с помещениями имеющихся лабораторий в связи со значительным ростом числа студентов. Новые лаборатории не открывались. Министерство пыталось решить возникающие проблемы реформами сверху, такими как введение предметной системы и усиление обязательных научных занятий, однако эти меры, во-первых, не были последовательными и, во-вторых, не могли решить проблем, накопленных за несколько десятилетий. Российская университетская система оказалась не готовой к переходу к массовому университету в начале XX в.

Развитие науки в университетах страдало еще и по причине того, что министерство так не выработало концепцию научной политики ко второй половине XIX в., поэтому оно в большей степени шло за счет инициатив самой профессорской корпорации, повлиявшей на создание научных журналов, биостанций, научных обществ, съездов естествоиспытателей, которые являли собой пример создания «внеуниверситетской» науки с опорой на профессорскую корпорацию и научную базу университетов. Тем не менее нельзя отрицать существенную роль государства в распространении образования и науки. Университеты были государственными учреждениями, реформирование их тоже проходило сверху, хотя профессорская корпорация принимала участие в процессе создания университетских уставов, за исключением самого первого. Важным было также финансирование университетов, в котором большую часть средств предоставляло государство, и только во второй половине XIX в. университеты стали привлекать средства меценатов и собственные специальные средства. Огромную роль в модернизации науки и образования сыграла также корпорация профессоров, инициативность которой значительно выросла во второй половине XIX в.

Важным и фактически центральным аспектом научной политики была политика подготовки научных кадров. В отношении биологов она не была успешной длительное время. Отсутствие заграничных стажировок в первой четверти XIX в., непродуманная политика пополнения профессорских кадров за счет адъюнктов, незначительное количество биологов (в сравнении с медиками), прошедших Дерптский профессорский институт, непоследовательная политика в отношении научных стажировок в 1840‑е гг. и отсутствие каких-либо стажировок и целенаправленной подготовки кадров в период «мрачного семилетия» привели к катастрофической ситуации во второй половине 1850‑х гг. Эту ситуацию удалось исправить за счет массовых стажировок специалистов конца 1850‑х – 1860‑х гг., которые создали целую когорту профессоров. Ее оказалось достаточно для дальнейшей успешной подготовки кадров внутри России.

Данные говорят о том, что во второй половине XIX – начале XX в. естественные отделения выпускали больше биологов, чем других специалистов-естественников (химиков, географов, геологов, минерологов). При большом количестве поступавших на естественные отделения был достаточно высок процент уходивших, не окончив курса, в том числе переходивших на медицинские факультеты для получения более практической профессии врача. Однако по свидетельству бывших студентов-естественников остававшиеся были преданы науке и так или иначе связывали с ней свою жизнь, в том числе работая в качестве вспомогательного персонала в университетах и преподавателями в частных учебных заведениях, если не имели возможности занять должности профессорско-преподавательского состава.

Другая проблема профессионализации кадров так и не была решена в связи с незаконченным процессом модернизации университетов. Длительное время университет выпускал незначительное количество специалистов, чьи карьерные пути были неочевидны. Диплом физико-математического факультета давал право на занятие должности на государственной службе, однако министерству требовалось заместить вакансии во вновь открываемых средних учебных заведениях. И если выпускники физико-математических факультетов могли преподавать широкий спектр дисциплин, то выпускники естественных отделений, появившихся в середине 1830‑х гг., такой вариативности уже не имели. Кроме того, устав гимназий 1828 г. отменил естественную историю как предмет преподавания. Политика, направленная на создание дворянского университета, подразумевала использование полученных знаний для ведения помещиками сельского хозяйства, однако реальность была такова, что дворян скорее привлекали юридические факультеты, дававшие перспективы очевидного карьерного пути на государственной службе.

Середина 1850‑х гг. отмечена ростом числа студентов естественных отделений, который сохранялся и в последующем. Это поставило вопрос о профессионализации преподавания и его специализации в конце 1860‑х гг. Однако министерство, нуждавшееся в учительских кадрах, отказалось рассматривать узкую специализацию и последовательно отклоняло все проекты университетов, связанные с разделением естественных отделений. При этом реформа гимназий 1871 г. лишила их большого числа часов естественной истории, поэтому учителя должны были преподавать несколько предметов, чтобы иметь полную ставку. Таким образом, на практике было скорее востребовано широкое естественно-научное образование, тогда как интенсивное развитие биологии и естественных наук в целом диктовало потребность в специализации и более научном преподавании, которое и существовало на естественных отделениях.

Ситуацию осложняло то, что политика министерства не была последовательной, поэтому оно балансировало между специализацией и естественно-научным образованием, что приводило к сворачиванию реформ по модернизации университетов. Значительный рост числа студентов-естественников на рубеже XIX–XX вв. привел к усилению проблем с помещениями и показал несостоятельность политики, как в сфере науки, так и в сфере образования, включавшую непоследовательную специализацию и отсутствие регулирования подготовки кадров для средней школы. Несмотря на модернизацию государства и развитие промышленности и частного сектора, университеты продолжали рассматриваться в качестве «храмов чистой науки», где обучение было направлено на интересы меньшинства студентов, а именно на научное образование.

И если ранее это не вызывало существенных проблем, так как немногие специалисты выбирали научную или околонаучную карьеру, то с ростом численности студентов естественных отделений это рождало проблему, связанную с отсутствием государственного заказа на специалистов-биологов, которых массово начали выпускать университеты в начале XX в. Это противоречие вкупе с другими проблемами науки и образования (отсутствие финансирования, нехватка кафедр и должностей для новых отраслей биологии, непоследовательная научная и образовательная политика, торможение модернизации университета) приводило к искусственному сдерживанию развития биологии в университетах, которое только усугубилось из‑за других внутриполитических и социальных проблем на рубеже XIX–XX вв.

Таким образом, образование и наука в университетах Российской империи представляют собой пример модернизации вопреки. Мы видим успешную адаптацию немецкой модели исследовательского университета, которая привела к складыванию национальной образовательной системы. Тем не менее модернизация тормозилась по двум основным причинам – это отсутствие последовательной образовательной и научной политики и достаточного финансирования. При этом даже непоследовательная политика министерства привела к созданию исследовательских лабораторий, широкому распространению практических занятий, формированию корпуса профессоров-биологов, который наладил воспроизводство собственных научных кадров, и переходу к экспериментальной науке. Накопившиеся к началу XX в. проблемы в значительной степени тормозили процесс модернизации и переход к массовому университету и требовали глубокого реформирования системы образования и науки в университетах, однако по причинам сложной внутри- и внешнеполитической обстановки этого реформирования так и не произошло.

Список сокращений

АН – Академия наук

АРАН – Архив Российской академии наук

ГА РТ – Государственный архив Республики Татарстан

ДАК – Государственный архив г. Киева

ДАОО – Государственный архив Одесской области

доц. – доцент

ЖМНП – Журнал Министерства народного просвещения

ИВУ – Императорский Варшавский университет

ИДУ – Императорский Дерптский университет

ИКУ – Императорский Казанский университет

ИМУ – Императорский Московский университет

ИНУ – Императорский Новороссийский университет

ИР НБУ – Институт рукописи Научной библиотеки Украины им. В. И. Вернадского

ИСПбУ – Императорский Санкт-Петербургский университет

ИТУ – Императорский Томский университет

ИУСвВ – Императорский университет святого Владимира

ИХУ – Императорский Харьковский университет

ИЮУ – Императорский Юрьевский университет

МНП – Министерство народного просвещения

МОИП – Московское общество испытателей природы

МХА – Медико-хирургическая академия

ОЛЕ(АЭ) – Общество любителей естествознания (антропологии и этнографии)

ОПИ ГИМ – Отдел письменных источников Государственного исторического музея

ОР РГБ – Отдел рукописей Российской государственной библиотеки

ОР РНБ – Отдел рукописей Российской национальной библиотеки

ОРКиР НБ МГУ – Отдел редких книг и рукописей Научной библиотеки Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова

ПСЗ – Полное собрание законов

РБО – Российское ботаническое общество

РГИА – Российский государственный исторический архив

СП по МНП – Сборник постановлений по Министерству народного просвещения

СПФ АРАН – Санкт-Петербургский филиал архива РАН

СР по МНП – Сборник распоряжений по Министерству народного просвещения

ЦГАМ – Центральный государственный архив г. Москвы

ЦГИА СПб – Центральный государственный исторический архив г. Санкт-Петербурга

APW – Archiwum Państwowe m. st. Warszawy

NAE – National Archive of Estonia

Примечания

1

В Санкт-Петербургском университете не было медицинского факультета, вместо которого существовал восточный, в Дерптском университете был пятый, богословский факультет, в Новороссийском университете до начала XX в. не существовало медицинского факультета.

2

Фурман М. Вильгельм фон Гумбольдт и Берлинский университет // Вопросы образования. 2010. № 3. С. 32–48.

3

Термин К. А. Тимирязева, использованный им в работе «Пробуждение естествознания в третьей четверти века» (История России в XIX веке. Т. 7. Ч. 3. Эпоха реакции. С. 1–30).

4

Шевырев С. П. История Императорского Московского университета, написанная к столетнему его юбилею: 1755–1855. М., 1855. 596 с.; Григорьев В. В. Императорский Санкт-Петербургский университет в течение первых 50 лет его существования: историческая записка. СПб., 1870. 432 с.; Владимирский-Буданов М. Ф. История Императорского университета св. Владимира. Киев, 1884. 674 с.; Двадцатипятилетие Императорского Новороссийского университета: Историческая записка экстраординарного профессора А. И. Маркевича и академические списки. Одесса, 1890. 734 с.; Багалей Д. И. Опыт истории Харьковского университета: В 2 т. Харьков, 1893–1904; Загоскин Н. П. История Императорского Казанского университета за первые сто лет его существования, 1804–1904: В 4 т. Казань, 1902–1904; Загоскин Н. П. Материалы для истории кафедр и учреждений Казанского университета (1804–1826 гг.). Казань, 1899. 572 с.; Петухов Е. В. Императорский Юрьевский, бывший Дерптский, университет за сто лет его существования: В 2 т. СПб., 1902–1906; Булич Н. Н. Из первых лет Казанского университета (1804–1819): Рассказы по архивным документам: В 2 т. Казань, 1887–1891.

5

Сухомлинов М. И. Материалы для истории образования в России в царствование императора Александра I: В 2 т. СПб., 1866; Иконников В. С. Русские университеты в связи с ходом общественного образования // Вестник Европы. 1876. № 9. С. 161–206; № 10. С. 492–550; № 11. С. 73–132; Ферлюдин П. И. Исторический обзор мер по высшему образованию в России. Вып. 1. Академия наук и университеты. Саратов, 1894. 184 с.; Глинский Б. Б. Университетские уставы (1755–1884) // Исторический вестник. 1900. № 1. С. 324–351; Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Ч. 2. Церковь и школа. СПб., 1897. 365 с.

6

Якушкин В. Е. Из истории русских университетов в XIX веке // Вестник воспитания. 1901. № 7. С. 34–58.

7

Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения: 1802–1902. СПб., 1902. 785 с.; Рождественский С. В. Очерки по истории систем народного просвещения России в XVIII–XIX веках. Т. 1. СПб., 1912. 680 с.; Рождественский С. В. Материалы для истории учебных реформ в России в XVIII–XIX веках. СПб., 1910. 365 с.

8

Бороздин И. П. Университеты в первой половине XIX века // История России в XIX веке. Т. 2. СПб., 1907. С. 349–379; Бороздин И. П. Университеты в эпоху 60‑х годов // История России в XIX веке. Т. 4. СПб., 1908. С. 185–212.

9

Фриче В. М. Высшая школа в конце века // История России в XIX веке. Т. 9. СПб., 1910. С. 145–163.

10

Die kaiserliche Universität zu Dorpat: fünfundzwanzig Jahre nach ihrer Gründung. Dorpat, 1827. 60 s.; Фойгт К. К. Историко-статистические записки об Императорском Харьковском университете и его заведениях, от основания университета до 1859 года. Харьков, 1859. 174 с.; Историко-статистические записки об ученых и учебно-вспомогательных учреждениях университета святого Владимира (1834–1884). Киев, 1884. 416 с.; Willkomm H. M. Der botanische Garten der Kaiserlichen Universität Dorpat. Dorpat, 1873; Шимкевич В. М., Вагнер Ю. Н. Исторический очерк Зоологического и Зоотомического кабинетов Санкт-Петербургского университета // Труды СПб общества естествоиспытателей. 1894. Т. 18. Вып. 4. С. 31–54; Bogdanov A. Musée Zoologique de l’Université Impériale de Moscou // Congrès international d’archéologie préhistorique et d’anthropologie et de Zoologie. 11-ème session, à Moscou, du 1/13–8/20 août, 1892. 1 pt. Moscou: Imprim. Univ. impér. P. 45–64; Вржесниовский А. В. Исторический очерк состояния зоотомического кабинета Императорского Варшавского университета // Варшавские университетские известия. 1870. № 1. С. 76–84; Митрофанов П. И. Зоотомическая лаборатория и Зоотомический кабинет и преподавание анатомических дисциплин на физико-математическом факультете // Варшавские университетские известия. 1907. № 3–4. С. 1–38; 1908. № 1. С. 49–154; Физико-математический факультет Харьковского университета за первые сто лет его существования (1805–1905) / Под ред. И. П. Осипова, Д. И. Багалея. Харьков, 1908. 266 с.

11

Тимирязев К. А. Развитие естествознания в России в эпоху 60‑х годов. М., 1920. 58 с.; Омелянский В. Л. Развитие естествознания в России в последнюю четверть века / История России в XIX веке. Т. 9. М., 1910. С. 116–143.

12

Например: Корбут М. К. Казанский университет им. В. И. Ульянова-Ленина за 125 лет: В 2 т. Казань, 1930.

13

Насонкина Л. И. Московский университет после восстания декабристов. М., 1972. 343 с.; Косачевская Е. М. Михаил Андреевич Балугьянский и Петербургский университет первой четверти XIX в. Л., 1971. 271 с.

14

Щетинина Г. И. Университеты в России и устав 1884 года. М., 1976. 231 с.; Эймонтова Р. Г. Русские университеты на грани двух эпох: От России крепостной к России капиталистической. М., 1985. 350 с.; Эймонтова Р. Г. Русские университеты на путях реформы: шестидесятые годы XIX века. М., 1993. 272 с.; Лейкина-Свирская В. Р. Интеллигенция в России во второй половине XIX в. М., 1971. 368 с.; Лейкина-Свирская В. Р. Русская интеллигенция в 1900–1917 гг. М., 1981. 285 с.

15

Павлова Г. Е. Организация науки в первой половине XIX века. М., 1990. 238 с.

16

Соболева Е. В. Организация науки в пореформенной России. Л., 1983. 262 с.

17

Иванов А. Е. Высшая школа России в конце XIX – начале XX в. М., 1991. 392 с.

18

Иванов А. Е. Ученые степени в Российской империи. XVIII в. – 1917 г. М., 1994. 198 с.

19

Остроумов А. А. К истории зоологического кабинета Казанского университета // Ученые записки Казанского государственного университета. 1926. Кн. 1. С. 12–21.

20

Гордягин А. Я. Из истории Ботанического кабинета // Ученые записки Казанского государственного университета. 1933. Т. 93. Кн. 6. Вып. 1. С. 46–65.

21

Розвиток науки в Київському університеті за сто років / Відп. ред. М. А. Кушнарьов. Київ, 1935. 296 с.; Ученые записи Московского государственного университета. Юбилейная серия. Биология. 1940. Вып. LIV. 371 с.; Труды научно-исследовательского института биологии и биологического факультета, посвященные 150-летию университета // Ученые записки Харьковского университета. 1955. Т. 22.

22

Университет для России: Взгляд на историю русской культуры XVIII столетия / Под ред. В. В. Пономаревой, Л. Б. Хорошиловой. М., 1997. 350 с.; Университет для России. Т. 2. Московский университет в александровскую эпоху / Под ред. В. В. Пономаревой, Л. Б. Хорошиловой. М., 2001. 366 с.; Университет для России. Т. 3. Университетский Благородный пансион, 1779–1830 / Под ред. В. В. Пономаревой, Л. Б. Хорошиловой. М., 2006. 430 с.; Университет для России. Т. 4. Московский университет в николаевскую эпоху / Под ред. Ф. А. Петрова, В. В. Пономаревой, Л. Б. Хорошиловой. М., 2012. 397 с.

23

Олесич Н. Я. Господин студент Императорского С.-Петербургского университета. СПб., 1999. 208 с.

24

Вишленкова Е. А. Казанский университет Александровской эпохи. Альбом из нескольких портретов. Казань, 2003. 240 с.; Вишленкова Е. А., Малышева С. Ю., Сальникова А. А. Terra Universitatis. Два века университетской культуры в Казани. Казань, 2005. 500 с.

25

Кулакова И. П. Университетское пространство и его обитатели: Московский университет в историко-культурной среде XVIII века. М., 2005. 336 с.

26

Посохов С. И. Университет и город в Российской империи (вторая половина XVIII – первая половина XIX вв.). Харьков, 2014. 364 с.

27

Университет и город в России (начало XX века) / Под ред. Т. Маурер и А. Дмитриева. М., 2009. 784 с.

28

Казакова К. С. Студенчество Санкт-Петербургского университета в первой половине XIX в.: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2010. 256 с.; Жуковская Т. Н. «Императорский университет»: система высочайшего вмешательства в жизнь университетов в первой половине XIX в. // Власть, общество и реформы в России в XIX – начале XX века. Исследования, историография, источниковедение. СПб., 2009. С. 74–89; Жуковская Т. Н. Между Марсом и Минервой: война, военная служба и универсанты в первой половине XIX века // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 2009. Вып. 29. С. 285–307; Жуковская Т. Н., Казакова К. С. Anima universitatis: студенчество Петербургского университета в первой половине XIX века. М., 2018. 576 с.

29

Андреев А. Ю. 1812 год в истории Московского университета. М., 1998. 85 с.; Андреев А. Ю. Московский университет в общественной и культурной жизни России начала XIX в. М., 1999. 312 с.

30

Гришунин П. В. Студенчество столичных университетов: структуры повседневной жизни, 1820–1880‑е гг.: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2005. 223 с.

31

Феофанов А. М. Студенчество Московского университета второй половины XVIII – первой четверти XIX в.: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 2006. 232 с.

32

Цыганков Д. А. Формирование сообщества профессиональных историков в Московском университете во второй половине XVIII – начале XX века: дис. … д-ра ист. наук: 5.6.1. М., 2023. 1061 с.

33

Костина Т. В. Мир университетского профессора Казани: 1804–1863: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. Казань, 2007. 226 с.; Сазонова Л. А. Повседневность университетского профессора Казани, 1863–1917: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. Казань, 2009. 217 с.

34

Ростовцев Е. А. Испытание патриотизмом. Профессорская коллегия Петроградского университета в годы Первой мировой войны // Диалог со временем. 2009. Вып. 29. Мир и война: аспекты интеллектуальной истории. С. 308–324; Ростовцев Е. А. Российские мандарины. Столичная профессура, студенчество и власть в начале ХX века // Родина. 2010. Спецвыпуск. Образование в России: вчера, сегодня, завтра. С. 47–52; Ростовцев Е. А. Университетская реформа 1884 г. в Санкт-Петербургском университете // Научно-технические ведомости СПбГПУ. Серия «Гуманитарные и общественные науки». 2013. № 2. С. 139–145; Ростовцев Е. А. Столичный университет в фокусе министерской политики (1884–1890) // Клио. 2013. № 10 (82). С. 57–64; Ростовцев Е. А. Столичный университет Российской империи: ученое сословие, общество и власть (вторая половина XIX – начало XX в.). М., 2017. 903 с.

35

Никс Н. Н. Московская профессура второй половины XIX – начала XX вв. Социокультурный аспект: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 2004. 372 с.

36

Иванов А. Е. Ученые степени в Российской империи. XVIII в. – 1917 г. М.: ИРИ РАН, 1994. 198 с.; Иванов А. Е. Ученое достоинство Российской империи. XVIII – начало XX века. Подготовка и научная аттестация профессоров и преподавателей высшей школы. М., 2016. 656 с.; Иванов А. Е. Высшая школа Российской империи. XVIII – начала XX века. Избранные статьи. М., 2019. 704 с.

37

См., например: Якушев А. Н. Организационно-правовой анализ подготовки научных кадров и присуждения ученых степеней в университетах и академиях России, 1747–1918 гг.: История и опыт реализации: дис. … канд. юр. наук: 12.00.01. СПб., 1998. 501 с.; Ловянникова Н. В. История присуждения ученых степеней в Российской империи: Разработка и реализация отечественных программ научных исследований: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. Невинномысск, 2003. 289 с.

38

Ляхович Е. С., Ревушкин А. С. Университеты в истории и культуре дореволюционной России. Томск, 1998. 580 с.; Аврус А. И. История российских университетов: Курс лекций. Изд. 2-е. Саратов, 2005. 172 с.; Змеев В. А. Курс лекций по истории высшей школы Российской империи. М., 2010. 452 с.; Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России: В 4 т. М., 2003.

39

Расписание перемен: Очерки истории образования и научной политики в Российской империи – СССР (конец 1880-х – 1930‑е годы). М., 2012. 896 с.

40

Кукушкина Г. В. Политика правительства России в области высшего образования в первой четверти XIX в.: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. Екатеринбург, 2003. 348 с.; Мантров Ю. Н. Государственная политика России по управлению и развитию университетов в первой трети XIX века: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 2007. 160 с.; Харламова Т. Н. Университетская реформа в России 80‑х годов XIX века и ее продолжение в начале XX века (исторический аспект исследования): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 2010. 189 с.; Морозов А. Г. Разработка реформ образования в России в конце XIX – начале XX вв.: правительственная политика и общественно-педагогическое движение: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. Саратов, 2011. 226 с.

41

Зимин И. В. Подготовка медицинских кадров в России: XIX – начало XX вв.: дис. … д-ра ист. наук: 07.00.02. СПб., 2004. 588 с.; Ганин В. В. Государственная политика в области подготовки юридических кадров России: конец XIX – XX вв.: дис. … д-ра ист. наук: 07.00.02. М., 2003. 554 с.; Перковская Г. А. Развитие исторического образования в университетах России во второй половине XVIII – начале XX в.: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. Ставрополь, 2005. 260 с.; Шакирова Л. Ф. Развитие математического образования в российских университетах XIX века: дис. … д-ра пед. наук: 13.00.01. Казань, 2005. 487 с.; Костриков С. П. Становление и развитие коммерческого и управленческого образования в России. Конец XVIII – начало XX века: дис. … д-ра ист. наук: 07.00.02. М., 2012. 436 с.; Войтеховская М. П. История формирования и развития системы общего и педагогического образования как составной части процесса модернизации Российской империи: дис. … д-ра ист. наук: 07.00.02. Томск, 2012. 704 с.

42

Иванов А. Е. Студенчество России конца XIX – начала XX века: Социально-историческая судьба. М., 1999. 414 с.; Иванов А. Е. Студенческая корпорация России конца XIX – начала XX века: опыт культурной и политической самоорганизации. М., 2004. 407 с.; Иванов А. Е. Еврейское студенчество в Российской империи начала XX века. Каким оно было? М., 2007. 428 с.; Иванов А. Е. Мир российского студенчества. Конец XIX – начало ХX века. М., 2010. 331 с.

43

Грибовский М. В. Профессорско-преподавательский корпус императорских университетов как социально-профессиональная группа российского общества. 1884 г. – февраль 1917 г.: автореф. дис. … д-ра ист. наук: 07.00.02. Томск, 2018. 43 с.; Некрылов С. А., Грибовский М. В. Сибирская профессура рубежа XIX–XX веков: социальный и политический портрет // Новый исторический вестник. 2018. № 1 (55). С. 21–37.

44

Андреев А. Ю. Российские университеты XVIII – первой половины XIX века в контексте университетской истории Европы. М., 2009. 640 с.; Университет в Российской империи XVIII – первой половины XIX века / Под ред. А. Ю. Андреева и С. И. Посохова. М., 2012. 671 с.

45

Кузнецова Н. И. Социо-культурные проблемы формирования науки в России (XVIII – середина XIX века). М., 1999. 256 с.; Наука и кризисы. Историко-сравнительные очерки / Под ред. Э. И. Колчинского. СПб., 2003. 1068 с.

46

Корзухина А. М. Физика в России в научно-дисциплинарном аспекте: На материале Московского и Санкт-Петербургского университетов 1860–1917 гг.: дис. … канд. физ.-мат. наук: 07.00.10. М., 1999. 214 с.

47

Гаджиева Ч. С. История становления гистологии как науки и предмета преподавания на медицинском факультете Императорского Московского университета – Московского университета: дис. … д-ра биол. наук: 07.00.10. М., 2006. 337 с.

48

Любарский Г. Ю. История Зоологического музея МГУ: идеи, люди, структуры. М., 2009. 743 с.; Баландин С. А. Гербарий Московского университета: история, современное состояние и перспективы развития. М., 2005. 460 с.; Чернов И. В. Ботанический сад Казанского университета. От Фукса до наших дней. 1806–2006 гг. Казань, 2005. 80 с.; Гаранин В. И., Кузнецов В. А., Курбангалиева Х. М., Яковлев В. А. История зоологических исследований в Казанском университете: XIX–XX вв. Казань, 2003. 86 с.; Зоотомический кабинет (Кафедра зоологии беспозвоночных) Санкт-Петербургского университета: к 140-летию основания. М., 2011. 285 с.

49

McClelland J. C. Autocrats and Academics: Education, Culture, and Society in Tsarist Russia. Chicago, 1979; Flynn J. The University Reform of tsar Alexander I. 1802–1835. Washington, 1988; Brower D. Training the Nihilists: Education and Radicalism in Tharist Russia. Ithaca; London, 1975; Kassow S. Students, professors and the state in tsarist Russia. Berkley; Los Angeles; London, 1989; Maurer T. Hochschullehrer im Zarenreich. Ein Beitrag zur Sozial und Bildungsgeschichte. Köln; Weimar; Wien, 1998; Маурер Т. «Барометры» или «маяки» общества? Избранные статьи по социальной истории русских и немецких университетов. М., 2015. 527 с.; Friedman R. Masculinity, Autocracy and the Russian University. 1804–1863. Los Angeles; Berkeley, 2005; A History of the University in Europe. Vol. III: Universities in the Nineteenth and Early Twentieth Centuries (1800–1945) / Ed. W. Rüegg. Cambridge University Press, 2004.

50

Vucinich A. Science in Russian Culture: A History to 1860. Stanford: Stanford University Press, 1963; Vucinich A. Science in Russian Culture: 1861–1917. Stanford: Stanford University Press, 1970; Вучинич А. Русская наука в эпоху кризиса: 1890–1910 гг. // ВИЕТ. 1993. № 3. С. 3–28.

51

Бен-Дэвид Д. Роль ученого в обществе. М.: Новое литературное обозрение, 2014. 344 с. Впервые опубликована в 1971 г.; Beer J. J., Lewis W. D. Aspects of the Professionalization of Science // Daedalus. 1963. Vol. 92. No. 4. P. 764–784; O’Connor J. G., Meadows A. J. Specialization and Professionalization in British Geology // Social Studies of Science. 1976. No. 6. P. 77–89; Moseley R. Tadpoles and Frogs: Some Aspects of the Professionalization of British Physics, 1870–1939 // Social Studies of Science. 1977. Vol. 7. No. 4. P. 423–446; Broman T. Rethinking Professionalization: Theory, Practice, and Professional Ideology in Eighteenth-Century German Medicine // The Journal of Modern History. 1995. Vol. 67. No. 4. P. 835–872; Waller J. C. Gentlemanly Men of Science: Sir Francis Galton and the Professionalization of the British Life-Sciences // Journal of the History of Biology. 2001. Vol. 34. P. 83–114; Lucier P. The Professional and the Scientist in Nineteenth-Century America // ISIS. 2009. Vol. 100. P. 699–732.

52

Андреев А. Ю. Корпоративное старшинство в Московском университете во второй половине XVIII – начале XIX века как отражение адаптации профессорской должности в России // Материалы всероссийской научной конференции, посвященной 110-летию со дня рождения профессора В. В. Мавродина. СПб.: Нестор-История, 2018. С. 508–512; Бровченко М. И. Из истории преподавательской деятельности в дореволюционной России // Вестник НМС. 2017. № 10. С. 97–101; Грибовский М. В. «Тягость профессорства»: особенности педагогической деятельности университетского преподавателя в дореволюционной России // Былые годы. 2019. Т. 53. № 3. С. 1263–1271; Грибовский М. В. Трудности университетской карьеры в России в конце XIX – начале XX века // Социология науки и технологий. 2020. Т. 11. № 2. С. 146–159.

53

Науки о человеке: история дисциплин: коллект. моногр. / Сост. и отв. ред. А. Н. Дмитриев, И. М. Савельева; Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики». М., 2015. 651 с.

54

Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России. Т. 1. С. 131.

55

Андреев А. Ю. Московский университет в общественной и культурной жизни России… С. 56.

56

Рождественский С. В. Материалы для истории учебных реформ… С. 393.

57

Там же. С. 394.

58

Андреев А. Ю. Московский университет в общественной и культурной жизни России… С. 56.

59

Первые два отделения предусматривали трехлетний курс обучения.

60

Рождественский С. В. Материалы для истории учебных реформ… С. 395.

61

Андреев А. Ю. Российские университеты XVIII – первой половины XIX века… С. 397.

62

СП по МНП. Т. 1. 1802–1825. СПб., 1864. Стб. 137.

63

Андреев А. Ю. Российские университеты XVIII – первой половины XIX века… С. 397.

64

Григорьев В. В. Императорский Санкт-Петербургский университет… С. 31–32.

65

РГИА. Ф. 733. Оп. 49. Д. 507. Л. 1.

66

Багалей Д. И. Опыт истории Харьковского университета. Т. 2. С. 646.

67

Ф. А. Петров указывает, что разделение это действовало в Харьковском университете с середины 1820‑х гг. (Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России. Т. 3. С. 302), однако Д. И. Багалей, описывая проект разделения факультета и его обсуждение, подчеркивал, что «так этот вопрос и не получил разрешения ни в 1826 г., ни позже при Головкине и только устав 1835 года внес изменения в программы факультетского преподавания» (Багалей Д. И. Опыт истории Харьковского университета. Т. 2. С. 646).

68

Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России. Т. 3. С. 14.

69

ОПИ ГИМ. Ф. 404. Ед. хр. 20. Л. 4 об. – 5.

70

Там же. Л. 43.

71

Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России. Т. 3. С. 100.

72

ГА РТ. Ф. 977. Оп. Совет. Д. 969. Л. 18 об.

73

ОПИ ГИМ. Ф. 404. Ед. хр. 20. Л. 69 – 69 об.

74

Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России. Т. 3. С. 124.

75

ОПИ ГИМ. Ф. 404. Ед. хр. 21. Л. 70 об.

76

СП по МНП. Т. 2. 1825–1839. СПб., 1873. Стб. 490.

77

Физико-математический факультет Харьковского университета… С. 5.

78

Багалей Д. И. Опыт истории Харьковского университета. Т. 2. С. 282.

79

Физико-математический факультет Харьковского университета… С. 6.

80

РГИА. Ф. 733. Оп. 23. Д. 2. Л. 1 об.

81

Там же. Л. 3.

82

СР по МНП. Т. 2. 1835–1849. Стб. 207–208.

83

РГИА. Ф. 733. Оп. 69. Д. 518. Л. 1–1 об.

84

Там же. Л. 6.

85

Физико-математический факультет Харьковского университета… С. 13.

86

РГИА. Ф. 733. Оп. 69. Д. 518. Л. 3.

87

Обозрение преподавания предметов в Императорском Харьковском университете на 1842/43 учебный год. Харьков, 1842. Распределение учебных предметов по 2-му отделению философского факультета.

88

РГИА. Ф. 733. Оп. 90. Д. 22.

89

ЦГАМ. Ф. 459. Оп. 2. Д. 440. Л. 2 об.

90

Там же. Л. 9.

91

Обозрение преподавания наук в Императорском Московском университете с 22 июля 1841 по 10‑е июня 1842 года. М., 1841. 11 с.

92

ЦГАМ. Ф. 459. Оп. 2. Д. 440. Л. 11–11 об.

93

ЦГАМ. Ф. 459. Оп. 2. Д. 440. Л. 24, 24 об.

94

Там же. Л. 32–32 об.

95

РГИА. Ф. 733. Оп. 90. Д. 22. Л. 20.

96

Там же. Л. 71 об. – 72.

97

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 1. Ч. 1. Л. 87 об. – 90.

98

Там же. Оп. 24. Д. 60. Л. 2–2 об.

99

Обозрение преподавания наук в Императорском Московском университете в 1847–48 академическом году. М., 1847. 12 с.; Обозрение о публичном преподавании наук в Императорском С. Петербургском университете на 1847–48 академический год. СПб., 1847. 37 с.; Обозрение преподавания предметов в Императорском Харьковском университете на 1847/48 учебный год. Харьков, 1847. 21 с.; Обозрение преподаваний в Императорском Казанском университете на 1847–48 учебный год. Казань, 1847. 28 с.; Обозрение преподавания в Императорском университете святого Владимира в первом полугодии 1847–48 учебного года. Киев, 1847. 13 с.; Обозрение преподавания в Императорском университете святого Владимира во втором полугодии 1847–48 учебного года. Киев, 1847. 13 с.

100

Владимирский-Буданов М. Ф. История Императорского университета св. Владимира. С. 381.

101

РГИА. Ф. 733. Оп. 38. Д. 258. Л. 1–2.

102

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 31. Д. 883. Л. 1–1 об.

103

РГИА. Ф. 733. Оп. 50. Д. 1288. Л. 3.

104

Там же.

105

Замечания на проект общего устава Императорских российских университетов. Ч. 1. СПб., 1862. С. 57.

106

Там же. С. 121.

107

Там же. С. 218.

108

Замечания на проект общего устава… С. 375.

109

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 25. Д. 11. Л. 7–7 об.

110

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 200. Л. 229.

111

СР по МНП. Т. 3. 1850–1864. Стб. 761.

112

Физико-математический факультет Харьковского университета… С. 19.

113

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 200. Л. 343.

114

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 382. Л. 14.

115

СР по МНП. Т. 3. 1850–1864. Стб. 821.

116

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 524. Л. 1–1 об.

117

Там же. Л. 2–2 об.

118

Там же. Л. 22.

119

Там же. Л. 10–10 об.

120

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 35. Д. 216. Л. 6.

121

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 524. Л. 69 об.

122

Там же. Л. 71 об.

123

Там же. Л. 74.

124

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 524. Л. 78.

125

СР по МНП. Т. 4. 1865–1870. Стб. 656–661.

126

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 524. Л. 46 об.

127

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 382. Л. 18.

128

Там же. Л. 6.

129

Там же. Л. 18.

130

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 382. Л. 10.

131

Там же. Д. 587. Л. 1 об.

132

Там же. Л. 3 об. – 4.

133

Там же. Д. 588.

134

Там же. Д. 798. Л. 4 об.

135

Там же. Л. 6.

136

ДАОО. Ф. 45. Оп. 11. Д. 6 (1872). Л. 6.

137

ДАОО. Ф. 45. Оп. 11. Д. 6 (1872). Л. 7.

138

Там же. Д. 4 (1875). Л. 15.

139

Краткий отчет о состоянии и действии Императорского Новороссийского университета в 1870–71 академическом году. Одесса, 1871. С. 23; Краткий отчет о состоянии и действии Императорского Новороссийского университета в 1871–72 академическом году. Одесса, 1872. С. 21; Краткий отчет о состоянии и действии Императорского Новороссийского университета в 1872–73 академическом году // Записки Императорского Новороссийского университета. 1873. Т. 11. Официальная часть. С. 168.

140

Список студентов и посторонних слушателей Императорского Новороссийского университета за 1874–75 академический год. Одесса, 1875. С. 11.

141

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 7781. Л. 4.

142

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 524. Л. 114.

143

Отчет по Императорскому университету св. Владимира за 1872 год // Университетские известия. 1873. Т. 6.

144

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 524. Л. 147 об.

145

Там же. Л. 151.

146

APW. Ф. 214. Оп. 72. Д. 458.

147

Таблица составлена на основании данных Извлечений из всеподданнейших отчетов министра народного просвещения за 1871–1878 гг.

148

ДАК. Ф. 16. Оп. 311. Д. 188. Л. 1.

149

СР по МНП. Т. 4. Стб. 373–380.

150

NAE. Ф. 402. Оп. 4. Д. 769. Л. 731р–733.

151

Петухов Е. В. Императорский Юрьевский, бывший Дерптский, университет… Т. 2. С. 143.

152

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 461. Д. 169. Л. 1.

153

Материалы, собранные Отделом Комиссии для пересмотра общего устава российских университетов при посещении их в сентябре, октябре и ноябре 1875 г. СПб., 1876. С. 160.

154

Материалы, собранные Отделом Комиссии… С. 160.

155

Там же. С. 162.

156

Там же. С. 163.

157

Там же.

158

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 524. Л. 140.

159

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 47. Д. 300. Л. 1.

160

ДАК. Ф. 16. Оп. 323. Д. 84. Л. 1.

161

РГИА. Ф. 733. Оп. 149. Д. 603. Л. 234–241.

162

Там же. Д. 850.

163

Материалы, собранные Отделом Комиссии… С. 165.

164

Там же. С. 167.

165

Позднее в состав физико-математического факультета вошла кафедра географии и этнографии, первоначально относившаяся к историко-филологическому факультету.

166

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 1036. Л. 11 об.

167

РГИА. Ф. 1604. Оп. 1. Д. 238. Л. 68–68 об.

168

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 54. Д. 56. Т. 1. Л. 12–12 об.

169

Там же. Л. 18 об.

170

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 54. Д. 56. Т. 1. Л. 72.

171

РГИА. Ф. 733. Оп. 149. Д. 849. Л. 40.

172

Там же. Л. 40 об. – 41.

173

Там же. Л. 41.

174

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 54. Д. 56. Т. 1. Л. 81.

175

Там же. Л. 318.

176

РГИА. Ф. 733. Оп. 149. Д. 850. Л. 70 об.

177

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 1036. Л. 136.

178

РГИА. Ф. 733. Оп. 149. Д. 850. Л. 149 об.

179

Там же. Л. 151.

180

Там же. Оп. 150. Д. 121. Л. 73–74.

181

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 54. Д. 56. Т. 1. Л. 291 об. – 392.

182

РГИА. Ф. 733. Оп. 149. Д. 850. Л. 116 об.

183

РГИА. Ф. 733. Оп. 150. Д. 977. Л. 1.

184

Там же. Д. 1563. Л. 39.

185

Там же. Оп. 151. Д. 275. Д. 51 об.

186

Там же. Оп. 150. Д. 977. Л. 126.

187

APW. Ф. 214. Оп. 72. Д. 458. Л. б/н.

188

Петухов Е. В. Императорский Юрьевский, бывший Дерптский, университет в 1865–1902 гг. С. 144.

189

Петухов Е. В. Императорский Юрьевский, бывший Дерптский, университет в 1865–1902 гг. С. 144.

190

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Д. 220. Л. 88.

191

NAE. Ф. 402. Оп. 9. Д. 716. Л. 74.

192

Там же. Оп. 4. Д. 1274. Л. 176–176р.

193

РГИА. Ф. 733. Оп. 150. Д. 1557. Л. 105 об. – 106.

194

Там же. Д. 1563. Л. 24–24 об.

195

РГИА. Ф. 733. Оп. 151. Д. 275. Л. 52 об.

196

Менделеев Д. И. Познание России; Заветные мысли / Подгот. текста Л. Подзолковой. М.: Эксмо, 2008. С. 326.

197

РГИА. Ф. 733. Оп. 150. Д. 779; Оп. 154. Д. 549.

198

Там же. Оп. 155. Д. 225; Оп. 156. Д. 285; Оп. 226. Д. 77.

199

Там же. Оп. 226. Д. 77. Л. 56 об.

200

Там же. Л. 60 об.

201

Там же. Д. 181.

202

Андреев А. Ю. Российские университеты XVIII – первой половины XIX века… С. 484.

203

Там же. С. 485.

204

Свербеев Д. Н. Из воспоминаний // Московский университет в воспоминаниях современников. С. 64.

205

СР по МНП. Т. 1. 1802–1834. Стб. 268.

206

Андреев А. Ю. Российские университеты XVIII – первой половины XIX века… С. 486.

207

Обозрения публичных преподаваний в Императорском Московском университете с 17‑го дня августа 1830‑го по 28‑й день июня 1831 года. М., 1830. 36 с.; Обозрения публичных преподаваний в Императорском Московском университете с 17‑го дня августа 1831‑го по 28‑й день июня 1832 года. М., 1831. 38 с.; Обозрения публичных преподаваний в Императорском Московском университете с 17‑го дня августа 1832‑го по 28‑й день июня 1833 года. М., 1832. 35 с.

208

Объявление публичного преподавания наук в Императорском Санктпетербургском университете на сей 1830 год. СПб., 1830. 20 с.; Объявление публичного преподавания наук в Императорском Санктпетербургском университете на сей 1831 год. СПб., 1831. 20 с.; Программа публичных курсов в Императорском Санктпетербургском университете на 1833–1834 год. СПб., 1833. 15 с.

209

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 102, 172.

210

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 461. Д. 13. Л. 12; Оп. 492. Д. 43. Л. 4; Оп. 1. Д. 192. Л. 1; Оп. 4. Д. 40. Д. 5.

211

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 1005. Л. 1.

212

Обозрение публичных чтений, кои в императорском Харьковском университете от 17 августа 1826 года по 30 июня 1827 года имеют быть преподаваемы.

213

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 461. Д. 13. Л. 221 об.

214

ПСЗ РИ. Собрание 2-е. Т. X (1835). Отд. 1. С. 850.

215

Владимирский-Буданов М. Ф. История Императорского университета св. Владимира. С. 481.

216

ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XXVIII (1804–1805). № 21498.

217

Университет в Российской империи XVIII – первой половины XIX века. С. 647.

218

Багалей Д. И. Опыт истории Харьковского университета. Т. 1. С. 564.

219

Харькiвский унiверситет XIX – початку XX столiття у спогадах його професорів та вихованців: У 2 т. / Наук. ред. С. І. Посохов. Харків: «Видавництво Сага», 2011. Т. 1. С. 67.

220

Там же. С. 70.

221

Объявление о публичных учениях в Императорском Московском университете, преподаваемых с 1807 года августа 17 по 28 июня 1808 года, по назначению Совета. М., 1807. С. 3.

222

Литературный сборник к 100-летию Императорского Казанского университета. Былое из университетской жизни. Казань, 1904. С. 45.

223

Московский университет в воспоминаниях современников. М., 1956. С. 88.

224

Харькiвский унiверситет XIX – початку XX столiття… Т. 1. С. 61.

225

СР по МНП. Т. 3. 1850–1864. Стб. 890.

226

ГА РТ. Ф. 977. Оп. Совет. Д. 278 «Рапорты профессоров и преподавателей о преподавании теоретических и практических курсов, ведомости об успеваемости студентов университета. 1816 год».

227

ПСЗ РИ. Собрание 2-е. Т. X (1835). Ч. 1. № 8337.

228

Обозрение преподавания наук в Императорском Московском университете на 1847/48 учебный год. М., 1847. С. 6.

229

Обозрение преподавания предметов в Императорском Харьковском университете на 1846/47 учебный год. Харьков, 1846. С. 14.

230

Обозрение преподавания предметов в Императорском Харьковском университете на 1858/59 учебный год. Харьков, 1858. С. 14.

231

Альбицкий А. Кафедра химии и химическая лаборатория Императорского Казанского университета в их прошлом и настоящем // Ломоносовский сборник. Материалы для истории развития химии в России. М., 1901. С. 29.

232

Обозрение преподавания наук в Императорском Московском университете в 1847–48 академическом году. С. 6.

233

Там же. С. 7.

234

Обозрение преподавания предметов в Императорском Харьковском университете на 1847–48 учебный год. С. 12.

235

Аверкиев Д. В. Университетские отцы и дети // Эпоха. 1864. № 1–2. С. 340–341.

236

Аверкиев Д. В. Университетские отцы и дети. С. 338.

237

РГИА. Ф. 733. Оп. 90. Д. 170. Л. 6.

238

Боборыкин П. Д. За полвека. Воспоминания. М.: Захаров, 2003. С. 105.

239

Там же. С. 63.

240

Сеченов И. М. Собрание сочинений: В 2 т. М., 1908. Т. 2. С. 422.

241

Харькiвский унiверситет XIX – початку XX столiття… Т. 1. С. 395.

242

Щербакова А. А. А. Н. Бекетов, его работы и мировоззрение // Труды ИИЕТ АН СССР. 1953. Т. 5. С. 212. Цит. по: Эймонтова Р. Г. Русские университеты на грани двух эпох. От России крепостной к России капиталистической. С. 74.

243

Тимирязев К. А. Пробуждение естествознания в третьей четверти века // История России в XIX веке. Т. 7. Ч. III. СПб.: А. и И. Гранат, 1909. С. 15.

244

Аверкиев Д. В. Университетские отцы и дети. С. 330.

245

Московский университет в воспоминаниях современников. С. 287.

246

Воспоминания о студенческой жизни: [Сборник]. М., 1899. С. 253.

247

В действительности двенадцать студентов было уволено из университета.

248

Воспоминания о студенческой жизни. С. 255.

249

Пирогов Н. И. Письма из Гейдельберга. М., 1985. С. 393.

250

Варадинов Н. Необходимость реформы в нашем университетском образовании // ЖМНП. 1870. Ч. 150. С. 3.

251

Новороссийский университет в воспоминаниях современников: к 135-летию Одесского университета / Сост. Самойлов Ф. А. Одесса: Астропринт, 1999. С. 153.

252

Литературный сборник к 100-летию императорского Казанского университета. С. 278–279.

253

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 307. Л. 1.

254

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 307. Л. 2.

255

Там же. Л. 9–9 об.

256

Ленинградский университет в воспоминаниях современников / Под. ред. В. В. Мавродина. Т. 1. Петербургский университет. 1819–1895. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1963. С. 125–126.

257

Головнин А. В. Записки для немногих. СПб., 2004. С. 247.

258

Gordin M. D. The Heidelberg Circle: German Inflections on the Professionalization of Russian Chemistry in the 1860s // OSIRIS. 2008. Vol. 23. Р. 24.

259

Пирогов Н. И. Письма из Гейдельберга. Киев, 1914. Ст. 526.

260

Записки В. В. Марковникова // Русский архив: Историко-литературный сборник. 1910. Вып. 1–4. С. 386–387.

261

Иностранцев А. А. Воспоминания (Автобиография). СПб., 1998. С. 61.

262

Иванов А. Е. Ученое достоинство Российской империи. С. 259.

263

Правила для студентов и посторонних слушателей лекций в Императорском Харьковском университете. Харьков, 1878. С. 19.

264

Правила для студентов и посторонних слушателей Императорского Казанского университета. Казань, 1878. С. 20.

265

Правила для студентов и посторонних слушателей С.-Петербургского университета. СПб., 1872. С. 9; Правила для студентов и посторонних слушателей С.‑Петербургского университета. СПб., 1878. С. 8; Правила для студентов и посторонних слушателей С.-Петербургского университета. СПб., 1881. С. 9.

266

Правила для студентов и посторонних слушателей лекций в Императорском Харьковском университете. С. 19.

267

Правила Императорского университета святого Владимира. Киев, 1877. С. 10.

268

Зограф Н. Отрадная страница из истории русской науки. Анатолий Петрович Богданов // Зоологические исследования. 2015. № 18. С. 43.

269

Там же. С. 51–52.

270

Сеченов И. М. Собрание сочинений. Т. 2. С. 425.

271

РГИА. Ф. 733. Оп. 226. Д. 10.

272

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 8326. Л. 1.

273

Шимкевич В. М. Н. П. Вагнер и Н. Н. Полежаев // ЖМНП. 1908. Ч. 16. С. 12.

274

Книпович Н. М. Автобиография // Зоотомический кабинет Санкт-Петербургского университета. С. 177.

275

Зограф Н. Ю. Отрадная страница из истории русской науки. Анатолий Петрович Богданов // Зоологические исследования. 2015. № 18. С. 51.

276

Вагнер В. А. Чем должен быть университет // Русская мысль. 1906. № 9. С. 137.

277

Там же. С. 139.

278

Заболотный Д. К. Академик А. О. Ковалевский // Природа. 1926. № 7–8. Стб. 23–24.

279

Гамалея Н. Ф. Воспоминания. Москва: АН СССР, 1947. С. 14–15.

280

Прянишников Д. Н. Мои воспоминания. М.: Сельхозгиз, 1961. С. 82.

281

Новороссийский университет в воспоминаниях современников. С. 153.

282

В некоторых университетских городах, например Одессе, Казани, ботанические сады находились далеко от университетских зданий, что затрудняло занятия в них.

283

Новороссийский университет в воспоминаниях современников. С. 63.

284

Прянишников Д. Н. Мои воспоминания. С. 79.

285

АРАН. Ф. 446. Оп. 1. Д. 89. Л. 1.

286

ОРКиР НБ МГУ. Ед. хр. 630. Л. 83–84.

287

Ленинградский университет в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 127.

288

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 50. Д. 310. Л. 3–3 об.

289

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 1036. Л. 11 об.

290

РГИА. Ф. 1604. Оп. 1. Д. 238. Л. 1 об.

291

Там же. Л. 63.

292

Там же. Л. 68.

293

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 54. Д. 56. Т. 1. Л. 13.

294

РГИА. Ф. 733. Оп. 150. Д. 121. Л. 73 об. – 74.

295

Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения. С. 620.

296

ДАК. Ф. 16. Оп. 323. Д. 237. Л. 128 об.

297

Из общественной хроники // Вестник Европы. 1885. Кн. 10. С. 861–876.

298

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 25. Д. 9. Л. 14 об.

299

Там же. Л. 52 об.

300

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Д. 267.

301

Там же. Оп. 151. Д. 264. Л. 265 об. – 266.

302

Там же. Оп. 154. Д. 266. Л. 347.

303

Там же. Л. 319.

304

Виноградов П. Г. Учебное дело в наших университетах // Вестник Европы. 1901. Кн. 10. С. 545.

305

Чирьев С. Проект реформы высшего образования. Киев, 1901. С. 1.

306

Чирьев С. Проекты преобразования наших высших и средних школ. Киев, 1906. С. 13–14.

307

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Д. 267. Л. 698–698 об.

308

ДАОО. Ф. 45. Оп. 11. Д. 5 (1901). Л. 158.

309

Вернадский В. Об основаниях университетской реформы. М.: тип. ун-та, 1901. С. 10.

310

Никитенко А. В. Записки и дневник. Т. 2. М., 1956. С. 91.

311

Вернадский В. Об основаниях университетской реформы. С. 7.

312

АРАН. Ф. 445. Оп. 2. Д. 88. Л. 54.

313

Труды высочайше учрежденной комиссии по преобразованию высших учебных заведений. Вып. 1–5. СПб., 1903.

314

NAE. Ф. 402. Оп. 4. Д. 1287. Л. 139.

315

Там же. Л. 140 р.

316

АРАН. Ф. 445. Оп. 2. Д. 88. Л. 170.

317

ОР РНБ. Ф. 781. Ед. хр. 135. Л. 7.

318

Проект главных положений устава университета, выработанный Санкт-Петербургским университетом. СПб., 1905. С. 29.

319

АРАН. Ф. 445. Оп. 2. Д. 88. Л. 170.

320

ОР РНБ. Ф. 781. Ед. хр. 141.

321

Труды Совещания профессоров по университетской реформе, образованного при Министерстве народного просвещения под председательством министра графа И. И. Толстого в январе 1906 г. СПб., 1906. 343 с.

322

Там же. С. 76.

323

Труды Совещания профессоров… С. 77.

324

Там же. С. 78.

325

Благое пожелание.

326

ОР РНБ. Ф. 781. Ед. хр. 568. Л. 98.

327

Кауфман П. М. Новый университетский устав. СПб., 1909. С. 39.

328

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 1991. Л. 28.

329

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 1991. Л. 28–28 об.

330

Управляющий Варшавским округом на запрос из Министерства прислать правила о зачете полугодий из университетов (29 марта 1911 г.) 23 апреля 1911 г. писал, что в Варшавском университете действует курсовая система. РГИА. Ф. 733. Оп. 155. Д. 43. Л. 238.

331

NAE. Ф. 402. Оп. 9. Д. 716. Л. 91.

332

Там же. Оп. 4. Д. 1465. Л. 41 р, 42 р.

333

NAE. Ф. 402. Оп. 9. Д. 652.

334

Доклад Харьковского университета в марте 1907 г. свидетельствовал, что к тому моменту университеты Московский, Петербургский, Киевский и Казанский «перешли или переходят к предметной системе». РГИА. Ф. 733. Оп. 153. Д. 542. Л. 40. Этот переход совершился для Московского и Петербургского университетов в 1906/07 учебном году, для Киевского и Казанского – в 1907/08 г.

335

Правила о зачете полугодий для получения выпускного свидетельства на факультетах: историко-филологическом, физико-математическом, юридическом и восточных языков (12 июня 1906 г.) // ЖМНП. 1906. Ч. 4. С. 71.

336

ОПИ ГИМ. Ф. 438. Оп. 1. Ед. хр. 16. Л. 102 об.

337

РГИА. Ф. 733. Оп. 153. Д. 542. Л. 13.

338

Там же. Оп. 154. Д. 220. Л. 79 об.

339

Правила о производстве испытаний в физико-математических испытательных комиссиях // ЖМНП. 1911. Ч. 35. С. 36–40.

340

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Д. 133. Л. 418 об., 464, 478; Оп. 155. Д. 733. Л. 22.

341

Новоземов А. М. Университет и студенты. Практические указания студентам при занятиях и сдаче экзаменов и абитуриентам при выборе ими своей будущей специальности. СПб., 1911. С. 34.

342

ДАОО. Ф. 45. Оп. 11. Д. 81 (1915). Л. 68 об.

343

Доклад избранной Правлением Императорского Новороссийского университета Комиссии по рассмотрению проектов устава и штата императорских российских университетов 1916 года. С. 10. APW. Ф. 214. Оп. 72. Д. 90. Л. 391 об.

344

Отметим, что до принятия устава 1884 г. в Харьковском университете практические занятия были мерой оценки знаний студентов и перевода их на следующий курс. Университетский вопрос // ЖМНП. 1876. Ч. 187. С. 163.

345

ПСЗ РИ. Собрание 3-е. Т. IV (1884). № 2404.

346

Правила о зачете полугодий студентам императорских российских университетов // ЖМНП. 1885. Ч. 241. С. 78–94.

347

Требования, которым должны удовлетворять испытуемые в комиссии физико-математической по отделению естественных наук // ЖМНП. 1885. Ч. 241. С. 56–60.

348

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 1041. Л. 41.

349

Там же. Д. 1124. Л. 24 об.

350

Там же.

351

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 1666. Л. 3 об.

352

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 25. Д. 9. Л. 11 об. – 12.

353

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Д. 266. Л. 347.

354

Шацкий С. Т. Педагогические сочинения. Т. 1. М., 1962. С. 156.

355

РГИА. Ф. 733. Оп. 151. Д. 264. Л. 316.

356

Московский университет: 1755–1930. Юбилейный сборник. С. 295.

357

ОРКиР НБ МГУ. Ед. хр. 630. Л. 103–104.

358

Клоссовский А. Материалы к вопросу о постановке университетского дела в России. С. 64.

359

АРАН. Ф. 445. Оп. 2. Д. 88. Л. 170 об.

360

АРАН. Ф. 467. Оп. 2. Д. 3. Л. 17.

361

Новороссийский университет в воспоминаниях современников. С. 134.

362

Райков Б. Е. На жизненном пути: автобиографические очерки: В 2 кн. Кн. 1. СПб., 2011. С. 218.

363

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 93. Д. 752.

364

Сент-Илер К. К. Отчет об экскурсии на Белое море студентов-естественников Юрьевского университета летом 1908 г. С. 1.

365

NAE. Ф. 402. Оп. 4. Д. 1519. Л. 1.

366

Новороссийский университет в воспоминаниях современников. С. 74.

367

Прянишников Д. Н. Мои воспоминания. С. 79.

368

Отчет о состоянии и деятельности Императорского Харьковского университета за 1901 год // Записки Императорского Харьковского университета. 1902. Кн. 2. С. 97.

369

Отчет о состоянии и деятельности Императорского Харьковского университета за 1914 год. Харьков, 1915. С. 30.

370

Отчет о состоянии и деятельности Императорского Харьковского университета за 1901 год. С. 92–93.

371

Там же. С. 94.

372

ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XVIII (1804–1805). С. 581.

373

Там же. Т. XVII (1802–1803). С. 618.

374

ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XVII (1802–1803). С. 850.

375

Андреев А. Ю. Московский университет в общественной и культурной жизни России… С. 215.

376

Харькiвский унiверситет XIX – початку XX столiття… Т. 1. С. 40.

377

Там же. С. 90.

378

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 461. Д. 13. Л. 228 об.

379

СР по МНП. Т. 1. 1802–1834. Стб. 403–405.

380

Литературный сборник к 100-летию Императорского Казанского университета. С. 39.

381

Багалей Д., Сумцов М., Бузескул В. Краткий очерк истории Харьковского университета за первые сто лет его существования. Харьков, 1906. С. 86.

382

Багалей Д. И. Опыт истории Харьковского университета. Т. 1. С. 784.

383

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 119. Л. 1

384

ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XXXV (1818). С. 108–109.

385

NAE. Ф. 402. Оп. 4. Д. 356. Л. 46 р.

386

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 493. Д. 1. Л. 4.

387

Андреев А. Ю. Российские университеты XVIII – первой половины XIX века… С. 485.

388

Например, С. Т. Аксаков, написавший воспоминания о первых годах Казанского университета, оставил университет ради определения на службу.

389

«О правилах производства в чины по гражданской службе и об испытаниях в науках для производства в коллежские асессоры и статские советники».

390

ОПИ ГИМ. Ф. 404. Ед. хр. 35. Л. 2.

391

ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XVIII (1804–1805). С. 600 (§ 110).

392

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 52. Л. 1.

393

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 192. Л. 3–3 об.

394

ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XXXVI (1819). С. 38.

395

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 192. Л. 1.

396

Там же. Оп. 2. Д. 167. Л. 3 об.

397

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 102. Л. 2.

398

Харькiвский унiверситет XIX – початку XX столiття… Т. 1. С. 42.

399

Там же. С. 167.

400

Зимин И. В. К истории вступительных экзаменов или В вуз по ЕГЭ… // История в подробностях. 2012. № 9. С. 83.

401

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 3984. Л. 1.

402

Московский университет в воспоминаниях современников. С. 200.

403

Там же. С. 201.

404

Харькiвский унiверситет XIX – початку XX столiття… Т. 1. С. 138.

405

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 2. Л. 11 об. – 12.

406

СР по МНП. Т. 2. 1835–1849. Стб. 169.

407

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 2. Л. 2.

408

Харькiвский унiверситет XIX – початку XX столiття… Т. 1. С. 256.

409

СР по МНП. Т. 2. 1835–1849. Стб. 497.

410

Там же. Стб. 770.

411

Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения. С. 243–245.

412

Там же. С. 249.

413

Там же. С. 259–260.

414

СР по МНП. Т. 2. 1835–1849. Стб. 170.

415

СР по МНП. Т. 2. 1835–1849. Стб. 171.

416

Там же. Стб. 173.

417

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 8. Д. 119. Л. 1–1 об.

418

Там же. Л. 3.

419

Московский университет в воспоминаниях современников. С. 285–286.

420

Устрялов Ф. Н. Воспоминания о Петербургском университете в 1852–1856 годах // Исторический вестник. 1884. Т. 16. № 6. С. 578–604.

421

СР по МНП. Т. 2. 1835–1849. Стб. 399.

422

СР по МНП. Т. 2. 1835–1849. Стб. 400.

423

Вишленкова Е. А., Ильина К. А. «Воспроизводство себе подобных» в российских университетах первой половины XIX века: препринт. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2011. С. 47.

424

СР по МНП. Т. 2. 1835–1849. Стб. 464–465.

425

ЦГАМ. Ф. 459. Оп. 2. Д. 361.

426

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 11. Д. 67. Л. 1.

427

Там же. Л. 2.

428

СР по МНП. Т. 2. 1835–1849. Стб. 749.

429

Там же. Стб. 1071.

430

Там же. Стб. 984.

431

ГА РТ. Ф. 977. Оп. Совет. Д. 3672. Л. 14 об.

432

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 5478. Л. 9–9 об.

433

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 25. Д. 73. Л. 5.

434

СП по МНП. Т. 2. 1825–1855. Изд. 2-е. Стб. 1349.

435

Боборыкин П. Д. За полвека. С. 120.

436

Петухов Е. В. Императорский Юрьевский, бывший Дерптский университет… Т. 1. С. 515–516.

437

Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России. Т. 3. С. 217.

438

ДАК. Ф. 16. Оп. 275. Д. 219. Л. 26 об.

439

Там же. Оп. 281. Д. 175. Л. 15 об.

440

Там же. Л. 16.

441

Там же. Л. 19.

442

ИР НБУ. Ф. VIII. Ед. хр. 543/284. Л. 31 об.

443

РГИА. Ф. 733. Оп. 90. Д. 40. Л. 1–2 об.

444

Там же. Л. 39.

445

Любимов Н. А. Об университетских экзаменах // Русский вестник. 1859. Т. 24. Кн. 1 (декабрь). С. 539.

446

ЦГАМ. Ф. 459. Оп. 2. Д. 3006. Л. 5, 6, 45; ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 6401. Л. 3.

447

Рождественский С. В. Исторический очерк Министерства народного просвещения. С. 361.

448

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 5938. Л. 1.

449

Там же. Л. 26.

450

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 27. Д. 729. Л. 2.

451

Рождественский С. В. Исторический очерк Министерства народного просвещения. С. 361.

452

СП по МНП. Т. 3. 1855–1864. Изд. 1-е. Стб. 529–530.

453

СП по МНП. Т. 3. 1855–1864. Изд. 1-е. Стб. 530.

454

Там же. Стб. 1031.

455

Там же.

456

Московский университет в воспоминаниях современников. С. 421–423.

457

Эймонтова Р. Г. Русские университеты на путях реформы. С. 35.

458

Ржевский В. Об отношении гимназий к университету // Русский вестник. 1860. Т. 27. Кн. 2 (июнь). С. 59.

459

СП по МНП. Т. 3. 1855–1864. Изд. 1-е. Стб. 733.

460

ПСЗ РИ. Собрание 2-е. Т. XXXVIII (1863). № 39762.

461

СП по МНП. Т. 3. 1855–1864. Изд. 1-е. Стб. 973–975.

462

Вишленкова Е. А., Ильина К. А. «Воспроизводство себе подобных»… С. 11.

463

Там же.

464

Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России. Т. 4. С. 386, 388, 389–392.

465

Зимин И. В. К истории вступительных экзаменов… С. 84.

466

СР по МНП. Т. 3. 1850–1864. Стб. 568–569.

467

Там же. Стб. 832.

468

APW. Ф. 214. Д. 82. Л. 308.

469

Современная летопись. О поверочных испытаниях в университетах // ЖМНП. 1868. Т. 138. С. 282–283.

470

СП по МНП. Т. 4. 1865–1870. Стб. 1393.

471

Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения. С. 501.

472

Современная летопись. Известия о деятельности и состоянии наших учебных заведений // ЖМНП. 1869. Т. 145. С. 216.

473

Современная летопись. О результатах поверочных испытаний в университетах в 1870 году // ЖМНП. 1870. Т. 152. С. 115.

474

Современная летопись. Известия о деятельности и состоянии наших учебных заведений // ЖМНП. 1870. Т. 151. С. 7.

475

ЦГАМ. Ф. 459. Оп. 2. Д. 3638. Л. 6.

476

СП по МНП. Т. 5. 1871–1873. Стб. 463–464.

477

Правительственные распоряжения // ЖМНП. 1876. Т. 183. С. 24–25.

478

СП по МНП. Т. 7. 1877–1881. Стб. 818–827.

479

Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения. С. 501.

480

Современная летопись. Известия о деятельности и состоянии наших учебных заведений // ЖМНП. 1879. Т. 201. С. 84.

481

Современная летопись. Известия о деятельности и состоянии наших учебных заведений // ЖМНП. 1880. Т. 208. С. 134.

482

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 28. Д. 78. Л. 21.

483

Там же. Оп. 29. Д. 653. Л. 2.

484

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 6098. Л. 4.

485

Там же. Л. 19 об.

486

ГА РТ. Ф. 977. Оп. Совет. Д. 4447. Л. 2.

487

ГА РТ. Ф. 977. Оп. Совет. Д. 4447. Л. 2 об. – 3.

488

СР по МНП. Т. 3. 1850–1864. Стб. 405.

489

РГИА. Ф. 733. Оп. 88. Д. 241. Л. 98 об. – 100.

490

СР по МНП. Т. 3. 1850–1864. Стб. 732–735.

491

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 30. Д. 88. Л. 1.

492

Там же. Л. 1 об.

493

Там же. Оп. 31. Д. 864. Л. 20.

494

ГА РТ. Ф. 977. Оп. Совет. Д. 4447. Л. 14.

495

Ашевский С. Русское студенчество в эпоху шестидесятых годов (1855–1863) // Современный мир: Ежемесячный литературный, научный и политический журнал. 1907. № 7–8. С. 24.

496

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 6406. Л. 1.

497

Там же. Л. 5.

498

Там же. Д. 6557. Л. 29.

499

ДАК. Ф. 16. Оп. 307. Д. 149, 151.

500

РГИА. Ф. 733. Оп. 88. Д. 241. Л. 105 об. – 110.

501

ДАК. Ф. 16. Оп. 310. Д. 119. Л. 1.

502

Там же. Л. 1–1 об.

503

ДАОО. Ф. 45. Оп. 11. Д. 15 (1865–1867). Л. 46.

504

Там же. Л. 2.

505

Там же. Д. 5 (1874). Л. 6.

506

Правила для студентов и посторонних слушателей Императорского Новороссийского университета. Одесса, 1880. С. 15–18.

507

В 1877 г. физико-математический факультет в отчете подтвердил, что пользуется правилами контроля, принятыми в 1865 г., несмотря на предложение Я. Я. Вальца от 1874 г. ДАОО. Ф. 45. Оп. 19. Д. 1152. Л. 13.

508

ДАК. Ф. 16. Оп. 465. Д. 1696. Л. 1.

509

СР по МНП. Т. 3. 1850–1864. Стб. 639.

510

Университетский вопрос // ЖМНП. 1876. Ч. 187. С. 165.

511

Там же. С. 167.

512

СР по МНП. Т. 3. 1850–1864. Стб. 639.

513

Петухов Е. В. Императорский Юрьевский, бывший Дерптский университет. С. 148.

514

Правительственные распоряжения // ЖМНП. 1887. Т. 250. С. 41.

515

Иванов А. Е. Российские императорские университеты под управлением Министерства народного просвещения (1880‑е годы – начало XX века) // Расписание перемен: Очерки истории образования и научной политики в Российской империи – СССР (конец 1880-х – 1930‑е годы). С. 59.

516

Иванов А. Е. Студенчество России конца XIX – начала ХX века. С. 47.

517

Иванов А. Е. Российские императорские университеты под управлением… С. 62.

518

Правительственные распоряжения // ЖМНП. 1908. Т. 17. С. 105.

519

Правительственные распоряжения // ЖМНП. 1909. Т. 22. С. 23–24.

520

Иванов А. Е. Российские императорские университеты под управлением… С. 75.

521

ДАОО. Ф. 45. Оп. 11. Д. 81. Л. 35–35 об.

522

Там же. Л. 36.

523

Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения. С. 618.

524

ПСЗ РИ. Собрание 3-е. Т. IV (1884). С. 467.

525

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 1036. Л. 11.

526

РГИА. Ф. 733. Оп. 149. Д. 850.

527

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 54. Д. 56. Т. 1. Л. 13.

528

Там же. Л. 13 об.

529

Там же. Л. 74 об.

530

Правила о зачете полугодий студентам императорских российских университетов // ЖМНП. 1885. Ч. 241. С. 82.

531

Правила о зачете полугодий… С. 81.

532

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 1180. Л. 25. Проект правил о полукурсовых испытаниях и зачете полугодий. С. 9.

533

Там же. С. 12.

534

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 1711, 1180.

535

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 9496. Л. 1.

536

Там же. Л. 2.

537

РГИА. Ф. 733. Оп. 151. Д. 441. Л. 135 об.

538

ДАОО. Ф. 45. Оп. 11. Д. 6 (1900). Л. 8.

539

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 1180. Л. 51 об.

540

Правила о зачете полугодий и о полукурсовых испытаниях на физико-математическом факультете // Правила для студентов и сторонних слушателей императорских российских университетов. СПб., 1897. С. 39.

541

ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 1235. Л. 1.

542

Там же. Д. 1355. Л. 5.

543

ЦГАМ. Ф. 459. Оп. 2. Д. 4067. Л. 67–67 об.

544

Там же. Л. 43.

545

Правила и программы испытаний в физико-математической комиссии по отделению естественных наук. СПб., 1888. С. 17.

546

Письменные отметки в 1896 г. было «найдено возможным отменить», но проект правил 1896 г. не был принят министром, поэтому было решено оставить «Правила» 1892 г., содержавшие требование письменного ответа, в последующем его все-таки признали необязательным. ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 1484. Л. 2.

547

Несколько сведений об окончательных университетских испытаниях в комиссиях в 1889 и 1890 годах // ЖМНП. 1891. Ч. 276. С. 25–28.

548

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 80. Д. 92. Л. 14.

549

Щетинина Г. И. Университеты в России и устав 1884 года. С. 110–111.

550

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 800. Л. 471 об. – 472.

551

Там же. Оп. 150. Д. 543. Л. 17.

552

Там же. Д. 977. Л. 110 об.

553

РГИА. Ф. 733. Оп. 151. Д. 275. Л. 52.

554

Там же. Оп. 155. Д. 67. Л. 326 об.

555

Там же. Оп. 151. Д. 84. Л. 17 об.

556

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 25. Д. 9. Л. 14 об.

557

Там же. Л. 18 об.

558

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Д. 266. Л. 257 об. – 258.

559

Там же. Д. 267. Л. 691–718 об.

560

Там же. Д. 266. Л. 325.

561

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Д. 267. Л. 270.

562

NAE. Ф. 402. Оп. 4. Д. 1342. Л. 82 р.

563

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Д. 600. Л. 71 об. – 72.

564

NAE. Ф. 402. Оп. 4. Д. 1342. Л. 81.

565

Там же. Л. 80.

566

NAE. Ф. 402. Оп. 4. Д. 1342. Л. 180.

567

РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Д. 571. Л. 15–15 об.

568

Там же. Д. 600. Л. 104 об.

569

Там же. Оп. 155. Д. 67. Л. 227–227 об.

570

РГИА. Ф. 733. Оп. 155. Л. 320 об.

571

По вопросу о дополнении и изменении действующих правил о зачете полугодий и о полукурсовых испытаниях на физико-математических факультетах императорских российских университетов // ЖМНП. 1911. Ч. 35. С. 34.

572

Правила о производстве испытаний в физико-математической испытательной комиссии // ЖМНП. 1911. Ч. 35. С. 36–40.

573

Шевырев С. П. История Императорского Московского университета. С. 443.

574

Марков М. В. Ботаника в Казанском университете за 175 лет. Казань, 1980. С. 3.

575

Максимович М. Жизнь московского профессора ботаники Гофмана // Новый магазин естественной истории, физики, химии и сведений экономических. 1826. Ч. 1. № 4. С. 239.

576

Stieda W. Deutsche Gelehrte als Professoren an der Universität Moskau. Leipzig, 1930. S. 71. Цит. по: Андреев А. Ю. Российские университеты XVIII – первой половины XIX века… С. 432.

577

Андреев А. Ю. Российские университеты XVIII – первой половины XIX века… С. 423.

578

Максимович М. Жизнь московского профессора ботаники Гофмана. С. 240.

579

Галахов А. Д. Записки человека. М., 1999. С. 83.

580

Томан И. Б. Династии немецких ученых в Московском университете // Российское университетское образование в первом веке его существования (1755–1855). Сборник научных статей VIII всероссийской конференции филологического факультета. М., 2017. С. 124.

581

Волков В. А., Куликова М. В. Российская профессура XVIII – начало XX в. Биологические и медико-биологические науки. Биографический словарь. СПб.: Изд-во РХГИ, 2003. С. 164.

582

Л. Ничпаевский поступил в университет в 1823 г., Ф. А. Делавиню было 55 лет, он умер через три года в возрасте 58 лет.

583

Харькiвский унiверситет XIX – початку XX столiття… Т. 1. С. 67–68.

584

Булич Н. Н. Из первых лет Казанского университета. Т. 1. С. 114.

585

Воспоминания В. И. Панаева // Вестник Европы. 1867. Т. III. С. 221.

586

РГИА. Ф. 733. Оп. 39. Д. 92. Л. 3.

587

Там же.

588

Обозрение публичных чтений в Императорском Харьковском университете от 17‑го августа 1808 по 30‑е июня 1809 года. Харьков, 1808. 30 с.

589

Объявление о публичных учениях в Императорском Московском университете, преподаваемых с 1807 года августа 17 по 28 июня 1808 года, по назначению Совета.

590

Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Ч. 2. С. 312.

591

ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XXVIII (1804–1805). С. 574.

592

Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Московского университета за истекающее столетие, со дня учреждения января 12‑го 1755 года, по день столетнего юбилея января 12‑го 1855 года, составленный трудами профессоров и преподавателей, занимавших кафедры в 1854 году, и расположенный по азбучному порядку: В 2 т. М., 1855. Т. 1. С. 246.

593

Там же. С. 247.

594

Максимович М. А. Автобиография // Киевская старина. 1904. Т. 86. Кн. 3. С. 332.

595

Там же.

596

Там же. С. 334.

597

Галахов А. Д. Записки человека. С. 81.

598

Там же. С. 90.

599

Воспоминания В. И. Панаева. С. 221.

600

Харькiвский унiверситет XIX – початку XX столiття… Т. 1. С. 70.

601

Иванов А. Е. Ученые степени в Российской империи XVIII в. – 1917 г. С. 71.

602

О лицах, командированных за границу с 1808 по 1860 год // ЖМНП. 1864. Ч. 121. С. 335–354.

603

РГИА. Ф. 733. Оп. 20. Д. 61. Л. 24–24 об.

604

Там же. Л. 24 об.

605

Генрих Адольф Шрадер (1767–1836) – немецкий ботаник и миколог, профессор Геттингенского университета.

606

РГИА. Ф. 733. Оп. 20. Д. 61. Л. 25.

607

Авраам Готтлоб Вернер (1749–1817) – немецкий геолог и минералог, профессор Фрайбергской горной школы/академии.

608

Христиан Самуил Вейс (1780–1856) – немецкий минералог и кристаллограф, профессор Лейпцигского и Берлинского университетов.

609

Рене-Жюст Гаюи (1743–1822) – французский минералог, создатель научной кристаллографии, профессор Музея естественной истории в Париже.

610

РГИА. Ф. 733. Оп. 20. Д. 61. Л. 26–26 об.

611

Там же. Л. 100 об. – 101.

612

Жуковская Т. Н. Стипендиаты российских университетов в Европе в 1800–1810‑х годах (по письмам и дневникам) // Запад–Восток. 2016. № 9. С. 81.

613

Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Казанского университета [за сто лет] (1804–1904) / Под ред. Н. П. Загоскина: В 2 ч. Казань, 1904.Ч. 1. С. 536.

614

Гептнер В. Г. Эдуард Александрович Эверсманн (Eduard Friedrich Eversmann). Зоолог и путешественник (1794–1860). М., 1940. С. 64.

615

Криницкому в 1826 г. было 29 лет.

616

Андрей Иванович Таубер, в 1813–1823 гг. профессор минералогии Харьковского университета.

617

Харькiвский унiверситет XIX – початку XX столiття… Т. 1. С. 70–71.

618

Там же. С. 122.

619

РГИА. Ф. 733. Оп. 56. Д. 655. Л. 25 об.

620

Там же. Л. 27 об.

621

Там же. Л. 20 об.

622

Там же. Л. 24.

623

История Тартуского университета, 1632–1982. С. 83.

624

СП по МНП. Т. 2. Отд. 1. Стб. 110. Цит. по: Иванов А. Е. Ученое достоинство Российской империи. С. 155.

625

РГИА. Ф. 733. Оп. 56. Д. 655. Л. 104–104 об., 106–106 об.

626

Имеется в виду сочинение венгерского физиолога Михали Ленгусека «Начальные основания физиологии», переведенное на русский язык в 1832 г.

627

Пирогов Н. И. Вопросы жизни. Дневник старого врача / Сост. А. Д. Тюриков. Иваново, 2008. С. 280.

628

Там же. С. 118.

629

РГИА. Ф. 733. Оп. 56. Д. 655. Л. 104 об.

630

Там же. Л. 194–194 об.

631

Там же. Д. 656. Л. 4 об.

632

РГИА. Ф. 733. Оп. 56. Д. 656. Л. 54.

633

Там же. Л. 54 об.

634

Там же. Л. 12.

635

Там же. Л. 21.

636

РГИА. Ф. 733. Оп. 56. Д. 656. Л. 90.

637

Мартин Генрих Ратке (1793–1860) – немецкий анатом и эмбриолог, профессор Дерптского университета в 1829–1835 гг.

638

Бэр К. М. Автобиография. С. 132.

639

Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Юрьевского, бывшего Дерптского университета за сто лет его существования. (1802–1902): В 2 т. Юрьев, 1902–1903. Т. 1. С. 260.

640

РГИА. Ф. 733. Оп. 57. Д. 145. Л. 1–1 об.

641

Пирогов Н. И. Вопросы жизни. Дневник старого врача. С. 266.

642

Костина Т. В. Пересмотр кадрового состава русских университетов в 1835–1837 годах // Уроки истории – уроки историка. Сб. ст. к 80-летию Ю. Д. Марголиса (1930–1996) / Сост. Т. Н. Жуковская; отв. ред. А. Ю. Дворниченко. СПб., 2012. С. 240.

643

Kostina T. V. The concept of staff rotation in Russian universities in 1827–1837: Sergei Uvarov’s reform and its short- and long-term consequences // Acta Baltica Historiae Scientiarum. 2018. Vol. 2. No. 6. P. 158.

644

Ленинградский университет в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 42.

645

Отец Черная был чехом по национальности, а мать – немкой.

646

Видимо, имеется в виду «Руководство к зоологии, составленное по поручению Министерства народного просвещения для гимназий» (1852) Ю. И. Симашко.

647

Харькiвский унiверситет XIX – початку XX столiття… Т. 1. С. 422–423.

648

Судя по всему, речь идет об учебнике «Handbuch der Zoologie» (1863–1865) Ю.‑В. Каруса и А. Герштеккера.

649

Мечников И. И. Страницы воспоминаний. М., 1946. С. 7.

650

Владимирский-Буданов М. Ф. История Императорского университета св. Владимира. С. 228–229.

651

Харькiвский унiверситет XIX – початку XX столiття… Т. 1. С. 396.

652

Ленинградский университет в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 41.

653

О лицах, командированных за границу с 1808 по 1860 год // ЖМНП. 1864. Ч. 121. С. 350–351.

654

Иванов А. Е. Ученое достоинство Российской империи. С. 241.

655

Липшиц С. Ю. Русские ботаники: биографо-библиографический словарь. Т. 4. М., 1952. С. 32.

656

О лицах, командированных за границу с 1808 по 1860 год. С. 353.

657

Судя по всему, имеется в виду этот учебник: Основания ботаники и физиологии растений: В 2 т. / Соч. А. Ришара; С 5 изд. пер. [и предисл.] Вейса. М., 1835–1837.

658

Московский университет в воспоминаниях современников. С. 182.

659

Воспоминания о студенческой жизни. С. 250.

660

Никольский А. М. Из воспоминаний зоолога // Зоотомический кабинет (Кафедра зоологии беспозвоночных) Санкт-Петербургского университета: к 140-летию основания. М., 2011. С. 170.

661

Ординарный профессор получал 5000 в год. Курс рубля ассигнациями к серебряному рублю во время реформы Канкрина был 3,5 к 1, то есть сумма 2000 рублей ассигнациями была эквивалентна 571,43 рубля.

662

Ведомость о вакантных кафедрах и числе состоящих при них приват-доцентов в Императорских российских университетах // ЖМНП. 1866. Ч. 129. С. 14–19.

663

Райков Б. Е. Русские биологи-эволюционисты до Дарвина. Материалы к истории эволюционной идеи в России: В 4 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1959.Т. 4. С. 230.

664

Тихомиров А. Анатолий Петрович Богданов // Зоологические исследования. 2015. № 18. С. 31.

665

Зограф Н. Отрадная страница из истории русской науки. С. 51–52.

666

A History of the University in Europe. Vol. III. P. 17.

667

Fox R. Scientific enterprise and the patronage of research in France 1800–70 // Minerva. 1973. No. 11 (4). P. 442.

668

Vanpaemel G. The German Model of Laboratory Science and the European Periphery (1860–1914) // Sciences in the Universities of Europe, Nineteenth and Twentieth Centuries. Springer, 2015. P. 215.

669

Пирогов Н. И. Письма из Гейдельберга. Ст. 523.

670

Альберт фон Кёлликер (1817–1905) – швейцарский анатом, зоолог, гистолог, профессор Вюрцбургского университета в 1847–1905 гг.

671

Иоганн Теодор Август Фёрстер (1822–1865) – немецкий анатом, профессор Вюрцбургского университета в 1856–1865 гг.

672

Пирогов Н. И. Письма из Гейдельберга. Ст. 526.

673

Каблуков И. А. Как приобретали ученые степени в прошлое время // Социалистическая реконструкция и наука. 1935. № 9. С. 99–100. Цит. по: Иванов А. Е. Ученое достоинство Российской империи. С. 280–281.

674

До принятия устава 1884 г.

675

Зоологов в Гейдельберг влекло то, что там работал знаменитый зоолог-протистолог Отто Бючли.

676

Баженова А. Ю. Историки Императорского Варшавского университета 1869–1915: просвещение, наука, политика. Люблин: Inst. Europy Środkowo–Wschodniej, 2014. С. 107.

677

Шимкевич В. М. Н. П. Вагнер и Н. Н. Полежаев. С. 1.

678

АРАН. Ф. 467. Оп. 2. Д. 3. Л. 47 об.

679

Группа молодых биологов сформировалась при организации Комитета акклиматизации, а затем и зоологического сада и включала, помимо трех учеников К. Ф. Рулье, С. А. Маслова, И. Н. Шатилова и Н. И. Анненкова.

680

Зограф Н. Ю. Отрадная страница из истории русской науки. С. 45.

681

Анучин Д. Н. О людях русской науки и культуры (статьи, некрологи и заметки). М.: Гос. изд-во географической литературы, 1950. С. 226.

682

Московский университет в воспоминаниях современников. С. 576.

683

Райков Б. Е. Русские биологи-эволюционисты до Дарвина. Т. 4. С. 258.

684

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 461. Д. 45. Л. 33д об.

685

Тимирязев К. А. Каким требованиям должны удовлетворять диссертации на степень доктора: По поводу дис. прив.-доц. М. Голенкина: Морфологические и экспериментальные исследования над печеночниками. М., 1904. 12 с.

686

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 461. Д. 45. Л. 128.

687

Райков Б. Е. На жизненном пути. Кн. 2. С. 216.

688

Там же.

689

Зоотомический кабинет Санкт-Петербургского университета. С. 64.

690

Райков Б. Е. Русские биологи-эволюционисты до Дарвина. Т. 4. С. 436.

691

Зернов В. Д. Записки русского интеллигента / Публ., вступ. ст., коммент. и указ. имен В. А. Соломонова; под общ. ред. А. Е. Иванова. М.: Индрик, 2005. С. 121.

692

АРАН. Ф. 450. Оп. 2. Д. 2. Л. 151.

693

Новиков М. М. От Москвы до Нью–Йорка: Моя жизнь в науке и политике. М.: Изд-во МГУ, 2009. С. 37.

694

Шацкий С. Т. Студенческие годы // Естественное отделение Императорского Московского университета в 90‑е годы XIX века. Сборник воспоминаний / Сост. Е. Ю. Жарова. М.: Русайнс, 2017. С. 172.

695

Новиков М. М. От Москвы до Нью-Йорка. С. 62.

696

Шимкевич В. М. Н. П. Вагнер и Н. Н. Полежаев. С. 1.

697

Райков Б. Е. Русские биологи-эволюционисты до Дарвина. Т. 4. С. 596.

698

Двадцатипятилетие Императорского Новороссийского университета… С. 422.

699

Новороссийский университет в воспоминаниях современников. С. 73.

700

РГИА. Ф. 733. Оп. 228. Д. 25. Л. 8.

701

Извлечение из протоколов заседания Совета Императорского Варшавского университета за 1884–1885 гг. // Варшавские университетские известия. 1885. № 8. С. 319.

702

Каменский защитил докторскую диссертацию в Петербургском университете в 1886 г.

703

Волков В. А., Куликова М. В. Российская профессура… С. 217.

704

ДАОО. Ф. 45. Оп. 8. Д. 64 (1889). Л. 14 об. – 15.

705

ДАОО. Ф. 45. Оп. 8. Д. 58 (1893). Л. 1–1 об.

706

Там же. Л. 1 об.

707

При этом между двумя профессорами были разделены даже микроскопы.

708

ДАОО. Ф. 45. Оп. 8. Д. 58 (1893). Л. 27 об.

709

Еще в 1888 г. Ф. М. Каменский ходатайствовал о передаче ему в заведование ботанического сада, но это ходатайство было отклонено большинством голосов в заседании факультета.

710

ДАОО. Ф. 45. Оп. 8. Д. 58 (1893). Л. 257–257 об.

711

ДАОО. Ф. 45. Оп. 8. Д. 58 (1893). Л. 266 об.

712

Каменский Ф. М. Обзор деятельности Ботанического сада Императорского Новороссийского университета. С. 2.

713

Метеорологическая обсерватория была построена на территории, выделенной ботаническим садом.

714

ДАОО. Ф. 45. Оп. 8. Д. 58 (1893). Л. 295 об.

715

Волков В. А., Куликова М. В. Российская профессура… С. 217–218.

716

ДАОО. Ф. 45. Оп. 4. Д. 2425. Л. 81.

717

ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XXXVII (1820–1821). СПб., 1830. С. 263.

718

ПСЗ РИ. Собрание 2-е. Т. XVII (1842). СПб., 1843. С. 435.

719

Университеты могли обеспечивать приват-доцентов из внештатных средств самостоятельно.

720

Здесь в качестве кандидата имеется в виду выпускник университета со степенью кандидата.

721

ПСЗ РИ. Собрание 3-е. Т. IV (1884). СПб., 1887. С. 469.

722

Зернов В. Д. Записки русского интеллигента. С. 126.

723

Иванов А. Е., Кулакова И. П. Русская профессура на рубеже XIX – XX веков // Российская история. 2013. № 2. С. 52.

724

Новиков М. М. От Москвы до Нью-Йорка. С. 76.

725

Любарский Г. Ю. История Зоологического музея МГУ… С. 63.

726

СПФ АРАН. Ф. 67. Оп. 2. Д. 122. Л. 5.

727

Волков В. А., Куликова М. В. Российская профессура… С. 145.

728

Базилевская Н. А., Мейер К. И., Станков С. С. и др. Выдающиеся отечественные ботаники. М., 1957. Цит. по: Березуцкий М. А. Работа кафедры ботаники Императорского Николаевского (Саратовского) университета в период с 1909 по 1916 годы // Бюллетень Ботанического сада Саратовского государственного университета. 2004. № 3. С. 3.

729

Никольский А. М. Из воспоминаний зоолога // Зоотомический кабинет… С. 172.

730

Жидкова А. А. Возвращение Владимира Лепешкина // ВИЕТ. 2002. № 3. С. 520.

731

Годичный отчет о состоянии Императорского Казанского университета за 1910 год. Казань, 1911. С. 6.

732

Гордягин был профессором анатомии и физиологии растений.

733

Липшиц С. Ю. Русские ботаники. Т. 2. С. 329.

734

Любарский Е. Л., Ситников А. П. Андрей Яковлевич Гордягин: к 150-летию со дня рождения (1865–1932) // Ботанический журнал. 2015. Т. 100. № 11. С. 1220.

735

Зернов В. Д. Записки русского интеллигента. С. 452.

736

ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XXVIII (1804–1805). № 21498, 21499, 21500.

737

ПСЗ РИ. Собрание 2-е. Т. X (1835). № 8337.

738

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1858–59 академический и 1859 гражданский годы. М., 1860. С. 39.

739

Там же. С. 11.

740

Там же.

741

Фишер Г. И. Музеум естественной истории Императорского Московского университета // Зоологические исследования. 2016. № 19. С. 24.

742

Шевырев С. П. История Императорского Московского университета. С. 423.

743

Павлинов И. Я. Зоологический музей Московского университета: фрагменты истории // Зоологические исследования. 2016. № 19. С. 80.

744

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1856–57 академический и 1857 гражданский годы. М., 1858. С. 45–55.

745

Шарль-Луи Шевалье (1804–1859) – французский оптик, представитель династии оптиков Шевалье, производивших среди прочего микроскопы.

746

Имеется в виду Жозеф-Фредерик-Бенуа Шаррьер, производитель хирургических инструментов.

747

Шевырев С. П. История Императорского Московского университета. С. 536–537.

748

Отчет о состоянии и действиях императорского Московского университета за 1858–59 академический и 1859 гражданский годы. М., 1860. С. 44–47.

749

Петухов Е. В. Императорский Юрьевский, бывший Дерптский университет. Т. 1. С. 164.

750

Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Юрьевского, бывшего Дерптского, университета. Т. 1. С. 261.

751

Die kaiserliche Universität zu Dorpat: fünfundzwanzig Jahre nach ihrer Gründung. S. 13.

752

РГИА. Ф. 733. Оп. 95. Д. 305. Л. 47.

753

Там же. Д. 332. Л. 41.

754

Там же. Д. 350, 355, 362, 368, 372б, 374, 377б.

755

Извлечение из отчета по Дерптскому университету за 1863 год // ЖМНП. 1864. Ч. 122. С. 670; Отчет по Дерптскому университету за 1865 год // ЖМНП. 1866. Ч. 130. С. 158.

756

Багалей Д. И. Опыт истории Харьковского университета. Т. 2. С. 467.

757

Там же. С. 471.

758

Отчет Императорского Харьковского университета за 1857–58 академический год. С. 55.

759

Фойгт К. К. Историко-статистические записки о Харьковском университете… С. 71.

760

Багалей Д. И. Опыт истории Харьковского университета. Т. 2. С. 453.

761

Багалей Д. И. Опыт истории Харьковского университета. Т. 2. С. 453–454.

762

Физико-математический факультет Харьковского университета… С. 330.

763

РГИА. Ф. 733. Оп. 95. Д. 787. Л. 101 об.

764

Отчет по Императорскому Харьковскому университету за 1862 год // ЖМНП. 1863. Ч. 120. С. 148.

765

Загоскин Н. П. История Императорского Казанского университета. Т. 3. С. 113.

766

ГА РТ. Ф. 977. Оп. Совет. Д. 418. Л. 74–76, 78–81.

767

Магницкий М. Л. Православное просвещение / Отв. ред. О. А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации; Родная страна, 2014. С. 124.

768

Отчет Императорского Казанского университета за 1849–1850 академический год. С. 20.

769

РГИА. Ф. 733. Оп. 95. Д. 624. Л. 105 об. – 106.

770

ГА РТ. Ф. 977. Оп. Совет. Д. 418.

771

Магницкий М. Л. Православное просвещение. С. 124.

772

Загоскин Н. П. История Императорского Казанского университета. Т. 4. С. 123.

773

РГИА. Ф. 733. Оп. 41. Д. 3. Л. 9.

774

Отчет о состоянии Императорского Казанского университета в 1849–1850 академическом году. Казань, 1850. С. 21–22.

775

РГИА. Ф. 733. Оп. 95. Д. 624. Л. 110 об.

776

Там же. Л. 106 об. – 107.

777

Бубырева В. А. Гербарий и флористические исследования на кафедре ботаники Санкт-Петербургского университета (Материалы к истории) // Вестник СПбГУ. Сер. 3. 2013. Вып. 3. С. 29.

778

Григорьев В. В. Императорский Санкт-Петербургский университет… С. 80.

779

Первое двадцатипятилетие Санктпетербургского университета: Ист. зап., по определению Унив. совета, чит. ректором Ун-та Петром Плетневым на публ. торжеств. акте 8 февр. 1844 г. СПб., 1844. С. 116.

780

РГИА. Ф. 733. Оп. 95. Д. 147. Л. 81 об.

781

Там же. Л. 49 об.

782

Первое двадцатипятилетие Санктпетербургского университета… С. 117.

783

Речь идет о Н. П. Щеглове (1794–1831) – физике и минералоге, издателе журнала «Указатель открытий по физике, химии, естественной истории и технологии», скончавшемся от холеры в 1831 г.

784

Это был микроскоп Плесля. РГИА. Ф. 733. Оп. 95. Д. 114. Л. 33.

785

Первое двадцатипятилетие Императорского Санктпетербургского университета… С. 118.

786

Краткий отчет о состоянии Императорского С. Петербургского университета в течение первого четырехлетия с 1836 по 1840 г. СПб., 1841. С. 71–72.

787

РГИА. Ф. 733. Оп. 95. Д. 172. Л. 149 об.

788

Там же. Д. 818. Л. 58 об.

789

Историко-статистические записки об ученых и учебно-вспомогательных учреждениях… С. 129.

790

Там же. С. 112.

791

По данным университетских отчетов: РГИА. Ф. 733. Оп. 95. Д. 782, 372б, 239, 165, 624, 884.

792

Willkomm H. M. Der botanische Garten der Kaiserlichen Universität Dorpat. S. 49.

793

Марковников В. В. Исторический очерк химии в Московском университете // Ломоносовский сборник. Материалы для истории развития химии в России. М., 1901. С. 50.

794

Обозрение преподавания наук в Императорском Московском университете на 1847/48 учебный год. М., 1847. С. 6.

795

Марковников В. В. Исторический очерк химии в Московском университете. С. 96.

796

Физико-математический факультет Харьковского университета… С. 268.

797

Обозрение преподавания предметов в Императорском Харьковском университете на 1846/47 учебный год. Харьков, 1846. С. 14.

798

Обозрение преподавания предметов в Императорском Харьковском университете на 1858/59 учебный год. Харьков, 1858. С. 14.

799

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 902. Л. 8–8 об.

800

Историко-статистические записки об ученых и учебно-вспомогательных учреждениях… С. 99.

801

Старосельский П. И., Соловьев Ю. И. Николай Александрович Меншуткин. М.: Наука, 1969. С. 204.

802

Альбицкий А. Кафедра химии и химическая лаборатория Императорского Казанского университета… С. 17.

803

Труды комиссии Физико-математического факультета императорского Казанского университета по выяснению нужд учебно-вспомогательных учреждений: заявления заведующих о состоянии и потребностях учебно-вспомогательных учреждений Физико-математического факультета. Казань, 1898. С. 19.

804

Там же. С. 24.

805

Андреев А. Ю. Русские студенты в немецких университетах XVIII – первой половины XIX века. М., 2005. С. 346.

806

ПСЗ РИ. Собрание 2-е. Т. XXXVIII (1863). № 39752.

807

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 27. Л. 6 об.

808

Там же. Д. 247. Л. 34.

809

Там же. Д. 165. Л. 7–7 об.

810

Карл Фридрих Цейс (1816–1888) – немецкий инженер и оптик, основатель фабрики по производству оптических систем, которые считались одними из лучших в мире.

811

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1866–67 академический и 1867 гражданский годы. М., 1868. С. 86.

812

Карл Роберт Брендель (1821–1898) – основатель фирмы по производству ботанических и других учебных моделей. Зоологические и ботанические музеи университетов России являются держателями достаточно большого числа моделей Бренделя, которые начали использоваться в учебном процессе во второй половине XIX в.

813

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета в 1873–74 академическом и 1874 гражданском году. М., 1875. С. 23.

814

Там же. С. 24.

815

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1877 год. М., 1878. С. 71.

816

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1878 год. М., 1879. С. 210–211.

817

Извлечение из всеподданнейшего отчета министра народного просвещения за 1898 год. СПб., 1901. С. 102.

818

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1898 год. М., 1900. С. 178.

819

Там же. С. 177.

820

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1901 год. М., 1902. С. 171.

821

Описание лабораторий, изданное к XII съезду русских естествоиспытателей и врачей (в Москве с 28 января 1909 г. по 6 января 1910 г.). М., 1909. С. 19.

822

Курсанов Л. И. Изучение низших растений в Московском университете // Ученые записки Московского государственного университета. Юбилейная серия. 1940. Вып. LIV. С. 298.

823

Описание лабораторий, изданное к XII съезду русских естествоиспытателей и врачей. С. 21.

824

Описание лабораторий, изданное к XII съезду русских естествоиспытателей и врачей. С. 22–24.

825

Богданов А. П. Зоологический музей Московского Императорского университета // Зоологические исследования. 2016. № 19. С. 39.

826

Тихомиров А. А. Анатолий Петрович Богданов // Любил Россию, Университет, Науку (посвящение А. П. Богданову). Зоологические исследования. 2015. № 18. С. 35.

827

Зограф Н. Ю. Отрадная страница из истории русской науки. С. 51.

828

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета в 1869–70 академическом и 1870 гражданском году. М., 1875. С. 82.

829

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1877 год. М., 1888. С. 63.

830

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1884 год. М., 1885. С. 77.

831

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1886 год. М., 1888. С. 80.

832

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1887 год. С. 85.

833

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1888 год. М., 1890. С. 86.

834

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1889 год. М., 1892. С. 86.

835

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1885 год. М., 1887. С. 96.

836

Богданов А. П. Зоологический музей Московского Императорского университета. С. 43.

837

Извлечение из всеподданнейшего отчета министра народного просвещения за 1898 год. С. 100–101.

838

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1902 г. М., 1903. С. 158.

839

Туров С. С., Дементьев Г. П. Очерк истории Зоологического музея // Ученые записки Московского государственного университета. Серия «Биология». 1940. Вып. LIV. С. 178.

840

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета в 1869–70 академическом и 1870 гражданском году. М., 1871. С. 90.

841

Отчет о состоянии и действиях императорского Московского университета за 1895 год. М., 1897. С. 135.

842

Отчет о состоянии и действиях императорского Московского университета за 1901 год. М., 1902. С. 166.

843

Отчет о состоянии и действиях императорского Московского университета за 1902 г. М., 1903. С. 166.

844

Там же. С. 165.

845

Willkomm H. M. Der botanische Garten der Kaiserlichen Universität Dorpat. S. 40.

846

Ibid. S. 48.

847

О состоянии и действиях Дерптского университета в 1872 году // ЖМНП. 1873. Ч. 170. С. 96.

848

Там же. С. 21.

849

РГИА. Ф. 733. Оп. 226. Д. 73. Л. 33.

850

Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Юрьевского, бывшего Дерптского, университета. Т. 1. С. 277.

851

Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Юрьевского, бывшего Дерптского, университета. Т. 1. С. 282–283.

852

Там же. С. 287–288.

853

Петухов Е. В. Императорский Юрьевский, бывший Дерптский, университет… Т. 2. С. 132.

854

Будилович А. С. Историческая заметка о бюджетных отношениях Императорского Юрьевского университета в разные периоды его существования // ЖМНП. 1895. Ч. 301. С. 11.

855

АРАН. Ф. 467. Оп. 2. Д. 3. Л. 12 об.

856

Северцова Л. Б. Алексей Николаевич Северцов. М.: Изд-во АН СССР, 1946. С. 156.

857

АРАН. Ф. 467. Оп. 2. Д. 3. Л. 12 об.

858

Извлечение из отчета по Императорскому Харьковскому университету за 1864 год // ЖМНП. 1865. Ч. 126. С. 63.

859

Доклад Совету Императорского Харьковского университета по делу о постройке нового здания для учебно-вспомогательных учреждений. Харьков, 1879. С. 9.

860

Краткий отчет Императорского Харьковского университета за 1877 год, читанный в торжественном собрании университета 17 января 1877 года профессором Л. Владимировым. Харьков, 1877. С. 42.

861

Багалей Д. И. Доклад о строительных нуждах Императорского Харьковского университета // Записки Императорского Харьковского университета. 1907. Кн. 1. С. 3.

862

Там же. С. 15.

863

РГИА. Ф. 733. Оп. 153. Д. 295. Л. 72.

864

Физико-математический факультет Харьковского университета… С. 331.

865

Там же. С. 332.

866

Там же. С. 334–335.

867

РГИА. Ф. 733. Оп. 151. Д. 265. Л. 388.

868

РГИА. Ф. 733. Оп. 153. Д. 295. Л. 72.

869

Там же. Д. 446. Л. 133 об.

870

Там же. Л. 135–135 об.

871

Гордягин А. Я. Из истории Ботанического кабинета. С. 47.

872

Фридрих Эдмунд Гартнак (1826–1891) – немецкий оптик.

873

Камиль Себастьян Наше (1799–1881) – французский оптик.

874

О научных пособиях университетов Харьковского и Казанского, по части ботаники // ЖМНП. 1863. Ч. 120. № 11. С. 503.

875

Феликс Дюжарден (1801–1860) – французский естествоиспытатель.

876

Извлечение из отчета Императорского Казанского университета за 1862 год // ЖМНП. 1863. Ч. 119. С. 285.

877

Гордягин А. Я. Из истории Ботанического кабинета. С. 47.

878

О состоянии и действиях Императорского Казанского университета в 1872 году // ЖМНП. 1873. Ч. 170. С. 13.

879

Марков М. В. Ботаника в Казанском университете за 175 лет. С. 9.

880

Труды комиссии физико-математического факультета Императорского Казанского университета по выяснению нужд учебно-вспомогательных учреждений. Казань, 1898. С. 42–43.

881

Гордягин А. Я. Из истории Ботанического кабинета. С. 52–53.

882

Марков М. В. Ботаника в Казанском университете за 175 лет. С. 35.

883

Отчет о состоянии Императорского Казанского университета за 1903 год. Казань, 1904. С. 72.

884

Отчет о состоянии Императорского Казанского университета за 1904 год. Казань, 1905. С. 71.

885

О состоянии и действиях Императорского Казанского университета в 1872 году // ЖМНП. 1873. Ч. 170. С. 13–14.

886

Остроумов А. А. К истории зоологического кабинета Казанского университета. С. 14.

887

Там же.

888

Труды комиссии физико-математического факультета Императорского Казанского университета по выяснению нужд учебно-вспомогательных учреждений. С. 36.

889

Годичный отчет о состоянии Императорского Казанского университета за 1906 год. Казань, 1907. С. 51–52.

890

Годичный отчет о состоянии Императорского Казанского университета за 1906 год. С. 70.

891

Годичный отчет о состоянии Императорского Казанского университета за 1910 год. С. 64.

892

Остроумов А. А. К истории зоологического кабинета Казанского университета. С. 21.

893

Годичный отчет о состоянии Императорского Казанского университета за 1911 год. Казань, 1912. С. 68.

894

Остроумов А. А. К истории зоологического кабинета Казанского университета. С. 21.

895

Извлечение из отчета Императорского Санкт-Петербургского университета за 1862 год // ЖМНП. 1863. Ч. 119. С. 497–498.

896

Там же. С. 498.

897

Извлечение из отчета Императорского Санкт-Петербургского университета за 1863 год // ЖМНП. 1864. Ч. 123. С. 426.

898

Бекетова М. А. Устройство Ботанического сада. Профессорство // Вестник СПбГУ. Сер. 3. 2013. Вып. 3. С. 181.

899

Григорьев В. В. Императорский Санкт-Петербургский университет… С. 395.

900

Извлечение из отчета Императорского Санкт-Петербургского университета за 1870 год // ЖМНП. 1871. Ч. 155. С. 80.

901

Бородин И. П. Андрей Сергеевич Фаминцын (1835–1919) // Журнал Русского Ботанического Общества. 1919. Т. 4. С. 136.

902

Извлечение из отчета Императорского Санкт-Петербургского университета за 1872 год // ЖМНП. 1873. Ч. 168. С. 70–71.

903

Протоколы заседаний Совета Императорского Санкт-Петербургского университета за 1893, 1895, 1897 гг.

904

Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1896 год. СПб., 1897. С. 25.

905

РГИА. Ф. 733. Оп. 151. Д. 528. Л. 56.

906

Там же. Л. 57.

907

Там же. Л. 57 об.

908

Адольф Циглер (1820–1889) – немецкий анатом и создатель восковых эмбриологических моделей.

909

Вильгельм Шлютер (1828–1919) – основатель компании по торговле естественно-историческими препаратами.

910

Шимкевич В. М., Вагнер Ю. Н. Исторический очерк Зоологического и Зоотомического кабинетов Санкт-Петербургского университета // Труды СПб общества естествоиспытателей. 1894. Т. 18. Вып. 4. С. 46.

911

Там же. С. 48.

912

РГИА. Ф. 733. Оп. 151. Д. 528. Л. 43 об.

913

Там же. Л. 44.

914

Там же. Л. 36.

915

Филипченко Ю. А. История Зоотомического кабинета и кафедры зоологии беспозвоночных (1871–1918). Историческая записка, подготовленная к 100-летию университета // Зоотомический кабинет Санкт-Петербургского университета… С. 117.

916

РГИА. Ф. 733. Оп. 151. Д. 529. Л. 72.

917

Там же. Л. 4.

918

Историко-статистические записки об ученых и учебно-вспомогательных учреждениях… С. 130.

919

Историко-статистические записки об ученых и учебно-вспомогательных учреждениях… С. 129.

920

Извлечение из отчета Императорского университета святого Владимира за 1863 год // ЖМНП. 1864. Ч. 123. С. 87.

921

Извлечение из отчета Императорского университета святого Владимира за 1873 год // ЖМНП. 1874. Ч. 173. С. 93–94.

922

Историко-статистические записки об ученых и учебно-вспомогательных учреждениях… С. 135–137.

923

Протокол заседания Совета университета святого Владимира 31 мая 1891 г. // Университетские известия. 1892. № 3. С. 2.

924

РГИА. Ф. 733. Оп. 151. Д. 264. Л. 343 об.

925

Историко-статистические записки об ученых и учебно-вспомогательных учреждениях… С. 116.

926

Извлечение из отчета Императорского университета святого Владимира за 1862 год // ЖМНП. 1863. Ч. 120. С. 455.

927

Историко-статистические записки об ученых и учебно-вспомогательных учреждениях… С. 122.

928

Извлечение из отчета Императорского университета святого Владимира за 1863 год. С. 88.

929

Историко-статистические записки об ученых и учебно-вспомогательных учреждениях… С. 124.

930

Извлечение из отчета Императорского университета святого Владимира за 1864 год. С. 401.

931

Историко-статистические записки об ученых и учебно-вспомогательных учреждениях… С. 126.

932

Отчет университета святого Владимира за 1903 год // Университетские известия. 1905. № 7. С. 17–18.

933

Извлечение из отчета Императорского Новороссийского университета за 1865 год // ЖМНП. 1866. Ч. 132. С. 44.

934

Краткий отчет о состоянии и действии Императорского Новороссийского университета в 1870–1871 академическом году. С. 26.

935

Краткий отчет Императорского Новороссийского университета за 1881–1882 учебный год. Одесса, 1882. С. 32–33.

936

Двадцатипятилетие Императорского Новороссийского университета… С. 638.

937

Людвиг Альбертович Ришави. Некролог // Отчет о состоянии и деятельности Императорского Новороссийского университета за 1915 год. Одесса, 1916. С. 103.

938

Отчет о состоянии Императорского Новороссийского университета за 1902 г. Одесса, 1903. С. 27.

939

Отчет о состоянии и деятельности Императорского Новороссийского университета за 1903 г. Одесса, 1904. С. 46.

940

Там же. С. 53.

941

Отчет о состоянии и деятельности Императорского Новороссийского университета за 1903 г. С. 56.

942

Исторический обзор сорокалетия Ришельевского лицея, с 1817 по 1857 г. / Составлен инспектором лицея Иосифом Михневичем. Одесса, 1857. С. 134. Имеется в виду Георг Иоганн Оберхойзер (1798–1868) – немецкий оптик.

943

Двадцатипятилетие Императорского Новороссийского университета… С. 640.

944

Отчет о состоянии и деятельности Императорского Новороссийского университета за 1909 г. Одесса, 1910. С. 111.

945

Готтлоб Людвиг Рабенхорст (1806–1881) – немецкий ботаник, миколог и бриолог.

946

Краткий отчет о состоянии Императорского Варшавского университета за 1870–71 академический год // Годичный акт Императорского Варшавского университета. 30 августа 1871 г. Варшава, 1871. С. 52.

947

Императорский Варшавский университет в 1875 году // ЖМНП. 1876. Ч. 187. С. 55.

948

APW. Ф. 214. Оп. 72. Д. 450. Л. 154.

949

Там же. Д. 452. Л. 25.

950

Там же. Д. 457. Л. 115.

951

Там же. Л. 116.

952

Императорский Варшавский университет в 1875 году // ЖМНП. 1876. Ч. 187. С. 56–57.

953

APW. Ф. 214. Оп. 72. Д. 450. Л. 90–90 об.

954

Там же. Д. 449. Л. 157–157 об.

955

APW. Ф. 214. Оп. 72. Д. 450. Л. 8–8 об.

956

Там же. Д. 457. Л. 107 об.

957

Там же. Л. 113.

958

Там же. Л. 118.

959

Там же. Д. 469. Л. 14.

960

Извлечение из отчета Императорского Варшавского университета за 1900 год // Варшавские университетские известия. 1901. № 6. С. 44.

961

Извлечение из отчета Императорского Варшавского университета за 1901 год // Варшавские университетские известия. 1902. № 6. С. 53.

962

Краткий отчет Императорского Варшавского университета за 1902 год // Варшавские университетские известия. 1903. № 6. С. 53.

963

Краткий отчет Императорского Варшавского университета за 1903–1904 год // Варшавские университетские известия. 1904. № 6. С. 53.

964

Краткий отчет Императорского Варшавского университета за 1904–1905 год // Варшавские университетские известия. 1905. № 9. С. 50.

965

Краткий отчет о состоянии Императорского Варшавского университета за 1908–1909 академический год. С. 36.

966

Краткий отчет о состоянии Императорского Варшавского университета за 1909–1910 академический год. С. 41.

967

Извлечение из отчета по Императорскому С.-Петербургскому университету за 1865 год // ЖМНП. 1866. Ч. 129. С. 569–570.

968

Сеченов И. М. Автобиографические записки Ивана Михайловича Сеченова. С. 153–154.

969

Протоколы заседаний Совета Императорского Санкт-Петербургского университета за весеннее полугодие 1888 года. № 38. СПб., 1888. С. 7.

970

РГИА. Ф. 733. Оп. 151. Д. 528. Л. 12 об.

971

Там же. Л. 13.

972

РГИА. Ф. 733. Оп. 151. Д. 528. Л. 13 об.

973

Там же. Л. 14 об. – 15.

974

Вастьянов Р. С., Стоянов А. Н. Одесский период жизни И. М. Сеченова. К 185-летию со дня рождения «отца русской физиологии» // Актуальные вопросы курортологии, физиотерапии и медицинской реабилитации: научно-практическая конференция с международным участием, посвященной 100-летию со дня основания Романовского института физических методов лечения. Ялта, 2014. С. 29.

975

Двадцатипятилетие Императорского Новороссийского университета… С. 645.

976

Отчет о состоянии и деятельности Императорского Новороссийского университета за 1903 год. С. 78.

977

Физико-математический факультет Харьковского университета… С. 344.

978

Императорский Казанский университет в 1878 году // ЖМНП. 1879. Ч. 206. С. 48.

979

Годичный отчет о состоянии Императорского Казанского университета за 1907 год. Казань, 1908. С. 88.

980

«Старый» – довольно условное наименование, так как Аптекарский огород был основан в 1706 г. и был почти на 80 лет старше этого «старого» сада, однако для Московского университета Аптекарский огород был новым приобретением.

981

РГИА. Ф. 733. Оп. 89. Д. 161. Л. 43 об. – 44.

982

Шевырев С. П. История Императорского Московского университета. С. 368.

983

Вишленкова Е., Гизатулин М. Как жилось университетскому преподавателю в Казани первой половины XIX в. // Эхо веков. 2006. № 1. С. 228–238.

984

Мейер К. И. Ботанический сад // Ученые записки Московского государственного университета. Юбилейная серия. 1940. Вып. LIV. С. 333.

985

Отчет Императорского Московского университета с 1 января 1834 по 1 января 1835 года. М., 1835. С. 32.

986

Там же. С. 33.

987

РГИА. Ф. 733. Оп. 89. Д. 161. Л. 42 об.

988

Там же. Л. 43 об.

989

Шевырев С. П. История Императорского Московского университета. С. 529.

990

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1858–59 академический и 1859 гражданский годы. М., 1860. С. 39.

991

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета в 1873–74 академическом и 1874 гражданском году. М., 1875. С. 24.

992

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1881 год. М., 1882. С. 59.

993

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 55. Д. 124. Л. 1 об.

994

Голенкин М. И. Путеводитель по Ботаническому саду Императорского Московского университета. М., 1908. С. 13.

995

РГИА. Ф. 733. Оп. 89. Д. 161. Л. 6.

996

Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Юрьевского, бывшего Дерптского университета за сто лет его существования. Т. 1. С. 345.

997

Мушинский Я. Я. Путеводитель по Ботаническому саду императорского Юрьевского университета. Юрьев, 1911. С. 14.

998

Sander H., Meikar T., Magowska A. The Learned Gardeners of the Botanical Gardens of the University of Tartu and Their Activities (1803–1918) // Acta Baltica Historiae et Philosophiae Scientiarum. Vol. 2. No. 1 (Spring 2014). P. 60.

999

РГИА. Ф. 733. Оп. 89. Д. 161. Л. 9–9 об.

1000

Обзор деятельности Ботанического сада Императорского Юрьевского университета за 1896 год // Ученые записки Императорского Юрьевского университета. 1897. № 2. С. 4.

1001

Willkomm H. M. Der botanische Garten der Kaiserlichen Universität Dorpat. S. 36.

1002

Трасс Х. Х. Н. И. Кузнецов и Тартуский университет // Ученые записки Тартуского государственного университета. Труды по ботанике. 1968. № 211. С. 6.

1003

Обзор деятельности Ботанического сада Императорского Юрьевского университета за 1896 год // Ученые записки Императорского Юрьевского университета. 1897. № 2. С. 5–7.

1004

Обзор деятельности Ботанического сада Императорского Юрьевского университета за 1897 год // Ученые записки Императорского Юрьевского университета. 1898. № 1. С. 28.

1005

РГИА. Ф. 733. Оп. 226. Д. 73. Л. 2 об.

1006

Там же. Оп. 153. Д. 564. Л. 34.

1007

Там же. Д. 407. Л. 28.

1008

Багалей Д. И. Опыт истории Харьковского университета. Т. 1. С. 471–472.

1009

Фойгт К. К. Историко-статистические записки о Харьковском университете… С. 75.

1010

Багалей Д. И. Опыт истории Харьковского университета. Т. 1. С. 472.

1011

РГИА. Ф. 733. Оп. 89. Д. 161. Л. 20.

1012

Фойгт К. К. Историко-статистические записки о Харьковском университете… С. 79.

1013

Отчет о состоянии и действиях Императорского Харьковского университета за 1857–58 академический год. Харьков, 1858. С. 55–56.

1014

Арнольди В. М. Ботанический сад императорского Харьковского университета // Записки императорского Харьковского университета. 1914. Кн. 2.

1015

Физико-математический факультет Императорского Харьковского университета… С. 224.

1016

Загоскин Н. П. История Императорского Казанского университета. Т. 3. С. 126.

1017

Там же. С. 132.

1018

Чернов И. А. Ботанический Сад Казанского университета: от Фукса до наших дней, 1806–2006 гг. Казань, 2005. С. 8.

1019

Магницкий М. Л. Православное просвещение. С. 124.

1020

РГИА. Ф. 733. Оп. 41. Д. 3. Л. 9.

1021

Там же. Оп. 89. Д. 161. Л. 14.

1022

Чернов И. А. Ботанический Сад Казанского университета… С. 12.

1023

Отчет Казанского университета и Учебного округа за 17 лет, с 1827 по 1‑е генваря 1844 года, по управлению тайного советника Мусина-Пушкина. Казань, 1844. С. 173.

1024

Отчет о состоянии Императорского Казанского университета в 1849–50 академическом году. Казань, 1850. С. 20.

1025

О научных пособиях университетов Харьковского и Казанского, по части ботаники. Академика Рупрехта // Журнал Министерства народного просвещения. 1863. Т. 120. № 11. С. 498.

1026

Чернов И. А. Ботанический Сад Казанского университета… С. 17.

1027

APW. Ф. 214. Оп. 72. Д. 184. Л. 83.

1028

Там же.

1029

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета в 1873–74 академическом и 1874 гражданском году. М., 1875. С. 24.

1030

Годичный отчет о состоянии Императорского Казанского университета за 1912 год. Казань, 1913. С. 87.

1031

Историко-статистические записки об ученых и учебно-вспомогательных учреждениях… С. 142.

1032

Историко-статистические записки об ученых и учебно-вспомогательных учреждениях… С. 143.

1033

Историческая записка о Ботаническом саде профессора Роговича // Университетские известия. 1864. № 5. С. 34.

1034

APW. Ф. 214. Оп. 72. Д. 184. Л. 86.

1035

Там же. Л. 87.

1036

РГИА. Ф. 733. Оп. 24. Д. 156. Л. 10 об. – 11.

1037

Бекетова М. А. Устройство Ботанического сада. Профессорство. С. 180.

1038

Залесский Д. М. Материалы для истории Ботанического сада при Петербургском-Ленинградском университете // Вестник СПбГУ. Сер. 3. 2013. Вып. 3. https://cyberleninka.ru/article/n/materialy-dlya-istorii-botanicheskogo-sadapri-peterburgskom-leningradskom-universitete (дата обращения 15.10.2024).

1039

Dudek-Klimiuk J. Ogród botaniczny Uniwersytetu Warszawskiego – ogród pamięci i wyobraźni // Architektura. Czasopismo techniczne. Z.7.2A–2012. S. 138.

1040

Monumenta Universitatis Varsoviensis, 1816–2016. Nauki ścisłe i przyrodnicze na Uniwersytecie Warszawskim. Warszawa: Wyd. Uniwersytetu Warszawskiego, 2016. S. 65.

1041

APW. Ф. 214. Оп. 72. Д. 184. Л. 51.

1042

Nauki ścisłe i przyrodnicze na Uniwersytecie Warszawskim. S. 74.

1043

Краткий отчет Императорского Варшавского университета за 1909–1910 год. Варшава, 1910. С. 51.

1044

Двадцатипятилетие Императорского Новороссийского университета… С. 639.

1045

Каменский Ф. М. Обзор деятельности Ботанического сада Императорского Новороссийского университета начиная с 1895 года. Одесса, 1899. С. 2.

1046

ДАОО. Ф. 45. Оп. 8. Д. 58 (1893). Л. 297 об.

1047

РГИА. Ф. 733. Оп. 153. Д. 154. Л. 20 об. – 21.

1048

Там же. Л. 23.

1049

Там же. Оп. 155. Д. 898. Л. 390.

1050

Там же. Л. 415.

1051

Отчет о состоянии Императорского Новороссийского университета за 1902 год. С. 27.

1052

Отчет о состоянии и деятельности Императорского Новороссийского университета за 1909 г. Одесса, 1910. С. 122.

1053

В середине XIX в. самыми разнообразными в видовом отношении были сады Дерптского и Харьковского университетов.

1054

ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XXVIII (1804–1805). № 21498, 21499, 21500.

1055

Биографический словарь Императорского Московского университета. Ч. II. С. 520–528.

1056

Андреев А. Ю. 1812 год в истории Московского университета.

1057

Бутягин А. С., Салтанов Ю. А. Университетское образование в СССР. М., 1957.

1058

Обозрение публичных преподаваний в Императорском Казанском университете, начавшихся с 12 августа 1813 года и имеющих продолжаться по 10 июля 1814 года. Казань, 1813; Обозрение публичных чтений в Императорском Харьковском университете от 17‑го августа 1808 по 30‑е июня 1809 года. Харьков, 1808; Обозрение публичных чтений, кои в Императорском Харьковском университете от 17 августа 1826 года по 30 июня 1827 года имеют быть преподаваемы. Харьков, 1826; Обозрения публичных преподаваний в Императорском Московском университете с 17‑го дня августа 1830‑го по 28‑й день июня 1831 года. М., 1830; Обозрения публичных преподаваний в Императорском Московском университете с 17‑го дня августа 1831‑го по 28‑й день июня 1832 года. М., 1831; Обозрения публичных преподаваний в Императорском Московском университете с 17‑го дня августа 1832‑го по 28‑й день июня 1833 года. М., 1832; Объявление о публичных учениях в Императорском Московском университете, преподаваемых с 1807 года августа 17 по 28 июня 1808 года, по назначению Совета. М., 1807; Объявление публичного преподавания наук в Императорском Санктпетербургском университете на сей 1826 год. СПб., 1826; Объявление публичного преподавания наук в Императорском Санктпетербургском университете на сей 1824 год. СПб., 1824; Объявление публичного преподавания наук в Императорском Санктпетербургском университете на сей 1830 год. СПб., 1830; Объявление публичного преподавания наук в Императорском Санктпетербургском университете на сей 1831 год. СПб., 1831.

1059

ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XVIII (1804–1805). С. 574.

1060

Андреев А. Ю. Российские университеты XVIII – первой половины XIX века… С. 406.

1061

ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XVIII (1804–1805). С. 571, 576.

1062

Там же. С. 578.

1063

СП по МНП. Т. 1. 1802–1825. Стб. 196–197.

1064

ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XXXI (1810–1811). С. 197.

1065

Любарский Г. Ю. История Зоологического музея МГУ… С. 26.

1066

Там же. С. 22.

1067

РГИА. Ф. 732. Оп. 1. Д. 112. Л. 138–142 об.

1068

Там же. Л. 139.

1069

Багалей Д., Сумцов М., Бузескул В. Краткий очерк истории Харьковского университета за первые сто лет его существования. С. 84.

1070

РГИА. Ф. 732. Оп. 1. Д. 112. Л. 28–40 об.

1071

Варсанофьева В. А. Московское общество испытателей природы и его значение в развитии отечественной науки. М., 1955. С. 8.

1072

Варсанофьева В. А. Московское общество испытателей природы… С. 30.

1073

Липшиц С. Ю. Московское общество испытателей природы за 135 лет его существования (1805–1940). М.: Изд-во МОИП, 1940. С. 31.

1074

Курсанов Л. И., Дейнега В. А. Московское общество испытателей природы // Ученые записки МГУ. Биология. Юбилейная серия. 1940. Вып. LIII. С. 360.

1075

РГИА. Ф. 732. Оп. 1. Д. 112. Л. 18–24 об.

1076

Историческая записка о составе и деятельности Физико-медицинского общества, учрежденного при Московском университете, за первое 50-летие его существования, (1805–1855) / Сост. Ал. Тарасенковым. М., 1856. С. 29.

1077

В конце XVIII в. издавался «Магазин натуральной истории, физики и химии», поэтому название журнала Двигубского начиналось со слова «Новый».

1078

РГИА. Ф. 733. Оп. 87. Д. 63. Л. 2 об.

1079

РГИА. Ф. 733. Оп. 41. Д. 91. Л. 1.

1080

Там же. Оп. 2. Д. 69. Л. 6 об.

1081

Там же. Оп. 49. Д. 946. Л. 7.

1082

Там же. Л. 15.

1083

Там же. Л. 9.

1084

Павлова Г. Е. Организация науки в России в первой половине XIX в. С. 77.

1085

Биографический словарь Императорского Московского университета. Ч. I. С. 242–247.

1086

Петухов Е. В. Императорский Юрьевский, бывший Дерптский, университет… Т. 1. С. 321.

1087

Андреев А. Ю. «Идея университета» в России (XVIII – начало XX в.) // «Быть русским по духу и европейцем по образованию»: Университеты Российской империи в образовательном пространстве Центральной и Восточной Европы XVIII – начала XX в. / Отв. сост. А. Ю. Андреев; отв. ред. сер. А. В. Доронин. М.: РОССПЭН, 2009. С. 20–21.

1088

Физико-математический факультет Императорского Харьковского университета… Ч. III. С. 210.

1089

ПСЗ РИ. Собрание 2-е. Т. X (1835). Ч. 2. № 8337. Штаты и табели.

1090

Владимирский-Буданов М. Ф. История Императорского университета св. Владимира. С. 68.

1091

Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России. Т. 3. С. 282.

1092

ПСЗ РИ. Собрание 2-е. Т. VIII (1833). С. 792.

1093

Там же. Т. X (1835). Ч. 2. № 8337. Штаты и табели.

1094

ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 1. Ед. хр. 144. Л. 106.

1095

Григорьев В. В. Императорский Санкт-Петербургский университет… Приложение IV. С. LVI.

1096

Григорьев В. В. Императорский Санкт-Петербургский университет… Приложение IV. С. L.

1097

Андреев А. Ю. «Идея университета» в России (XVIII – начало XX в.). С. 21.

1098

Программа публичных курсов в Императорском Санктпетербургском университете на 1833–1834 год; Объявление о публичном преподавании наук в Императорском С. Петербургском университете на 1850–1851 академический год. СПб., 1850. 47 с.

1099

РГИА. Ф. 772. Оп. 1. Д. 2642. Л. 1.

1100

От редакции // Вестник естественных наук. 1860. № 1. С. 3–8.

1101

Липшиц С. Ю. Московское общество испытателей природы за 135 лет его существования (1805–1940). С. 31.

1102

Сеченов И. М. Беглый очерк научной деятельности русских университетов по естествознанию за последнее двадцатипятилетие // Собрание сочинений. Т. 2. С. 428.

1103

ПСЗ РИ. Собрание 2-е. Т. XXXVIII (1863). Ч. 2. Штаты и табели. № 59752.

1104

Сеченов И. М. Беглый очерк научной деятельности русских университетов… С. 429.

1105

ПСЗ РИ. Собрание 2-е. Т. XL (1865). № 41667.

1106

Там же. Т. XXXVIII (1863). С. 632.

1107

Там же. С. 631.

1108

Там же. Т. XL (1865). С. 29.

1109

Эймонтова Р. Г. Русские университеты на путях реформы. С. 213.

1110

Материалы, собранные Отделом Комиссии для пересмотра общего устава российских университетов при посещении их в сентябре, октябре и ноябре 1875 г. СПб., 1876. С. 369.

1111

Соболева Е. В. Организация науки в пореформенной России. С. 58.

1112

ПСЗ РИ. Собрание 2-е. Т. XXXVIII (1863). С. 632.

1113

Извлечение из отчета Императорского Харьковского университета за 1872 год // ЖМНП. 1873. Т. 169. С. 9.

1114

По вопросу о привлечении студентов к научным практическим занятиям (мнения факультетов историко-филологических и физико-математических) // ЖМНП. 1871. Ч. 168. С. 184.

1115

Там же. С. 185.

1116

Омелянский В. Л. Развитие естествознания в России в последнюю четверть века. С. 119–120.

1117

Бузескул В. П. Краткий очерк истории Харьковского университета в царствование императора Александра III. Харьков, 1900. С. 31–32.

1118

Записка 342-х // Неприкосновенный запас. 2005. № 6 (44). http://magazines.russ.ru/nz/2005/6/zaa12.html (дата обращения 15.10.2024).

1119

Соболева Е. В. Организация науки в пореформенной России. С. 55.

1120

ОР РНБ. Ф. 781. Ед. хр. 103. Л. 7.

1121

Всеподданнейший отчет министра народного просвещения за 1910 год. СПб., 1912.

1122

Рассчитано по Всеподданнейшему отчету министра народного просвещения за 1910 г. Ведомости № 1 и № 4.

1123

РГИА. Ф. 733. Оп. 151. Д. 265. Л. 388 об.

1124

Там же. Д. 267. Л. 294.

1125

Там же. Л. 377.

1126

Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1881 год. С. 59.

1127

Бекетова М. А. Устройство Ботанического сада. Профессорство. С. 180.

1128

Извлечение из всеподданнейшего отчета министра народного просвещения за 1903 год. СПб., 1905. С. 71.

1129

РГИА. Ф. 733. Оп. 10. Д. 27.

1130

Там же. Оп. 142. Д. 642. Л. 1.

1131

Костина И. Л. Первый в России // Охрана дикой природы. 2004. № 1 (27). http://www.biodiversity.ru/publications/odp/archive/27/st07.html (дата обращения 11.09.2024).

1132

Кривошеина Г. Г. «Общество губителей естествознания» или «Московская академия наук»? К 150-летию со дня основания ОЛЕА // ВИЕТ. 2013. № 4. С. 57–71.

1133

Павлинов И. Я. Зоологический музей Московского университета: фрагменты истории (1755–1991) // Зоологические исследования. 2016. № 19. С. 97.

1134

Зенкевич Л. А. История зоологии беспозвоночных по основным разделам // Ученые записки Московского государственного университета. Юбилейная серия. 1940. Вып. LIV. С. 39.

1135

Энциклопедический словарь / Под ред. проф. И. Е. Андреевского. СПб.: Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон, 1890–1907. Т. 21а: Нэшвилль – Опацкий. СПб., 1897. С. 616.

1136

Кривошеина Г. Г. «Общество губителей естествознания»… С. 67.

1137

Труды Первого съезда русских естествоиспытателей в Санкт-Петербурге. СПб., 1868. С. 63.

1138

Багалей Д. И. Ученые общества и учебно-вспомогательные учреждения Харьковского университета (1805–1905). Харьков: Изд-во Харьк. ун-та, 1911. С. 181.

1139

Гаврилко В. Г. Становление природоведческих обществ в Харькове // Общества естествоиспытателей при университетах дореволюционной России: к 125-летию начала деятельности: Сб. ст. / Отв. ред. Е. В. Соболева. Л.: Б. и., 1990. С. 20.

1140

Пилипчук О. Я. Киевское общество естествоиспытателей и его вклад в развитие зоологического цикла // Общества естествоиспытателей при университетах дореволюционной России: к 125-летию начала деятельности: Сб. ст. С. 10–12.

1141

Хартанович М. Ф. Организация и деятельность Общества естествоиспытателей при Казанском университете XIX века // Общества естествоиспытателей при университетах дореволюционной России: к 125-летию начала деятельности: Сб. ст. С. 18.

1142

Хартанович М. Ф. Организация и деятельность Общества естествоиспытателей при Казанском университете… С. 18.

1143

Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона. Т. XXIа. Нэшвилль-Опацкий. С. 618.

1144

Богданов М. Н. Карл Федорович Кесслер (1815–1881) // Труды Санкт-Петербургского общества естествоиспытателей. 1882. Т. XII. Вып. 2. С. 331.

1145

Лоскутова М. В. Съезды русских естествоиспытателей и профессорско-преподавательский корпус университетов Российской империи (1860–1910‑е гг.) // Профессорско-преподавательский корпус российских университетов. 1884–1917 гг.: исследования и документы / Под ред. М. В. Грибовского, С. Ф. Фоминых. Томск, 2012. С. 78.

1146

Лоскутова М. В. Съезды русских естествоиспытателей и профессорско-преподавательский корпус… С. 81.

1147

Наиболее развитым был сад в Москве, который являлся проектом профессора зоологии университета А. П. Богданова. Казанский университет, которому досталось несколько животных после Промышленной выставки 1890 г., получил отказ МНП в выделении пособия на содержание этих животных. РГИА. Ф. 733. Оп. 142. Д. 1184.

1148

РГИА. Ф. 733. Оп. 142. Д. 842. Л. 1 об. – 2.

1149

Соболева Е. В. Организация науки в пореформенной России. С. 146.

1150

Бекетова М. А. Устройство ботанического сада. Профессорство. С. 185.

1151

РГИА. Ф. 733. Оп. 150. Д. 14. Л. 1 об.

1152

Издавались только «Записки историко-филологического факультета».

1153

Кузнецов Н. И. Первое десятилетие Трудов Юрьевского Ботанического Сада // Труды Ботанического сада Императорского Юрьевского университета. 1909. Т. X. Вып. 4. С. 201.

1154

Лоскутова М. В. Съезды русских естествоиспытателей и профессорско-преподавательский корпус университетов Российской империи… С. 78.

1155

Сивцова А. Г. История создания Института биологии южных морей // Очерки истории Севастопольской биологической станции – Института биологии южных морей (1871–2011) / Под ред. Н. В. Шадрина. Севастополь, 2011. С. 16.

1156

РГИА. Ф. 733. Оп. 142. Д. 1085. Л. 7 об.

1157

Там же. Оп. 143. Д. 86. Л. 2 об. – 3.

1158

Там же. Д. 122. Л. 1 об. – 2.

1159

Клюге Г. А. Исторический очерк развития Мурманской биологической станции. Л., 1925. С. 5.

1160

Фокин С. И., Смирнов А. В., Лайус Ю. А. Морские биологические станции на Русском Севере (1881–1938). М., 2006. С. 26.

1161

Горяшко А. Острова блаженных. История биологических станций Белого и Баренцева морей. М., 2022. С. 46.

1162

Тамайчук А. Н. Прошлое и настоящее океанологической обсерватории Вильфранша // Ученые записки Таврического национального университета им. В. И. Вернадского. Серия «География». 2012. Т. 25 (64). № 3. С. 26.

1163

Бородин И. П. Пресноводная Биологическая станция Императорского С.‑Петербургского общества естествоиспытателей. СПб., 1906. С. 3.

1164

РГИА. Ф. 733. Оп. 151. Д. 405. Л. 2 об.

1165

Там же. Л. 1.

1166

Там же. Оп. 156. Д. 321. Бучинский П. Зоологическая станция при Новороссийском университете. С. 7.

1167

РГИА. Ф. 733. Оп. 155. Д. 897. Л. 462.

1168

Отчет о состоянии и деятельности Императорского Новороссийского университета за 1914 год. С. 160.

1169

РГИА. Ф. 733. Оп. 156. Д. 321. Л. 3.

1170

Там же. Л. 5 об.

1171

Горяшко А. Острова блаженных. С. 105.

1172

Сент-Илер К. К. Отчет об экскурсии студентов физико-математического факультета Императорского Юрьевского университета на Белое море летом 1915 года. Юрьев, 1911. С. 5.

1173

Горяшко А. Острова блаженных. С. 107.

1174

Gordin M. Running in Circles: The Heidelberg Kruzhok and the Nationalization of Russian Chemistry // Global Science and National Sovereignty, ed. G. Mallard, C. Paradeise, A. Peerbaye. N. Y., 2008. P. 40–62.

1175

Есть мнения некоторых исследователей, что Бекетов лишь поощрял деятельность кружка, а на самом деле его организатором и вдохновителем был А. Н. Краснов.

1176

Рихтер А. Я., Глебов М. П., Рихтер Т. Я. Дорога в будущее: К истории кружка «Маленьких ботаников» // Историко-биологические исследования. 2018. Т. 10. № 4. С. 12.

1177

Федотова А. А. «Маленькие ботаники» // Биология в Санкт-Петербурге. 1703–2008. Энциклопедический словарь / Ред.-сост. Э. И. Колчинский, А. А. Федотова. СПб., 2011. С. 292.

1178

Рихтер А. Я., Глебов М. П., Рихтер Т. Я. Дорога в будущее: К истории кружка «Маленьких ботаников». С. 36.

1179

Отчет Императорского Санкт-Петербургского университета за 1910 г. С. 247–260.

1180

Назипова Г. Р. «Широкий доступ для большой публики»: университетские музеи в культурном ландшафте Казани (XIX – начало ХХ в.) // Известия Самарского научного центра РАН. 2008. Т. 10. № 4. С. 1031.

1181

Федотова А. А. Российские ботанико-географы в годы «второй отечественной» // Наука, техника и общество России и Германии во время Первой мировой войны / Отв. ред. Э. И. Колчинский, Д. Байрау. СПб., 2007. С. 374.

1182

Зачастую наиболее громкими результатами существования обмена коллекциями оказываются скандальные случаи невозврата или утери коллекций, связанные с именами Ф. М. Каменского, К. С. Мережковского, о которых говорилось выше.

1183

РГИА. Ф. 733. Оп. 142. Д. 486. Л. 1.

1184

Научные исследования, проводимые непосредственно в лабораториях и кабинетах университетов.

1185

Научные исследования, связанные с внеуниверситетскими объединениями, съездами, обществами, станциями.

1186

Следует сказать, что разграничить внутри- и внеуниверситетскую науку можно только по формальному признаку принадлежности, так как исследования проводились чаще всего людьми, так или иначе связанными с университетами.

1187

Булич Н. Н. Из первых лет Казанского университета. Т. 1. С. 458.

1188

Timberlake Ch. E. Higher learning, the State, and the Professions in Russia / The transformation of higher learning 1860–1930: expansion, diversification, social opening and professionalization in England, Germany, Russia and the United States. С. 327.

1189

Лейкина-Свирская В. Р. Интеллигенция в России. С. 149–150.

1190

ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XXVIII (1804–1805). № 21498.

1191

Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России. Т. 1. С. 289.

1192

Багалей Д. И. Опыт истории Харьковского университета. Т. 1. С. 823.

1193

Там же. Т. 2. С. 889.

1194

РГИА. Ф. 733. Оп. 89. Д. 56. Л. 43–48.

1195

Загоскин Н. П. История Императорского Казанского университета. Т. 2. С. 615.

1196

Там же. С. 72, 624.

1197

Магницкий М. Л. Православное просвещение. С. 127.

1198

Хамматов Ш. С. Роль Казанского университета в подготовке учителей средних учебных заведений (XIX – начало ХХ вв.) // Казанский педагогический журнал. 2009. № 11–12. С. 162.

1199

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 616. Л. 20а об.

1200

ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XVIII (1804–1805). № 21501.

1201

ПСЗ РИ. Собрание 2-е. Т. III (1828). № 2502.

1202

ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XVIII (1804–1805). № 21501.

1203

ПСЗ РИ. Собрание 2-е. Т. III (1828). № 2502.

1204

Краткий отчет о состоянии С. Петербургского университета, в течение первого четырехлетия, со времени преобразования Университета по Новому Уставу, с 1836 по 1840 год. СПб., 1841. С. 51.

1205

ПСЗ РИ. Собрание 2-е. Т. X (1835). № 8337.

1206

Рождественский С. В. Материалы для истории учебных реформ в России… С. 274.

1207

Гушель Р. З. Из истории становления мужской средней школы в России в 30-е – 70‑е гг. XIX в. // Электронное научное издание Альманах Пространство и время. 2018. Т. 16. Вып. 1–2. Стационарный сетевой адрес: 2227-9490e-aprovr_e-ast16-1_2. 2018.42. DOI 10.24411/2227-9490-2018-11042.

1208

Носалевич М. И. Материалы для истории студенчества Харьковского университета за сто лет (1805–1905) // Ученые записки Императорского Харьковского университета. 1906. Кн. 3–4. С. 24–63.

1209

Там же. С. 1.

1210

Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России. Т. 4. Ч. 2. Табл. XVI. С. 387.

1211

Там же. Табл. IX. С. 383.

1212

РГИА. Ф. 733. Оп. 95. Д. 541. Л. 25.

1213

Там же. Д. 602. Л. 151.

1214

ОПИ ГИМ. Ф. 381. Ед. хр. 29. Л. 105–105 об.

1215

Там же. Л. 105 об. – 106.

1216

ОПИ ГИМ. Ф. 381. Ед. хр. 29. Л. 109 об.

1217

РГИА Ф. 733. Оп. 147. Д. 366. Л. 19 об. – 69.

1218

ПСЗ РИ. Собрание 3-е. Т. XXXIX (1864). Ч. 2. № 41472.

1219

Мнение факультетов Харьковского университета о разделении гимназий на классические и реальные и значение этого для университета // Протоколы заседаний Совета Императорского Харьковского университета и приложения к ним. 1865. № 1. С. 23–24.

1220

Материалы по вопросу о приготовлении учителей для гимназий и прогимназий // ЖМНП. 1865. Ч. 126. Май. Современная летопись. С. 27.

1221

РГИА. Ф. 733. Оп. 90 Д. 178. Л. 182 об. – 183.

1222

Там же. Л. 49.

1223

Там же. Оп. 147. Д. 84. Л. 2–6 об.

1224

Материалы по вопросу о приготовлении учителей для гимназий и прогимназий. С. 28.

1225

Материалы по вопросу о приготовлении учителей для гимназий и прогимназий // ЖМНП. 1865. Ч. 126. Май. Современная летопись. С. 29.

1226

О лицах, окончивших курс в наших университетах // ЖМНП. 1863. Ч. 118. Апрель. Официальные статьи и известия. С. 176.

1227

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 616. Л. 20 об.

1228

По поводу отзывов, представленных Конференции Императорского Медико-хирургической академии о состоянии преподавании математики и физики в гимназиях ведомства Министерства народного просвещения // ЖМНП. 1871. Ч. 154. Март. Современная летопись. С. 184.

1229

По вопросу о преобразовании реальных гимназий // ЖМНП. 1871. Ч. 155. Май. Современная летопись. С. 8–9.

1230

СП по МНП. Т. 5. 1871–1873. Штаты и приложения. С. 8.

1231

Там же. С. 17–18.

1232

Историко-статистический очерк общего и специального образования в России. СПб., 1883. С. 94.

1233

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 841. Л. 51.

1234

Там же. Д. 200. Л. 416 об.

1235

Там же. Д. 524. Л. 115.

1236

Составлено по материалам отчетов университетов за 1850‑е гг. РГИА. Ф. 733. Оп. 95.

1237

Составлено по материалам: Обзор деятельности Министерства народного просвещения и подведомственных ему учреждений в 1862, 63 и 64 годах. СПб., 1865; Извлечения из всеподданнейшего отчета министра народного просвещения за 1869–1902 гг.

1238

Иностранцев А. А. Воспоминания. С. 57–58.

1239

Баринов Д. А. Этноконфессиональные и региональные организации студенчества Санкт-Петербургского университета (1884–1917 гг.), дис. … канд. ист. наук. СПбГУ, 2015. С. 50.

1240

McClelland Ch. E. Professionalization and Higher Education in Germany / The transformation of higher learning 1860–1930: expansion, diversification, social opening and professionalization in England, Germany, Russia and the United States. P. 314.

1241

ЖМНП. 1863. Ч. 118. С. 176.

1242

О замещении вакантных мест преподавателей в средних учебных заведениях с 1871 по 1877 год включительно // ЖМНП. 1879. Ч. 203. Май. Современная летопись. С. 10.

1243

Там же. С. 36.

1244

Там же. С. 38.

1245

О замещении вакантных мест преподавателей. С. 39.

1246

Лейкина-Свирская В. Р. Интеллигенция в России. С. 149–150.

1247

Учебные планы предметов, преподаваемых в мужских гимназиях Министерства народного просвещения: Пересм. и утв. г. министром нар. прос. на основании § 15 Устава гимназий и прогимназий, 8 июня 1877 г. СПб., 1878. С. 70.

1248

СП по МНП. Т. 11. 1899–1890. Стб. 1279–1280.

1249

РГИА. Ф. 733. Оп. 150. Д. 977. Л. 126 об.

1250

Там же. Оп. 226. Д. 77. Л. 36.

1251

Марголин Д. С. Справочник по высшему образованию: Руководство для поступающих во все высшие учебные заведения России. Киев: Сотрудник, 1911. С. 32.

1252

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 524. Л. 99д.

1253

Там же. Л. 99д–99е.

1254

РГИА. Ф. 733. Оп. 147. Д. 524. Л. 99е.

1255

Составлено по материалам Извлечений из всеподданнейших отчетов министра народного просвещения за 1872–1913 гг.

1256

ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 50. Д. 310. Л. 3.

1257

Пузанов И. И. Александр Александрович Браунер: жизнь и научная деятельность // Труды ИИЕТ. 1960. Т. 32. Вып. 6. С. 311.

1258

Прянишников Д. Н. Мои воспоминания. С. 83.

1259

Lundgreen P. The organization of science and technology in France: a German perspective / The organization of science and technology in France 1808–1914 / Ed. R. For and G. Weisz. Cambridge University Press, 1980. P. 315.

1260

Ringer F. K. Education and society in Modern Europe. Indiana University Press, 1979. P. 295.

1261

Из-за нехватки данных по естественным отделениям российских университетов доля рассчитана по 1872 и 1882 гг. вместо 1870 и 1880 гг.

1262

РГИА. Ф. 733. Оп. 150. Д. 977, 1563; Оп. 152. Д. 68.

1263

Там же. Оп. 154. Д. 220. Л. 79 об.

1264

Правила о производстве испытаний в физико-математических испытательных комиссиях // ЖМНП. 1911. Ч. 35. С. 36–40.

1265

Отметим, что инициатором реформирования системы образования для подготовки промышленных кадров был С. Ю. Витте (1849–1915), государственный деятель, выпускник физико-математического факультета Императорского Новороссийского университета.

1266

Лоскутова М. В., Федотова А. А. Становление прикладных биологических исследований в России: взаимодействие науки и практики в XIX – начале XX вв. Исторические очерки. СПб., 2012. 220 с.; Бюро по прикладной ботанике в годы Первой мировой войны: Сборник документов. СПб., 2014. 268 с.

1267

ПСЗ РИ. Собрание 2-е. Т. X (1835). С. 847.

1268

Было также несколько докторов философии, получивших степени в Европе.

1269

Здесь следует оговориться, что в Германии есть два города со схожими названиями – Фрайберг (Фрейберг), где располагался Горный институт и куда ехали стажироваться преимущественно геологи (русские специалисты приезжали во Фрайберг еще в XVIII в.), и Фрайбург (Фрейбург, Фрайбург-им-Брайсгау), где находился университет, в настоящее время – Фрайбургский университет имени Альберта и Людвига.

1270

Экзамен по физиологии был обязателен и выносился на итоговые испытания.

1271

Кричевский Г. Г. Магистерские и докторские диссертации, защищенные на физико-математических факультетах университетов Российской империи (1755–1918): Справочное пособие / Под ред. А. Н. Якушева. Ставрополь, 2004.

1272

Иванов А. Е. Ученое достоинство Российской империи. С. 280.

1273

Каблуков И. А. Как приобретали ученые степени в прошлое время // Социалистическая реконструкция и наука. 1935. Вып. 9. С. 97. Цит. по: Иванов А. Е. Ученое достоинство Российской империи. С. 292.

1274

РГИА. Ф. 733. Оп. 226. Д. 77. Л. 60 об.

1275

Там же. Оп. 154. Д. 550. Л. 13–19.

Content

Екатерина Жарова
Биология в фокусе. Естественные отделения университетов Российской империи (1830—1900)

Введение

Глава 1. От отделения к отделению: когда, как и почему в университетах появились естественные отделения

Глава 2. В девятом часу при свечах: лекции, практические занятия и организация студенческого учебного быта

Глава 3. Не экзаменом единым: экзамены вступительные, переводные и итоговые

Глава 4. А судьи кто: профессора и все-все-все

Глава 5. С огнем на хорах и в клетках: кабинеты, лаборатории и прочие (ин)станции

Глава 6. Как государство стимулировало науку, а получилось как всегда

Глава 7. А зачем, собственно, нужны естественные отделения: о естественных науках, гимназиях и профессиях

Заключение

Список сокращений

Примечания