Рассказы об эмоциях

© Абгарян Наринэ Юрьевна

© Быков Дмитрий Львович

© Вагнер Яна Михайловна

© Елизаров Михаил Юрьевич

© Кучерская Майя Александровна

© Некрасова Евгения Игоревна

© Петросян Мариам Сергеевна

© Поляринов Алексей Валерьевич

© Сальников Алексей Борисович

© Служитель Григорий Михайлович

© Степнова Марина Львовна

© Яхина Гузель Шамилевна

* * *

Гузель Яхина

ЭБИ

Мальчик был худ и бледен, костью тонок, кожей нежен. Старуха, наоборот, темна лицом и плотна телом, вся скукожена, сжата, собрана в морщины, как иссохшая прошлогодняя картофелина. Он казался отростком на этой картофелине, потому что всегда неотлучно был при ней. Она называла его Салаватом, а он ее – просто эби, бабушка. Вероятно, у нее тоже было имя, но Салават его не знал.

Они появлялись везде, где их приглашали. А приглашали много: Итиль велик, и число притоков его велико, и число деревень на каждом притоке. Приезжали за ними на телегах, на санях, на длинных долбленых лодках, на серых, как песок, верблюдах – и они садились в эти телеги, и в эти сани, и в эти лодки, и на этих верблюдов. Ехали – то глубже в степь, где начинались кочевья диких кайсаков, то на крутые холмы по ту сторону Итиля, к тенистым дубравам, владениям мокшан и эрзян. Эби помогала младенцам появляться на свет, а Салават помогал эби. Ему было семь лет, и он уже многое умел: запаривать шалфей и чистотел – для омовения новорожденных; писать молитвы крепким чаем на внутренних стенках глиняных пиал – для выпаивания матерей; громко и часто бить в чугунную сковороду – для разрешения затянувшихся родов. Но главная его работа была – охранять. Салават был мужчиной, а зло боится мужчин. Часами сидел он у порога бани и слушал, как стонут роженицы. Нагие, с дрожащими от напряжения пупками на огромных влажных животах, те стояли посреди парильни и выли, ухватившись за перекинутое через потолочную балку полотенце и выгнув дугой позвоночник. А эби выпускала из их чрева крошечных огненно-красных детей.

Салават дважды спрашивал у эби, была ли у него самого когда-либо мать, и дважды получал одинаковый ответ: не было ни отца, ни матери. Просто однажды, когда эби стало скучно, она состригла ногти, соскребла пот с тела, смешала в комок и дунула – получился мальчик. Назвала Салаватом. Третий раз спрашивать не имело смысла. Вероятно, именно так все и было на самом деле.

Потому каждый раз, когда эби постригала ногти, Салават с тревогой следил: не собралась ли она лепить еще одного мальчика? Отрезанные ногти хранились в туго перевязанном холщовом мешочке на дне сундука, их было много, горсти и горсти, хватило бы на целую армию детей – красивее, здоровее, умнее и послушнее, чем он. От этой мысли порой бывало больно. Он мечтал кинуть тот мешочек в печь, но знал, что никогда этого не сделает – не убьет целую армию детей.

Иногда по ночам Салават откидывал занавеску на окне и тайком рассматривал спящую эби при лунном свете. Удивительным образом все, что он когда-либо видел и наблюдал, можно было отыскать в ее облике. Яркая седина ее волос включала в себя все оттенки зимы: и прозрачность первой октябрьской поземки, и рыхлую белизну покрывающего холмы снега, и перламутровое мерцание шуги в замерзающем Итиле, и тяжелую серость февральского льда. Кожа эби, бурая и ноздреватая, несла в себе цвета земли, замшелых камней, выгоревших к середине лета трав, сусликовых шкур и мотыльковых крыльев. В причудливом рисунке морщин содержалась земная география: крупные складки были реки, мелкие – дороги, а самые тонкие, едва заметные, – тропинки в лесу. Редкие пучки длинных, местами седых, местами еще черных волос на подбородке – березняки и дубравы, так же кучно, островами, раскиданные по итильским холмам. Крупные и глубокие дыры пор – солончаковые озера в степи. Не было на земле предметов и красок, что нельзя было бы найти в эби: мир отражался в ней, как в зеркале. А возможно, все было ровным счетом наоборот: эби дарила Вселенной цвета и формы, и мир вокруг был всего лишь ее отражением.

Во время сна в глубине тела эби раздавались десятки звуков, и в тихую ночь – если за окном не выла пурга и не шуршал дождь – эти звуки можно было слушать, осторожно припав ухом к могучему теплому боку. Жизнь внутри эби была многоголоса и бесконечна: она рокотала и пела, и гудела, и подсвистывала, и сипела, и шептала, клокотала, ни на миг не прерываясь. Возможно, там, внутри, существовал еще один мир, со своими ветрами, грозами, ливнями, приливами и отливами, грохотом камней и раскатистым эхом. В такие минуты лежащему с открытыми глазами в темноте Салавату всегда было немного жаль, что он не может стать частью этой радостной и мощной симфонии или хотя бы подыграть ей. Звуки его собственного тела были скудны: изредка постанывал с голода пустой желудок.

Голос эби был пронзителен, поступь – стремительна, рука – тяжела и тверда. Пальцы ее никогда не разгибались, как и спина – круглая, с остро торчащими вверх крыльями лопаток, правая чуть выше левой. В горбатости эби был виновен Салават.

В детстве кости его были мягкими, как глина, он не мог ходить сам, и эби носила его в заплечном мешке – до того возраста, когда другие дети уже гусей пасут. Оттого и согнулась серпом. Даже голова его была тогда на ощупь как гнилой арбуз, а самое гнилое место – на темени; положа на него руку, можно было ощутить биение сердца, а ткнув пальцем – пробить насквозь. Так эби рассказывала.

Вы́ходила его эби. Салават хорошо помнил, как она перепекала его в печи; это его самое первое и самое страшное воспоминание. Он лежит на деревянной лопате для хлеба, голый. Бабушка шурует кочергой в печном устье, затем поднимает лопату и сует в печь. Оказавшись в черной и горячей темноте, Салават перестает ощущать границы своего тела. Он не может даже увидеть, есть ли у него еще руки или, к примеру, живот, – и воет от ужаса. Этот вой, отражаясь от печных стенок, окутывает его со всех сторон; кажется, он воет самому себе в уши. Когда эби вытаскивает его на свет, Салават падает на пол и хочет уползти, но она цепко ловит его за ногу и вновь сажает на лопату: перепекают больного ребенка трижды, еще два раза осталось… С тех пор он боится печи. Хотя кости его после того случая окрепли, скоро он смог ковылять по дому, а спустя некоторое время и по улице.

Это было кстати: эби начала брать его с собой на заработки. В поездках к роженицам, вверх и вниз по Итилю, он поступал как учила эби: рот держал закрытым, а глаза и уши – открытыми. Видел много лиц: широких и плоских, длинных и горбоносых, скуластых, бровастых, желтых, бурых, медно-красных. Но еще больше слышал голосов и языков. Лица иногда обманывали: кайсаки казались калмыками, черемисы – башкирами, удмурты – чувашами; языки же не обманывали никогда. Он дивился их многообразию и ощутимой, почти вещественной красоте. В струении башкирского отчетливо сыпался крупный песок, мягко – по траве или мху – били копытами сонные кони, еле слышно перекатывались по дну ручья камни. Чувашский звенел пчелами и комарами, свистел осокой у реки, шуршал расползающимися ужами, стрекотал кузнецами в траве. Черемисский то позвякивал медными монетами, то рассыпал их в воду, и они шлепались туда с коротким хлестким «ча!». Даже родной татарский – в зависимости от того, куда Салават и эби перемещались, на солнце или от него, – звучал на Итиле по-разному: то было в нем больше ветра и шелеста сухих трав и погромыхивания перезрелых семян в осенней степи; то нежнее лилось густое жирное молоко, булькала сметана и сладко чавкал, разламываясь пополам, кусок медовых сот.

А рожающие все говорили на одном языке – языке боли. Этот язык эби и Салават знали, пожалуй, лучше всех на Итиле. Даже лица у рожениц в какой-то момент становились одинаковыми: обтянутые кожей скулы, влажный оскал зубов, напряженные до белизны крылья носа. Эби как-то обмолвилась, что, только примерив эту маску, женщина становится истинной женщиной. Про мужчин ничего подобного не сказывала. Видимо, им подобное подтверждение принадлежности к своему полу не требовалось.

Люди считали, что Салават и эби приносят в дом счастье: когда чрево женщины долгое время оставалось пустым и тщетно жаждало отяжелеть плодом, эби помогала несчастным супругам зачать – конечно, мальчика. Все в этом мире почему-то хотели мальчиков – задиристых, шумливых, прожорливых и дерзких крикунов. Это было странно. Будь Салават женщиной, он пожелал бы себе девочку, кроткую и нежную, как серебристая рыбка в заводи.

Чтобы заполучить долгожданное дитя, родителям приходилось постараться: они давали обеты и раздавали милостыню; жена ела заговоренные эби яблоки (летом), сушеные вишни или моченые бобы (зимой) – нечетное число, по одному раз в день после молитвы; ходила за руку с эби вокруг кладбища, прося содействия предков. Когда все необходимые процедуры были соблюдены, а тела и души супругов подготовлены к зачатию, эби с внуком приходили в дом. Салавата укладывали на простынь, тщательно выполосканную в Итиле (не с мостков у берега, а в самых чистых струях на середине реки) и высушенную непременно на солнце; и он долго катался по постели, стиснув от усердия губы и плотно прижимаясь к ткани лицом, так что в избе только и было слышно, что скрип досок под ним да его ретивое пыхтение. Иногда для верности эби сама валяла его по простыни. Ее твердые негнущиеся пальцы ложились на его загривок и раскатывали Салавата, как тесто. В такие минуты он морщился от боли и улыбался одновременно: ему нравилось ощущать себя тестом в руках эби.

Все это время оробевшие супруги бессловесно сидели где-нибудь в углу на сундуке, словно чужие в собственном доме. Вероятно, думали и сожалели о своих грехах. Мелкий грех рождению детей не помеха; он на ребенке проявится, чтобы родителям о себе напомнить и в вере их укрепить, а затем исчезнет. Если отец ел тайком свинину – на спинке у новорожденного вырастет щетина, черная и жесткая, как у борова; ее молоком материнским смажешь – она и выпадет. Если мать была чересчур болтлива или громко кричала на улице – будет дитя поначалу крикливое и беспокойное, затем израстется и успокоится. О грехе языка, живота или ушей люди узнают и долго еще будут судачить, но родившийся ребенок сам по себе – знак милости свыше, успокоение и радость родителям. Иное дело – грех большой. Зависть и гордыня, самолюбие и лицемерие камнем лягут на грешника, придавят его вместе с супругом, превратят женское чрево в дырявую лохань, а мужское семя – в кислое молоко. Не видать несчастным ни потомства, ни людского участия – так и проживут жизнь в пустом доме.

Много таких грешников перевидал Салават. Ему было жаль их: тяжело жить, всегда и всюду таская за собой содеянное, словно груженную пудовыми камнями арбу…

– Афарин! – резко восклицала наконец эби, вздевая к низкому потолку корявые кисти рук. – Быть в доме мальчику!

– Спасибо вам, апа, – не поднимая глаз, еле слышно отзывалась хозяйка. – Благодать на вашу голову и на голову вашего внука.

И Салават с эби торопливо покидали дом, унося увесистый кулек – мягкую, не успевшую еще остыть и закоченеть курицу, или пару караваев свежего хлеба, или кипу морщинистых, сахарных на кромке кусков вяленой тыквы. Оставляли супругов наедине, в дрожащем свете лучины и тишине, наполненной лишь треском огня в печи да гудением ветра в трубе…

В тот самый день их с эби пригласили в соседнюю деревню – в дом кузнеца Тукташа, чья жена Банат ждала приплода. Уже излились воды ее чрева, уже ребенок просился на свет и волновался, сотрясая изнутри материнский живот, когда Тукташ прибежал к эби – пешком, по жирной апрельской грязи, заляпанный глиной по самое лицо, по самые глаза, расширенные от волнения. Небо не баловало Тукташа потомством: первый плод не успел созреть в нутре его жены – унесенный джиннами, он оставил на память о себе лишь сгусток темной крови на простыне. Второго плода ждали целых три года. И вот – дождались. Эби с Салаватом повязали на ноги деревянные копыта – единственное спасение от весенней слякоти – и поспешили к роженице.

Стылый ветер с того берега Итиля дышал им в лицо, низкие облака летели по бледно-синему небу навстречу, отражались в длинных зеркалах стоячей воды на черных полях. Обрывками тонких кружев трепыхались на горизонте мелкие рощицы. Эби летела по раскисшей дороге стремительно, наравне с могучим длинноногим Тукташем; Салават еле поспевал следом, время от времени переходя на бег и более всего боясь оступиться и макнуться в одну из огромных, наполненных маслянистой глиной луж. Тукташ на бегу сбивчиво бормотал что-то под нос, то стягивая с бритой макушки черный матерчатый каляпуш, то опять нахлобучивая на голову; вдруг остановился, вцепился Салавату в плечо, заглянул в глаза: «А ты справишься, мальчик?» – «Если под ногами мешаться не будешь!» – гаркнула, не оборачиваясь, эби.

Когда за холмом глянула Тукташева деревенька, воздух уже загустел, налился тяжелой вечерней голубизной. Подошли к околице; поспешили вдоль домов – приземистых, спрятавшихся за палисадниками, кое-где уже тускло мерцающих желтым светом в мутноватых окошках. Обогнули несколько высоких, щербатых местами заборов, ныряя то вправо, то влево по путанке узких проулков. Наконец юркнули в покосившиеся ворота с прибитым на створках деревянным солнцем. Пришли.

Во дворе пахнуло сладковатым кизяковым дымком: баня топилась уже давно, в воздухе витали остатки дымного угара. Не заходя в дом, поспешили мимо высокого крыльца и длинной стены дома, мимо амбаров, большого и малого; мимо птичника и хлева, где кто-то утробно вздохнул и переступил тяжелым копытом; мимо ледника, сарая – к бане.

«Скажи, справишься?» – спросил повторно Тукташ у Салавата уже на пороге, ухватил влажной ладонью за торчащее ухо. Эби молча затолкнула Салавата внутрь бани. Подобрала лежащий рядом серп, со свистом вонзила в косяк – для защиты от недобрых сил. Смерила строгим взглядом Тукташа и захлопнула перед его носом разбухшую от влаги, слегка завалившуюся набок дверь.

Мир остался снаружи: и тихие звуки вечера, и запахи весенних полей, и синева теней, и страхи беспокойного мужа, и, кажется, само время. Здесь, в плотном воздухе, напитанном теплой влагой и кисло-горьким ароматом ошпаренных трав – чабреца, чистотела, чернобыльника и черемуховых листьев, – оно текло по-другому, медленнее. А может, и вовсе не текло. Суета была излишней: здесь происходило самое главное и важное, самое первое, пусть и в многотысячный раз. Где-то там, в горячих банных недрах, уже ждала женщина, а в ее чреве ждал ребенок. Ждали они только одного – чтобы эби разделась, распустила волосы, прочитала молитву и вошла к ним, а Салават занял бы свое место у порога.

Банные пределы всегда поделены на две части. В парильне – где жара и чад, где воздух дрожит и слоится, где запахи мешаются густо, как жир и мясо в кипящей бараньей похлебке, – там царит эби; она повелевает клубами пара и шипением воды на раскаленном печном металле, течениями и температурами, жизнями рожениц и новорожденных младенцев. А в прохладном предбаннике несет вахту Салават: охраняет границу. Злые духи боятся мужчин, сильно боятся – за всю жизнь Салават ни одного из них так и не видел.

Пока бабушка раздевается, он привычно проверяет необходимые для родов предметы, заранее приготовленные хозяином по указанию эби: ножи разложены под паласом у входа, дольки чеснока белеют в лохмах пакли меж бревен, на подоконнике – аккуратно переписанное чьей-то старательной и неумелой рукой изречение из Корана («Аллах желает вам облегчения, ведь человек создан слабым»). В углу стоит прикрытый салфеткой поднос с глиняным чайником, лежит чугунная сковорода с оловянной ложкой – все в порядке, все на своем месте, можно работать. Салават кидает на пол войлочную кошму и устраивается на ней поудобнее. А эби, скинув с себя три рубахи и две пары шаровар, открывает дверь в парную и переступает порог. Дверь оставляет открытой: перегревать роженицу не следует.

«Боюсь», – первое, что слышит Салават из темноты парильни.

– Аллах Всемогущий, как же я боюсь, боюсь, боюсь… – роженица уперлась руками в поясницу и широко расставила полусогнутые ноги, ее гигантский живот провис между колен и неподвижен, а плечи раскачиваются из стороны в сторону, распущенные волосы скользят по голым ягодицам. Банат очень красива – даже сейчас, даже в страхе.

– Грешна? – вместо приветствия спрашивает эби и начинает ползать по полу, поправляя разложенное сено.

Банат переступает, давая эби возможность расправить смятые ногами ворохи травы. Негнущиеся пальцы эби расчесывают сено, взбивают его, как вилы при укладке в стога. Чем пышнее сено, тем мягче роды. Эби встает и теми же взбивающими движениями расправляет отяжелевшие от влаги волосы Банат.

– Не знаю, апа. Не лгала, не клеветала. Не злословила, не сквернословила, не грубила. Пустых слов не говорила, пустым мыслям ходу не давала. Не любопытствовала понапрасну. Не спорила и не кричала. Ложных клятв не приносила. За глаза никого не бранила и ни о ком не судила. Оказанной милостью никого не попрекала… Не грешна, а боюсь. – Банат подносит ладони к лицу – пальцы ее мелко дрожат.

Напевно бормоча что-то под нос, эби расплетает свои косы – тонкие, почти невесомые, и длинные, ниже колен. Волосы ее спускаются до земли, волочатся по навалам сена под ногами, иногда кажется, она наступит на прядь или запнется. Любой узелок или связка – роженице помеха, и потому быть повитухе с заплетенными косами никак нельзя. Затем надрывает край ситцевой занавески на крошечном оконце, выдергивает нитку и также распускает по низу: чем больше петель разойдется, тем легче разрешатся роды.

– Положим, Банат, язык твой чист. А руки?

– Не воровала, не обмеривала. Никого не била, даже не замахивалась. Животных и птицу не калечила…

Эби перекидывает через потолочную балку длинное льняное полотенце и сильно дергает с обеих сторон, проверяя крепость ткани. Затем поджимает ноги и виснет на полотенце – балка чуть поскрипывает, длинные и скрюченные ступни эби, похожие на кротовьи лапы, медленно плывут над сеном.

– Не касалась ни сторонних мужчин, ни чужих вещей… – продолжает усердно перечислять Банат, – …ни карт, ни игральных костей…

Так, в тихих разговорах полушепотом, под тонкий скрип половых досок и потрескивание льняного полотна, день катится к вечеру. Салават наблюдает эту картину в тысячный раз: две обнаженные женщины в тесной коробке из коричневых бревен. Одна – молодая, гладкая, с блестящими от пота перламутровыми бедрами, белым шаром живота в мраморных разводах вен и тяжелыми мокрыми волосами, покрывающими спину. Вторая – старая, темная, рыхлая, вся словно составленная из камней, шишек и коряг. Первая – испуганная и глупая, несчастная в своей бессмысленной красоте; завтра ее заменит другая, затем следующая и следующая – и так несчетное количество раз. Вторая же останется навсегда – какая есть: горбатая, кривопалая, искореженная болезнями и временем, мудрая, всемогущая, прекрасная. Теплый закатный свет сочится сквозь банное оконце, отражается от беленого бока печи, мягко разливается по парильне. Женщины плавают в нем, как в масле. Пространство крошечное: если протянут руки в стороны – коснутся стен, вверх – упрутся в потолок. Но они совершают множество сложных движений, иногда слаженно, вместе, а иногда каждая сама по себе; но даже в отдельности друг от друга исполняют один танец, двигаются к одной цели, никогда не мешая друг другу и не сталкиваясь – как никогда не столкнутся две большие живые рыбы, опущенные в ведро с водой.

Вдруг Банат повисает всем телом на полотенце и громко стонет, круто прогибаясь в пояснице. Ее ноги разъезжаются в разные стороны, а живот подрагивает, как огромная тяжелая капля – вот-вот оторвется и упадет на пол.

– Не кричи так громко, бесстыдница! Не позорь умерших родителей и мужа своего не позорь! – командует эби в перерывах между стонами, тщательно натирая живот Банат мыльной водой и пытаясь нащупать внутри младенца. – И меня заодно. Скажут, повитуха неумелая попалась, боль не смогла унять. Разве мы с Тукташем виноваты, что ты у нас такая неженка?

Та покаянно трясет головой, но не может сдержаться – стонет еще и еще, с каждым разом все протяжнее и ниже; наверное, слышно Тукташу во дворе, может, даже и соседям на улице. Громко стонать от боли нельзя, а женщине и подавно. Эби берет в ладонь охапку мокрых волос Банат и вкладывает ей между зубов.

Салават смотрит на блестящую от пота громадину живота Банат: где-то там, в его глубинах, бьется маленькое краснокожее существо, пытаясь освободиться из ставшего тесным кокона; бьется так сильно, что причиняет матери боль. Каково это – ощущать себя всего лишь оболочкой, футляром для хранения другого человека? Чувствовать изнутри сильные толчки чужих конечностей – движение чужой воли? Хотеть и не мочь сделать хоть что-либо, быть вынужденной бессловесно терпеть и ждать, пока тот, внутри, наконец выкарабкается из твоего чрева, разорвав на своем пути твои мышцы и связки?

Или все ровным счетом наоборот? Женское тело желает исторгнуть из себя ставшего чересчур увесистым ребенка – облегчиться, рассоединиться, вновь стать только собой; оно выжимает младенца из себя, как сок из ягодной мякоти, а тот сопротивляется, колотится в застенках материнских мышц, в ужасе быть раздавленным или задушенным ими, не понимая, сколько еще мгновений жизни ему отпущено?

От таких мыслей у Салавата всегда начинает противно свербить в животе, словно там ворочается холодная и скользкая на ощупь крупночешуйчатая змея. Ему жаль Банат – мокрую от пота, с подрагивающими коленями и закушенной прядью волос во рту. Кажется, что и его колени ослабели, что и его зубы свело от напряжения, что и его виски намокли. По шее катится противная горячая капля, стекает на ключицу, затем в ямку у основания шеи, скользит дальше, вниз, по груди и солнечному сплетению, в тощую складку пупка. Салават утирает вспотевший подбородок и ищет взгляда эби: не пришло ли еще мое время – не пора ли? И читает в ее глазах ответ: нет, еще не пришло.

– Разреши крикнуть, апа, – Банат роняет зажатые во рту волосы и шепчет тихо. – Мне легче станет, знаю.

Эби не отвечает – только смотрит строго.

– Содержала ли в чистоте глаза, Банат?

– Старалась, апа: не смотрела косо или свысока, не смотрела похотливо, не смотрела дерзко. Срамные места на своем теле не рассматривала и чужим взглядам не открывала. Не подглядывала ни за кем и ни за чем, любопытные взгляды не бросала – ни в чужой двор, ни в чужую душу.

– А уши?

– Не подслушивала. Закрывала слух чужим тайнам, злым словам и грязным сплетням… Разреши крикнуть, апа! Не могу я больше, не могу-у-у!

Банат тихо воет, на ее шее будто натягиваются веревки, тонкие и толстые; под тонкой кожей на плечах, и на влажных от пота бедрах, и на крепких икрах вдруг вспухают выпуклые мышцы, оплетенные тонкой сеткой вен. Салават ощущает, как теплеют и наливаются кровью его руки и ноги, как напрягаются глотка и гортань – словно это он воет, все тише и тише, наконец еле слышно поскуливает. Он сглатывает, стараясь унять дрожь в горле и на нёбе; обнимает себя руками. Отчего-то стало труднее дышать: загустевший воздух втягивается в ноздри медленно, как вода. Закрыть бы глаза, заткнуть уши, не видеть и не слышать чужого мучения, но нельзя – эби не велит: если Салават станет слепым или глухим хотя бы на пару минут, он не сможет выполнять свою работу, когда придет его время. И он послушно наблюдает, как Банат, всхлипывая и мелко тряся спиной и плечами, утыкает лицо в свисающее с потолка полотенце, елозит непослушными ногами по полу.

Вечер перетекает в ночь, сумрак за окном чернеет. В парильне зажигают лучину, и их там сразу становится четверо: две живые женщины и две черные тени – широкие и волнистые на выпуклых бревенчатых стенах, длинные и прямые на дощатом потолке. Схватки набегают одна за другой, как волны в Итиле. С каждой из них Банат слабеет: она уже не висит на полотенце, а корячится на полу, то и дело опускаясь на локти, словно в молитве; волосы ее смешались и перепутались с сеном, к щекам и лбу прилипли сухие травинки. Слабеет и Салават: тело болит, как побитое, шея и плечи ноют, набухают тяжестью. Когда же наступит его время?

– Плохо рожаешь, Банат, – произносит эби, когда на медно-рыжем закатном небе зажигается первая звезда. – Слаба ты и ленива, дитю не помогаешь, не стараешься. А мне потом с Тукташем объясняйся, почему не вышло…

– Что не вышло? О чем ты, апа?!

– Трудись! – повышает эби голос. – Потей, празднолюбица! Рожать – не с мужем на печи лежать! И поднимись с колен, если хочешь, чтобы ребенок твой скоро на ноги встал!

А Салават уже протягивает женщинам через порог поднос с глиняным чайником и единственной пиалой. Он всегда знает, когда и что нужно эби. Густо заваренный черно-красный чай, холодный и горький до оскомины, – не для питья. Эби обмакнет в него палец и напишет внутри пиалы слова молитвы, затем плеснет туда воды и даст выпить Банат. Саму пиалу разобьет, а осколки разложит по четырем углам бани. Испытанное средство. После него младенцы выскакивают из матерей, как горошины из стручка.

Но не то у Банат. То ли скрытые от эби грехи сдавили внутренности железными обручами, а то ли страх – испитая молитва не помогает. Как не помогают ни натирание живота мылом, ни хлестание поясницы полынью, ни жевание сушеного дубового корня: Банат продолжает корячиться и стонать, а между ног у нее пусто. Не идет ребенок в мир.

Стоны Банат уже и не стоны – хрипы, глухие и прерывистые, как брехание старого больного пса. Время от времени сквозь них доносится спутанное бормотание: «…Не пила ни вина, ни пива, ни перебродившего кваса… Свинину в рот не брала, мертвечину не ела, и мяса хищников тоже… Разреши крикнуть, апа, легче мне станет, чувствую, разреши крикнуть…» Боясь лечь на пол, чтобы не навлечь хворь на младенца, Банат распласталась на банном полке и царапает свой огромный живот, оставляя на туго натянутой коже яркие красные полосы. Ноги ее живут отдельно от тела – подергиваются, сжимаются и разжимаются беспорядочно, по одной, словно у только что убитой жабы. Лицо Банат – белее простыни. А глаза – дикие.

Лоб, загривок, шея, грудь, спина у Салавата – все мокрое. Пот катится по телу обильно, как дождевая вода. Пот уже не первый, горячий и чистый, а десятый – холодный, липкий, вязкий в телесных складках. Салават уже не утирает влагу с тела: толку от этого мало. Много раз он припадал ртом к стоящему в предбаннике ведру с водой, торопливо хлебал – и снова утыкался глазами в трясущееся тело Банат, как велела эби. Мышцы его поначалу ныли длинной тягучей болью, а теперь словно наполнились водой вперемежку с иголками, онемели; и голова налилась той же колючей водой, отяжелела, то и дело пошатывается на шее, как цветок подсолнуха на стебле в ветреный день. В уши его словно набили сена, а в глаза подпустили тумана, но Салават даже рад этому: стало легче ждать прихода его времени.

– Во время нечистых дней к мужу по ночам не приходила… Мыслей грязных ни о ком не имела… Разреши же крикнуть, апа…

– Хватит скулить! – приказывает эби. – Полезай ко мне на хребет, палая ослица!

Она взгромождает ослабелое тело Банат на себя: спиной к спине, затылком к затылку, гибким молодым позвоночником – к выпуклому горбу, тяжелыми черными волосами – к легчайшим седым прядям, гладким белым телом – к бурому шишковатому тулову. Руки Банат эби кладет себе на плечи, продевает в них локти, прижимает к груди. Тужится, кряхтит и выпрямляет полусогнутые ноги – роженица оказывается лежащей на эби и словно выгнутой колесом: лицом почти касается потолка, тяжелые груди в синих узлах вен разметались, громадина живота смотрит вверх, ступни волочатся по полу. Покачиваясь, существо из двух слепленных в единое женщин медленно шагает по бане, пытаясь разрешиться от бремени.

– Тянись! – кричит эби из-под Банат. – Старайся! Работай, дохлая лошадь! Мне за тебя перед мужем и людьми отвечать!

Время от времени эби словно пытается подпрыгнуть на месте – подбрасывает Банат, чтобы той лучше тянулось. От порога Салавату хорошо видно, как при этом болтается из стороны в сторону опрокинутое навзничь лицо Банат с приоткрытым ртом и остановившимися зрачками.

Салават берет лежащую в углу сковороду и бьет в нее оловянной ложкой, громко и часто: бэн! бэн! бэн! Эби велит бить каждый раз, когда на лице роженицы читается близость смерти. Женщина себе при родах семьдесят суставов рвет, и еще сорок дней спустя двери могилы остаются открытыми для нее. Но у некоторых рожениц печать смерти невидима, а у кого-то проступает так явственно, что не заметить невозможно. Салават всегда замечает, глаз у него чуткий, хотя и уставший сейчас. Бэн! Бэн! Бэн!

Услышав громкий лязг олова о чугун, эби сгружает вялое и податливое тело Банат на пол, кое-как прислоняет к стене; та растекается по бревнам, словно выплеснутая из лоханки сметана. Всунув пальцы в рот Банат, эби с усилием разжимает ей зубы и вынимает зажеванную и обслюнявленную прядь волос. Устало и со значением смотрит на Салавата, и тот понимает: вот оно, его время, наконец – пришло.

Салават – самое сильное и потому самое последнее средство в арсенале эби. Если он не поможет, ничто уже не поможет. Потому она оставляет его напоследок, на крайний случай, на самый тяжелый и отчаянный час. Он наступил, этот час, и теперь Салават должен постараться.

Приподнявшись на коленях, он набирает воздуха в легкие и мычит – тихо и задумчиво, как телок у материнского вымени.

– Громче, Салават! – командует эби. – Громче, мальчик мой! Тебе можно – кричи, не жалей! Выпускай боль!

Салават стонет громче. Испаряется висящий перед глазами туман, уши вновь слышат отчетливо и чутко, онемевшие было ноги и спина вновь ощущаются сильными и гибкими.

– Не слышу! – рявкает эби. – Из живота кричи, из печенки, из сердца своего, Салават! Выпусти все, что накопил за ночь, – всю боль! Она же разорвет тебя, если не выпустишь! Кричи!

И Салават кричит. Его ребра, много часов зажатые напряженными мышцами груди и спины, теперь с наслаждением расширяются на вдохе и облегченно опадают на выдохе, гортань радостно гудит, выпуская к потолку протяжный низкий звук: а-а-а-а!

Трудная это работа – выпускать боль.

– А-а-а-а-а-а-а-а!

Банат плачет – беззвучно скалится, отвернув лицо к стене, и трясет плечами. Тряска эта постепенно передается рукам, развалившимся на две стороны грудям, огромному животу, ногам – и превращается в мелкую напряженную дрожь. Дрожь бьет все тело Банат, оно сползает на пол и, выгибаясь, трепещет на сене, как выброшенная на траву плотва.

– Наконец-то, – выдыхает эби.

Выпускание боли помогло: ребенок показался из чрева.

Эби нависает над телом Банат – гладит, тянет, мнет, трет, давит, поколачивает, сжимает и расправляет.

– Не смей останавливаться! – она вьется вокруг Банат, вытягивая и выжимая из нее наполовину рожденного младенца; плечи и руки эби ходят ходуном, блестящий от пота горб словно перекатывается по спине; изредка она швыряет в лицо Банат холодной водой из черпака. – Трудись, верблюжьи потроха!

И ребенок наконец рождается: крошечный, чахлый, похожий одновременно на диковинного красного паучка и безволосого кротенка. Голова – длинная и шишковатая, картофелиной, а пузо круглое, мелкой тыковкой. Салават смотрит на него – облепленного какой-то бурой дрянью, облитого материнской кровью, слабо разевающего щелку беззубого рта – и радуется, что никогда таким не был. Эби ловко перерезает сизый канатик пуповины раскаленным ножом из печи и завязывает ребенку узелок на животе. Готов человек!

Неподвижное тело Банат валяется на полу, облепленное собственными черными волосами и сенными былинками.

– А боялась-то как! – кричит эби весело этому неподвижному телу. – Травой дрожала. Ничего, родила без воплей, не опозорила. Все – правильно прошло! Все – как положено!..

Скоро эби открывает банную дверь и чуть не спотыкается о новоиспеченного отца – верно, полночи он так и промаялся на пороге, прислушиваясь. Тукташ вскакивает, глядя жалобно, как милостыню прося: ну что там? кто родился? Эби лишь хлопает его утешительно по груди – это скупое сочувствие и есть ответ: девочка. Тукташ опускает лицо в стянутый с макушки каляпуш и застывает от горя; в сумраке кажется, что вместо лица у него – черный кругляш.

Но сейчас – не до него. Впереди еще много дел. Сначала – дождаться рождения последа. Обмыть его и обсушить, завернуть в тряпицу, прочесть над ним поминальную молитву и захоронить под основанием дома. Говорят, что послед – младший брат новорожденного, умерший в чреве матери, чтобы старший остался жить. Всегда ли это так: один должен умереть ради того, чтобы второй жил? Всегда ли чья-то жизнь оплачивается чьей-то смертью? А если так, то чьей смертью оплачена жизнь Салавата?

Вымыть мать, увести ее в дом и уложить спать вместе с ребенком. Не забыть мазнуть дитя сажей по лбу, чтобы ночью не подменили. Сжечь сено, на котором состоялись роды. Вымести и трижды вымыть всю баню. Тщательно вымыться самим. Развесить над печью пуповину, чтобы как следует высохла. Через несколько дней кусочек ее завернут в тряпицу и повесят младенцу на шею, чтобы оберегал от сглаза, а оставшуюся часть будут бережно хранить долгие годы, отщипывая по крошке и выдавая ребенку как лекарство при самых тяжелых болезнях, пока он не вырастет и не войдет во взрослый мир. Все дети знают, где в доме хранится их пуповина, они могут посмотреть ее и даже потрогать, если взрослые разрешат. У Салавата же такой пуповины нет. Эби говорит, что это не страшно: Салават жив и здоров до тех пор, пока она о нем заботится. Салават ей верит. Любовь эби лучше пуповины.

Они работают молча, за полночи не обменявшись ни словом, ни даже взглядом: в словах нет нужды, каждый знает, что делать; а для взглядов – слишком темно. В молчаливом и согласованном совместном труде усталость Салавата исчезает: кажется, он мог бы еще долго вот так шнырять по двору, освещенному светом звезд, – из бани в дом, из дома в баню, – и таскать в руках младенцев, и вести за собой обессиленных, словно ослепших от изнеможения, доверчивых в своей слабости матерей, и копать землю, и соскабливать ножом капли крови с половиц, и с опаской кормить маленькую и прожорливую банную печь ворохами пахучего сена…

Когда утром они с эби идут домой, под мышкой у нее – объемистый сверток, откуда свисает гусиная голова на длинной шее, с остекленелыми глазами и чуть приоткрытым клювом. Эта шея раскачивается в такт их шагам, и голова болтается маятником – в точности как болталось недавно лицо Банат, раскоряченной на эби животом к потолку. Бабушка и внук цокают деревянными копытами по камням, время от времени заговорщически переглядываясь и улыбаясь.

А навстречу, по центральной улице, брызжа из-под острозубчатых колес крупными комьями грязи и распугивая встречных кур, с могучим тарахтеньем движется колонна: черные стальные бока блестят, механические сердца ритмично лязгают, торчащие в небо длинные трубки дышат белым паром – тракторы идут на пашню. На трубке каждого трепещет завязанная красивым бантом красная лента: в честь грядущего Первомая. Утреннее солнце золотит выпученные глазницы фар и частые ребра радиаторов. Колесные колпаки дрожат, как готовые к полету крылья.

Салават смотрит на колонну, которая с грохотом течет мимо, на ее трактористов, уверенно сидящих в своих высоких седлах и крутящих руль, и думает о том, что все эти веселые крепкие парни с жилистыми руками и белозубыми улыбками, с крутыми упрямыми лбами и бритыми затылками, пропахшие керосином, машинным маслом, терпким молодым потом и землей, все до единого пришли в этот мир через руки эби.

Они шагают дальше. Мимо крошечной избушки сельсовета с кривоватыми серпом и молотом, намалеванными белой краской на двери. Мимо покосившейся мечети, половину которой занимает мэктэбэ; осенью Салавату исполнится восемь, и он пойдет в мэктэбэ учиться. Мимо колхозуправления, мимо фермы, мимо свежеструганного забора моторно-тракторной станции. Скоро выходят на проселочную дорогу. Через пару часов будут дома.

Салават не видит ни темно-коричневых холмов, перетекающих один в другой, как волны Итиля; ни нежно-молочной дымки, что поднимается по утру над длинными прямоугольниками пашен; ни плоских желтоватых облаков, тянущихся над головой низко, того и гляди цапанут за макушку. Поднимает ноги высоко, как журавль, – старательно переставляет копыта по сочной весенней грязи, чтобы не забрызгать идущую впереди эби. Кочка ее горба покачивается прямо перед его лицом, время от времени он протягивает руку и прикасается к ней – и в эти мгновения испытывает острое счастье.

Яна Вагнер

Я, Иван Зорин

Поезд стоял, и проснулся Зорин именно от тишины, потому что не стучали колеса. Было уже светло, и он подумал – приехали, как же это я проспал, идиота кусок, рывком сел и сбросил одеяло. Но оба его попутчика мирно спали на своих полках, из-за двери тоже не доносилось ни звука, а за окном оказался не вокзал, а мокрый осенний лес, пустой и голый. Небо было серое, стекло все забрызгано дождем.

На всякий случай он распахнул дверь купе и выглянул в коридор, как будто огромный шумный вокзал все-таки мог обнаружиться с другой стороны, но и там в окне тоже были только деревья и дождь. Даже не какая-то пригородная станция, а просто лес, как будто до города оставалось еще километров двести. Это сколько же ехать еще? Он вскинул запястье к глазам. Часов на руке не было.

– Подъезжаем? – с зевком спросили сзади.

– Да не похоже, – ответил Зорин, вернулся в купе и принялся шарить под подушкой. Кто вообще снимает часы в поезде? Тут и штаны-то не снимешь.

Сосед с полки напротив сидел, спустив ноги на пол, и сонно почесывал выпуклый живот. Был он немолодой, весь заросший густой седоватой шерстью и как раз таки без штанов, в длинных трусах и белой нижней майке, и просились на эту майку почему-то подтяжки и, может быть, китель. А то и кобура.

Под подушкой нашелся только телефон, но разряженный и мертвый.

– Сколько на ваших? – спросил Зорин и обернулся.

Хмурясь, сосед тоже разглядывал свою мохнатую лапу, затем устремил полный подозрения взгляд сначала на Зорина и наконец на верхнюю полку, где бесшумно, лицом к стене, лежал третий попутчик.

– А дверь-то я запер, – сказал он, нехорошо прищурился и вдруг запрыгнул на зоринскую постель, подтянулся и дернул спящего за плечо. – Эй! Подъем! Подъем, говорю!

Человек на верхней полке легко, как манекен, опрокинулся на спину и застонал. Он бессмысленно моргал в потолок и на вора похож не был.

– Не пили же вроде вчера? – спросил Зорин неуверенно. События вчерашнего вечера вспоминались нечетко, как если бы все-таки пили, а он почему-то забыл.

Сосед задумался.

– Не пошло у вас как-то, – наконец ответил он и с упреком кивнул на столик, где стояла едва початая бутылка коньяка и подсыхал на блюдце нарезанный лимон. – А один не люблю.

Да, я не пил, с облегчением вспомнил Зорин. Не хватало надраться в поезде и явиться с похмелья на свадьбу дочери, которую не видел двенадцать лет. Хуже только совсем не явиться, подумал он потом. Регистрация в 12:00, и план был – гостиница, душ, побриться, костюм, букет, все рассчитано впритык. Он даже нагуглил заранее лавку рядом с ЗАГСом, чтоб цветы были свежайшие, буквально в каплях росы. Может, это было и глупо, но все-таки очень важно – самый лучший букет, самый дорогой. А тут поезд стоит неизвестно где и явно вовремя не придет. Надо было лететь. Соскучился, мудак, по стуку колес.

– Так, – сказал Зорин и снова вышел в коридор. Ни души. Может, и правда рано еще? Во сколько вообще светает в конце октября?

Он взялся за ручку окна, с трудом опустил его и высунул голову, надеясь все-таки разглядеть какой-нибудь перрон, билетную будку, название станции – что угодно, кроме деревьев. В лицо тут же плеснуло мелким колючим дождем. Снаружи пахло землей, сыростью и прелыми листьями, и никакого перрона там не было, как, впрочем, и поезда. И спереди, и сзади от вагона виднелась только пустая и мокрая, уходящая в лес колея.

– Да ладно, – сказал Зорин.

– Отцепили, – сообщил полковник (ну точно, полковник, вчера же про это говорили) с каким-то мрачным торжеством. Он остался в майке, но успел надеть брюки, и подтяжки теперь просились еще сильнее. – В девяностых полно таких случаев было. Газ пускали под двери ночью, просыпаешься – башка трещит, ни денег, ни документов, ничего.

Башка действительно трещала.

– Да ладно, – повторил Зорин. – А отцеплять-то зачем? Это ж на ходу можно.

Отвечать полковник не стал. Найдя объяснение, он как будто совершенно утешился и деловито забарабанил в соседнее купе.

– Эй! Есть кто?

После некоторой паузы дверь чуть приоткрылась, и в проеме показалось настороженное женское лицо. Женщина была очень красивая, очень бледная и полностью одетая, как если бы вообще не ложилась и простояла так всю ночь. Она с тревогой взглянула на Зорина, затем на полковника, но при виде полковничьей майки взгляд ее немного смягчился.

– Вы в порядке? – спросил Зорин. – Кажется, нас ограбили.

* * *

За спиной у бледной красавицы обнаружилась заспанная девица в шортах, с длинными загорелыми ногами, а на верхней полке – бабулька, до подбородка укрытая одеялом, и Зорину стало неловко, словно они с полковником ворвались в чужую спальню.

– Проверьте ценные вещи, – сказал он, стараясь не пялиться, но от этих голых ног в тесном купе деваться было некуда. И не холодно же ей.

Голоногая девица принялась рыться в сумке. Бабулька ласково смотрела сверху и не шевелилась.

– Вроде на месте все, – сказала девица и подняла глаза, и вдруг прижала сумку к груди. – А вы кто вообще?

– Часы! Есть у кого-нибудь? – быстро сказал Зорин, потому что понял, что она сейчас закричит и будет права. – Сколько времени?

– Полчетвертого, – ответила женщина у двери. Голос у нее был такой же – испуганный и напряженный.

– Нет, – сказал Зорин. – Не может быть. Ну посмотрите, светло уже.

– Может, полчетвертого вечера, – заявил полковник со значением. – Точно говорю, газ. Можно и сутки проспать.

Девица вытащила из сумки айфон и защелкала по экрану.

Зорин представил ЗАГС и Катьку в белом платье, и свою жалкую, дикую историю про лес и отцепленный вагон, в которую не поверил бы сам, и Катька, конечно, не поверит тоже. Которую она даже не станет слушать, потому что никогда больше просто не возьмет трубку. Чудом было, что она позвонила вообще, и чудо было одноразовое.

– Дайте, – попросил он хрипло и потянулся к телефону. – Пожалуйста, мне на минутку…

– Да не ловит тут, – сказала девица и повернула к нему экран.

На экране мигало «00:00, понедельник, 1 января 1900 года», и купе вдруг качнулось.

– Вам что, плохо? – спросила женщина все тем же настороженным голосом.

– Траванулся, – уверенно сказал полковник. – Это ж нервно-паралитический. Можно вообще не проснуться, в девяностые много случаев было.

– Блин, мама с ума там, наверно, сходит, – сказала девица.

Бабулька с верхней полки приподнялась на локте, выпростала из-под одеяла ладошку и погладила Зорина по голове.

– Господи, слава богу, – сказали из коридора. – Я уж думал, один остался.

Там стоял человечек в галстуке и невообразимо измятом костюме, как будто прямо так и спал – в галстуке и пиджаке, застегнутом на все пуговицы. В руках он сжимал пухлый кожаный портфель.

– Я в метро так однажды в депо уехал, – сказал человечек. – Просыпаюсь – и никого. И света нет, главное, как в аду.

– Пьяный был? – понимающе спросил полковник.

– Еле выбрался, – лаконично ответил человечек и опустил глаза. Воспоминание, видимо, было неприятное.

– Слушайте, может, мы правда проспали просто? – сказала девица. – И стоим где-нибудь на сортировке, не знаю.

– В лесу? – спросил Зорин.

– А часы мои где тогда? – сказал полковник. Версия с ограблением явно была ему дорога.

– Все сорок человек проспали? – продолжал Зорин. – Весь вагон?

Человечек с портфелем поднял голову.

– А больше никого нет, – сказал он. – Я проверил, все пусто.

Пять купе во второй половине вагона и правда оказались пусты. Двери распахнуты, белье сложено в стопки. Было там чисто, холодно, и пахло какой-то железнодорожной дезинфекцией.

«Ерунда какая-то», – подумал Зорин. Они что, разбудили только полвагона? Он вспомнил, как садился в поезд, и какая толпа была на перроне с билетами, и толчею в проходе, вспомнил даже грустную красавицу, которой помог поднять чемодан, и девицу с ногами, и полковника с его коньяком. И пока он шел по вагону, в этих купе тоже были люди, раскладывали вещи, снимали пальто. И был еще какой-то ребенок, точно, топал ночью по коридору. Остальные лица он, конечно, не запомнил, но не будешь же помнить всех. Взять хотя бы тихого пьяницу с верхней полки, вот какое у него лицо?

– А соседи ваши? – спросил он у человечка с портфелем. – Или вы один ехали?

– Я?.. – тот вдруг нахмурился и заморгал. – Вроде бы не один… Кажется.

– Как это – вроде? Как можно забыть, один ты ехал или нет?

Лицо у человечка стало обиженное, и Зорин понял, что кричит.

– Ну чего вы к нему пристали? Какая разница? – сказала девица. Она стояла на цыпочках, высунув руку с айфоном из окна, и все трое – полковник, Зорин и человечек с портфелем – уставились на эти голые летние ноги. Зрелище в самом деле было выдающееся. – Телефон дайте кто-нибудь, а? – попросила она потом. – У меня мама нервная – пипец.

Человечек распахнул портфель и принялся в нем копаться. Внутри обнаружились две пары скрученных шариками носков, зубная щетка в пакетике и толстый альбом с какими-то цветными тряпками.

– Вы портной, что ли? – спросил его Зорин.

– Это кожа, – ответил тот и тряхнул альбомом. – Для автомобильных сидений. У меня фирма, сами производим. Тридцать четыре оттенка, очень много заказов.

Реплика явно предназначалась красивым ногам. Из портфеля выкатились носки, человечек поспешно запихнул их обратно и выудил наконец кнопочную «Нокию», вытер о пиджак и протянул девушке. Ногти у него были обкусанные. «Не видать тебе этих ног», – подумал Зорин мстительно. Девушка смотрела на телефон так, словно видела его впервые в жизни.

– Это рабочий, – смущенно сказал человечек. – Чисто для звонков, чтоб не отвлекаться. Я на фирме всем такие заказал.

Лицо у нее было неожиданно пустое, без выражения. Казалось, она даже не дышит. Затем она повернулась и нетвердо пошла прочь по коридору мимо распахнутых дверей.

Оказалось, что одно закрытое купе они все-таки пропустили, и Зорин постучал, а затем осторожно заглянул внутрь. Шторки были задернуты, и свет через них лился тусклый, как на рассвете. На нижней полке спиной к двери сидела женщина.

– Доброе утро, – почему-то шепотом сказал Зорин. – Мы там вокзал, кажется, проехали, сейчас выясняем…

Она сразу обернулась и приложила палец к губам.

– Не шумите! Только уложила, разбудите, – сказала она таким же шепотом, склонилась и погладила маленький, завернутый в одеяло кулек.

«Ну вот и ребенок, – с облегчением подумал Зорин. – Был же ребенок».

– Я тогда это… – сказал он, отступая. – Конечно, извините. Я попозже.

Он прикрыл за собой дверь и понял, что остался в коридоре один, и на секунду ему показалось, что все ушли, а может, никого и не было и это странное утро просто продолжение сна, а он все еще спит на своей полке. И даже подумал, что стоит действительно вернуться, лечь и закрыть глаза, и проснуться еще раз.

Полковника в купе не было, но наверху по-прежнему лежал третий пассажир – очень тихо, не двигаясь, – и смотрел в потолок. Зорин подошел ближе и заглянул ему в лицо, чтобы в этот раз точно запомнить. Спиртным не пахло, от подушки шел легкий запах казенного крахмала.

– Вы не волнуйтесь, – сказал Зорин на всякий случай. – Сейчас разберемся.

Он прошагал до конца вагона в тамбур, схватился за ручку наружной двери и дернул, уверенный, что она заперта, но дверь открылась легко и сразу. Дождь кончился, воздух был холодный и плотный, как вода, внизу под насыпью желтела мокрая трава. Прыгать почему-то не хотелось совсем. Куртку забыл, вспомнил он с облегчением и задраил дверь.

В проходе Зорин столкнулся с полковником – тот выходил из туалета, благоухая одеколоном. Щеки у него были влажные, в руке бритвенный станок, на мохнатом плече висело полотенце.

– Нашел! – радостно сказал полковник и похлопал себя по запястью, на котором красовались командирские часы. – Семь пятнадцать, будем по расписанию.

…Он протер глаза и посмотрел в зеркало. В стальную раковину звонкой струйкой лилась вода, пол под ногами был скользкий, в углу раскисал рулон туалетной бумаги. За курткой, точно, он возвращался за курткой, и Катька стояла где-то в белом платье, красивая, со взрослым незнакомым лицом, и ждала его.

– …Чаще всего «капучино» берут, на нем пятен почти не видно. Или «мокко» вот есть еще. Потрогайте: как натуральная, не отличишь.

Продавец кожи листал свой пухлый альбом с образцами, грустная красавица вежливо над ним страдала. Девица в шортах смотрела в окно, на сиденье напротив спал полковник – с открытым ртом и запрокинув голову, как будто ему выстрелили в лоб. Бабулька переоделась в уютный велюровый костюмчик и складывала белье, и Зорину тоже вдруг страшно захотелось сесть и рассматривать фальшивую кожу или вздремнуть – недолго, полчасика.

Он шагнул вперед и потряс полковника за плечо.

– Послушайте, – зашептал он. – Там человеку плохо. Может, полицию надо вызвать или скорую. Давайте сходим. Станция наверняка где-то недалеко, по путям не заблудимся.

Глаза у полковника были мутные. Он поморгал, потом кивнул и резко поднялся на ноги:

– Пошли.

Зорин догнал его только возле тамбура:

– Вы прямо в майке пойдете?

Третьего пассажира на полке не было. Простыня исчезла, подушка лежала несмятая и без наволочки, как будто на ней никто не спал.

– Ты смотри, а! – засмеялся полковник. – И куртки наши спер.

Он был очень почему-то доволен, но одежда действительно пропала, и точно так же опять пропало из памяти лицо этого третьего пассажира, которое Зорин дважды не смог запомнить.

– Знаете, а не факт, что станция близко, – сказал сзади человечек с портфелем. – Тут и тридцать километров может быть, и сорок. И потом, в какую сторону идти – может, она в одной стороне, а мы в другую пойдем?

– Да он с этими был заодно. Сообщник, – продолжал полковник. – А я сразу, кстати, подумал – чего-то не то с ним.

– И темно уже вон почти, – сказал человечек с портфелем. – Ну куда сейчас на ночь глядя, по шпалам?

– Они ж так и делают, – сказал полковник. – Сначала осмотреться ж надо, у кого деньги где, у кого что.

– Можно ногу сломать, между прочим, – сказал человечек с портфелем. – Там шаг неудобный.

– В девяностых, кстати, был один случай… – начал полковник.

В ушах у Зорина застучало, он отодвинул полковника и вырвался в коридор. Да к черту их, и куртку к черту, если быстро идти – ну сколько там градусов, двенадцать? Но свет снаружи и правда переменился и посинел, деревья придвинулись к окнам. Значит, все-таки вечер. Ох, Катька, Катька. По крыше вагона снова сыпануло дождем, и стало еще темнее. Затея идти по шпалам ночью в самом деле была гиблая.

– Не уходите, – попросила грустная красавица и подошла ближе. Глаза ее блестели в сумерках. – Пожалуйста. Простите, я никакого права, конечно, не имею… Просто очень как-то не по себе.

– И правильно, чего торопиться, – сказала бабулька, выглядывая из женского купе. – Уж как-нибудь не забудут про нас. Давайте-ка ужинать, пока не простыло.

– Ой, – сказала женщина. – А пойдемте, правда. Есть хочется ужасно.

На столике в купе обнаружился рыжий столовский поднос, накрытый салфеткой, а под ней – три тарелки бутербродов с пошехонским сыром. Явился полковник и водрузил на столик бутылку коньяка и вчерашнее блюдце с лимоном. «Ну кто же лимоном закусывает?» – весело сказала красавица, достала из чемодана огромную шоколадину «Тоблерон» и, премило смущаясь, попросила Зорина разломать, а то она твердая, кошмар. Принялись рассаживаться, сразу стало празднично и тесно. Откуда-то мгновенно взялись стаканы, разлили по первой, и человечек с портфелем предложил: «Ну, за встречу. Смотрите, как мы все-таки удачно…» – а полковник поправил галантно: «Нет, за прекрасных дам», – и встал, и поднял стакан к потолку. Бабулька с неожиданным удовольствием опрокинула коньяк, вкусно хрустнула шоколадкой, а вторую через столик запихнула в рот сонной девице, которая все так же смотрела в окно, совершенно теперь черное. Выпили еще по одной, полковник завел какой-то длинный гусарский анекдот, и Зорин вдруг вспомнил про маму с ребенком в соседнем купе и что надо бы угостить их: неудобно. «Возьмите шоколад», – предложила красавица.

Пол в коридоре мягко качнулся у него под ногами, в голове шумело, ай да «Три звездочки», сто лет их не пробовал. Он постучал, улыбаясь, и, когда дверь открылась, сказал: «Добрый вечер, мы там поужинать сели, не хотите присоединиться?» Ребенок спал, укрытый одеялом, мать выглядела усталой, за спиной у нее было темно и тихо, как в детской, и горела лампочка над нижней полкой; она прижала палец к губам и нахмурилась – тише, ну что вы кричите, и он вспомнил маленькую Катькину комнату и кулек в кроватке, а он ввалился большой и лишний и пахнет коньяком, и жена говорит: «Разбудишь сейчас, а мне полночи потом укладывать, иди давай, Ваня, ну все». За спиной слышался смех и звон стаканов, и он сказал: «Извините, ради бога, простите за беспокойство», – и пошел обратно, наполненный нежностью и виной.

Потом они сидели еще и пили коньяк, полковник сыпал армейскими тостами вперемешку с армейскими анекдотами, румяная бабулька хихикала, прикрываясь ладошкой, и женщина рядом была красивая, очень красивая и все-таки грустная, такие грустные всегда особенные, и он спросил: «Вы замужем?» – а она ответила: «Какая разница?» – и разницы правда не было никакой. И дождь снаружи стучал уютно, а ноги у девушки были голые, совершенно летние ноги, в купе было тесно и тепло, он всегда любил поезда, а потом вдруг почему-то перестал ездить, почему? И Катьке все можно будет завтра объяснить, конечно, она поймет. «А что ж бутерброды никто не ест?» – спросила бабулька, и он тут же понял, что не ел со вчерашнего дня, и это тоже было вовремя и правильно: просто свежий хлеб с толстым куском сыра, и все, ничего больше было не надо, такая радость от еды тоже бывала только в поездах.

Первую тарелку прикончили жадно, без слов, и симпатичный человечек с портфелем потянул к себе вторую, крутанул ее и прочитал надпись на кромке:

– Жи-гу-ли, – поднял глаза и спросил весело, с набитым ртом: – Погодите, мы разве в Самару едем?

– Стоп, – сказал Зорин. – Какая Самара, это «Красная стрела».

(Скорый Москва – Питер, отправление в 23:55, прибытие в 07:55, Катькина свадьба.)

– Ой, ладно, ну перепутала, – сказала бабулька. – Ешьте, пока горячие.

Но лицо у человечка с портфелем стало такое же, как утром, когда его спросили, с кем он ехал. А бутерброды действительно были горячие, до сих пор. Хотя должны были остыть.

– Сколько времени? – спросил Зорин. В горле у него вдруг пересохло.

– Полчетвертого, я же сказала, – ответила красавица.

– Добрый вечер! Чайку?

Зорин обернулся. В дверях стоял мордатый дядька в синем кителе РЖД. На лице у него была казенная улыбка, а в каждой руке по три фирменных подстаканника, над которыми торчали ложки и поднимался пар.

– С лимоном? – придирчиво спросила бабулька. – Вот тут поставьте, – и принялась распихивать жигулевские тарелки.

Проводник шагнул в купе и расставил чай на столике.

– А чайковского бы сейчас не помешало! – воскликнул полковник.

Бабулька придвинула один стакан к себе, второй – к девице в шортах, и загремела ложкой.

– Чай-ков-ского!.. – повторил полковник.

Голоногая девица раскрыла рот, и оттуда в чай выпал кусок шоколада. Бабулька раздавила лимон о стеночку, шумно отхлебнула.

– Спасибо, – кивнула она проводнику.

Проводник мялся в дверях и не уходил.

– Спасибо! – сказала она еще раз, с нажимом.

– Смену сдаю, – сказал проводник, глядя в сторону. – За бельишко бы рассчитаться.

Лицо у бабульки мгновенно погасло, взгляд метнулся к стопке белья на верхней полке.

– Завтра! – сказала она напряженно. – Можно людям посидеть нормально?

Глаза у красавицы были огромные, с расширенными зрачками. Зорин понял, что совершенно трезв. Абсолютно, как стекло.

– Какое на хер бельишко? – спросил он, поднимаясь. Стаканы звякнули. – Вы издеваетесь? Это что, скрытая камера какая-то? Нас снимают тут, что ли? – Он попытался ухватить проводника за китель, тот резво увернулся, не переставая угодливо улыбаться. – А я к дочери из-за вас!.. – закричал Зорин. – К дочери на свадьбу опоздал! – и выпрыгнул в коридор.

Проводник с неожиданной прытью побежал от него в другой конец вагона. Зорин погнался следом, но пол на секунду будто бы снова провалился у него под ногами, и за эту секунду мордатый гад успел скрыться в своей каморке у туалета и щелкнуть замком.

– Эй! – крикнул Зорин и ударил в проводницкую кулаком.

– Рассчитаться надо! – глухо раздалось из-за двери. – Мне кассу сдавать!

– Молодец, – сказала бабулька, когда Зорин вернулся в купе. – Так его, сволочь. До завтра подождать не может. Садись, миленький, покушай.

– Надо вместе, – сказал Зорин полковнику. На коротышку с портфелем надежды не было. – Выломать как-то, я не знаю. Разобраться.

– Ой, не нужно, пожалуйста, – устало сказала красавица, как если бы при ней затеяли драку в ресторане.

– Да сам выйдет, – сказал полковник, жуя бутерброд. – Куда денется. Ну чего, еще по пять капель, может? – и кивнул на коньяк.

Они все подставные, понял вдруг Зорин с ослепительной ясностью, все до одного. Полуголая девица, красивая разведенка, бабка эта… мужик с верхней полки. Даже мамашу придумали с ребенком, а я идиот. Ну какой трехлетка будет спать сутки?

Он повернулся, бросился к соседней двери и рванул ее на себя. Ряженая мамаша вскочила, кинулась навстречу и зашептала настойчиво, быстро – вы что, разбудите, нельзя, но Зорин оттолкнул ее, шагнул к свернутому на полке кульку и сдернул одеяло. Ничего под ним, конечно, не было, никакого ребенка.

– Поиграть вы решили, да? – сказал Зорин. – Весело вам? Я вам сейчас устрою весело! Я вам так сейчас весело устрою…

Женщина не ответила. Похоже, она вообще его не слышала и просто смотрела на пустое место на полке. Лицо у нее было такое, что Зорину показалось, будто он сделал что-то ужасное.

– Доволен? – сухо спросила бабка из коридора. – А ну-ка, давай выходи. Давай-давай, – и, не дожидаясь, схватила его за руку и потащила вон.

Но был же ребенок, думал Зорин. Бегал ночью по проходу, смеялся за стенкой. И вообще, их в купе было трое, был же папа еще с ними, такой хипстоватый, с наушником и бородой, нес рюкзак и коляску, его они куда дели? И, главное, зачем?

Надо было выпить чаю. Крепкого, сладкого, железнодорожного, чтобы рассеялся в голове этот идиотский туман, и как следует подумать. Он протиснулся мимо полковника, схватил с тарелки последний бутерброд и стоя, не садясь, запихнул в рот целиком и обжегся, и запил таким же раскаленным, обжигающим чаем. Бабка недобро следила за ним от двери, скрестив на груди руки. Все они молча за ним следили.

– Здорово у вас тут придумано все, – сказал Зорин. – Шоколад, лимончик, коньячок. Тарелочки. Чай вон даже горячий. А откуда он взялся-то?

Никто не ответил.

– Я говорю, взялся он откуда? – повторил Зорин. – Тут же ни титан не работает, ничего. Не может работать. Вы как это греете все? А, кстати, и свет еще! – захохотал он с облегчением, потому что понял наконец и неясно было, как он не заметил этого раньше. – Свет же у вас горит. В отцепленном, сука, вагоне – свет! Ну вы даете, ребята, честно. Вот это вы даете, блин.

Пауза длилась, неловкая и странная.

– Все испортить надо, – с отвращением сказала бабка, пихнула Зорина локтем и прошла на свое место. Тяжело уселась, смахнула крошки в горсть и принялась складывать пустые тарелки. – Идите-ка вы отсюда. А ну пошли, говорю, кончилось кино!

Маленький продавец кожи послушно вскочил, обхватил свой портфель с образцами и понес на выход, как младенца. Полковник поднялся медленно, с обидой, и по дороге зацепил со стола недопитую бутылку коньяка.

– …Прямо с утра и пойдем, да? – сказал человечек с портфелем в третий уже раз и заглянул Зорину в глаза. – Ну пускай двадцать километров даже, если рано выйти – нормально… Два дня еще выставка, у меня стенд выкуплен, место хорошее, перспективное…

Они сидели на полу в проходе, лампы больше не горели, человечек баюкал портфель и говорил: «Я же квартиру продал, понимаете, мы на дачу с мамой переехали, а на выставки, между прочим, в первый день иногда вообще не приходят, там же открытие сначала, все такое, а самый вал потом, надо ж осмотреться, прикинуть, правильно?..» Зорин кивал, хотя в темноте человечек этого не видел и говорил: «Надо просто вместе пойти, вместе надо держаться, ну подумаешь, двадцать километров, скорость пешехода, кстати, шесть километров в час, даже если не двадцать, ну тридцать, ну сколько тут может быть», – а потом придвинулся к Зорину и зашептал вдруг с ужасом: «А я правда решил – вдруг мы в Самару едем, точно же в Питер, да? Вы же в Питер?..»

Зорин встал и нетвердо пошел по коридору, держась за стенки, словно поезд все еще трясло и качало. Он нащупал ручку, дернул на себя, и лицо тут же обдало холодом, под ногой оказалась пустота. Вместо туалета с раскисшим рулоном бумаги за дверью была ночь, далеко внизу чернела каменная насыпь и мокро блестела трава. «Направо же вроде был выход, ничего уже не соображаю. Ох и накидались мы все-таки с одной бутылки. Спать, – подумал он, – лечь и проспаться, и разбираться уже с утра».

Дверь в купе оказалась приоткрыта, и было там темно, как и снаружи. На своей полке сидел полковник – полностью одетый, в парадном кителе. Лица его видно не было, тускло мерцали звезды на погонах. А напротив, на зоринском месте – он увидел из коридора, – сидели какие-то незнакомые двое, мужчина и женщина, тоже едва различимые, как черно-белая фотография, и женщина говорила полковнику: «Митенька, постарел, и вид у тебя усталый, а у нас все хорошо, милый, и все тебя ждут – дедушка, и Алеша, и тетя Нина, помнишь Нину? Митенька…»

Дальше подслушивать было неловко, и Зорин прошел мимо. Можно было попроситься к человечку с портфелем, но тот не дождался его и сгинул, и стояла только у стенки полковничья бутылка, так и не допитая, будто ее невозможно было допить вообще.

В женском купе еще не спали, но задерживаться рядом он тоже не стал, чтобы не навязываться, и к тому же доносились оттуда тихие девичьи всхлипы и бабка бормотала что-то ласковое и невнятное, на одной ноте, так что он тут же вспомнил, какой некрасивый устроил недавно скандал и как, наверное, напугал их. И со светом, конечно, получилось нехорошо, потому что свет выключил именно он, Зорин, причем сразу для всех, и поправить ничего уже было нельзя.

«Просто денежку дать, – вдруг отчетливо сказала бабка, – любую денежку – и все»; и спустя мгновение в коридоре появилась девица в шортах – босая, с заплаканным мокрым лицом, оттолкнула Зорина и быстро прошла в другой конец вагона. Туда, где недавно (час назад, два, сколько?) скрылся мордатая сволочь-проводник. Доверять которому, ясное дело, было нельзя, и уж тем более отпускать к нему полуголую девочку. Он представил Катьку – испуганную, пьяную, глупую, – и, когда проводницкая открылась (свет у гада, конечно, горел), Зорин рванулся и крикнул: «Эй, ну-ка стоп, эй!» – но девочка шагнула внутрь, и снова стало темно, и красивая женщина с грустным голосом сказала сзади: «Не надо», – и обняла его.

Губы у нее были горькие, а тело сухое и твердое, без возраста, и он знал, что таким оно и будет, еще когда сидел с ней рядом за бабкиным ужином. И что говорить ничего не нужно, знал тоже, и как она разденется сама, запахнет горячей солью и опрокинется на спину, а места на узкой полке не хватит, и кто-нибудь сможет услышать за стенкой, и как это все будет неважно поначалу, недолго. И только потом начнут проступать детали; например, что купе – то самое, где светил ночник и спал под одеялом ребенок, который подевался теперь куда-то вместе с матерью, и не осталось даже вещей, а женщина рядом – чужая, безымянная. Лежит, отвернувшись к стене, и не показывает лицо. Во рту было сухо, начинала болеть голова, и утро никак не наступало. Он высвободил руку и прикоснулся к ее голому плечу. Плечо было холодное, как глина.

– Не смотри, – сказала она хрипло, не поворачиваясь. – Иди, пожалуйста, все.

…Он проснулся на нижней полке, взглянул в серый прямоугольник окна, забрызганного дождем, и опять не понял, утро сейчас или вечер и сколько прошло времени. Это все уже было: и окно, и дождь, и какая-то мутная кислая тревога, которая бывает во сне, когда знаешь, что опоздал, но не можешь вспомнить куда, потому что забыл что-то важное. Например, свое имя, и как ты здесь оказался, и что было до этого. «Я Иван Зорин, – подумал он с усилием. – Мне сорок четыре года, это поезд Москва – Питер, прибытие в 07:55, и я должен увидеть Катьку, красивую взрослую Катьку в белом платье, которая выходит замуж».

В коридоре томился бледный человечек с портфелем в страшно измятом костюме, как если бы в нем и спал, а может, так и стоял тут всю ночь под дверью, и Зорин вспомнил ужин, коньяк и длинный рассказ про выставку и про маму, которая ждет на даче.

– Слава богу. Я уж думал, один остался, – сказал человечек, и это тоже все было: портфель, костюм, детские круглые глаза, и даже слова были те же самые.

В вагоне было тихо и чисто, пропала даже полковничья бутылка с пола, но в женском купе за столиком, над кучкой пустых стаканов и сложенных тарелок, сидела бабулька – причесанная, в плюшевой курточке – и взглянула на них безо всякой радости.

– Слава богу, – опять сказал человечек. – Мы уж думали…

– А поменьше бы! Думать, – оборвала его бабулька и зыркнула при этом на Зорина, а после – куда-то ему за спину, и лицо ее сразу переменилось.

Зорин обернулся. Позади торчал мордатый проводник в синей форме.

– Рассчитаться надо, – сообщил он казенным голосом, но смотрел теперь с вызовом, и угодливой вчерашней улыбки тоже больше не было. – Задерживаете. У меня смена, между прочим, когда еще закончилась.

– Да пошел ты, – вяло сказал Зорин. Гнев тоже куда-то испарился, осталась одна тупая невнятная тоска.

– Подождите, ну как это, – заговорил человечек с портфелем. – Мы же не доехали, это не считается. А можно нас до станции хотя бы довезти до какой-нибудь? Или мы сами, по-вашему, должны?

Проводник злобно разглядывал его, скрестив руки.

– Чего ждем-то? – спросил Зорин. – Иди одевайся.

– Смена у него, видите ли! – добавил человечек, чувствуя поддержку. – Нету такого правила, чтобы бросать на полдороге!

– Ну ладно, – наконец сказал проводник с отвращением. – Пошли.

– Может, чайку хотя бы? – робко вдруг предложила бабка. – На дорожку?

– Не положено, – через плечо рявкнул проводник и, вполголоса матерясь, затопал к себе за курткой.

– Ну вот, – сказал человечек, обнял портфель и заспешил следом.

Бабка откинулась на сиденье и смотрела в окно.

– А вы что? – спросил ее Зорин. – Не пойдете?

– Не, я потом, – сказала она. – Посижу тут немножко.

…Шли долго под унылым моросящим дождем, и наконец даже маленький продавец кожи замолк и только охал всякий раз, спотыкаясь о шпалу. Идти ему было труднее всего: мешал тяжелый портфель, штанины промокли до колен. Проводник в толстой куртке РЖД шагал все быстрее, не оглядываясь, и был уже далеко. Рельсы тянулись, разматывались под ногами и исчезали в тумане, и ни трава, ни деревья по сторонам не менялись: жухлые, убитые первым осенним морозом, как будто вокруг двигалась одна и та же картинка. И Зорин знал уже, причем знал давно, что никакой станции впереди не будет и ни на какую Катькину свадьбу, ни на какую выставку им не попасть. Это стало ясно еще утром, когда он проснулся и опять увидел мокрое пустое окно, или даже раньше, вчера перед зеркалом в туалете, где текла струйкой в раковину вода, а если совсем честно – то когда он смотрел в лицо пассажира с верхней полки. И уж проводник тем более был не тот, потому что билеты у них проверяла веселая блондинка, и форма у нее была не синяя, а красная, с кокетливой шляпкой, – он просто не понимал, как сказать об этом смешному человечку, чтоб тот не испугался. К тому же пойти было проще, чем остаться с бабкой над ее подстаканниками и пустыми тарелками, она не хотела, чтоб кто-нибудь оставался.

Продавец кожи снова запнулся и упал – неловко, плашмя, как в воду. Портфель его кубарем покатился с насыпи, брызнули камешки.

– Шаг неудобный… – забормотал он, барахтаясь на животе; ноги у него скользили. – Сейчас, извините…

– Ждать не буду никого! – крикнул проводник из тумана. Его было уже не видно.

– Можно и не по рельсам, – сказал Зорин. – Необязательно же по рельсам.

Человечек не услышал. Он сумел наконец подняться и, хромая, побежал на голос. Портфель остался лежать в траве.

* * *

Зорин повернулся и пошел обратно. Стоило, наверное, спуститься по насыпи к лесу, даже любопытно было немного, что у них там в лесу, как все устроено, но сначала все-таки хотелось убедиться. Проверить, просто на всякий случай. Ну или, может, спускаться пока и правда было нельзя и все равно бы не вышло.

Вагон появился сразу, за первым же изгибом дороги – надвинулась из тумана огромная железная коробка, мятая и разорванная надвое, с острыми искореженными краями, и Зорин не удивился, потому что помнил уже и толчок, и скрежет, и как отрывается верхняя полка и лопается окно, и сминаются стенки. Надо было, конечно, лететь. Как обычно, дешевым утренним рейсом, в девять был бы в Пулково. Ладно, пускай без гостиницы, душа и свежей рубашки, просто такси, пробка в город, букет, и к полудню – ЗАГС, взрослая Катька в белом. Дернул же черт взять билеты на поезд. «Соскучился, идиот, по стуку колес», – подумал он снова, но мысли были тихие и равнодушные, как чужие.

Он уселся прямо на жесткий рельс, расставил колени и похлопал себя по карманам – вдруг нашлись бы сигареты, – и не расстроился, когда их не оказалось. Просто сидел, свесив ноги, разглядывал голые осенние деревья и повторял про себя: «Я Иван Зорин, мне сорок четыре года, Иван Зорин, Зорин», – и с каждым повторением слова постепенно теряли смысл, превращались в случайный набор звуков.

Я, Иван Зорин.

Я, Иван.

Я.

А потом легко спрыгнул с насыпи в траву и пошел к лесу.

Григорий Служитель

Тоска Олега Гущина

Вне зависимости от количества выпитого накануне Олег Гущин просыпался каждое утро ровно в восемь часов. Вчера он употребил три банки крепкого пива и около четырехсот граммов водки. Открыв глаза, он первым делом тихо матюгнулся на мир. Нашарил в складках одеяла очки, потом телефон и прочитал три сообщения от разных отправительниц: «Сплю, Олежка, сплю», «Опять пьешь?» и «Олег Иванович, нет. Не хочу, и не пишите мне по ночам, пожалуйста». Он закрыл глаза и снова матюгнулся. И еще раз. На кухне выпил всю воду из электрочайника, на последнем глотке поморщился, ощутив осадок накипи. В горле запершило. Руки тряслись и были в поту, так что таблетка аспирина начала шипеть еще в пальцах. Гущин, задевая дверные косяки, вышел на балкон. Солнце светило ярко, уже почти по-летнему. Лужи, оставленные вчерашним ливнем, успели высохнуть. Скоро зацветет сирень. Вдалеке виднелись зеленые массивы Кузьминского парка. По небу ползло одно-единственное облачко, отставшее от основной стаи. Он закурил. Перегнувшись с сигаретой через край, заметил на балконе этажом ниже соседа Виктора, по слухам, тяжело больного старика, чье отчество он никак не мог запомнить. В течение многих лет встречая его в лифте или около подъезда, Гущин внятно произносил только имя, а отчество нечленораздельно мямлил. А потом он и сам постарел и вообще перестал здороваться с соседями. Виктор сидел на табуретке и чистил картошку над ведром. Так он делал каждое утро. Гущина он раздражал. По какой причине, он ответить бы не смог. Наверное, Гущин понимал, что между ними слишком много общего, и это ему не нравилось. Мама рассказывала, что когда-то давным-давно Виктор помог ей с отцом дотащить в квартиру только что купленное кресло. Эта далекая, полумифическая услуга, которую, наверное, и сам Виктор давно похоронил в своей памяти, почему-то досаждала Гущину больше всего.

Он возвратился в комнату, задернул штору и открыл ноутбук. Свернул окно с недоигранной партией в «Цивилизацию», ленту «Букфейса» и переключился на Word. На экране чернело заглавие «Воцарение грядущего хама». Гущин крепко стиснул голову ладонями, так что очки съехали на лоб. Он никогда не похмелялся, пока не напишет страницу текста, которым останется доволен. Сгущенный мрак на душе, неверный бой сердца, траур в утомленном мозгу отзывались в нем той болью, которую он считал подлинной и без которой, по его мнению, не имело смысла садиться за письменный стол. Именно в такие утренние часы («Время у Господа на приеме», как их назвал много лет назад однокурсник Гущина по Литинституту Сема Штейн), в такие часы, когда душа панически металась из угла в угол, когда вся она трепетала слабым листиком на осеннем ветру, тогда слова выливались из него как бы сами собой, полновесные, правдивые, обеспеченные, как он считал, золотым запасом. Гущин прокрутил текст до страницы четыреста двадцать четыре. Сквозь щель в плотных шторах пробивались лучи и был виден кусочек ясного неба. Он настрочил с нового абзаца:

«Похмельный скорбец разливался по рыхлому серому небу. Безнадежный ноябрь. Хилые деревца и крыши авто покрылись перхотью первого снега».

Гущин облизал губы, прищурился и вытянул шею, словно медиум, ощутивший в комнате присутствие духа. Он поймал вдохновение и теперь не собирался отпускать его до первой банки пива. Он продолжил:

«В глазах старика-водителя было что-то прогорклое, сугубо русское, казалось бы, утраченное навсегда, но в выскобленных морщинах его лица все еще таилась хморь пращуров. Слова он не проговаривал, а цедил. И мысль его обнаруживалась не в словах, а в паузах между ними».

Гущин сперва добавил: «В немых дремотах между разговорами, в сокровенных цезурах раскрывалось все существо честного старого человека», – но подумал и удалил предложение. Он хрустнул пальцами, вытащил из мягкой пачки покривившуюся сигарету и прикурил ее, повторяя про себя последний абзац. Дело пойдет.

«Теперь уазик ехал мягко. Дорога здесь была уже верная, гладкая. И Днова это удивило: бои прошли здесь только пару недель назад, но уже успели положить новый асфальт. В бардачке, завернутый в промасленную газету, стыл дедов наган. Висячие фестончики на красной ткани, растянутой над лобовым стеклом, весело плясали в ход машине. Днов достал пистолет из бардачка. Развернул зубами. Посмотрел на его ствол – убедительный, терпкий, всезнающий. Днов прикрыл усталые глаза и вышептал нагану всю свою жизнь. И наган понял его, и наган согласился с ним.

На обочинах то и дело попадались груды искореженной техники, в мокрых полях возвышались сожженные остовы боевых ходунов. До границы оставалось шесть километров, но в воздухе, как будто слегка пожелтевшем, уже чувствовался жестяной привкус – верный знак, что биодиджиталы совсем близко. Здесь Бог – там дьявол. Здесь правда, там ложь. Все просто. Все как всегда».

Гущин выпустил дым, задумался и настрочил:

«Через небо возвращались на Родину облака. Возвращались взволнованными стадами. И коровы в приземистых стойлах, там, далеко внизу, поднимали свои головы и тянули выи, и печально приветствовали кучевых и перистых репатриантов».

Гущин благополучно проработал час, пока в соседней квартире не завыл пес. Это был щенок породы хаски, которого хозяева оставляли на весь день дома. Гущин запустил дрожащие пальцы под очки, помусолил переносицу и попробовал сосредоточиться:

«Суглинистый овраг, змеясь, пересекала сонная павна. Вдалеке уже виднелись ходуны беспамятных. Они шарили по холмам и низинам широкими сиреневыми лучами. Выпь заголосила в березняке. Только бы успеть. Ах, только бы успеть. Днов спрыгнул на плотик и, оттолкнувшись от берега узловатой корягой, поплыл вниз по тихому течению. Где-то через полтора километра должна была начаться стремнина, потом первые пороги. Но вдруг…»

Собака за стеной, как будто почуяв, что рука у Гущина, что называется, расписалась, нарочно завыла еще громче и протяжнее. Он зажал уши и попробовал сосредоточиться. Но не смог. Он забыл, что именно пришло ему в голову. Кажется, Днов кого-то заметил на берегу. Нет. Тогда пусть до него дотянется лазерный луч ходунов. А лучше пусть Днов увидит прямо над собой вражеский дрон. Нет, не вражеский, свой. А лучше сразу два дрона, и свой, и чужой. Точно, лучше пусть он наблюдает за воздушной дуэлью двух дронов. Или… Собака заскулила трагическим тенором. Гущин не выдержал, ударил кулаком по столу и отправился на кухню. В коридоре с притолоки на него сурово взглянул Спас Нерукотворный, чей образ мама в прошлогодний карантин повесила напротив входной двери: во-первых, чтобы предупредить вторжение воров, во-вторых, чтобы отвратить от дома ковид. Гущин открыл холодильник, погладил ледяную шубу и произнес шепотом: «Подросла». Он вытащил чекушку, сжал ее обеими ладонями. Руки свело от холода. Он открутил крышку, закинул голову, и тягучая жидкость медленно полилась в рот. По телу благовестом стали расходиться теплые волны. Стези прояснились, туман рассеялся. Даже собака притихла. Или он просто перестал ее слышать. Он достал из упаковки сардельку и, не разогревая, тут же слопал ее. Подумал и слопал вторую.

Гущин вернулся к компьютеру. Уже восьмой год он работал над эпосом-триптихом о воображаемой войне между хранителями и беспамятными. Роман назывался «Виждь». Он заканчивал второй том «Воцарение грядущего хама». Главный герой, погибший под Вязьмой в октябре сорок первого старшина Днов Владимир Святославович, воскресает в ходе научного эксперимента и снова оказывается на передовой. Враг у ворот. Правительство в изгнании передает ему депешу: именно на Днова возложена священная миссия встать во главе армии хранителей, собранной из ветеранов всех войн, которые Россия вела за последние семь веков. Копейщики, стрельцы, гренадеры, гусары, зенитчики, десантники и так далее. Днов не один, всегда рядом с ним два близких друга-сподвижника: царевич Дмитрий Иоаннович (во время сражений он воодушевляет солдат игрой на цевнице) и медведь-знаменосец Вася, балагур, стратег и левша. Хранителям противостоят полчища полулюдей-полуроботов (собственно, беспамятные, или, как они сами себя называют, биодиджиталы). Театр военных действий раскинулся от Филиппин до Исландии, от Патагонии до озер Онтарио. Главная битва произойдет на подступах к Новому Иерусалиму (именно туда будет перенесена столица России в 2046 году). Ценой неисчислимых потерь хранители одержат победу. Днова, смертельно раненного в плечо отравленной стрелой из арбалета, однополчане поднимут на башню танка, и оттуда, пока яд кураре не скует сердце, он скажет короткую патетическую речь. И закроет глаза. Теперь уже навсегда. Но до финала было еще очень далеко. Пока что Днов в одиночку пробирался через реки и леса навстречу своим частям.

Работа над романом вошла в свой миттельшпиль, и Гущин стал прикидывать, кому в первую очередь можно было бы отослать рукопись уже готового тома. Но никто на ум не приходил. Точнее, приходили очень многие, но все, кто был способен помочь ему с публикацией, либо окопались по ту сторону идеологических баррикад, либо, как думал Гущин, занимались продвижением исключительно по дружбе, либо просто-напросто умерли. Писать или звонить незнакомым людям он полагал ниже своего достоинства. Правда, не совсем было ясно, к какой степени знакомства относить многочисленных друзей на «Букфейсе». Большинство из них Гущин в глаза ни разу не видел, но, наблюдая за событиями из их жизни в ленте, можно было сказать, что знал он их чуть ли не как родных. Также Гущин всерьез раздумывал взять себе какой-нибудь пышный или, наоборот, неброский псевдоним и сочинить альтернативную биографию. Например, поменять Гущина на Гушчу. Или, положим, стать Арсеном Израиляном. Или даже Израиляном-Оглы. Нет, лучше Колей Герасимовым. Точно. Как герой «Гостьи из будущего». Можно омолодиться лет на двадцать, сделать родным городом Кемерово или Находку. Выдумать, что он был среди заложников «Норд-Оста», или что воевал в какой-нибудь горячей точке, или что он авторка, ЛГБТ-активистка из Молдовы. Ну или что-нибудь в таком роде. Только было не очень понятно, что это она вдруг взялась за написание «Виждь»? В общем, тут все было как-то запутанно. И потом, спустя время ложь все равно обнаружится и, если роман примут плохо, Гущин будет унижен вдвойне. В редакции муниципальной газеты, где он продолжал вести еженедельную колонку о культурных событиях района, рассчитывать было определенно не на кого. Тем более не имело смысла обращаться к знакомым из издательства «Магма», где он проработал младшим редактором шесть лет, но был сокращен в самом начале пандемии. Гущин вынужден был признать, что он вместе со своим поколением окончательно потеснен. И это было невыносимо. В конце концов, оставался вариант опубликовать «Виждь» в интернете, на ресурсе вроде pisatel.su или даже по частям в «Букфейсе». Но, кроме всего прочего, Гущин подумывал обратиться к Инге Рустанович, его молодой ученице с литературных курсов, где он время от времени проводил занятия. Инга с друзьями из «Вышки» организовала свое собственное издательство и там же выпустила сборник рассказов «Мама, я теперь все поняла». Рассказы о тяжелом взрослении на окраинах Тольятти чередовались со стихами, написанными каким-то неврастенически-апокалиптическим верлибром. Конечно, Гущин понимал, что совершенно не подходит под целевую аудиторию нового издательства. К тому же тираж был бы мизерным и ни о каких гонорарах мечтать не приходилось. Так или иначе, попробовать ему никто не мешал. Единственное: Инга ему нравилась. Он даже создал на компьютере специальную, скрытую непонятно от кого, папку, в которую помещал каждую новую фотографию, которую она публиковала в социальных сетях. И почти еженощно, напившись, он писал ей сообщения, которые боялся перечитывать, протрезвев. Этим утром она ему ответила: «Олег Иванович, нет, не хочу, и не пишите мне по ночам, пожалуйста». От стыда хотелось биться головой о стену.

Но проще всего было обратиться к Семе Штейну, старому другу по Литинституту. Тогда, тридцать лет назад, они крепко дружили: ходили вместе на футбол и концерты, ездили в Крым и Питер, пьянствовали в подворотнях и рюмочных, строили баррикады у Белого дома в октябре девяносто третьего, с разницей в месяц похоронили своих отцов. В общем, казалось, что наверху решили: для этих двух жизнь будет уходить вперед параллельными колеями, как на лыжне в зимнем парке. Так оно до поры до времени и было. Но потом Сема неожиданно для друга, да и для самого себя, женился, родил дочь, в то время как у Олега личная жизнь все никак не задавалась. Жена устроила Сему к себе в глянцевом журнале, а Олег продолжал редактировать за копейки дамские романы. Между друзьями наметился разлом, который с годами только увеличивался и углублялся.

Настоящий успех свалился на Сему недавно, с выходом романа «Лента» (сага о жизни семьи московских интеллигентов в послесоветской России). По роману сняли сериал, потом полнометражный фильм. Через год Сема купил дом в Севилье, переехал туда с новой молодой женой. Каждый день он постил фотографии: Сема встречает андалузский рассвет, сидя перед окном в своем рабочем кабинете. Его твердый профиль гуманиста очерчен утренними лучами. Очки в черепаховой оправе, голубая рубашка. Перед ним раскрытый ноутбук, в пепельнице дымится тонкая сигарета. Сема как бы берет паузу и через минуту, всплеснув руками, начнет новый рабочий день. Одних поздний успех старит еще сильнее, потому что, придя, когда на него уже давно не рассчитываешь, он лишает смысла остаток жизни. Другие, наоборот, как будто сбрасывают груз бесполезных лет и хотя бы на время возвращают себе иллюзию молодости. Сема был из таких. Он похудел, занялся бегом. В соцсетях стал гораздо снисходительнее, никому не хамил, никого не высмеивал. Если кто-то оставлял под его постами колкости или оскорбления, то он равнодушно отмалчивался, предоставляя право разобраться с обидчиком своей многочисленной пастве. Уже в том, что он не удалил свою страницу в «Букфейсе», был какой-то кокетливый ложный демократизм.

Олег глядел на эти фотографии, и его тошнило от перемен, произошедших с Семой. От того, что все эти надуманные натюрморты, все эти фальшивые портреты в интерьере, все эти морские пейзажи и рубашки, все эти тонкие сигареты и бокалы с красным вином на донышке, все это не его, не Семино, а как будто у кого-то подсмотренное, как будто Сема кого-то пародирует, а все вокруг ослепли и принимают второсортные кривлянья престарелого алкоголика за чистую монету. Потому что Олег помнил его совсем другим. Помнил, как вахтерша не пускала их в общагу консерватории в гости к двум виолончелисткам и как они потом, зайдя за угол, ползли по сточной трубе на четвертый этаж. Помнил, как Сема блевал прямо у сцены на концерте «Гражданской обороны» и Летов прервал песню и потребовал, чтобы блевуна вывели из зала. Помнил, как Сема занял у него пятнадцать штук, а вернул только три и Олег ему простил. То есть не простил, но очень старался простить или хотя бы не думать об этом, что, по сути, одно и то же. Помнил, как Сема приехал к нему домой пьяный вусмерть, с карманами куртки, оттопыренными двумя бутылками водки. Накануне он узнал, что у него, оказывается, есть взрослый сын. А еще он помнил, как они страшно разругались, когда Олег дал ему почитать свой рассказ и Сема после многих напоминаний наконец соблаговолил на него взглянуть и отписался одной фразой: «Олеж, по-русски нельзя сказать „довлело над ним“». После этого Олег прекратил общение с Семой на несколько лет. Они случайно встретились в каком-то кафе. Сема только выпустил «Ленту». Пошли первые положительные отзывы. Юзефович отрекомендовала роман на Первом канале, но успеха, который последовал позже, никто ожидать пока еще не мог. Олег сидел за столиком и наблюдал в выпуклом отражении металлического чайника, как Сема что-то обсуждает с молодой соседкой (на которой он спустя время и женится). А потом Сема его заметил, подошел и обнял. И, как показалось Олегу, с каким-то преувеличенным радушием, и потом еще стал быстро-быстро тереть его рукой по плечу, словно Олег лотерейный билет. Они с ним никогда так не здоровались. Но Олег все равно не чувствовал ничего, кроме презрения. За то, что Семе не стыдно уходить от Дины, их однокурсницы, в которую в свое время были влюблены пол-института, включая самого Олега, и даже Лимонов, только что вернувшийся из эмиграции, был как-то замечен с ней на Тверском бульваре по дороге в «Макдоналдс». Презирал за то, что Сема стал носить очки в черепаховой оправе и шейный платок с узором «битые огурцы» (у кого он это перенял?). И за то, что он ничего не знает о том, как Олег промучился с матерью в феврале и марте. Главное, что ему не стыдно быть успешным. А Сема и правда не только не стыдился этого, но, наоборот, и не скрывал, что с большим аппетитом вкушает плоды запоздалой жатвы. И когда Олег обо всем этом думал, он следовал за мыслью, которая каждый раз упиралась в один и тот же мрачный, плохо пахнувший тупик. И тогда Олег понял, что больше всего он презирает не чужой успех, не чужое счастье, а себя самого. Со всеми своими нелепостями и глупостями: скорой одинокой старостью, никому не нужным трехтомным бредом, который принесет радость только критикам, которые будут оттачивать на нем свое ядовитое остроумие. А скорее всего, просто его не заметят. И он понял, что на самом деле он боится успеха и если даже он придет, то он не будет знать, что с ним делать, как им наслаждаться и ради чего. Хаски за стеной уже давно молчала, и Олегу захотелось, чтобы собака завыла в десять раз громче, чем всегда.

Олег попробовал еще что-то написать, но за полчаса дальше строчки «Днов откусил от волглого батона» не продвинулся. Поиграл немного в «Цивилизацию». Сбросил ядерную бомбу на тихого безвредного соперника и заскучал. Он снова решил выпить и вернулся на кухню. За три месяца он так и не снял с холодильника многочисленные рецепты и предписания врачей. Они висели, прижатые к дверце магнитиками с видами разных городов. Он отпил большой глоток из чекушки, съел две оставшиеся в пачке сардельки, и снова на сердце стало светло и легко. Почему-то захотелось прогуляться к парку. Воздух прогрелся до четырнадцати градусов, и теперь можно было надеть весеннюю куртку. Она висела в шкафу у мамы в комнате.

После ее смерти он наведывался сюда, только чтобы посмотреть футбол (единственный телевизор стоял в ее комнате) или чтобы полить цветы, которые то ли от майского тепла, то ли оттого, что они больше не чувствовали на себе гнет назойливой маминой заботы, разрослись особенно пышно. Иконы с книжных полок и стен смотрели печально и растерянно, словно извиняясь за то, что ничего не смогли предпринять, когда это было так нужно, заступиться где надо, отмолить у кого требуется. А другие, наоборот, глядели насупленно и угрюмо, как будто чего-то от него ожидая, как зрители в театре, недовольные, что спектакль долго не начинается. Гущин был шатким атеистом, и его вера усиливалась только в ожидании какого-нибудь важного исхода или решения. Но с важными исходами и решениями во все эти годы было как-то не слишком густо. В последний раз он стал верующим в конце зимы, когда мать подключили к ИВЛ. Почти каждый день в течение трех недель он заходил в церковь, вспомнил позабытый с детства порядок чинов в иконостасе, разучил заново «Отче наш» и Символ веры. Но дела шли все хуже. Шансов было мало. В красной зоне, куда он пришел к матери в тот день, когда она уже была без сознания, лечащий врач прямо сказала, что нужно готовиться к худшему. Он и готовился. Как умел. То есть напивался каждый вечер. Деньги на похороны мать, предусмотрительно накопив, сняла с карточки и упаковала в пакет, который перед отправкой в больницу положила на тумбочку у изголовья своей постели. Рядом оставила записку: «Не хоронить с твоим отцом. Только на Кузьминском, с родителями. В храме поставь свечки Всецарице, Серафимушке и Сергию. Обязательно (дважды подчеркнуто) закажи сорокоуст за упокой. Позвони Раисе Дмитриевне, она присматривает за могилами. Больше 2000 в полгода не давай. Только попробуй пропить». И внизу подпись: «Целую», как будто она ему завтрак в школу собрала, а не попрощалась навек. Пропить сто пятьдесят тысяч он бы при всем желании не смог, да и не с кем было бы.

Но тогда мать не умерла. Буквально в три дня ее состояние стабилизировалось, сатурация полезла вверх, и скоро мама смогла дышать самостоятельно. Она вернулась домой. Часами не вставала с дивана: только в туалет, поесть или переменить солевые повязки на ногах. В один из вечеров Гущин зашел в ее комнату, чтобы посмотреть матч Лиги чемпионов. Сначала даже не сообразил. Сел рядом, попросил у мамы пульт. Второй раз попросил. Она продолжала равнодушно глядеть в телевизор, сжимая пульт на груди, как маршальский жезл.

В начале марта, в день похорон, погода стояла морозная, но народу было так много, что Гущин сначала подумал, что это случайно смешались две процессии: основная часть провожает кого-то другого, важного и известного, а к маме пришло человек десять от силы. Но вся эта толпа пришла проститься именно с ней. Он только не мог понять, откуда они обо всем узнали. Он толком ничего не организовывал, ни о чем не договаривался. Вообще, все устроилось как-то само собой, как во сне, и это ощущение нереальности происходящего только нарастало. В то время как батюшка читал литию, он разглядывал могилы вокруг. Один памятник особенно привлек его внимание. С овальной фотографии смотрел парень лет тридцати, и выражение его лица было спокойным, уверенным, как будто подготовленным ко всему, что должно было с ним скоро произойти. Удивительнее всего было то, что погода на фотографии была точно такая же, как сейчас на похоронах: те же грязные сугробы, голые ветки, черные прогалины. И можно было предположить, что пейзаж на могильной фотографии будет меняться в соответствии с сезоном: в мае молодой человек сменит пальто на легкую куртку и позади него будет цвести сирень, потом, в июле, он останется в футболке и так далее.

Совсем не было родственников, зато пришло много народа из школы, где мама проработала двадцать пять лет. Например, был директор. Он подошел к Гущину, долго тряс ему руку, превозмогая одышку, и, пшикнув два раза в рот из ингалятора, сказал, что Юлию Сергеевну любили, любили как профессионала, как товарища. А любовь коллег и учеников (навострил палец в небо) – это главное признание педагогического таланта и заслуг. Пришли какие-то старые учителя и ученики. Принесли два венка с лентами. А какой-то мужик с гипертоническим багрянцем на лице еще с отпевания все норовил всучить ему сборник своих стихов, прознав откуда-то, что Гущин имеет отношение к литературному миру. Этот же мужик не отходил от него и на поминках, которые организовали в актовом зале школы. Гущин в конце концов ему нагрубил.

Потом все было как в дымке. Он помнил, что парты сдвинули буквой «Т» и они были заставлены канапе в форме корабликов: кусочек белого хлеба, мачта – сабелька, и на нее нанизана ветчина – парус. «Никакой кутьи. Это наше фирменное школьное блюдо – морфлот!» – отрекомендовал бутерброды директор. Гущин быстро напился, кажется, с кем-то поругался. Через часа три на сцене появился баянист, потом какие-то младшеклассники выстроились в каре и стали петь патриотические песни, а потом и вовсе включили что-то танцевальное. Директор подошел чокнуться с Гущиным, обнял его и крикнул на ухо, что провожать надо весело, а то у них там много дел еще впереди.

– У кого? – спросил Гущин.

– Как у кого? У покойников. Вы Писание читали? Теперь самое интересное начинается, и так до Страшного суда. Хотя и после него тоже еще неясность некоторая сохраняется.

Гущин, уже изрядно пьяный, уплетал очередной кораблик и грустил: ему никогда не приходило в голову, что ведь, действительно, ни о каком покое после смерти мечтать не стоит. Если ты, конечно, верующий. Там еще много всяких мероприятий запланировано. В какой-то момент он и правда подумал, что спит. И на душе от этой мысли стало спокойнее. Сейчас он проснется, и все пройдет. Он даже улыбнулся от облегчения. Но сон все никак не улетучивался. Он больно уколол себя сабелькой от канапе в безымянный палец. Нет, все, к сожалению, по-настоящему.

Он еще выпил. Дальше ничего не помнил.

Проснувшись на следующее утро, в восемь часов, он обнаружил в одном кармане склад пластиковых сабелек, в другом – книжку стихов. Гущин раскрыл ее и прочитал:

Моя кудрявая Рассея,

От Кемерово до Твери

Прошел я, щедро мудрость сея,

С девизом «Веруй и твори!».

Он не чувствовал ни горя, ни освобождения. Вообще ничего. Маме было семьдесят два, хотя она не выглядела на свой возраст. Он знал, что последние лет двадцать она по инерции проживала остаток жизни, но на самом деле умерла очень давно, в тот день, когда не стало ее мужа и отца Олега. В середине нулевых она вышла на пенсию, сутками сидела дома, смотрела телевизор и посещала церковь три раза в неделю. Старость – это когда ты беженец в собственном теле. И он видел, как год от года мать отвыкает от своих ног, рук, как все хуже работает память, как она сама себе становится чужой. Почему люди не исчезают в мгновение? Зачем и кому нужно это долгое неотвратимое унижение? И его самого ожидает все то же. Он оглядывал ее вещи: расчески, спортивные медали из пионерского лагеря, молочный зуб, три янтарных камешка, детские вырезки из журналов моды, готовальни, брошки и серьги, открытки, пустые флакончики от духов, – и он представил, как все эти вещи уходят вереницей из квартиры и бредут на кладбище справлять тризну по своей хозяйке. Ведь и они тоже умерли. Им теперь тут делать совсем нечего. Вот почему в древности рядом с покойником клали его любимые предметы. Конечно, не для того, чтобы ему на том свете было чем себя занять от скуки. Просто время жизни этих вещей истекло вместе с уходом хозяина. И Гущин снова почувствовал, как он наполняется до краев презрением к этому миру, в котором зачем-то сохраняется обманчивая, никого не согревающая теплота. Эта теплота еще в раннем детстве дает твердую надежду на возможность порядка, на то, что труд и терпение обязательно принесут свои плоды. Но эта надежда только сбивает с толку, портит зрение, отбивает нюх и искажает слух, обращая всю жизнь в череду галлюцинаций, а к старости словно сдирает с тебя кожу и оставляет ни с чем. И вот он глядел на себя и не мог понять, где он.

А через несколько дней после похорон в форточку влетел воробей, и это было как запоздавшее предзнаменование маминой смерти.

Гущин оделся и вышел на улицу. До парка идти было минут пятнадцать. Хмель успел выветриться, поэтому он решил заскочить за пивом. Выйдя из магазина, он сделал глоток и почувствовал, как будто из щиколоток вырастают крылышки: шаг сделался легким и звонким. Народу в парке в будний день было немного. Гущин сел на скамейку и заглянул в «Букфейс». Опять Сема Штейн написал новый пост. Он с недавних пор стал публиковать короткие заметки о своих поездках по России. После выхода «Ленты» его стали часто звать на литературные фестивали и ярмарки, конференции и презентации. Он соглашался, хотя и жил теперь в Испании.

Калининградская область. Янтарный. Едем поздним вечером из аэропорта в поселок: по сторонам от темных дорог тополя, на каждом лента, отражающая свет фар. Местные называют эти деревья последними солдатами рейха. Продираемся сквозь рванину тумана. Прошмыгнула лиса. То и дело машина съезжает с асфальта и трясется по булыжнику, мощенному еще при тевтонцах. Встречники сбавляют ход и выключают дальние фары: столкнуться на такой дороге – верная и мгновенная смерть. В поселке совершенная тьма: единственные источники света – экраны телефонов у пьяных подростков и звезды над головой (те самые, кантовские, надо полагать). Еще мерцают янтарные плиты на фасаде ресторана, куда мы пришли ужинать. Сам ресторан больше походит на мавзолей, тоскующий по будущему диктатору. В гостинице мы живем на последнем, третьем этаже. Между пролетами висят картины ужасного качества на готические сюжеты в духе «Грозового перевала». У лестницы стоят детские кроватки. А вот это и правда страшно. По легенде, лет двести назад дочь хозяина бросилась с утеса из-за неразделенной любви. Бедная легенда, не хватает дождя из янтарей раз в год или жалостливой прусской баллады, которую иногда по ночам настанывает прибой. Впрочем, любой вымысел проигрывает самой жизни. Легенда, в отличие от реальности, хотя бы оставляет тебе выбор в нее не верить. 1 февраля 1945 на берегу были расстреляны и забиты прикладами около тысячи евреев. Путешествуя по области, не покидает чувство, что мы, русские, так и не сумели обжить эту землю. Все выглядит заброшенным и покинутым. Мы не сроднились с этой землей и до сих пор как будто проживаем в ней, как временный гость в съемной нелюбимой квартире.

Гущин отставил телефон. Вона что. Мы, русские… Не сумели обжить, значит… Мы, – говорит, – не сумели обжить. Свинья. Они все почему-то, когда деру дают из России, сразу начинают не своими голосами оттуда петь. Гущин запустил пустую бутылку в кусты. Под постом было полторы тысячи лайков. Он почитал комментарии – редкие гневные возгласы тонули в общей патоке комплиментов. Гущин захотел перелогиниться и написать все, что он думает про не сумели обжить. У него был альтернативный аккаунт, или «рупор ярости», как Гущин сам его называл. Но все-таки передумал. Полистал его посты. Нашел короткую заметку о поездке в Ульяновск.

Ульяновск. Белый, белый город. Сахарная Волга. Блюз по утрам в пустом ресторане гостиницы. Нет ничего хуже блюза по утрам. Все знают друг про друга все. Персонал изучает соцсети каждого нового постояльца. Меланхоличный официант, раздвигая занавески, спрашивает, мыл ли я перед едой руки. Получив положительный ответ, замечает: «Какая у вас интересная фамилия. Немецкая?» – «Конечно», – вру я. «Спасибо за „Ленту“», – говорит он. «Пожалуйста», – отвечаю я. Крепкий мороз. Мысли двигаются с сопротивлением, как будто под водой. Солнце светит ослепительно, чтобы не было сил рассмотреть подробности домов и проспектов. Безлюдные улицы. На Соборной площади нет ни одного собора. Каждое мужское лицо – со шрамом. Каждая женщина смотрит не в глаза, а поверх тебя и немного вправо. Как будто хочет иметь дело не с тобой, а с твоим ангелом-хранителем.

Ах ты ж, с ангелом-хранителем. Нет ничего хуже вычурной простоты. Около двух тысяч лайков. В том числе от Инги Рустанович. Противно. Его недавний пост про деда, который погиб под Волоколамском в октябре сорок первого, она вниманием не удостоила.

Гущин встал со скамейки, свернул с центральной аллеи. Тополя были в крапинах вороньих гнезд. Статуи нимф и львов наконец высвободили из деревянных ящиков, куда их заколотили на зиму. Почему-то вспомнилось, как в детстве родители хранили на полке в шкафу связки недозрелых бананов. В один день отец открыл шкаф, чтобы забрать бананы, а их там не оказалось. И они обвинили в краже Олега. Но он знал, что не брал их. И зачем ему было воровать зеленые несладкие бананы? Их все равно невкусно было есть. Он так и не узнал, почему бананы исчезли, кто их на самом деле забрал. Или это все ему приснилось? И не было никогда никаких бананов в шкафу?

Он подошел к пруду. Сквозь салатовую ряску, мимо коряг и кувшинок пробирался какой-то зверь – должно быть, ондатра. В пасти она несла ветку. Гущин подумал, что, наверное, это очень счастливая ондатра. Уж точно счастливее, чем он, Гущин. Она знает про свою жизнь все, что ей нужно знать. Знания сверх необходимого ее не интересуют. Добившись своего, сдержанно радуется результату. Ей не надо унижаться ни перед кем, прося о помощи. Если ее планам не суждено сбыться, она не впадает в отчаяние, не жалуется на судьбу. Что бы ни произошло, она все принимает со стоическим равнодушием. Ее родители уходят в срок, не раньше и не позже, и ондатре не надо разыгрывать плохой спектакль, бессмысленно борясь за их жизнь. Рисунок ее судьбы строг и прост.

На скамейке сидел бомж. Весь какой-то библейский. Длинные черные волосы. Лицо поросло грязной щетиной и имело странное выражение: в правом глазу надменность, а в левом – досада человека, опоздавшего на поезд. Гущин подумал, что так должен выглядеть Вечный жид. Точно, это же Агасфер. Приглядевшись, Гущин понял, что один глаз у него не видит. Нищий зевнул, и Гущин с отвращением почувствовал, что и сам заразился зевотой. Ему было противно, но ничего поделать он уже не мог, и ему пришлось зевнуть. Бомж как будто понял это, простодушно улыбнулся и протянул Гущину чекушку водки. Гущин подошел к нему, в два глотка опустошил бутылку, бросил ее в бомжа и направился к выходу.

Жить надо будет еще очень, очень долго. Гущину скоро пятьдесят, а он толком еще даже седеть не начал. Очки стал носить только в прошлом году. Он надеялся, что судьба подготовила ему какой-нибудь мгновенный сюрприз. А лучше не только ему, а всем сразу, да, всем. Кроме этого бомжа. Да, пусть начнется трансатлантическая война. Мир закружит в роскошном ядерном вальсе. А выживет только этот бомж. Ничего не будет, никого не будет. Все потонет в презрении и нелюбви. Ни у кого даже не будет желания поплакать над миром, преклонив колено. Кроме этого бомжа. Вот он-то точно прольет несколько горьких слезинок. Пусть только одним глазом.

Гущин шел домой. Уже стемнело. Город молчал, и на небе появилась луна, с которой как будто сыпалась известка. Гущин был пьян и, прищурившись, писал похабное сообщение Инге Рустанович. В одном из окон его дома горел свет, и в нем, как и каждую ночь, медленно кружился черный силуэт старика Виктора, чье отчество он все никак не мог запомнить. Кисти вытянутых рук покачивались в такт шагу, и Гущину казалось, что старик, поворачиваясь лицом к окну, как будто подмигивает ему и слегка кивает головой. Гущин смотрел на это окно и повторял про себя шепотом: «Господи, где я? Где я?»

Декабрь 2021 г.

Алексей Сальников

Но пока…

Отец останавливается и с явным удовольствием от собственной правоты глядит на сыновей, которые окучивают картошку. Ведра с водой в его здоровенных руках кажутся пустыми, игрушечными, как для возни в песочнице. Чуть наклонив голову в сторону, будто просматривая школьный дневник под еженедельную роспись, отец говорит:

– Во-о-от, я же говорил, что вчера надо было окучивать! Проленились, братья-акробатья! Вот теперь загорайте. А могли бы уже гулять! А? Че смотрите? Смотрят они…

Вчера было пасмурно и прохладно, сегодня солнце, дикая жара, белая, как фотовспышка. Прогноз обещает тридцать два градуса еще неделю. Младший Миша подбирает с земли полуторалитровую бутылку с водой, пьет, слегка льет на голову и лицо. Ему всего одиннадцать, но старший шестнадцатилетний Саша чувствует себя если не самым маленьким, но уж самым жалким в семье точно, потому что у младшего брата почти все получается как-то ловчее и проще. У Миши, отца и матери белые ровные зубы, а у Саши желтые, да еще и с заметной пломбой между резцами. Миша, отец, мама – подтянутые, а Саша не сказать что полный, вовсе нет, но кожу, которая его покрывает, он ненавидит, ощущает, что одет в нее, будто в комбинезон, что она – дряблая, будто из дермантина сделанная, – чужая ему. Саша глядит на коричневого от загара отца, коричневого от загара брата, чувствует зависть, которая только усиливается вместе с тем, как зудящими покалываниями напоминают о себе прыщи на лбу и между лопатками. Саша не может ненавидеть папу и брата, потому что просто не за что, и стоит, испытывая отвращение к самому себе. Младший, так рассчитав дерзость в голосе, чтобы и казаться непокорным, но и чтобы не было нагоняя, отвечает отцу:

– Тут всего-то на час поработать. Больше стращал.

– То-то вы уже два ковыряетесь, – замечает отец.

– Так ты тоже в бак все воду не можешь натаскать. То в теньке сидишь, то кассеты в магнитофон выбираешь, то еще что-нибудь.

– Чин! Чин! Чингисхан! – кричит упомянутый магнитофон.

– Вовка, ну включи что-нибудь путное! Ну своих мыслей же не слышно! – это мама, выходя из дома, выплескивает тазик с овощными очистками в компостную яму.

– Я сегодня именинник, между прочим! Я сегодня вообще должен лежать кверху брюхом, а на мне весь дом! – возмущается папа без обиды в голосе и весело ковыляет в сторону бани.

Участок с картошкой братья мысленно поделили на две более-менее равные половины. Младший успевает расправиться со своей частью быстрее. Саша уже предвкушает, что сейчас появится повод погрустить и пожалеть себя в одиночестве, но Миша закидывает тяпку на плечо, хитро улыбается, переходит на Сашину половину и принимается окучивать картофельные кусты как бы навстречу брату, с противоположного конца огорода. Саша пытается вспомнить, чем заслужил такое хорошее отношение брата к себе, и не может. В памяти у него только то, как он давал брату подзатыльники, орал на него по пустякам сколько помнил, искал случая остаться одному. Буквально на днях Саша и его друзья выперли всякую мелкотню с поляны, чтобы самим погонять в футбол. По идее, это он, Саша, должен был закончить первым, а там уже подумать – помогать брату или нет. Однако уже неделю взросление накатывает на Сашу с особенной силой, он только и думает, что о сексе, из-за чего постоянно ходит с затуманенной фантазиями головой. Если поток фантазий на время прерывается, возникают грустные мысли о пропасти между ним, Сашей, и настоящим сексом да о том, что у него пока имеется: рука, а помимо руки – подружка Варя, позволяющая настолько мало, что можно считать, что никакой подружки Вари у Саши нет. Эти мысли не добавляют Саше живости, жара кажется особенно невыносимой, потное тело под футболкой скользкое, словно тиной покрыто, со лба капает, как с конца в финале дрочки. Лицо вроде старой половой тряпки, которую сколько ни споласкивай, а все равно она полна мелкого сора, налипшей кошачьей и собачьей шерсти. Из-под комьев земли вылетает мошка и лезет в глаза, только успевай вытираться локтевым сгибом. Каждый раз, поднимая руку для того, чтобы смахнуть с лица пыль, влагу, насекомых, Саша чует, как пасет от его подмышек совершенно диким, даже его самого отпугивающим козлиным смрадом. Этот запах чем-то схож для него по смыслу с картинками, неостановимо промелькивающими у него в голове, такими же душными, скользкими, горячими. Такое сходство внешнего и внутреннего наполняет Сашу чувством злорадного самоуничижения. Оно тем более усиливается, когда то и дело возникает эрекция на девять или три часа, предательски подпирающая огородное трико, абсолютно бесполезная на этом лишенном какого-либо соблазна, перерытом участке земли. Саша кажется себе таким же бессмысленным, как эти стояки на огороде, потому что скоро заканчивается школа, а он ничего не любит, ничем не увлечен, кроме обнаженки в газетках и на телеэкране, не представляет, куда будет поступать, чем будет заниматься всю оставшуюся жизнь. Ему кажется, что он заменит собой местного деревенского дурачка, заселится в его покосившийся дом с мутными стеклами, когда тот умрет, но и тогда станет всего лишь его бледной тенью, потому что местный деревенский дурачок в свое время получил два высших образования, а уж потом опустился непонятным для деревенских образом. Просто опустился, без выпивки, без наркоты, без безумия, а будто махнул на себя рукой – и все. У дурачка ушло на это лет двадцать, Саша чувствует, что уже готов.

– Уж! Уж! – кричит Миша, бросается на землю и притаскивает змею Саше, тычет ему в лицо, изображает шипение кобры.

Саша смотрит в полные азарта глаза брата, веселые, честные, и уверенно думает: «Таким, как я, ты никогда не будешь».

– Ладно-ладно, отпусти зверюшку, – говорит Саша.

– Сам знаю! – отвечает брат. – А то давай ее у нас в комнате поселим! В трехлитровую банку посадим и будем мухами кормить.

Он глядит на Сашу так, что понятно – про банку и змею в доме просто пошутил. Уж пытается сбежать, уползти с Мишиной руки, но тот перехватывает змею несколько раз: видимо, боится, что она разобьется, и каждый раз он делает это все ближе к земле и говоря ужу: «Тихо, тихо, сейчас!»

– Даже не оглянулась, – расстраивается Миша, когда змея уползает.

Он будто не чувствует смрада, исходящего от Саши. Конечно, он не знает, что творится у Саши в голове, но если бы, не дай бог, узнал, то и тогда смотрел бы так же спокойно и весело. И родители не видят, какая он жуткая даже для себя тварь с мутными от вечной похоти глазами, жалкая, тоскливая тварь.

Проходит часа полтора. За это время Саша успевает отскоблить себя от грязи, отчаянно обмазаться дезодорантом, побриться. К счастью, папин старший брат, дядя Володя, и его жена, тетя Маша, приезжают из города только после того, как Саша приводит себя в порядок и переодевается. Местные друзья родителей подтягиваются чуть раньше, но это терпимо: они-то свои, не из города, не журналисты, не университетские преподаватели. Папин брат тоже не с неба упал, а здесь родился, но в это не верится. Не потому, что он ведет себя иначе, а просто не верится – и все. Дядя Вова кажется Саше чем-то вроде торшера, который одиноко горит в комнате, когда все потихоньку занимаются своими вечерними делами: читают, вяжут, пишут, рисуют. Саша и сам не против оказаться таким человеком, когда вырастет, только не знает, как этого можно достичь.

Вообще, веселье это, посвященное дню рождения отца, сродни другим праздникам. Сначала оно как будто не может никак начаться, все не хватает какого-то человека, а когда тот приходит, еще кого-нибудь ждут. Все это время разжигается мангал, присутствующие болтают о том, что уже давно знают, но дело ведь вовсе не в том, что новостей в деревне немного, а в стране – целая уйма, но все они известны, не слишком веселы, важно другое: как на все это смотреть и реагировать. Пока не появляется один из папиных друзей – дядя Витя, мужчины и женщины во дворе беседуют о том о сем не очень увлеченно. Да, женщины проходятся по ценам в магазинах и на городских рынках, что собрать детей в школу, похоже, встанет в копеечку, но все это не с отчаянием и руганью, а больше на уровне вздохов в поисках интересной темы для болтовни. Мужики говорят о политике вообще, о войне в Чечне, о Ельцине, о Гайдаре, да только тоже без огонька.

Но тут появляется дядя Витя, волоча на локте хохочущую жену, а сам серьезен, продолжает ей рассказывать какую-то историю, отчего она хохочет еще больше.

– Весело у вас! – замечает кто-то. – Я как мимо иду, у тебя, Витька, вечно во дворе кто-то смеется, даже собака, кажись, не лает, а хихикает.

– Жучка-то? – спрашивает дядя Витя. – А чего ей не хихикать? Она ж знает, какие у нас зарплаты в колхозе!

Это вроде и не веселый ответ, но сказан с такой неподражаемой интонацией, что люди невольно смеются. Дядя Витя смотрит на компанию женщин, которые почему-то еще сами по себе, компанию мужчин, тоже кучкующихся отдельно, удивляется:

– А чего это вы порознь? Я чего-то не знаю? Все от своих выдр сбежали, а меня не предупредили? Нехорошо, товарищи мужчины!

Жена стукает его кулаком по плечу и тянет:

– О-о-о-ой, нашелся сбегальщик! От тебя бы, дурака, куда сбежать!

– Вот-вот, – подтверждает хор из женской половины. – И рады бы, да нормальных не осталось.

– Вот вы, значит, какие! – почти с восхищением говорит дядя Витя. – Мы-то думали – вы так, а вы вон как! Ну, это не мои проблемы, я-то со своей живу только потому, что с ее мамой у нас полное согласие, была бы теща помоложе, только бы вы меня и видели…

– Вот и мама говорит, – вмешивается жена дяди Вити, – иногда ляпнет что, и вроде обидеться надо, а потом подумаешь, ну ладно, все же внук от него, куда девать, да и дурак, кто его простит, если не я. Мне, говорит, на том свете все грехи простятся за то, что я его терпела.

– Ой, ну нет, – не соглашается дядя Витя. – Часть грехов ей, может, и спишут, но все… Не знаю, не знаю. Она до сих пор с огоньком, а по молодости небось куролесила только в путь. Это никаким зятем не списать, даже самым вредным. А я не самый вредный, согласись…

У дяди Вити все легко. Он шутливо соглашается помочь кому-то с ремонтом телевизора, хотя Саше известно, что дядя Витя не шутит, а действительно ремонтирует технику, что поможет. Если у него будут комплектующие – даже бесплатно. Соглашается подкинуть завтра одну из женщин до города, где ее муж лежит в больнице после аппендицита. Мимоходом замечает на шее Саши немного пены для бритья, восклицает:

– Сашка! Ты бреешься уже, что ли? А, кажись, прошлым летом стояли тут, ждали, что ты в первый класс пойдешь! Ничего себе номер! Это моему тоже скоро надо будет станок покупать?

– Лучше электробритвой, – замечает папа. – Я почти всю жизнь электробритвой пользуюсь, а Санька где-то станок откопал мой с армии еще. И вцепился че-то, сам удивляюсь.

– Да станком как-то интереснее, – говорит дядя Витя, и Саша благодарен ему за эти простые слова.

Дядя Витя замечает и Мишу:

– А ты чего скучаешь? Мы тут нашему пару картриджей с отпускных купили, он никого не позвал? Сидит, значит, закрысил приставку.

– Тащи его, вообще, сюда! – подхватывает папа. – Наиграетесь еще.

Но это он успевает сказать уже только в спину разгоняющегося на велосипеде младшего сына.

– Ну да. Ну да. Думаешь, он услышал что-нибудь? – спрашивает мама, смеясь.

– Так подорвался, что аж воздухом обдало! – веселится дядя Витя.

Саша усмехается, чтобы скрыть свое желание увидеть те игры, в которые полетел играть Миша. Двойная брезгливость к себе разом охватывает его. Первая ее часть связана с тем, что он опережает своим смешком всех остальных: это выглядит как ненужное подхалимство. Вторая – с тем, что он и сам не против посмотреть на новые игры, хотя уже здоровый лоб, шире в плечах и выше некоторых папиных гостей, но так любит все эти игрушки и не прочь порой отогнать от приставки младшего брата. В их доме есть «Спектрум» и куча магнитофонных кассет к нему. Во время загрузки очередной кассеты в память «Спектрума» Саша, кажется, чувствует предвкушение перед чем-то небывалым, интересным, заслоняющим на время мысли о сексе, и только видеоигра может отвлечь его от этого – это чудовищно.

Во дворе остаются только взрослые, если не считать Сашу и нескольких совсем уж мелких детей: девочку, мальчика и младенца. Момент кормления грудью последнего Саша случайно перехватывает взглядом и, прежде чем с деланым равнодушием отвернуться, успевает почувствовать сразу стыд и страх быть застигнутым врасплох. Но вот она – женская грудь, в нескольких метрах от него, не как в телевизоре, не как на фотографиях, когда чувствуется некоторая условность: когда стекло экрана или печать на бумаге придают изображению черты поверхностного описания, все равно что буквами в тексте. А тут – вот оно, тело, которое кто-то трогал, кто-то целовал, но не Саша. А Саше не светит ничего, кроме картинок, только этого он и заслуживает, поэтому и стоит, сутулый среди прямых, честных людей, поэтому срезал прыщ во время бритья, который слегка сочится сукровицей, поэтому трогает ранку руками, хотя и знает, что не стоит, но прекратить трогать не в силах. И такой он во всем.

Да, как и с другими праздниками, веселье сначала все не наступает, но вдруг Саша оказывается посреди веселья, хотя все еще трезвые, просто предвкушают. Приезжает дядя Володя со своей женой – тетей Светой. Дядя Вова и тетя Света в спортивных костюмах, в кроссовках, какие-то заранее веселые, как и все остальные, когда появлялись во дворе. Такое чувство, что папин брат и его жена не на машине ехали полтора часа, а только что вышли из дома неподалеку – настолько в них нет усталости. Оба такие же, как все остальные, загорелые.

– Это вы с югов такие красивые нарисовались? – интересуется дядя Витя.

– Да, Витюш, с югов, – весело отвечает тетя Света. – У нас в Сочи картофельное поле, а в Крыму теплица с огурцами. Только и успеваем мотаться туда-сюда.

Тетя Света удивительная. Она уверенно помнит каждого по именам, хотя даже местный дядя Вова иногда путает, как кого зовут. Она невероятно красивая, спокойная, умная, но при этом ни на кого не смотрит свысока, как делал бы Саша, если бы обладал всеми этими качествами. Она невероятно трудолюбивая, Саша только и слышит, что она преподает сразу в нескольких местах, работает в лаборатории, где трудится над каким-то соединением, неизвестно для чего предназначенным, успевает еще заниматься огородом на своей даче, занята еще и дома, потому что готовка тоже на ней, и это что-то невозможное, на это не может хватать часов в сутках, однако ей как-то хватает.

Дядя Вова тоже крутится, но уже в городской газете, которая то и дело на грани закрытия, хотя еще держится на субсидиях, на рекламе, на предвыборных кампаниях по разным поводам. Единственное, что в нем плохо, – он непрерывно курит, даже во двор заходит с сигаретой, обменивается рукопожатием, тут же закуривает новую, отвечает на несколько вопросов, закуривает следующую.

– А чего Сережку не привезли? – интересуется папа.

– Да укатил Сережка поступать, – отвечает дядя Володя и беспокойно выдыхает струйку дыма.

– Дайте хоть ваших потискать, – говорит тетя Света и обнимает Сашу.

Ему стыдно и приятно, когда тетя Света действительно обхватывает его с садистской какой-то нежностью.

– О, – говорит она, и непонятно – издевается или нет. – Прямо вымахал, какие мускулы повсюду.

Саше кажется, что все же издевается. Но надеется, что не совсем. Есть в том, как она ненадолго приникает к нему, некое неподдельное странное чувство, которого нет во всех остальных объятиях в его жизни – дружеских, родительских, даже в его объятиях с Варей. Что-то такое, в чем одновременно и есть влечение – и нет его. Так мама берет порой с постели Саши его футболку и проверяет – грязная она или нет, и, прижимая футболку к носу, чтобы это проверить, тратит чуть больше времени, чем требуется. Тетя Света порой прорывается в известные фантазии Саши, но тут он не дает развернуться им в полной мере – сразу закрывает жену дяди Вовы в дальнем уголке памяти и переключается на что-нибудь подоступнее, не такое смущающее. Представлять тетю Свету – это как маму представить.

Выждав, когда взрослые отвлекутся на тосты, на возню с шашлыками, Саша в несколько приемов ускользает с праздника, торопливо идет к Варе. Очень забавно то, что Вари нет, но мама Вари варит варенье в летней кухне.

– Ее отец принарядиться повез, – охотно сообщает Варина мама.

Тут же крутится Варина младшая сестра. Обе – и сестра Вари, и ее мама – такие милые и очень похожи на Варю, поэтому Саша, слегка поломавшись, укоряя себя за эту рисовку, с удовольствием ненадолго остается. Притворяясь равнодушным, снова грызет себя, пробует еще теплую пенку от варенья, похожую на клубничное суфле, запивает холодным молоком. Варина сестра учится на класс младше Миши. Уже закуплены школьные тетради и яркий дневник: она показывает их Саше, то залезая к нему на колени, то слезая, беседует с Сашей и мамой, обнимая Сашу то слева, то справа, то со спины, каждый раз так повисает на нем, что Саша только крякает от ее неожиданной тяжести. Будь Варя хотя бы вполовину так прилипчива, как ее сестра, Саша и Варя, пожалуй, уже год были бы в браке по залету. Вариной маме приходится отгонять ее окриками:

– Машка! Отстань от парня! На отца прыгнула – он с радикулитом ходит! Шарик от тебя в будке прячется! Пацанва от тебя разбегается, девки с тобой дружить не хотят, так это не просто так! Отстань, пока по-хорошему тебе говорят!

Так и не дождавшись Вари, Саша возвращается обратно и, как только входит во двор, слышит слово «абитуриенты», невольно закатывает глаза, хочет развернуться, незаметно уйти еще раз. Гости сидят за праздничным столом под уже включенным фонарем, хотя еще не так и темно. Они замечают его и замолкают, словно только и ждали, когда он нарисуется.

– …а главное, читать не любит! – продолжает свою мысль отец. – И с сочинениями беда! И это в нашей школе, где не надо быть олимпиадником, чтобы тебе хотя бы четвертак поставили. А ведь, куда ни сунься, везде это сочинение надо, будь оно неладно! А если даже у нас едва до тройки дотягивает, что там при поступлении будет? Слушай, ну страх просто. Че-то не очень хочется, чтобы парень на Кавказ попал в такое время неспокойное. Оттуда репортажи смотреть страшно, на это зверство. Да ладно Кавказ, будто у нас нельзя так попасть, что покалечат – и не с кого даже спросить будет. Что сам-то думаешь, Александр?

Саше тоже не по себе от этих мыслей, не только на родителей они накатывают, что уж скрывать. Но ему кажется, что как-нибудь пронесет, что произойдет какое-нибудь чудо, что он сможет написать сочинение и поступить куда-нибудь, чтобы отсрочить время призыва, а там еще что-нибудь произойдет, что отсрочит призыв, и так до тех пор, пока ему не наступит двадцать восемь лет. Да и вообще, есть намеки на то, что с двухтысячного года останутся одни только контрактники.

Но сочинение… Да, все могло споткнуться именно об него, а Саша правда не любит читать. Ему непонятно, чем увлеченно заняты некоторые одноклассники на уроках литературы, что их заставляет участвовать в спорах с литераторшей. Ну, Родион Раскольников, ну, понятно, что старушек убивать плохо, так это понятно каждому нормальному человеку, кого ни спроси. Даже спроси кого-нибудь из тех, кто правда сидит за то, что тюкнул старушку топором, он и то ответит, что это нехорошо – старушек убивать. Тут как бы нечего выяснять. Как на эту тему можно написать несколько страниц – непонятно.

Но даже для того, чтобы объяснить это, у Саши не хватает слов. Может быть, в более спокойной обстановке у него получилось бы лучше. Среди друзей Саша примерно таким образом и объясняется, и, поскольку такая беда не у него одного, он находит понимание. Говорит, что требовать у инженера, чтобы он рассказал, почему плохо убивать старушек, мягко говоря, странно. От первого требуется, чтобы он мог чертить, от второго – чтобы он здания проектировал, которые бы не падали, – вот их основные обязанности, а старушки побоку.

Но вот он стоит, а на него смотрят все те, на кого он хочет быть похожим, и не представляет, как он может стать таким взрослым, со своим домом, который он будет поддерживать в порядке, с женой, которую будет любить, с детьми, которых будет воспитывать.

Саша не придумывает ничего лучше, чем сказать:

– Время еще есть… Подготовлюсь как-нибудь, наверно…

– Да какое время! – раздается сразу несколько голосов. – Пролетит этот год – и не заметишь! Жизнь вон пролетает, не успеешь оглянуться – и сорок! А тут год!

– Так мне прямо сейчас за учебники садиться? Хорошо, я все брошу – и сяду! Хорошо! – слегка истерит Саша и дает петуха.

– Нет, ну тут ты хватил! – спохватываются голоса. – Не прямо сейчас, конечно! Но за ум все же надо взяться, подумать о будущем! Тем более сейчас такое время сложное! Хотя бы для спокойствия родителей! Да и для собственного спокойствия хотя бы!

Незаметно друг для друга люди за столом принимаются спорить, отвлекаются от того, чтобы поучать Сашу, тем более тетя Света, тиская вернувшегося и пойманного Мишу, говорит:

– Ой, а у нас у самих как это все стремительно и глупо! Вроде бы знаешь, что ребенок рано или поздно смотается куда-нибудь, и все равно к этому никак не подготовиться. Все равно наступает день, когда он уезжает, – и сидишь дома одна. Все. Даже не ожидаешь, что будет такая пустота, хотя умом понимаешь, что не может ребенок вечно тут околачиваться, что ему и самому будет дико все время с родителями жить. Но все равно надеешься, что как-нибудь будет так, что и так, и так, неизвестно как.

Пока гости сочувствуют тете Свете с ее слегка заслезившимся голосом, Саша снова сматывает удочки.

Варя уже вернулась, поужинала, переоделась. Ее отпускают ненадолго погулять. Она легко выбегает к Саше. Конечно, целоваться при ее родителях они не решаются. Саше кажется, что если Варин папа увидит, как Саша целует его дочь, то просто оторвет ему голову. Причем не в приступе гнева, а так, по-бытовому, что ли. Без гневного рева, разрывания на себе одежды. А как пробку в бутылке шампанского – слегка покрутит, попыхтит, потом – чпык! – и готово. Вытрет испарину со лба, если такая будет, и пойдет по делам.

С одной стороны, Саше до боли жаль, что он не может позволить с Варей ничего, кроме поцелуев. С другой – да что тут сказать. Он знает о безопасном сексе, но не в местной же аптеке покупать презервативы, вся деревня будет знать. Можно в городе купить, а вдруг там спросят: «Мальчик, а ты не мал ли еще на такие вещи деньги тратить? Принеси-ка записку от родителей, что они тебе разрешили».

Есть еще третья сторона у всего этого. Саша не хочет обидеть Варю, потому что она лучше, чем он, потому что она согласна с ним встречаться, потому что она состоит вроде бы из такой же плоти, как и все остальные, а как будто вовсе и не из плоти. Она умеет ходить, сидеть, улыбаться так, что Сашу разрывает и от желания, и от того, что он настоящий подонок, раз такое желание у него есть, раз он считает, будто с ней возможно сделать такое. Она умеет светиться, как не умеет никто другой. Саша обожает те моменты, когда они идут вместе – Варя чуть впереди, и она слушает, как он о чем-нибудь говорит, или говорит сама, слегка к нему обернувшись. И этот вот поворот головы, то, что он не столько видит ее улыбку, сколько способен угадать эту улыбку даже в темноте, – это для него порой важней любого из их прикосновений, хотя и прикосновения важны, конечно. Наверно, дело в том, что накатывающую страсть он способен удовлетворить и с помощью воображения, и с помощью картинок, а то, что дает ему Варя, никакое воображение не может создать, это нельзя заменить картинками, временно прервать при помощи самоудовлетворения тоже нельзя. Это как дружба, только лучше.

Чтобы обмануть родителей Вари, они сначала делают вид, что отправляются на поляну, где вечерами обычно собирается молодежь, но сворачивают к школе, удаляются от гитарных аккордов и света костра, пролезают в одну из прорех в школьной ограде. Комары жрут неимоверно и плотского Сашу, и ангельскую Варю, стоять на месте невозможно. Варя и Саша идут по растрескавшейся асфальтовой дорожке вокруг школы, где во время занятий физкультурой обычно сдают бег на длинные дистанции, они надеются, что на спортплощадке не будет сверстников, но нет, там тоже занято парочками, ничего не остается, как затиховаться в темноте между кустов акации.

Первый за сегодня поцелуй отдает борщом, который ела Варя. Это гадко, честно говоря, но вкус быстро смывается вторым поцелуем. Сашу колотит, как от озноба, но опять же приходится отбиваться от комарья. Саша чувствует, что комар залетел ему в нос, слышит, что комар залетел ему в ухо. Они оба только и делают, что раздраженно цокают, когда чувствуют укусы и шевеление насекомых в волосах.

– Это невозможно! – с досадой шепчет Варя, и Саша вынужден согласиться.

Теперь они выдвигаются на поляну, где можно посидеть в дыму костра. Целоваться на людях Варя и Саша не решаются, хотя рядом полно примеров такого легкомысленного поведения. Саша чувствует, что опять вспотел, прямо как днем, совершенно до той же степени, что вроде бы бессилен даже дезодорант. Варя замечает, что ему неловко, спрашивает, в чем дело. Саша сначала юлит, затем смущенно признается.

– Все нормально, что ты! – говорит Варя, но Саша уже ест себя так, что ничто и никто не может его переубедить.

Они идут обратно. Саша чувствует и разочарование, но счастья больше, потому что он видит, что то же счастье и разочарование чувствует и Варя.

* * *

Саше пятьдесят.

В очередной день рождения отца он внезапно вспоминает этот вечер примерно в таких подробностях. Все это могло происходить в разные дни лета, но память рисует тот далекий вечер, это беспокойство, это ощущение собственной ничтожности, это отвращение к самому себе именно так, а не иначе.

Погода меняется, поэтому Саша не решается ехать в деревню, где его родители еще вполне бодры и веселы, больше, конечно, бодры. Он набирает номер телефона, общий у мамы и папы: папа так часто терял свой, что постепенно все свелось к одному мобильному, которым совместно владели оба родителя.

– Ну что ты там будешь сидеть один? Сашка твоя, ты говорил, все равно поехала к сестре, Юлька где? В Питер с друзьями же поехала, – говорит мама сварливо. – А у нас бы и овощей не пластиковых поел, в баньку бы сходил…

Саше лень объяснять, что этой ночью он намажет спину мазью, примет таблеток и постарается уснуть в своей постели, где имеется удобная выемка под ту позу, в которой он способен уснуть на несколько часов. Насчет бани устал напоминать, что она ему не полезна, что благодаря полинейропатии уже несколько лет ноги у него ничего не чувствуют, кроме разве что давления, что он может получить обширные ожоги – и ничего не почувствовать. Сам он молчит, но Миша, приехавший в гости к родителям с поздравлениями, напоминает маме о Сашиных болячках.

– Ой, ты бы лучше молчал! – говорит Мише мама. – Не зря говорили: «Врачи – палачи!» Вот такие вот вы все и есть! Травите народ! А толку!

Миша радостно смеется, подтверждает:

– Все так, мама, все так!

Эти голоса окутывают Сашу чувством невероятной нежности, становится слегка влажно в глазах. В телефоне слышен телевизор в доме родителей, всех слов не разобрать, но словосочетание «западные партнеры», произносимое с сарказмом, доносится отчетливо.

– Это там Первый или Второй канал слышно, или мне кажется? – замечает Саша.

– Какой-то из них! Я в ту сторону смотреть боюсь, – отвечает Миша. – Пытался выключить, но папа не дает, хочет быть в курсе международной политики. Но это нормально. Сознательное поколение.

– Ты поздравь его от меня, – просит Саша.

– Тебя и так слышно, ты на громкой связи! – кричит отец. – А я не глухой пока! И не в маразме, не надейтесь!

В принципе, папа и правда сохраняет ясность рассудка, но эта ясность слегка замершая, как равновесие ножа, который чудом стоит на острие. Папа хорошо помнит все свои убеждения, книги, которые читал, знания, которые когда-то получил, но ничего нового не принимает, вплоть до того, что его бесят дети, катающиеся на самокатах, слово «интернет» для него ругательное, попытки объяснить ему, как пользоваться смартфоном, проваливались, просто потому что от вида светящегося экрана он впадает чуть ли не в ярость. У мамы тоже не все в порядке, разве что это более терпимо. Она твердо стоит за пользу всего естественного, природного, а реакция на все остальное выражается у нее снисходительными словами «Вот и хорошо. Ну и пусть так», и говорит она их с такой интонацией, что мороз жалости и ужаса пробегает по спине.

Но Саша не в силах перестать слушать эти голоса, даже проклятый телевизор с язвительными ведущими, повторяющими фразу про западных партнеров, Саша висит на трубке чуть ли не два часа, даже когда чувствует, что вроде бы в тягость. Когда разговор заканчивается, он и сам включает телевизор погромче, только там не политика, а ютьюб, где пара юных ведущих, тупых от юности, но от юности же милых и остроумных без всяких моральных преград, обсуждают неважно что. Боясь растерять их голоса во время движения по квартире, он подключает беспроводные наушники: так ему кажется, что он дома не один, а одиночество для него непереносимо, хотя ненадолго – почему бы и нет, лишь бы это не слишком затягивалось.

Саша включает кран в ванной, долго проверяет воду, чтобы не набрался кипяток и не пришлось заново сливать-набирать. Все это время его сопровождают веселые реплики ютьюберов, совершенно беззаботных. Благодаря им Саше кажется, что он тоже может оставаться беззаботным. Глядя в зеркало в ванной, он щупает щетину на лице, которая напоминает ему колючки ехидны, – вспоминает, как долго ему хотелось мужественное небритое лицо, долго не получалось, а затем сразу все появилось: залысины, проседь, близорукий прищур, жесткие складки на лице, суровые морщины между бровями. Щетина вот.

Еще было желание находить остроумные слова, иронически посматривая, отвечать. Теперь он невольно наводит ужас на своих студентов и, когда видит испуг на их лицах, хочет воскликнуть: «Да вы с ума сошли! Я не пугаю, я просто так вопрос задал, вы что! Без этого зачет не сдать, так уж выходит, что нужно наводящие вопросы задавать!» Он не считает, что филологи – существа нежные, но иногда совпадают общее представление и частный случай. Он и сам был такой, считал, что его жизнь закончилась, что он – конченое существо, хотя и жизнь тогда еще не началась, да и глуби́ны падения – понятие такое себе. Если постоянно сравнивать, то на одном конце шкалы всегда будет какой-нибудь Чикатило, и получаешься – ничего себе, вполне достойный гражданин, никого не убил, что как бы успех. А если самого себя копать, то тут за отсутствием альтернатив можно только бесконечно ужасаться.

Или вот тело. Оно кажется мерзким, когда по его хребту проходит целый товарняк, груженный гормонами, оно выстаивает, оно должно казаться прекрасным хотя бы потому, что сильное, что выдерживает все это, ты сам выдерживаешь все это, каждый выдерживает этот шторм длиной в несколько лет, дикую бурю, которая не только тело выматывает и меняет, но и душу, и ты, что неудивительно, хочешь покинуть и то и другое, поскольку это действительно невыносимо, хотя как раз в этом возрасте ты почти ничем не болеешь, кроме разве что некоторой моральной незрелости, кандидоза и чего-нибудь кожного, скачешь, как лошадь, прыгаешь, как лошадь же, можешь чуть ли не гвозди переваривать.

Зато теперь ты ложишься в ванну в надежде, что прогретая спина будет беспокоить меньше, чем обычно в такую погоду, что от лежания в горячей воде не подскочит давление, что, пока жена в отъезде, у тебя не прихватит сердце, и тебе в твоем теле уютно, как в стареньком доме родителей, даже не столько в нем, сколько в воспоминаниях о нем. И, конечно, когда-нибудь прихватит сердце, или полинейропатия разовьется до такой степени, что и ходить не сможешь или постепенно начнешь сходить с ума, а может, и не постепенно – внезапно, что называется, сорвет башню. Все это, без сомнения, когда-нибудь произойдет так или иначе. От этого не уйти. Но пока…

Дмитрий Быков

Зависть

Александру Жолковскому

1

Они приехали в Париж утром 16 июня 1965 года – бабушка и внучка; разумеется, все знали, что внучка не ее, а третьего мужа, кажется, никогда так и не ставшего официальным. Аня-младшая, как все ее звали, лицом и капризами была похожа на деда: та же гримаска вечного недовольства и как бы легкой брезгливости, словно она уже сейчас знала о будущем больше всех и все в этом будущем повели себя недостойно. И глаза у нее были такие же узкие, китайчатые, близорукие. Анну-старшую, как принято было в доме еще в двадцатые, она звала Акумой, хотя деда почти не помнила и о том времени ничего не знала. Ей было двадцать три года.

Артур – урожденный Натан, как говорил он о себе, посмеиваясь, – прилетел из Штатов, где уже пятнадцать лет жил в Принстоне. В Париже у него было дело – а впрочем, мало ли его выставок открывалось без него, – но на эту он прибыл, хотя до последнего не верил, что увидит Анну. Анна была человек-несчастье, боялась вокзалов, ей трижды отказывали в заграничном паспорте, но теперь отказать нельзя было, скандал: Оксфорд произвел ее в почетные доктора. Не выпустить ее после семидесяти пяти лет такой жизни, которую она, казалось, представляла себе с самого начала и оттого еще в юности вдруг застывала в любом застолье, глядя в стену, пропуская мимо ушей вопросы и шутки, – нет, они все-таки заботились о том, как выглядят, им было не все равно, им хотелось престижа, который странным образом зависел теперь от нее. Они сами все это сделали, когда ровно год полоскали ее имя во всех газетах, – это был, так сказать, наш ответ Фултону, причем традиционный: американцы поносили наших, а наши – своих. Теперь постановления никто не отменял, но вокруг Акумы существовал негласный культ. Когда Артур вошел к ней, задыхаясь от сердцебиения и проклиная себя за это, она сидела в высоком голубом кресле и была неузнаваемой. Даже при своем росте, выше его на голову, она казалась страшно располневшей, ее лицо как бы вышло за собственные пределы, полнота была болезненная, водянистая, и он сразу понял, что знаменитая королевская медлительность и торжественность всех ее движений была болезнью, а не позой. Даже повороты головы, казалось, давались ей с трудом. Она просияла ему навстречу счастливой улыбкой, и ему хватило ума догадаться, что радуется она вовсе не его появлению, а тому, что время и его не пощадило. Из зеркала на него глянул старый еврей. В молодости его принимали то за грека, то за итальянца – теперь же в его лице проступила та униженная гордость, то насмешливое злорадство относительно собственной участи, по которому их племя безошибочно опознавали везде. Он добродушно осклабился, словно говоря: да, я такой, а ведь нас называли самой красивой парой шестнадцатого года. Пятидесяти лет не прошло. Правда, то, что делал тогда я, состарилось гораздо сильнее; а то, что делала она, не состарилось вовсе, он и теперь чувствовал тень былого возбуждения, перечитывая третью книгу ее лирики, наполовину состоящей из стихов к нему.

Он знал, зачем она едет, и не сомневался, в отличие от прочих, что Париж она посетит. У них был трехминутный телефонный разговор. Голосом, полным внутреннего рыдания, она сказала: «Я прошу вас. Вы не можете мне отказать». Она таким же голосом, разве что более повелительным, сказала ему эту фразу пятьдесят лет тому назад, и сейчас он не мог ей отказать точно так же, хотя не виделись они с самого его отъезда в двадцать втором. Она имела над ним абсолютную власть, и это не была власть любви. Любовь никогда на него не действовала, он всегда был удачлив, ему не отказывали, – то, что они все к ней испытывали, было меньше любви, но значительней. Он мало понимал в стихах, а если и любил стихи, то готические баллады, ничуть не похожие на ее альбомные записи. Но и он понимал, что она бесконечно лучше него, что вся его жизнь приобретает смысл только благодаря ее присутствию на свете. Нет, это не было любовью, иногда он ее за это ненавидел, – но отказать ей не мог ни в чем. Любим ли мы свою совесть с ее вечным недовольством? Любим ли мы лучшее в нас, от которого одни неприятности? Но отказать ей он не мог: пятьдесят лет назад он сделал то, о чем она просила, хотя и знал, что другого шанса у него не будет и, следовательно, сотворить то же для себя он уже не сумеет. И теперь он не мог отказать ей, хотя она просила о самой простой вещи – прибыть и лично устроить одну встречу; с тогдашней жертвой этого было не сравнить.

Он сразу сказал ей, что все устроено; она кивнула небрежно, словно и не сомневалась. Но это нельзя было так сразу: к ней в гостиницу на rue de Grenelle пошел представляться весь литературный Париж, а не только русские, которых после войны осталось немного. Почему немного? Ну, потому что в Америке открывались издательства и газеты, потому что в Америке университеты нуждались в них как в живых свидетелях, потому что четверть русского культурного Парижа приняла великодушное предложение победителя и отправилась к нему в пасть и уцелели, кажется, десятеро из двухсот. Истинная же причина, по которой они не хотели оставаться в Париже, была очевидна: никто из нас не хочет оставаться на месте преступления, а все они здесь были унижены и ничего себе не простили. Нельзя жить в обесчещенной стране и делать вид, что вы победили; вас освободили, а это совсем иное дело. И они разъехались – подальше от своего преступления, но Нина была здесь, он это знал. Нина Делинь, так она теперь называлась, она же Оленина, она же Ричардс.

2

Она появилась в двадцать пятом году, кажется, из Софии – а впрочем, о ее прошлом никто ничего не знал. Бывший авиатор, а ныне шофер Марков (он вернулся потом в авиацию и сделал неплохую карьеру испытателя на «Кодроне») добился ее сравнительно легко и на прямой вопрос, что она делала до Парижа, получил прямой и простой, как ее лирика, ответ: «Считайте, что меня просто не было». Это не показалось ему ни безвкусным, ни роковым: с самолюбованием, вообще присущим авиаторам, он решил, что до ночи с ним она себя не понимала, не чувствовала. Она, видимо, ощутила в нем это пренебрежение и после второго свидания сказала: «Благодарю, усердие хорошо в спортсмене, а не в любовнике». Как ни странно, он успел к ней привязаться; сочетание молчаливости, печали и внезапной простодушной страстности успело тронуть покорителя сердец, он еще некоторое время бился о дверь ее квартирки на рю Лепик, но, согласившись на единственную встречу, она говорила с ним так сострадательно, что он сбежал, оскорбленный.

Вообще она сменила многих кавалеров, ни с одним не оставаясь надолго. Подруге, художнице Симоновой (друзей среди литераторов старалась не заводить), сказала с обычной своей откровенностью, то ли невинной, то ли циничной, à la Yvette: «В Петербурге я многого не могла себе позволить, мне было небезразлично, что обо мне подумают, – а здешние пусть думают что хотят». Кто понимался под «здешними» – французы или эмигранты, – она не уточнила. Ее стихи нравились, хотя только слепой не заметил бы внешнего и внутреннего ее сходства с главной русской поэтессой, – она сама говорила, что с такой внешностью наивно было бы писать демонстративно иначе. Самую упорную и целенаправленную злость вызвала она у Марины, чья атака в «Верстах» – «Другая» – была за гранью приличия. Мирский даже сказал, что мужчинам проще: всегда можно «адресоваться непосредственно к личности», – на что Марина с вызовом сказала: «Я и в лицо ей все это повторю, и пусть попробует вцепиться мне в волосы». Мирский пошел на принцип и сказал: «Берусь эту встречу устроить». Они проговорили два часа, после чего Марина, страшно побледневшая («в цвет глаз», называлось это у нее), сказала только: «Я никогда не думала, что мои слова сбываются ТАК». – «Какие?» – «А вот про черно… впрочем, неважно». С тех пор она избегала любых упоминаний о Нине, а когда однажды Ходасевич при ней сострил что-то о копировальной бумаге, Марина с необъяснимой яростью – впрочем, в последнее время все ее эмоции были необъяснимы – птичьим голосом крикнула ему: «Вы ни-че-го не знаете! Ни-че-го! А беретесь говорить!» Он пожал плечами и не снизошел до расспросов.

Довольно скоро Нина встала, как говорится, на крыло и стала читать на вечерах русской поэзии совсем другие стихи, в новой манере, с американским призвуком, в духе, может быть, Элиота; ей присуща была звериная чуткость и переимчивость; она сказала, что могла бы, вероятно, подрабатывать гаданием – настолько все понимала про человека с первого взгляда, в ней и с детства была эта черта, хотя ни одного случая из детства она привести не хотела и только делала большие глаза, а потом вдруг по-девчоночьи прыскала. Ей очень свойственна была эта манера среди серьезного разговора засмеяться и даже затрясти головой; она бывала в такие минуты очень хороша. Она коротко остригла густые черные волосы, помолодела, приобрела тот американский вид, который назывался джазовым, а в тридцатом году вышла замуж за дикого человека Оленина.

Про Оленина тоже говорили всякое – вплоть до того, что он был, разумеется, советский агент, но это говорили про любого человека с деньгами. Сам он объяснял просто: льнут, как бабы; не заботишься, не охотишься – ну, они и чувствуют. Нина влюбилась в него, как кошка, и взяла его фамилию. «У вас же есть литературное имя, – сказал ей почтительно Жоржик, – как вы можете?» – «Именем сыт не будешь, – ответила она с гимназической беспечностью, – нужна фамилия!» А между тем он был мерзавец. У него была идеальная внешность разведчика – его легко было принять и за барина, и за мужика: то ли природный аристократизм, то ли крестьянская естественность, страшная физическая сила, детская улыбка, с которой, казалось, он и убивал. А что убивал, в том трудно было сомневаться при взгляде на его желтые, идеально ровные пальцы с плоскими ногтями. Он возил ее куда-то в Латинскую Америку, она клялась, что эта красно-коричневая земля заменит миру Россию, что оттуда явится новый культурный взрыв. Но потом, после трех лет бурной любви и разъездов, он канул, исчез, и она надолго оставила стихи и около года нигде не появлялась – а потом опять возникла из ниоткуда, элегантная, полуседая, с новым циклом очень коротких верлибров, вдохновленных, говорила она, одним испанцем. «Лорка?» – «Нет, не Лорка, лучше». О том, куда делся Оленин, говорила загадочно: «Он оказался именно тем, за кого себя выдавал, а это так скучно». И хотя исчез он, по ее намекам выходило, что сбежала она.

В тридцать седьмом она полюбила американского журналиста, заехавшего в Париж после трех месяцев в Мадриде: в нем не было никакого американского лоска, он был застенчив, широкоплеч, неуклюж, все время словно стеснялся своего таланта и славы. «Ты настоящая испанка, я возьму тебя в Валенсию», – сказал он, и она отправилась за ним, своим Ричардсом, сначала в Испанию, потом в Америку, где писала какие-то репортажи и делала для престижнейших журналов беседы с голливудскими и бродвейскими звездами; но что-то он такое сделал – то ли публично солгал, то ли увлекся одной из этих самых звезд, и она не простила, вернулась во Францию на пароходе King George. Она запретила ему искать себя, но он сказал, что если не может ее уговорить, то завоюет. «Сегодня лучше так не шутить», – предупредила она и снова оказалась права.

В сороковом она осталась в Париже, прятала евреев, распространяла сводки, вообще показала себя в Сопротивлении решительной и бесстрашной. Несколько раз она просто ходила под смертью, но благодаря фантастической ловкости и гибкости ускользала из любых тисков. В сорок четвертом в Париж первым ворвался ее американец во главе колонны маки́. Город был, в сущности, уже оставлен, американец ничем особенно не рисковал; торжественно войти в город должен был Эйзенхауэр – но когда он туда вошел, все парижские репортеры уже снимали американского коллегу в баре отеля «Ритц». Он сидел там с Ниной, пил абсент и плакал от счастья. Они провели там лучшую свою ночь, после чего она сказала ему, что – все, все. Сам он потом рассказывал, что признался ей в эту ночь в любви к молодой американской коллеге, а она – что он всю жизнь любил юношей и только притворялся мужчиной; как бы то ни было, утром они расстались, а его стараниями Эйзенхауэра больше близко не подпускали к боевым действиям. Она осталась в Париже и наотрез отказалась встречаться с советскими журналистами, когда могучий их десант во главе с Симоновым заманивал эмигрантов в советское гражданство.

Журналистские навыки ей пригодились, и она стала писать в американские газеты о парижских событиях; это давало неплохой заработок, да и влиятельные друзья по Сопротивлению не оставляли ее заботой. У нее открылся вдобавок живописный дар, и несколько ее абстрактных композиций стали украшением парижских коллекций. Она немного лепила, Дина Верни называла ее «русским чудом», в пятьдесят шестом прошла ее выставка. Там, уже хорошо за пятьдесят, она познакомилась с Делинем, миллионером, ценителем всего русского и яростным врагом советского; в конце пятидесятых она совсем было собралась посетить Москву и Петербург, но Делиню и женщине, носящей его фамилию, наотрез был запрещен въезд в красную империю. «Что поделать, – сказала Нина, когда корреспондент „Юманите“ вызвался помочь ей пробиться за железный занавес, – муж мне дороже Родины; между общественным и личным я всегда выбирала последнее». Делинь умер в шестьдесят третьем, оставив ей седьмое во Франции состояние, и в последние два года она увлеклась горными лыжами. «Лыжи не ездят одни», – заметил бессмертный Жоржик. И в самом деле, главным ее увлечением был тридцатилетний атлетичный инструктор, которого она не прятала от сельских хроникеров, но поселять в своем бийанкурском дворце избегала. «Любовь слишком дорого мне стоила», – замечала она в разговорах с подругами, такими же загорелыми белозубыми вдовами.

Встречу она назначила в кафе Enchevetrement de serpents[1] – очень маленьком, очень изысканном, известном очень немногим. Там была самая авангардная кухня, заключались миллионные сделки и появлялись тайные законодательницы мод, те очень молодые и очень роковые женщины, чьи безумные наряды копировал весь Париж месяц спустя.

3

Анна никогда не узнала бы ее, но других женщин ее возраста в этот час в «Гадюшнике» не было. Артур, согласно условию, довел ее до двери, нажал кнопку незаметного звонка и передал с рук на руки владелице заведения, а сам отбыл ужинать с Аней-младшей, попросившей показать ей «Ротонду». В «Ротонде», рассказывали ей, недавно видели битлов.

– Здравствуйте, – сказала Анна, тяжеловесно присаживаясь к столику, вмиг показавшемуся хрупким.

Нина оглядела ее без особенной доброжелательности. Она тоже не ожидала увидеть такую статую. Обе они смотрели друг на друга, как в зеркало, причудливо отражавшее душу; как Дориан на собственный портрет. Обе были втайне уверены, что видят свою истинную сущность. Анна видела поджарую, даже суховатую, смуглую пожилую женщину, с безупречной кожей, с яркими глазами, с голубоватой ухоженной сединой, с брильянтами в ушах и неизменной бирюзой на безымянном пальце. Нина видела тяжелую водянистую старуху с осанкой римской матроны, с тяжкой одышкой, быстрыми и проницательными серыми глазами, горбатым носом и бледным, без всякой помады, слегка обветренным ртом.

– Ну что же мы будем делать? – спросила Нина.

У нее было когда-то придумано много сценариев этого разговора. Все свободное время, которого, впрочем, всегда было немного, она посвящала его выстраиванию, насыщению ужасными подробностями, всякого рода аргументами. Теперь, при виде этой толстой статуи, в которой не было никакого высокомерия, одно страдание, она потерялась.

– Мне хотелось посмотреть, – беспомощно сказала Анна. – Я должна была увидеть.

– Ну вот, – ответила Нина.

– Я бы не поменялась, – после паузы призналась Анна.

– Я тоже.

– Но надо отдать тебе должное, – она перешла на «ты» с обычной петербургской естественностью, которой ничто не могло отнять, – ты выглядишь прекрасно.

– Для той жизни, которую я прожила, – пожала плечами Нина, – что же, может быть.

– Про жизнь, которую ты прожила, говорить не нужно, – с неожиданным раздражением сказала Анна. – Это все равно как Вертинский рассказывал мне в сорок шестом году, как сильно он любит Родину, так, как может только эмигрант.

– Но в этом есть правда, – Нина была той же породы, и ее не так-то легко было сбить. – У человека, живущего дома, есть дом.

– У меня никогда его не было и нет до сих пор.

– Он был всегда.

– Все это время вы были дома, – Нина никак не могла перейти на «ты» с этой старухой. – В любой деревне, в любой дыре вы были дома, везде были люди, которые знали ваше имя. Вас везде пустили бы переночевать.

– И сдали бы.

– Возможно, и сдали бы. Но это тоже был бы ночлег.

Анна улыбнулась.

– Я и об этом думала. После революции все думали уехать, а в двадцатые, когда это закрылось, все думали пойти странствовать. Это было единственное бегство. И я думала, что меня в самом деле многие пустят, а если не пустят, то сдадут, и там по крайней мере есть кружка кипятку.

Они снова замолчали, хозяйка уважительно-бесшумно принесла две крошечные кофейные чашечки.

Нина решила развить успех.

– Здесь все было чужое, – сказала она угрюмо. – И даже если бы мы совершили подвиг – а среди нас были люди, совершившие подвиг, – французы смотрели на это как на русскую причуду.

– Нина, – сказала Анна тяжелым хриплым голосом. – Не надо говорить мне так… такого. Мне выпало все. Со мной случилось вообще все, что могло случиться.

Она замолчала, справляясь с дыханием.

– Я прожила каторжную жизнь, – проговорила она, опустив глаза. – Я прожила стыдную жизнь. Меня полоскали в газетах… не было дня, год не было дня, чтобы меня не поносили как блудницу и монахиню, как всеобщего врага. Я умирала от тифа, месяц была между жизнью и смертью, а они писали, что я отсиживалась. Этот тиф должен был свалить меня в двадцатом году, а догнал через двадцать три года в Ташкенте.

– Какая вам разница, что о вас писали, – раздраженно ответила Нина. – Ни одному слову этих писаний никто не верил. Это вам созидало пьедестал, вы сами говорили.

– Ты не знаешь, что это такое, – с тихой ненавистью сказала Анна.

– Зато я знаю, что такое быть еврейкой в оккупированном Париже.

– До этого ты двадцать лет жила в неоккупированном Париже.

– Не жила, а выживала. Это была не ваша нищета, когда вам со всех сторон слали хлебные карточки, а моя, когда я дважды ночевала с ворами за ужин.

Анна взглянула на нее с интересом. Это было любопытно, она не имела такого опыта. Это было достаточно бесстыдно и даже, пожалуй, слишком бесстыдно, чтобы быть поэзией. Впрочем, она могла это и выдумать. Анна знала себя и на некоторые вещи не могла пойти ни в каких обстоятельствах.

– И немцы могли меня взять четыре года кряду, каждый день, каждую ночь.

– Меня могли взять тридцать лет кряду, а могут и теперь.

– Я вытравила ребенка в тридцать втором, от этого чудовища, я даже не узнала его пола, – шепотом провизжала Нина.

– У меня погубили ребенка, это не мой ребенок, я не узнаю в нем моего несчастного мальчика, – шепотом прорыдала Анна.

Все-таки перечень своих несчастий она начала с газетной травли, а не с этого; была это стыдливость страданья или застарелая привычка к публичности, Нина не знала, но понять могла в обоих случаях.

– В конце концов, черт бы всех побрал, это был ваш выбор! – почти крикнула Нина. – Вы хотели быть святой Анной, вы стали святой Анной.

– Я стала блудницей и монахиней, – покачала головой Анна, – я стала последней из последних.

– De cette position, vous pouvez faire une pose![2] – процитировала Нина из одного циничного француза, которого Анна, впрочем, не читала, поскольку вообще выпала из мирового литературного контекста. – Из этого тоже можно воздвигнуть монумент.

– Ну, – сказала Анна с неожиданной гордостью, – я кое-что из этого сделала.

Она помолчала.

– Наверное, все, что можно, – добавила она тихо.

– Я тоже кое-что сделала из ваших исходных данных.

– Конечно! – сказала Анна с тем внезапным порывом, за который ее так любили все искавшие утешения и оправдания. – Ты прожила прекрасную жизнь. И у тебя много еще впереди.

– Вы думаете?

– Tu vas me survivre, c’est sûr[3], – сказала она с прекрасным парижским выговором, который почти никогда в жизни ей не пригодился. – В конце концов, мы не сиамские близнецы.

– Вы ничего не знаете, – сказала Нина. – Вы не знаете, что значит быть виноватой.

– Я не знаю? – спросила Анна, подняв правую бровь. В этой приподнятой брови было столько негодования, что ее вполне можно было назвать une grand signe[4], но некому, некому.

– Вы знаете, что такое быть виноватой перед дураками, перед ничтожествами. Вы не знаете, что такое быть виноватой перед собой, перед Родиной. La patrie n’est pas un son vide![5] Никогда, ни одной минуты я не жила без этой вины. Я жизнь прожила с чувством предательства.

– Всякий приличный человек, – веско сказала Анна, – всю жизнь живет с чувством предательства. Тот, кто этого чувства не знает, мог бы и не родиться, ничего бы не случилось.

– Это гадкое чувство, никто ни в чем не виноват! Это рабское чувство! Я не поехала, когда могла, и в конце концов я горжусь, что сбросила этот ошейник!

– Я могу это понять, – сказала Анна неожиданно смягченным, виолончельным голосом. Когда-то и у Нины был такой голос, но теперь он был визгливым и хриплым, нормальным голосом спортивной американской старухи. – Но у меня ничего не было, кроме этого ошейника. Я потеряла всех, кого я любила.

– У вас есть хотя бы это утешение, – отрезала Нина. – Всех, кого любили, всегда теряешь, но у вас их по крайней мере отняли. А я потеряла их сама, потому что один был агентом, второй – импотентом, а третий – вице-президентом…

– Это прекрасно, – вдруг сказала Анна. – Le talent ne peut pas être bu[6]. Это могло быть стихотворением, твоим лучшим стихотворением.

И, глядя друг на друга, эмигрантка и туристка засмеялись тем неуместным девчоночьим смехом, за который их так любили одни и ненавидели другие.

4

В «Ротонде» было душно, дымно и тесно. Артур быстро напился.

– Ну, скажи, – Аня-младшая тоже легко переходила на «ты», и он был в самом деле славный старикан. – Скажи, ты богатый?

– Не очень богатый. – У него была странная речь, никакого акцента, и даже давно забытые интонации, которые Аня слышала только у очень старых москвичей, но он неуверенно строил фразы и забывал русские слова. – Не совсем богатый. Но я совсем не бедный. Ты могла бы украсить мою старость, но у меня есть старая подруга в Princeton.

– А счастливый?

– Счастливых нет, – сказал он, – таких, как вы это думаете в молодости, счастливых не бывает. Но я не очень несчастный.

– А скажи, Акума… Анна, мы все так ее зовем… она была очень очаровательна в молодости?

– Акума была интересная, – медленно сказал он, особенно тщательно подбирая слова. – Акума была исключительная, и при ней… так это бывает… ваша жизнь казалась вам более значительной, чем обыкновенно. Каждый хочет, чтобы его жизнь была значительной, и при ней вы ощущали, насколько вы на месте… насколько вы не просто так. Это воздействовало. В ней вообще воздействовало многое.

– Это из-за стихов? – ревниво спросила Аня, о которой никто не говорил ничего подобного.

– Нет, стихи нет. При чем стихи? Стихи воздействуют… с очень большим выбором, не на многих, – он словно переводил с английского, и многое уже было непереводимо. – Стихи переоценивают вообще, особенно переоценивают русские. Они в них вкладывают слишком много усилий, чтобы было в рифму. А рифма не нужна, стихи – это не рифма. Лучшие стихи называются белыми. В стихах должна быть мысль, ее тогда видно. Но воздействуют не они, а просто есть человек, который всему может придать значительность. Вот когда она входит, и сейчас тоже, то у всего есть значительность. Это потому, что она так все воспринимает – в десять раз больше. Когда трагедия, то это античная трагедия. Когда любовь, то это античная любовь. Когда секс, то это античный секс. Вы молодые, у вас это как чихнуть, вы не можете это так понять.

– Отчего же?! – обиделась Аня.

– И тогда, – продолжал он, не слушая, – тогда вы не имеете сил ей противостоять. Вы делаете то, что она у вас просит. Даже когда она просит то, что вы можете сделать только один раз и для себя. Но вы делаете это для нее и потом жалеете много раз. А ведь это могло бы вам понадобиться больше, чем ей. Быть евреем в нашем веке – это довольно-таки любопытный вызов. Это не все могут. Но вы делаете это ей, потому что таков ее каприз.

Аня смотрела на него с некоторым страхом. Он продолжал напиваться и говорил уже не с ней.

– Да, вы делаете, потому что вы это умеете. Вы делаете одну такую вещь, про которую знают очень не все. Вы делаете то, что евреям дал делать их Бог, многое сделал для них трудно и неудобно, но дал за это некоторые навыки. Он дал не всем, тоже нужен талант, и даже более талант, чем для стихов. Он дал одним – невидимость, другим – множественность, третьим – transgression. А клану Лурье – от испанцев Луриа, что значит на одном очень древнем языке «делать другого» – он дал способность, которую надо знать, надо уважать! Она знала и потому попросила. Я отказал, но она настояла. Ей нельзя было отказывать, таким, как она, и в Испании не отказывали…

Аня хотела спросить, о чем она попросила, но боялась произнести слово.

– Когда Луриа стоят перед неразрешимым выбором, – сказал Артур, – они делают одну такую вещь, никому они не скажут, как они это делают. Но они делают так, что появляется Голем и один может сделать одно, а другой – другое. И потом они могут посмотреть, кто сделал лучше, и понять, как надо. Первый Луриа сделал ошибку, да. Он сделал себе Голема, когда не мог решить, оставаться ли ему с женой или с любовницей. И он сделал, и они заспорили – кому оставаться с кем. И один убил другого и оказался перед прежним выбором. А Голема можно только один раз.

Он засмеялся отвратительным каркающим смехом, смехом старого еврея, рассказавшего старый анекдот.

– И я ей сделал, – сказал он. – Но ей, кажется, не понравилось.

Он надолго замолчал, глядя в угол.

– Это у вас такой, – сказал он совсем трезво, – национальный спорт. Ехать – не ехать, там спасение, тут миссия, там ты будешь хорошо выглядеть, здесь ты тоже будешь хорошо выглядеть, но в другом смысле. Там ты уехал и тут видишь мир, тут ты остался, и весь мир на тебя смотрит… Тут ты уехал и все-таки жил, там ты остался и мучился, но там ты богиня и все вот это, а здесь ты старуха с молодым любовником и забыла писать стихи… А в общем, там ты непонятно кто и тут ты непонятно кто, ужасный, как это говорится, век. Кстати, Аня, – спросил он вдруг абсолютно трезво, – ты не хочешь здесь остаться?

Аня подумала, что он делает ей предложение, и перепугалась.

– Нет, что ты, – сказала она с гримасой отвращения.

– Не бойся, – успокоил он, – я не агент и не все вот это.

– Нет, нет, – повторяла она.

– Ну и правильно, правильно, – пробормотал он. – Тоже, может быть, правильно.

5

Меня, как реку,

Суровая эпоха повернула.

Мне подменили жизнь. В другое русло,

Мимо другого потекла она,

И я своих не знаю берегов.

О, как я много зрелищ пропустила,

И занавес вздымался без меня

И так же падал. Сколько я друзей

Своих ни разу в жизни не встречала,

И сколько очертаний городов

Из глаз моих могли бы вызвать слезы,

А я один на свете город знаю

И ощупью его во сне найду.

И сколько я стихов не написала,

И тайный хор их бродит вкруг меня

И, может быть, еще когда-нибудь

Меня задушит…

Мне ведомы начала и концы,

И жизнь после конца, и что-то,

О чем теперь не надо вспоминать.

И женщина какая-то мое

Единственное место заняла,

Мое законнейшее имя носит,

Оставивши мне кличку, из которой

Я сделала, пожалуй, все, что можно.

Я не в свою, увы, могилу лягу.

Но иногда весенний шалый ветер,

Иль сочетанье слов в случайной книге,

Или улыбка чья-то вдруг потянут

Меня в несостоявшуюся жизнь.

В таком году произошло бы то-то,

А в этом – это: ездить, видеть, думать,

И вспоминать, и в новую любовь

Входить, как в зеркало, с тупым сознаньем

Измены и еще вчера не бывшей

Морщинкой…

…

Но если бы откуда-то взглянула

Я на свою теперешнюю жизнь,

Узнала бы я зависть наконец.

6

Они курили в тамбуре – бабушка и внучка. Даже в тамбуре Акума придавала всему свои черты: теперь это был античный тамбур.

– Кстати, – сказала Аня-маленькая, – что это был за таинственный вечер, когда ты меня не взяла?

Анна сразу поняла, о чем речь: обычно она старалась с Аней не разлучаться.

– Это была встреча с одной эпигонкой, – сказала она. – С одной, писавшей под меня талантливее других.

– И как?

– Она мне не понравилась, – сказала Акума с той интонацией, с какой говорила про шведского журналиста: и вот, пока мы здесь умирали, они там сорок лет стирали и гладили эту рубашку… – Но что самое забавное – я ей не понравилась тоже.

– Что же тут забавного? – спросила Аня с легким раздражением. Она начала уставать от этих загадок.

– В общем, ничего, – сказала Акума. – Совершенно ничего.

Мариам Петросян

Баран

Стандартная однокомнатная квартира. В гостиной, она же спальня, на раздвижном диване спит мужчина. Сон его неспокоен. Со двора через раскрытое окно периодически доносится унылое баранье блеяние. Мужчина ворочается, вздыхает и наконец просыпается. Лежит, прислушиваясь. Баран блеет.

Мужчина вполголоса ругается. Включает ночник. Баран замолкает. Мужчина настороженно ждет.

Баран молчит. Мужчина тянется к стоящей рядом с диваном тумбочке, берет с нее наручные часы, смотрит на них, возвращает на тумбочку и выключает свет. Некоторое время он лежит в темноте, пытаясь уснуть.

Баран опять начинает блеять.

Мужчина нервно вскакивает. Не включая света, подходит к окну. Отдергивает занавеску, пытаясь что-либо разглядеть. Во дворе шестиэтажного дома темно. В доме напротив горят только два окна. Баран молчит.

Мужчина некоторое время стоит у окна, потом, потирая заспанное лицо, идет к кровати. Ложится. Лежит, прислушиваясь. Баран молчит.

Мужчина со вздохом устраивается поудобнее. Взбивает подушку, обнимает ее, и тут же вновь раздается баранье блеяние. Еще громче, чем раньше.

Мужчина встает. Включает свет. Одевается. Идет на кухню. На плите – жирная сковородка, на кухонном столе – развернутая газета с почти полностью решенным кроссвордом, рядом на тарелке – недоеденный бутерброд. Мужчина складывает газету, выбрасывает в мусорное ведро остатки бутерброда и включает чайник. В кухне бараньи жалобы почти не слышны. Мужчина заваривает себе чай. Садится. Закуривает. Чашка с чаем остается нетронутой. Сделав несколько затяжек, мужчина вскакивает и идет в ванную комнату. Достает из настенного шкафчика упаковку ваты, сворачивает из нее два тампона и тщательно затыкает себе уши.

Возвращается в спальню. Захлопывает окно, не раздеваясь падает на диван и укрывается с головой.

Баран продолжает жаловаться. Чуть погодя его блеяние перебивается собачьим лаем, еще через какое-то время целая стая собак истошно лает, захлебываясь и повизгивая, а крики барана делаются громче и тревожнее. Мужчина ворочается с боку на бок. Встает. Вытаскивает из ушей вату, бросает ее на пол и устремляется к окну. Распахнув окно, кричит изо всех сил:

– Эй, чей это чертов баран там внизу? Уроды! Чей баран, я вас спрашиваю!

Тишина. В шестиэтажке горят всего четыре окна. Во всех остальных квартирах люди, вероятно, мирно спят.

– Да что же это такое? – шепчет мужчина. – Они что, оглохли все?

Он снова высовывается в окно.

– Чей это баран, чабаны треклятые?!

– Эй, сосед, зачем шумишь? – окликают его с верхнего этажа. – Перебудил всех!

Мужчина выворачивает шею, глядя вверх.

– Я шумлю? – переспрашивает он. – Я разбудил? А этого поганого барана вам не слышно? А собаки вам не мешают?

Невидимый сосед сверху громко зевает.

– Слушай, Вазген, нам мешаешь ты. Всякие природные звуки нам не мешают. Не шуми больше, хорошо?

Окно захлопывается.

– Чей это баран? – истошно кричит Вазген, свесившись из окна. – Эй, чей это баран, скажи!

Верхнее окно открывается.

– Не знаю я, чей это баран! – отвечает сосед раздраженно. – Кто-то привез для матаха[7], не знаю кто.

Окно опять захлопывается.

В течение всего разговора баран продолжает блеять, а собаки – выть.

Вазген хватается за голову.

– Город, – шепчет он саркастически. – Столица! Центр! Цивилизация! Природные звуки им не мешают! Только другие люди!

Он одевается и идет на кухню. Стоя пьет остывший чай.

– Хорошо же, – говорит он с угрозой. – Найдете вы утром своего барана… Нарезанного на шашлык!

С грохотом выдвигает кухонные ящики. Из одного берет фонарик, из другого – ножницы. Вертит их в руках, прячет в карман. Идет в ванную комнату. Берет стоящее в ванне ведро с водой и выносит его в прихожую. Порывшись в стенной нише, отгороженной занавеской, достает лыжные палки.

С лыжной палкой в одной руке и с ведром в другой выходит из квартиры.

Темный двор. Несколько дворняжек истерично облаивают закут между двумя гаражами, где, очевидно, находится баран. Оттуда в ответ доносится громкое блеяние. Вазген подкрадывается к собакам и с размаху выплескивает на них воду из ведра. Собаки с визгом разбегаются. Погрозив им палкой, Вазген отбрасывает пустое ведро и направляется к гаражам. Остановившись перед темным закутком, где притаившийся баран наконец замолчал, роется в карманах в поисках фонарика.

В этот момент кто-то хватает его сзади. От неожиданности Вазген вскрикивает.

– Брат! Друг! – низкорослый, голый по пояс толстяк в тренировочных штанах горячо прижимает Вазгена к груди. – Я гляжу, что это там такое? А это ты шуруешь! Родной ты мой…

– Вот! – толстяк разворачивает Вазгена лицом к двум вынырнувшим из темноты парням. – Вот настоящий мужчина! Единственный на два дома! Не поленился, спустился, отогнал собак от бедного животного. Все остальные как думают? Не наш баран, какое наше дело, съедят его собаки или нет. А Вазген не такой, он хороший сосед. Он бежит на помощь! Побольше бы таких, как наш Вазген, и этому двору, и этому городу!

– Здравствуйте, дядя Вазген. Как поживаете?

Юноши степенно пожимают Вазгену руку.

Взбудораженный толстяк еще раз крепко его обнимает.

– Завтра ты у нас, – говорит он. – Как хочешь дела свои устраивай, но чтобы пришел обязательно. Посидим, выпьем, поговорим… Дочка у меня в институт поступила на бесплатное отделение. Брат барана прислал, завтра матах будем делать. Такая радость!

Приобняв Вазгена за плечи, толстяк ведет его к подъезду.

– Барана в гараже заприте, – бросает парням. – А то эти шавки вернутся, вконец его запугают. Вот скажи, брат, разве это город? Везде бродячие собаки шляются. Кто за этим должен следить? Правительство! А оно следит? И не думает. И что мы имеем? А то, что такой человек, как ты, уважаемый человек, с высшим образованием, с портретами великих предков на стенах, должен среди ночи идти спасать чужого барана!

Вазген оглядывается на брошенное ведро и делает попытку вернуться за ним, но сосед увлекает его за собой.

– Пошли-пошли, дорогой, не волнуйся, мальчики все сделают как надо.

Они заходят в подъезд.

– Дочка у меня без матери растет, а такая умница! – толстяк, отдуваясь, поднимается по лестнице, не переставая говорить. – Представляешь, своими силами поступила! Никто никому ничего не приплачивал. Мать-покойница глядит с небес, не нарадуется… Брат вот барана привез…

Остановившись на площадке второго этажа, перед дверью Вазгена, сосед отворачивается, вытирая слезы. Вазген смущенно откашливается, не зная, как на это реагировать.

– Примите мои соболезнования, э-э-э, то есть поздравления… Я хочу сказать…

Сосед крепко сжимает его плечо.

– Горе и радость идут рука об руку, верно?

– Верно, – с облегчением кивает Вазген.

– Завтра ты у меня, брат! – сосед еще раз крепко встряхивает Вазгена и, похлопав его по спине, поднимается вверх по лестнице.

Вазген входит в свою квартиру. Подбирает с пола брошенную лыжную палку и прячет обе обратно в нишу. Идет в гостиную.

Рассматривает висящую над диваном фотографию круглолицей старушки.

– Портреты великих предков… – шепчет Вазген. – Эх, мама…

Со двора доносится баранье блеяние. Приглушенное, зато сопровождаемое ударами и дребезжащими звуками. Это запертый в гараже баран штурмует ворота своей темницы, бьется в них рогами.

Час спустя Вазген лежит на кровати, мрачно уставившись в потолок, и слушает музыку в наушниках.

Алексей Поляринов

Нате

Гуров шел с работы по улице Горького и представлял всякое нехорошее: как лупит коллегу газовым баллоном или душит старшего смены конвейерной цепью.

– Хороший ты мужик, Гуров, – говорили ему. – Настоящий. Если б не характер, уже б давно начальником цеха стал, а так…

Это был не первый отказ в повышении, за годы Гуров много раз подбирался к заветному званию, к тому, чтобы сделать тот самый шаг вверх по карьерной лестнице, и всякий раз срывалось – снова ссорился с кем-то, говорил всю правду в лицо, не мог сдержаться. Бессильная злоба толкалась в груди, он стискивал зубы, не знал, куда ее деть. Иногда злобы было так много, что он орал прямо на улице, чем пугал проходящих мимо людей, они отшатывались, переходили на другую сторону.

Справляться с эмоциями он никогда не умел: еще в школе родителей часто вызывали, жаловались. С возрастом гнева было все больше, стравлять его было некуда, и ярость копилась в нем, давила изнутри, пока он не выплескивал ее на самых близких. Так от него ушла жена Настя и отвернулись многие друзья. Гуров даже внешне выглядел так, словно тащит воз в гору и вот-вот надорвется: на лбу и на шее вздулись жилы и вены, морда красная, больно смотреть.

Он знал, что трудный, взбалмошный характер – проблема, и знал, что надо исправляться, работать над собой, но не знал – как.

В тот день, когда ему в очередной раз отказали в повышении, он нашел в почтовом ящике брошюру:

Срываешься на людей? Орешь на мусорные урны и на двери лифта? Эмоции мешают жить? Приходи – поможем! Абсолютно научный подход! 100 гарантия результата!

P. S. Мы не мошенники, честно.

ООО «НАТЕ»

Гуров удивился, перечитал: может, ошибся? Да нет, точно, так и написано, как будто специально для него. Огляделся – решил было, кто-то разыгрывает. Но телефон записал. Приятный женский голос по телефону пригласил его в офис.

Офис был явно новый, съемный, дешевые столы из «ИКЕА», кулер в углу.

– Я тут это, – Гуров показал объявление, – я правильно пришел?

Улыбчивый мужчина пригласил его в кабинет. Мужчину звали Игнат, одет он был в костюм явно не по размеру, сам весь растрепанный и словно ударенный пыльным мешком по голове. Гуров насторожился и даже хотел уйти, но в последний момент передумал – решил остаться, послушать, что скажут.

Игнат выложил документы, рекламные буклеты. Мы, говорит, исследовательский институт, изучаем базовые эмоции человека, проводим испытания.

– Опытный образец может вас удивить, но не пугайтесь – так и задумано, – и достал из-под стола ребенка. Запеленатый в голубой пледик младенец смотрел на Гурова огромными карими глазами.

– Ребенок, – зачем-то сказал Гуров.

– Это не совсем ребенок. Это НАТЕ. Нейронный автоматизированный терапевтический… – Игнат запнулся. – Блин, – обернулся и закричал: – Люся!

– А-а? – отозвалась Люся.

– Что значит «Е» в НАТЕ?

– Чего-о-о?

– «Е»!

– Что «Е»?

– «Е» в НАТЕ что значит?

– Да откуда я знаю?

– А кто знает?

– Че ты пристал ко мне?

Игнат посмотрел на Гурова, пожал плечами, словно извиняясь за коллегу:

– Новенькая.

Затем полистал брошюру, ткнул пальцем в строчку:

– А, вот. Нейронный автоматизированный терапевтический поглотитель гнева. Н-А-Т-Е.

– Постойте, – Гуров нахмурился, – но это же не НАТЕ, это НАТПГ.

– И правда, – Игнат чесал затылок. – Странно, какая-то ошибка, видимо. Я уточню этот вопрос у коллег, а пока, может быть, вы хотите посмотреть, как он работает?

Тут бы Гурову и уйти, просто встать и уйти. И правда – ну кто всерьез будет относиться к таким людям? Достали куклу из-под стола, ругаются между собой и даже аббревиатуру нормально расшифровать не могут.

Но – Гуров смотрел в глаза терапевтическому ребенку и не мог отвести взгляд. Младенец задел в нем что-то, в его теле, Гуров тут же вспомнил семейную жизнь, жену и долгие мучительные и тщетные попытки наладить быт и завести ребенка. Он вспомнил лицо Насти, как она собирала вещи, как ушла, тяжело вздохнул, спросил:

– И как он работает?

– Очень просто: вы злитесь, он поглощает ваш гнев. Он как губка, только для эмоций.

– Можно я? – Гуров потянулся к ребенку.

Игнат кивнул.

– Да-да, конечно.

Гуров взял младенца на руки – надо же, совсем как живой, до чего наука дошла.

– Пенолатекс, – сказал Игнат, подняв палец, – идеально повторяет фактуру кожи. При слепом тесте не отличите.

Обычно дети раздражали Гурова, он всегда бесился, если в транспорте, скажем, в самолете, ребенок начинал рыдать или капризничать. А этот его совершенно не раздражал – удивительно.

– И что – он как-то решит мои проблемы с гневом?

– Мы даем стопроцентную гарантию! – заверил Игнат. – Вам просто нужно носить его с собой, в специальном рюкзаке. Он должен быть близко к телу, понимаете? И вы просто не сможете злиться – он заберет весь ваш гнев.

Гуров еще раз взглянул в глаза младенцу, тот моргнул, улыбнулся, и сердце Гурова сжалось.

– Что-то не так? – спросил Игнат. – Если вам не нравится цвет глаз, не вопрос – поменяем. Есть три базовых цвета, – он достал из-под стола футляр, открыл. В футляре лежали шесть глазных яблок. – Голубые, зеленые, карие. Чтобы сменить, нужно просто дать ему подзатыльник посильнее, глаза вывалятся, а дальше новые вставляете, и все. Давайте покажу.

Игнат потянулся через стол, чтобы ударить малыша, но Гуров не позволил.

– Не надо, все у него нормально с глазами. Я что-то должен подписать?

– Да-да, это просто формальности, – засуетился Игнат и захлопал себя по карманам. – Люся?

– Да что ты прицепился ко мне?! – заорала Люся из коридора.

– Ручку неси.

– Сам неси! Я тебе ручконосец, что ли?

Игнат сбегал за ручкой и договором, протянул: ознакомьтесь, мол, подпишите.

Гуров начал было читать, но в груди снова забилась ярость – он ненавидел читать договоры, они злили его едва ли не сильнее, чем лифты, а уж лифты он ненавидел будь здоров. И тут младенец вдруг заскулил.

– Смотрите-ка, работает, – сказал Игнат. – Вы сейчас разозлились, да?

Гуров кивнул.

– Он скулит, когда я злюсь?

– Нет, это пока калибровка. В дальнейшем он будет тихо чавкать и угукать.

Для приличия Гуров пробежал договор глазами, делая вид, что внимательно проверяет все пункты, и подписал.

– И что теперь?

– Теперь он ваш на неделю. Все оборудование прилагается: кроватка, рюкзак-слинг и подгузники. Через семь дней ждем вас, снимем результаты, посчитаем.

* * *

Когда утром Гуров проснулся в постели, все было иначе. Обычно каждое пробуждение приносило ему лишь боль и несчастье. Теперь же сознание было таким чистым, что он зажмурился в постели от удовольствия. Он заглянул в кроватку, ребенок был розовый и довольный.

– Во дела!

Впервые в жизни Гуров прожил целый день без постоянной тянущей ярости в груди, впервые в жизни ему не нужно было сдерживать желание напасть или ударить кого-то: желания не было. Он шел по улице с малышом в рюкзаке, смотрел на чистое небо и радовался тому, как сильно оно похоже на его сознание: полный штиль, полный покой. Неужели и правда работает? Коллеги на работе теперь не казались ему ослами: наоборот, он обнаружил, что сам все делал криво и неправильно, сам раздражал всех своим поведением и вел себя как сволочь, это не он терпел коллег, а они – его. И даже начальник цеха не был тем ишаком, которым Гуров считал его все эти годы, нормальный мужик, че.

Гуров отработал смену и, возвращаясь домой, решил пройтись пешком по парку, подышать воздухом. Раньше гуляющих людей он считал бездельниками, тунеядцами и даже часто орал им вслед: «Работать надо! Пахать! А вы шатаетесь без дела, паразиты!»

Теперь же наконец понял, в чем соль, почему обыкновенная прогулка может быть приятной. Когда у тебя под боком НАТЕ, терапевтический малыш, все кажется приятнее, нежнее.

За несколько дней его жизнь качественно изменилась. Неделю он прожил с облаками покоя в голове. И очень удивился, когда в понедельник нашел в почтовом ящике письмо от ООО «НАТЕ».

В письме был бланк:

ГУРОВ С. В. – задолженность – 120 000 ВВМ + процент за семь дней 840 000 ВВМ + пеня за просрочку 4000 ВВМ. ИТОГО: 964 000 ВВМ.

На следующий день в пять утра его разбудил телефонный звонок: это были коллекторы, угрожали сломать ноги.

– Ты когда долг отдашь, скотина? Часики-то тикают.

Гуров удивился. Вернулся в тот самый офис. Пока шел, боялся, что вот сейчас придет, а в офисе пусто. Но нет, офис был на месте, только теперь там целая команда, открылась регистратура, и в эту самую регистратуру очередь. От мужика впереди в очереди воняло ветошью и мочой, он был старый, измученный и едва стоял на ногах. Он представился: Совенко.

– Новенький? – спросил Совенко с гадкой улыбочкой.

– Да я это, – забубнил Гуров, – тут ошибка какая-то.

– Ага, ошибка. Это ты ошибка, чертила. Ты договор-то читал, нет? Не понял, че случилось? Че молчишь? Читал договор, спрашиваю? Там же черным по белому все написано. Но ты ж, черт, условия не читаешь, поэтому долга набрал уже, а? Набрал долга? Че зенками моргаешь, говори, набрал долга?

Гуров опешил. Раньше если б хоть кто-то заговорил с ним таким тоном, он бы уже в бешенстве лупил хама стулом по башке, а сейчас обнаружил, что не драться хочет, а извиниться – словно вместе с гневом малыш забрал у него что-то еще, какой-то защитный механизм.

Гурову нечего было сказать, он так и осел на стул.

Когда до него дошла очередь, его проводили в кабинет, но Игната уже не было, за столом сидела Люся.

– Все верно, – сказала она, на шее у нее висели очки на шнурке. Она надела их для солидности и посмотрела в монитор. – Вы взяли НАТЕ в аренду на неделю, и теперь у вас просрочка платежа. Но вы не переживайте, это все мелочи, вам нужно просто сдать брикеты с ВВМ, и мы реструктурируем долг.

– Какие брикеты?

Люся посмотрела на Гурова поверх очков.

– Вам же выдали специальные контейнеры для брикетов?

– Кого?

– Подгузники вам выдали?

– Ну да.

– В задней части корпуса у НАТЕ есть отверстие, из которого выходят брикеты – они нужны нам для исследований. Это концентрат вашего гнева. Вы должны были их собирать.

Гуров почувствовал, как задыхается.

– Но мне… мне никто не сказал.

– Как это – не сказал? Вам выдали инструкцию! Это условия договора: мы даем вам в аренду сложнейшую аппаратуру, а вы в ответ обязуетесь принести результат.

Гуров молчал. Люся качала головой.

– Расторгнуть договор не получится, долг слишком большой, но мы готовы пойти вам навстречу. Сегодня вы должны – она еще раз сверилась с компьютером – 964 тысяч Маяков. Это много, но если мы реструктурируем долг и вы будете каждый день приносить нам по 120 тысяч Маяков, то уже через год будете свободным человеком.

– Простите, вы сказали «Маяков»?

– Да, ВВМ – это сокращение от «Владимир Владимирович Маяковский». Гнев и ярость мы измеряем в Маяковских. Это универсальная единица измерения, ее придумал Федор Иваныч Шпиль, основатель фирмы. Он заметил, что чтение стихотворения Маяковского «Нате!» всегда дает одинаковое количество энергии ярости, вне зависимости от личности чтеца. Удобная единица измерения.

– Да, удобная, – глупо сказал Гуров. – А как я буду приносить вам 120 тысяч… эм-м-м… Маяков?

– Ну, тут уж каждый сам решает. Можно, конечно, 120 тысяч раз прочесть малышу стихотворение «Нате!», но практика показывает, что это физически невозможно сделать за день. Обычно бытовая ярость гораздо эффективнее.

– Бытовая ярость?

– Да. Если наорать на ребенка, он выдаст вам целый брикет ВВМ, прямо в подгузник. Для удобства подсчета мы можем дать вам умные часы, у них есть встроенный счетчик.

– То есть чтобы отдать долг, я должен орать на ребенка?

– Да, практика показывает, что это довольно эффективный метод. Вы орете, он перегоняет вашу ярость в ВВМ, все довольны. Вот, дайте руку, – она взяла Гурова за запястье и надела на него громоздкие уродливые часы с экранчиком. – Попробуйте.

– Что?

– Наорите на него, – Люся кивнула.

Гуров смотрел на младенца, тот блаженно спал у него на руках.

Люся закатила глаза.

– Да ладно вам стесняться, он не живой, обычный андроид. Смотрите, – она ткнула пальцем малышу в глаз, тот зажмурился как живой и заскулил. Гурову это не понравилось. – Его специально сделали милым, это часть эксперимента, – сказала Люся. – Давайте, прочистите горло, наберите воздуха в легкие, и-и-и-и. Я по лицу вашему вижу, у вас большой опыт в этом деле. Вы же часто орете на людей.

– Ну, я…

– Если стесняетесь, я могу отвернуться.

– А обязательно орать на него прямо сейчас?

– Нам нужно откалибровать часы со счетчиком.

Гуров посмотрел на часы, затем на младенца.

– Прости, малыш, я должен на тебя на орать, – сказал он и даже открыл рот, чтобы выругаться, затем осекся и поднял взгляд на Люсю. – А все же, не могли бы вы выйти, я как-то стесняюсь, ну, на людях.

– А зря, если орать на него на людях, он производит еще больше материала, быстрее долг отдадите.

– Правда?

– А вы попробуйте.

– Ладно, – Гуров снова набрал воздуха в легкие. – Прости, прости, пожалуйста.

– Да перестаньте извиняться, начинайте уже. Я не могу тут с вами целый день. Ну что за неженка, ей-богу, на ребенка наорать духу не наберется. Как вы долг-то отдавать собираетесь с таким настроем?

Гуров чувствовал, что совершает ужасный поступок, но все же:

– Ну что, доволен? – спросил он у малыша. – Маленький засранец! Ты у меня всего неделю, а я уже в жопе! Просто охренеть! – Ярость подступила к горлу как рвота, жилы вздулись на шее, Гурова понесло. – ОХРЕНЕТЬ ПРОСТО, СЛЫШИШЬ! ВО ЧТО ТЫ МЕНЯ ВТЯНУЛ, МАЛЕНЬКИЙ СЛЮНЯВЫЙ ГАДЕНЫШ! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!!! НЕНАВИЖУ!!!

Лицо малыша сморщилось, он зарыдал в голос, завыл. А часы Гурова издали звук – пилик-пилик!

– Вот видите! Работает. – Люся взяла Гурова за запястье, посмотрела на экранчик часов. – Ого, 50 000 Маяков! Отличный результат! Вам нужно просто три раза в день орать на него на людях, так вы долг отдадите за месяц! Попробуйте накричать на него на детской площадке, результат вас поразит.

Домой Гуров шел с болью в сердце, ему было тошно и мерзко от самого себя. Малыш теперь смотрел на него с ужасом, и Гуров не мог выдержать его взгляд.

– Ты просто кукла, обычный андроид, ты не человек, – бормотал он, пытался убедить самого себя. Возле дома, на районе, была площадка – с песочницей, шведской стенкой и качелями. На лавочках рядом сидели три мамы, пока их дети бегали кругами, играли в лапту, раскачивали друг друга на качелях.

Гуров подошел, сел на соседнюю лавочку, мамы заметили его и умилились: отец гуляет с младенчиком на руках, идиллия.

– Какой милый. Как его зовут? – спросила одна из мам.

– У него нет имени, – устало сказал Гуров, – он не живой ребенок. – И снова ярость, как рвота, подкатила к горлу. – ДА? ТЫ ВЕДЬ НЕ ЖИВОЙ РЕБЕНОК! ТЕБЕ ВСЕГО НЕДЕЛЯ, А ТЫ УЖЕ МНЕ ЖИЗНЬ ИСПОРТИЛ, СУКА! МОЖЕТ, ИМЯ ТЕБЕ ПРИДУМАТЬ? КАК НАСЧЕТ СЛИЗНЯК? ХОРОШЕЕ ИМЯ, А? НРАВИТСЯ??? ОТВЕЧАЙ!

Прооравшись, Гуров поднял взгляд – мамы смотрели на него, открыв рты.

– Простите, – хрипло сказал он, встал и почти бегом направился прочь.

Дома он несколько минут извинялся перед рыдающим ребенком. Он понял, что не сможет кричать на него три раза в день на детской площадке: это слишком. Но нужно было придумать хоть что-то. Тогда он в первый раз открыл инструкцию по применению. В инструкции было написано, что ресурс ВВМ неплохо вырабатывается, если накричать в присутствии ребенка на кого-нибудь еще, а лучше подраться.

Утром Гуров пришел на работу, все валилось из рук, коллеги смотрели косо. Гуров не мог отвлечься, все время думал о долге и поглядывал на часы, счетчик почти не двигался. В обеденный перерыв Гуров вышел на задний двор и отлупил дерево – дуб. Ободрал до крови костяшки пальцев, набрал 200 ВВМ. Потом наорал на коллегу – 1000 ВВМ. Гуров и раньше орал на коллег, но это было другое, те вопли были от души, теперь же ярость стала работой – он словно бы использовал коллег в своих целях, и это было как-то неловко, неправильно. И тем не менее, кажется, другого шанса набрать дневную норму ВВМ не было, поэтому он устроил целый забег по кабинетам: дал по яйцам главному инженеру, поджег стол бухгалтеру, подрался со сварщиками.

К концу смены, весь побитый и абсолютно несчастный, он пришел в офис ООО «НАТЕ» и сдал брикеты ВВМ.

– Ждем вас завтра, – сказала Люся.

На следующий день Гурова вызвали к начальству, и он прямо в кабинете устроил дебош. Свидетели говорят, что, охаживая шефа табуреткой, он рыдал и просил прощения. И постоянно смотрел на пиликающие часы.

Он то и дело вспоминал то ощущение облаков в голове – ту идеальную неделю, которую получил после первого прихода в офис ООО «НАТЕ». Стоило ли оно того?

Теперь, когда он видел на улице орущих на ребенка родителей, он думал, что, возможно, они, так же как и он, вляпались в долги и теперь отдают их таким нетривиальным способом.

Вся жизнь его превратилась в забег наперегонки с ВВМ: он каждый день искал способ увеличить выработку ресурса, но быстро понял, что, если будет продолжать в том же духе, не выживет.

Тогда же он встретил Настю, столкнулся с ней на улице и засмущался. Она жила и работала недалеко, сняла тут квартиру. Спросила, почему он весь в синяках: опять подрался с кем-то? Гуров потупил взгляд, как делал всегда, когда отчебучивал очередной дебош, поддавался гневу и после на трезвую голову осознавал последствия, и Настя вздохнула и покачала головой: «Сережа, Сережа, совсем не меняешься». Он что-то пробормотал в ответ, сказал, что нашел в шкафу ее трудовую книжку. Она ее вроде искала. Настя кивнула, обещала зайти забрать. По тону было ясно: не зайдет.

* * *

В очередной раз вечером возле офиса ООО «НАТЕ» он встретил Совенко. Тот подозвал его.

– Привет, Гулин, че как?

– Гуров.

– Да пофиг. Ты это, долг еще не отдал? Долг отдал, говорю? Че молчишь?!

– Не отдал.

– Да вижу я, что не отдал. У меня к тебе дело, – Совенко заговорщически подался вперед, дыхнул перегаром. – Хочешь соскочить? Чтоб без долга и вообще.

– Ну.

– Знаешь, где Маяковский похоронен?

– Нет.

– На Новодевичьем.

– И?

– Что и? Откопаем его, подкинем наших спиногрызов ему в гроб, устроим сингулярность.

На секунду Гуров даже представил: они вдвоем в ночи орудуют лопатами, из-под земли все громче слышны ноктюрны водосточных труб. Но затем тряхнул головой.

– Ты дурак, что ли?

– Ладно-ладно, шучу я, шуткую. Смотри, сколько я за сегодня наработал, – Совенко показал экранчик на запястье, там было 300 000 ВВМ.

Гуров аж ойкнул.

– Ни фига себе, это ты где столько взял?

– Где взял, там больше нет. В долю хочешь?

– Какую долю?

– Тяжелую женскую, блин. Сам как думаешь? Есть тема, как быстрее по ВВМ развязаться. Ты договор читал? Читал договор, говорю? Че молчишь, рожа? Во чудак-человек, его в рабстве держат, а он и условий не знает. Вот уж правда, лох не мамонт. Короче. В договоре сказано, что мы должны отдавать ВВМ. Но, – Совенко многозначительно поднял скрюченный палец, – там не сказано, что это должен быть наш ВВМ, сечешь? Сечешь, а? – он снова обдал Гурова перегаром и сказал заговорщическим шепотом: – Это может быть любой ВВМ. Любого человека. Ты вот себя доишь, а можно доить других.

* * *

Они сели в электричку и долго разглядывали пассажиров, Совенко выбирал «кандидата».

– Нужно найти такого, знаешь, гопника, чтоб на морде написано – «я мудак». У таких в душе только злость и окурки. Ты парень крепкий, схватишь его, а я на глазах у детишек наших его отмудохаю.

– Это уже как-то перебор, нет?

– Проверенный метод, на наших спиногрызов пьяные драки в электричках действуют лучше всего. Не знаю почему. Когда я по пьяни начал драться вчера, мой малыш аж истерику закатил, феерия была, хоть кино снимай.

Гуров в ужасе смотрел на Совенко, но перечить не смел. Раньше он не потерпел бы, пришел бы в ярость, дал по зубам, но сейчас чувствовал, что откачанный из души гнев изменил его личность, характер – теперь он постоянно ощущал беспомощность и нужду, ему нужен был кто-то, кто мог бы принимать решения за него. Гуров не тосковал по своему гневу, но теперь отчетливо понимал – в его прошлой жизни проблема была вовсе не в приступах ярости, а в нем самом: гнев был его хозяином, и теперь, утратив внутреннего хозяина, он искал нового, внешнего. И так вышло, что новым хозяином стал Совенко, заменил ему гнев, и Гуров соглашался с Совенко во всем и на любое предложение отвечал «угу» или просто молча смотрел в покрытое инеем окно.

На станции Щербинка в вагон вошли два подростка, кеды «Адидас», черные шапки.

– Вот они, наши воробушки-мудоебушки, – прошептал Совенко и толкнул Гурова локтем в бок. – Сколько юношеской злости, я прям отсюда запах чую, у вон того, голубоглазого, ВВМ запредельный, его берем.

Подростки ржали и громко слушали музыку – какой-то рэп про «бабки и баб». Люди в вагоне сжались все, спрятали лица в воротниках, отвернулись к окнам, притворились мертвыми или спящими – уставшие с работы, никто не хотел проблем. Кто-то встал и сразу прошел в соседний вагон.

Какой-то дед посмел сделать подросткам замечание, и те сразу вскинулись – наконец-то веселье! Подошли к нему, один сел рядом, другой – напротив, ногами прямо на лавку, на кортах.

– Дед, а дед! А ты старый такой, динозавров еще видел, а? А? – и ржут.

Дед угрюмо смотрел на них и презрительно молчал.

– Че молчишь, дед! Маразм одолел, слова забыл все? Как тебе наша музыка? – подросток поднес колонку к его лицу, слегка ударил ею по уху.

Гуров пытался вызвать в себе хоть какие-то эмоции, накрутить себя, чтобы дать им отпор, вступиться за деда, – но не мог, пустота внутри, эхо как в колодце, хоть монетки кидай на дно. Совенко снова ткнул его локтем в бок, готовься, мол, а сам встал, деловито прошел между рядами и сел рядом с одним из гопников, напротив деда.

– Господа, у меня к вам есть коммерческое предложение! – объявил он.

Гопники переглянулись – поверить не могли, что у кого-то хватило наглости вот так прервать веселье.

– Мой товарищ, – Совенко ткнул большим пальцем за спину, – как видите, очень, я бы сказал, габаритный мужик. Сварщиком на заводе работает. Он готов сразиться с любым из вас в честном бою…

– Постой, что? – встрял Гуров, но Совенко остановил его жестом:

– Не перебивай! Так вот, он сразится с любым из вас, и, если вы победите, мы заплатим вам пять тысяч рублей.

Гопники обернулись на Гурова.

– Деньги покажи.

Совенко эффектным жестом извлек из внутреннего кармана три купюры – две по две тысячи и один косарь.

– А если мы тебя прямо сейчас здесь отвалдохаем и заберем денежки?

– Тож вариант, но не так весело. Ща на следующей станции выйдем и решим, а? Вы как, пацаны, в деле? Кстати, музыка у вас говно.

Гопники снова переглянулись, глянули на Гурова, оценили свои силы.

– Он высокий, – сказал один.

– Больнее падать будет, – философски ответил второй.

Гуров не очень понимал, что делать. С другой стороны, чего еще можно ждать от человека с мордой как у Совенко? Только подставы. Драться Гуров не умел, точнее, кулаками-то он махал и был плечист сверх меры, но против двух гопников? А если ножом пырнут? Еще он немного переживал, что в драке заденут малыша.

Когда поезд подъехал к перрону, все четверо двинулись к выходу, Совенко подмигнул Гурову. Было уже темно, почти полночь, фонари битые, только один бельмом тускло светит где-то вдали. Убедившись, что на станции ни души, Совенко достал из кармана гаечный ключ и дал по башке одному из гопников – причем как-то буднично ударил, без замаха даже, видно было, что не впервой. Второй гопник кинулся на него, но тоже получил ключом по лбу – хрясь! – звук, словно по кочану капусты – «А-а-а-ай, сука!» – гопник схватился за голову и свалился на асфальт.

– Гуров, еб твою мать, – Совенко обернулся на Гурова, – никакого толку от тебя. Че встал-то? Давай в кусты их оттащим, ща все будет.

Гуров тащил гопника в кусты возле железнодорожных путей и думал только об одном: «Как я в это вляпался вообще? Со стороны мы похожи на серийных убийц, вырубили людей на перроне и тащим в темноту». Было тошно и стыдно, но он подчинялся – тем более часы на запястье издали звук: 100 000 ВВМ. Ничего себе!

– Держи этого, я сейчас с первым мудаком закончу и второго начнем доить. Да не рыпайся ты, – Совенко начал стягивать с гопника рюкзак.

– Что… что ты делаешь?

– А?

– Ты зачем в рюкзак полез?

– Я не понял, тебе их жалко, что ли? Сердобольный ты наш. Гопничков пожалел? Может, женишься на них тогда? Детишек им нарожаешь! Они уроды, ясно тебе, к ветерану вон лезли. Ты ветеранов не уважаешь? Может, еще нашу победу над фашизмом отрицаешь? Мы сегодня обществу помогли! Победили фашизм! А рюкзак хороший, мой вон поистрепался, новый хочу, – Совенко стал стягивать с парня рюкзак, расстегнул молнию.

– Да чтоб меня паяльником во все дыры, вы серьезно?

– Что там?

Совенко показал Гурову раззявленную пасть рюкзака – внутри лежал младенец, такой же, как у Гурова и Совенко.

– Эй! – Совенко склонился над гопником, похлопал его по щекам. – Да очнись ты, мудень, это у тебя откуда?

Спустя десять минут они все вчетвером сидели в придорожном баре со странным названием «Выдра и шаурма». Первый гопник тер огромную шишку на голове.

– Прости, братан, – сказал Совенко, – я ж не знал. Вы тоже по электричкам пошли, да?

– Ну, – гопники переглянулись, – ходим, злим людей, потом по башке – и доим их.

– Ишь! – Совенко посмотрел на Гурова, – не одному мне, видать, эта идея в голову пришла.

– Да мы всякое пробовали, – сказал второй гопник. Его звали Савелий, он прижимал к пробитой голове замороженную курицу, которую Гуров купил ему в ближайшей «Пятерочке» в знак примирения. – А потом поняли, что больше всего мерзоты в электричках, концентрат подавленной яростной дури.

– И давно вы этим промышляете?

– Ну как, второй месяц, да, Колян? Это не единственный наш «заработок», по ночам мы в соцсетях сидим, пишем душные комменты, травим незнакомых женщин, дикпики шлем. Ужасно стыдно такой херней заниматься, но что поделать, долг-то надо отдавать.

– И как – отдается?

Гопники синхронно переглянулись, вздохнули.

– Потихоньку отдается, но проценты все, сука, сжирают.

– Ясно. Не вариант, значит, ни в электричках, ни в соцсетях.

– Не вариант, но мы ничего лучше не придумали.

Над столом повисла тоскливая тишина, вдали на путях грохотала проезжающая электричка. Совенко выложил на стол своего малыша, положил рядом еще трех, долго смотрел на них, и тут его складчатое лицо озарилось улыбкой.

– Господа, мне кажется, нас с вами свела сама судьба! Вы про сетевой маркетинг слышали? Нет? А про МММ?

* * *

Офис сняли где-то в промзоне по дешевке, денег совсем не было, пришлось продать кое-что из мебели и напечатать объявления. Костюм купили в секонд-хенде, он был явно не по размеру, Гуров не мог застегнуть пуговицы на животе и боялся, что если глубоко вдохнет, то пиджак разойдется по швам, поэтому старался не дышать. Он подстригся, побрился и все утро тренировал перед зеркалом улыбку. Они как-то сразу договорились, что встречать клиентов будет именно Гуров: вид у него получше, почище, не постарел еще под бременем долга.

– Мы исследовательский институт, – репетировал он перед зеркалом, – изучаем ба… ба… базовые эмоции человека, проводим испытания опытного образца.

Сегодня был первый день, Гуров ужасно нервничал. План был простой – найти лохов и свалить свой долг на них, и доить их, пока не надорвутся. Он подошел к кроватке, посмотрел на малыша, и ему показалось, что тот подрос. Они вообще растут, такое возможно? Он же вроде андроид или типа того. Но да, волос на головке чуть больше, да и тяжелый он стал какой-то.

– Ну что ты на меня смотришь? Сегодня я тебя отдам, передам другому лоху. И он поможет отдать мне долг. Все это очень затянулось.

Малыш смотрел на него жалобно, словно понимал.

– Я тоже не хочу, но я больше не могу, понимаешь? Я не вывожу, не могу, и все, так будет лучше. А что ты хочешь? Чтобы я на тебя орал? Я не могу, мне тяжело. Забавно, правда? Я пошел по объявлению, чтобы избавиться от привычки срываться на людей, – и, выходит, помогло? Просто не могу больше кричать, нет сил. Только спать хочется, и все.

В дверь позвонили, Гуров был уверен, что это Совенко, поэтому страшно удивился, когда увидел на пороге Настю.

– Ого, нарядный какой, – сказала она. – Жени-и-и-их. На свидание собрался?

Гуров не нашелся с ответом.

– Трудовая книжка, – сказала Настя.

– Что?

– Трудовая книжка, ты сказал, что нашел ее.

– А, прости.

Было очень неловко, он совсем забыл, что нашел ее трудовую книжку, и вот она пришла – за книжкой. И ее возвращение в дом как-то больно отозвалось в его теле, он как будто вернулся во времена, когда они еще жили вместе.

– Проходи, сейчас.

– Ты какой-то замученный, похудел, что ли, все в порядке?

Он промычал что-то в ответ и отправился в спальню, искать книжку. Черт, да где же она, была же здесь, на тумбочке. Затем все же нашел – и расстроился еще сильнее. Сейчас отдаст, и она уйдет. Он положил книжку в карман и продолжал делать вид, что ищет и не может найти. В этом не было смысла, но ему просто хотелось, чтобы Настя задержалась подольше, а попросить он стеснялся.

И малыш стал издавать звуки, словно бы заскулил. Часы пиликнули: 1000 ВВМ. Гуров смотрел на экран и не мог понять – он не испытывал ярости, это было что-то другое. Но тогда откуда ВВМ?

Настя вошла в комнату.

– Что это было? – и тут же увидела кроватку. – Господи боже! – Подошла, взяла малыша на руки и начала укачивать, малыш успокоился. – Откуда он у тебя?

Гуров растерялся.

– Эм, я… я нашел его.

– Что?

– Ну, мне его подбросили. Я это… как раз вот хотел отнести его обратно.

– Куда – обратно?

– Ну, куда относят детей? Я не знаю.

Настя села на кровать, посмотрела на ребенка. Часы Гурова снова пиликнули: 10 000 ВВМ. На что он реагирует? Гуров не чувствовал ярости, он чувствовал тоску, скучал по Насте.

– Какой ты дурак, Сережа, – сказала она. – «Куда относят детей». Ты его кормил хоть?

Гуров сел рядом с ней на кровать, смотрел, как она укачивает малыша, часы на его запястье пиликали без остановки, он выключил их. Гуров уже знал: никому он его не отдаст, малыш останется тут, с ними.

Наринэ Абгарян

Море не плачет

Завтраки Мареллы одинаково просты: горячий бутерброд и большая чашка американо, приготовленного в кофемашине. Марелла отрезает тонкий ломоть гречишного хлеба, подсушивает в тостере и, не дав ему остыть, убирает на тридцать секунд в микроволновку, щедро обложив сверху кусочками сыра. Если сыр пресный, она его подсаливает. Она неизменно покупает его у одного и того же производителя, с доставкой на дом. Заказ привозит вежливый молчаливый курьер, оставляет у порога и отходит на три шага, чтобы его могли безбоязненно забрать. Бумажных денег Марелла давно не держит. Вычитав, что они являются самым большим источником заразы, она перешла на безналичный расчет. Потому курьерам, горничным и носильщикам, а также официантам, чьи чаевые не включены в счет, ничего от нее не перепадает. Впрочем, оставшись без вознаграждения, они не выказывают недовольства: Марелла из той породы женщин, которые вызывают необъяснимое желание защищать и опекать. Горничная одного семейного отеля после тщательной уборки снабжала ее номер двойной порцией сахарного печенья и напитков, а в день выселения подарила носовой платок с вышитыми инициалами. Растроганная Марелла оставила ей баночку дорогущего корейского крема с пометкой хранить его в холодильнике, иначе он утратит свое антивозрастное действие. Крема было на донышке, и Марелла после недолгих раздумий сделала на записке постскриптум: «Милочка, считайте, что я оставила вам пятьсот рублей: ровно столько, по моим подсчетам, стоят остатки крема». Носильщику она сунула сверток с сахарным печеньем, к которому так и не притронулась. Он поблагодарил и растерянно замер, прижав сверток к груди. Марелла несколько секунд наблюдала за ним в зеркало такси, затем с удовлетворением прикрыла глаза: печенья было достаточно, ему надолго хватит. Ела она всегда мало и только дважды за свою жизнь – в первую и вторую свою беременность – набрала несколько лишних килограммов, которые умудрялась скидывать до того, как ее выписывали из роддома.

За тридцать секунд сыр успевает расплавиться. В меру слабый кофе дымится в большой, расписанной оранжевыми утками чашке. Марелла садится спиной к окну, скрывая от назойливого утреннего света морщины: неважно, что она давно уже живет одна, никто, даже родная тень, не должен созерцать руины когда-то красивого и молодого ее лица.

На завтрак отведено долгое счастливое время: Марелла медленно жует, запивая бутерброд ароматным кофе, она позволяет себе его только по утрам, потому растягивает удовольствие, смакуя каждый глоток. Разделавшись с бутербродом, она с облегчением пересаживается в любимое кресло. Свет падает теперь сбоку, беспристрастно освещая линию ее профиля – слегка горбоносого, с выпуклым высоким лбом, впалыми висками, частым рисунком морщин, покрывших ее щеки, и невозможно долгую, длинную шею. Сходство с Майей Плисецкой у Мареллы поразительное, оно ей всегда льстило, потому она охотно его подчеркивала, особенно в незнакомых компаниях, где было много мужчин. Она садилась к столу неизменно боком и, небрежно облокотившись на его край, опиралась подбородком о выгнутую ковшом ладонь. И тогда перед ошеломленными зрителями представали во всей красе характерный профиль балерины и красивая, удивительной длины, будто вылепленная из золотистой глины шея. Хотелось немедленно провести по ней пальцем, чтобы удостовериться, что это не зрительный обман.

* * *

Она с самого детства была удивительной красавицей. Толком не отошедшая от тяжелейших схваток мать, взглянув на нежное личико дочери, выдохнула с облегчением: «Будет Мареллой».

– Странное какое-то имя. Итальянское? – спросила акушерка.

Роженица пожала плечами – не скажу, никогда раньше не слышала. Необычное имя пришло ей в голову из ниоткуда, решительно подвинув Анастасию и Елизавету, между которыми она разрывалась на протяжении всей беременности.

– Родишь, там и решишь, как назвать, – посоветовала ей прабабушка. Она не сомневалась, что будет именно девочка, потому мужские имена отмела сразу.

Каргина Марелла появилась на свет в сентябре тридцать девятого года. Вместо отчества в документах значился прочерк. Все попытки разузнать об отце закончились неудачей: мать упорно молчала, прабабушка вздергивала брови, уверяя, что ничего о нем не знает, хотя Марелла не сомневалась, что она лукавит. Настойчивые расспросы друзей семьи и соседей тоже не увенчались успехом. Со временем она смирилась с мыслью, что, скорее всего, никогда не увидит своего отца. Впрочем, это несильно ее волновало, любви у Мареллы всегда было вдосталь: она росла, обожаемая матерью, многочисленными родственниками и прабабушкой, известным кардиохирургом, которая умудрилась не вытянуть из тысячи жизней единственную бесценную – жизнь своей дочери: та умерла совсем молодой двадцативосьмилетней женщиной, оставив безутешной матери семилетнюю дочь.

Так и жили под одной крышей старого московского дома три поколения русских женщин, пестуя в сердце личную утрату: прабабушка скорбела по своей дочери, мать Мареллы – по собственной матери, о которой знала только то, что рассказывала бабушка. Марелла же смутно тосковала по отцу, о котором так и не смогла что-либо выяснить. Единственное, в чем она не сомневалась, – это фамилия, которая досталась ей по наследству от отца (мать настояла на том, чтобы в метрике ее записали Каргиной) и которую она не очень любила, потому при первой же возможности все-таки сменила на материнскую.

Превратившись в Ильину, Марелла никогда своей новой фамилии не изменяла, более того, настояла на том, чтобы обоим сыновьям досталась именно она. Муж, известный кинооператор, с которым она прожила полные ревнивых скандалов и бессмысленных выяснений отношений девять лет, вынужден был смириться с ее решением. Жизнь с ним была разудалой, но невыносимой. Выпроводив его к очередной молоденькой любовнице, Марелла поклялась никогда больше не выходить замуж и слово свое сдержала. Невзирая на нескончаемую вереницу ухажеров, обожателей и воздыхателей, она твердо оставила за собой право на одиночество и свободу и реализовала его в полной мере.

Утра Мареллы отличаются только сменой погоды и картины за окном. Будь то непроглядный снег или замерший в преддверии жаркого полудня летний рассвет, морской берег или крохотный провинциальный городок, начинаются они всегда одинаково: кусочек гречишного хлеба с сыром и некрепкий кофе в любимой чашке. Гостиничные номера Марелла снимает с условием обязательного наличия микроволновки и кофемашины, сыр покупает местный, хлеб и чашку возит с собой.

У любого человека должна быть устойчивая и неизменная привычка, она упорядочивает жизнь и придает ей смысл, считает Марелла. Свою привычку она называет утренней самоидентификацией: проснулся, позавтракал, будто бы расписался с помощью неизменно повторяющегося действия «я есть!». Весной Марелле исполнилось семьдесят шесть, и она не сомневается, что именно этот утренний ритуал и помогает ей жить.

Любимых чашек с утятами было шесть. Первую Марелла кинула в любовника, подарившего ей этот самый набор чашек. За утренним столом, дождавшись, когда она с наслаждением отопьет глоток кофе, он объявил, что им нужно взять перерыв в отношениях.

– Из-за той лупоглазой мандавошки? – холодно осведомилась Марелла. Взгляд от бутерброда с сыром она намеренно не стала поднимать, чтобы не показывать своего волнения.

– Да, – последовал ответ.

Ее изумило не то, с какой легкостью он выдал свою связь на стороне, а то, что он не стал выгораживать женщину, которую намеренно резко обозвали. Марелла кинула в него чашку, и, пока любовник, грубо матерясь, стряхивал с себя кофейную гущу, она заваривала себе на крутом кипятке новую порцию любимого напитка. Соседка-лачка, знающая толк в кофе, называла этот метод дамасским и считала самым лучшим: вскипятить в джезве воду, всыпать туда две ложки мелкомолотой арабики, быстро размешать, дать подняться пенке, но до повторного кипения не доводить. Марелла долгие годы только так и заваривала себе кофе, но с появлением капсульных кофемашин все-таки перешла на слабоватый американо.

Еще одна чашка стала жертвой старшего сына, заглянувшего к ней с намерением якобы проведать, но на самом деле излить душу и спросить совета. Разволновавшись, он принялся широко жестикулировать и нечаянно смахнул на пол чашку.

– Не смей! – резко прикрикнула на него Марелла, когда сын нагнулся собирать осколки. Тот вздернул насмешливо бровь, и она пожала плечами: не отвлекайся на ерунду, я потом уберу.

Мальчиков своих она любила до боли, до дикого беспокойства, до спазмов в горле. С невероятным усилием отрывала от себя, будто по живому резала. Первым уехал младший, поспешивший в девятнадцатилетнем возрасте жениться и переехать в Ленинград, затем перебрался в освободившуюся отцовскую квартиру старший, женившись на своей однокурснице. Марелла тяжело смирялась с присутствием в жизни сыновей посторонних женщин, невесток своих не привечала, в особенности вздорную и истеричную ленинградку, но держала недовольство при себе, потому что понимала, что, испортив отношения с ними, навредит первым делом сыновьям.

С пятидесяти лет она жила одна. Мужчины приходили и уходили, не особо задерживаясь в ее сердце. Регулярно навещали сыновья. Рождались внуки – две девочки, а потом мальчик, умудрившийся оказаться не похожим ни на кого из родственников. Марелла для себя решила, что он пошел в ее отца, которого она так и не узнала. Она с интересом наблюдала за растущим ребенком, подмечая каждый незнакомый жест, каждую особенность мимики или привычку. Мальчика по ее просьбе назвали Игорем, но она никому не стала говорить, что еще в детстве, перебирая мужские имена, остановила свой выбор на нем. Игорь Каргин – вот как звали ее отца, Марелла в этом ни капли не сомневалась.

Раз в неделю приходила помощница по дому, молодая, но рано подвянувшая и от этого кажущаяся много старше своего возраста Зоя. Несуразная и угловатая, она смахивала на сушеную воблу: плоская, безмясая и костистая, с огромными, навыкате, глазами. Марелла ее любила и, хоть и раздражалась, но не ругала за выполненную через пень-колоду работу. После ее ухода, чертыхаясь, ходила с тряпкой по дому и протирала углы, обзывая то себя, то помощницу лохушкой. Иногда ее подмывало сменить Зою на кого-нибудь более расторопного и исполнительного, но, отойдя от возмущения, она одергивала себя. Весной с Зоей случилась беда: она свалилась посреди улицы с диким головокружением и рвотой, однако тщательное медицинское обследование в хорошей клинике, куда ее устроила Марелла, ничего не обнаружило. Списав все на нервное истощение, доктор отправил пациентку долечиваться домой, назначив витамины и щадящее успокоительное. Мареллу произошедшее не столько напугало, сколько заинтриговало: она бы никогда не заподозрила за бессловесной и неэмоциональной Зоей мало-мальских страстей. Однако попытка разузнать причину нервного срыва закончилась провалом: помощница ей вразумительного ответа не дала, ограничившись дежурным «все хорошо, не переживайте».

– Вдруг муж бьет? Или проблемы с детьми? Или деньги нужны? Ты скажи, я помогу.

– Ничего не нужно, спасибо.

«Ну и дура», – рассердилась Марелла и разговор на том закончила.

Зоя досталась ей по наследству от очередного любовника, женатого, тихого, ничем не примечательного сослуживца, которого она поманила от скуки пальцем и, неожиданно для себя влюбившись, провела с ним счастливые восемь месяцев. Расставалась она с ним с легким сердцем и чувством безграничной благодарности: он очень вовремя появился (выпроводив на отцовскую квартиру старшего сына, она осталась совсем одна) и исчез, когда она свыклась с новым качеством своей жизни. Кстати, еще одну чашку утиного сервиза нечаянно разбил именно он, поставив тем самым точку в их отношениях: решение о расставании пришло в голову Марелле именно тогда, когда она наблюдала, как он неумело выметает осколки в совок. Окинув жалостливым взглядом его желтоватую крупную лысину, расплывшуюся фигуру и неуклюжие ступни, она решила, что с нее хватит. Любовник безропотно ушел, а вот Зоя, которую он рекомендовал Марелле как расторопную помощницу по хозяйству, осталась с ней на долгие годы.

Приступ, приключившийся с Зоей на улице, не прошел бесследно: она стала рассеянной и медлительной, страдала несильными, но частыми головными болями и, что самое ужасное, вспотев, теперь невыносимо пахла. До того невыносимо, что Марелла вынуждена была, попутно распахивая в любую погоду окна, мигрировать по квартире, стараясь не находиться с ней в одной комнате. Зоя страдала, но ничего сделать с собой не могла: она тщательно мылась перед выходом из дома и обрабатывала подмышки специальными косметическими средствами, но тщетно.

– Может, мне не стоит больше приходить? – потянув носом, спросила как-то она и поспешно добавила: – Вы говорите как есть, я не обижусь.

– Да боже мой, такая ерунда, я ничего не чувствую! – замахала руками Марелла и сразу же осеклась, поймав взгляд помощницы. Та смотрела так, будто знала все наперед.

– Может, мне не стоит приходить? – повторила она свой вопрос.

– Может, все-таки я буду решать, приходить тебе или нет?! – повысила голос Марелла (она всегда шла в атаку, когда терялась). Зоя больше не заводила о своем уходе разговор, но и особых попыток сделать так, чтобы ее не увольняли, не предпринимала. Убиралась неряшливо, подолгу замирала с влажной тряпкой в руках, думая о чем-то своем, или, того хуже, могла забыть протереть в одной из комнат пол или вымыть душевую кабину.

Еще одну чашку из любимого сервиза, с желтыми утятами, разбила именно она, когда разбирала посудную полку. «До чего же ты стала бестолковая!» – в сердцах прикрикнула на нее Марелла. Зоя подняла на нее совершенно бесцветные глаза, приоткрыла рот и замерла, глядя перед собой. А потом залопотала – бессвязно и неожиданно резво, дергая лицом. Выглядело это довольно устрашающе: нижняя челюсть у нее странно отъехала в сторону и двигалась так, будто она жует твердое. За полгода Зоя сильно похудела, кофта, которая раньше была в обтяжку, висела на ней мешком, из вытянутого ворота торчала тонкая цыплячья шея, трижды ушитая юбка чудом держалась на тщедушных бедрах. Марелла поймала себя на том, что впервые испытывает к помощнице не участие, а брезгливое равнодушие. «Еще немного, и я, наверное, смогу ее уволить», – подумала она с облегчением. Возможно, это поняла и Зоя, потому, сделав над собой усилие, она прервала невнятный поток лепета и произнесла четко и внятно: «Егорушка».

– Егорушка? – насторожилась Марелла.

– Егорушка, ага. Егор… Борисович. Я убиралась у него по средам. А у вас, значит, по четвергам. А у Татьяны Иванны – по пятницам. А у…

– И? – перебила ее Марелла. – Что там с Егорушкой?

Зоя умолкла. Глубоко вдохнула, словно перед прыжком в воду, зажмурилась.

– Связь у меня с ним была, год и два месяца. Вот как пришла к нему, как увидела, так и поняла, что именно о нем всю жизнь мечтала. И в тот же день… переспала с ним… Летела к нему по средам на Сытинский как на праздник. Муж и дети – побоку, только он. Жила урывками, от встречи до встречи. Раз в неделю. Это так мало… И так много… Любила его. Год и два месяца. А потом… А потом пришла к нему – а у того другая убирается.

Зоя разволновалась – она спешила открыть Марелле свою тайну до того, как у той кончится терпение. Она заглатывала окончания слов и запиналась, но не сбивалась с мысли. Ее бледное лицо налилось румянцем и оживилось – в потухших глазах появился едва различимый, но ясный блеск, вечно сжатые в ниточку губы разгладились, она даже выпрямилась и вздернула острый подбородок.

«Влюбилась дуреха», – подумала с горькой иронией Марелла. Вслушиваться в торопливый рассказ домработницы она перестала, наперед знала, чем кончилась история. С одним из своих ухажеров Марелла поступила ровно так же: когда надоел, пригласила к его приходу другого кавалера. Самый короткий путь к расставанию – самый бесчестный и больной. Хочешь отделаться от человека наверняка – унизь его.

– …и она ему теперь родила. Я, что ли, не могла родить? – закончила свой рассказ Зоя и уставилась на Мареллу.

– Кому… родить? – опешила Марелла.

– Егорушке.

Марелла не смогла сладить с собственным раздражением.

– То есть ты готова была оставить троих детей на мужа и уйти к этому, как там его, Егорушке, чтобы родить ему ребенка? Ты совсем с ума сошла?

Зоя умолкла, только глядела исподлобья, словно нашкодивший ребенок.

– Сколько ему лет?

– Шестьдесят.

– А бабе?

– Какой бабе?

– Той, что ему родила.

– Тридцать два.

– И ты ничего о нем до сих пор так и не поняла?

Зоя залилась горькими слезами.

– Да что там понимать! Он – лучший. Вот и все, что нужно о нем понимать.

Марелла собралась на Сытинский из праздного любопытства: ей захотелось посмотреть на шестидесятилетнего мужчину, который год с лишним спал с бесцветной тридцатипятилетней Зоей, а потом окрутил женщину и того моложе. Выпытать адрес не составило большого труда: домработница сразу же клюнула на обещание поговорить с возлюбленным и усовестить его.

– Чтоб он вернулся ко мне? – посветлела лицом она.

Оживление ее выглядело до того неуместным и пошлым, что Мареллу передернуло.

– Вполне возможно, – пожевав губами, с неохотой выдавила она.

Угрызениями совести за то, что обнадежила дурочку Зою, она не мучилась: какие в ее возрасте могут быть угрызения! Самокопание – дело молодых. Как там было у Цоя? «Война – дело молодых. Лекарство против морщин». Нужно записать туда же и угрызения совести. Пусть молодые их испытывают, а стариков оставьте в покое, они свое уже отугрызали.

Добираться до Тверской пришлось двумя короткими пересадками на метро. Гардероб Марелла продумала тщательно, оделась словно Джулия Ламберт на свой решающий спектакль: тонкое, цвета топленого молока, летнее пальто, шифоновая длинная юбка, бежевые балетки – и ярко-бирюзовый, уходящий в морскую синеву, большой шелковый платок, закрывающий морщинистую шею, но выгодно подчеркивающий ее удивительную длину. Зайдя в подъезд старого московского дома, она разволновалась – пахло там ровно так, как в доме ее детства: пылью и наглыми котами, дух которых ничем невозможно было перебить. Не снизойдя до ответа бдительной консьержке, которая, дожевывая сырный крекер, высунулась из своей комнаты и поинтересовалась, к кому она пришла, Марелла решительным шагом направилась к широкой лестнице с фигурной, крашенной во многие слои масляной краски балюстрадой. Нужная квартира нашлась на втором этаже. Она дважды нажала на звонок и отступила назад, чтобы ее можно было разглядеть в глазок. За дверью зашаркали осторожные шаги.

– Это я вам в домофон звонила, – возвестила она, дождавшись, когда шаги затихнут.

Залязгали замки, тяжеленная створка медленно распахнулась. В проеме возникла худенькая, почти бестелесная старушка. Она аккуратно взялась за дужки очков, поправила их на переносице, окинула удивленным взглядом Мареллу, нерешительно посторонилась, чтобы пропустить ее в квартиру.

– Вы по какому вопросу? Если по музыкальным занятиям, я уже года два как не даю уроков.

– Я к Егору Борисовичу.

Старушка медленно вздернула бровь.

– К кому?

Марелла растерялась.

– Я ошиблась квартирой?

– Вы ошиблись умом, милочка! – и старушка с несвойственной ее возрасту силой грохнула створкой двери. Залязгали замки, зашаркали и притихли в глубине квартиры возмущенные шаги.

Консьержка ждала ее возле подъездной двери. Она все так же жевала сырный крекер, запивая его чаем из чашки, которая показалась Марелле знакомой. Она пригляделась и ахнула – это была чашка из того же любимого ею утиного сервиза.

– У меня такие же чашки, – примирительно сообщила она и зачем-то добавила: – Правда, переколотились почти все, осталась одна – с оранжевыми утятами.

Консьержка проглотила крекер, шумно запила его чаем. Лицо ее – плоское, большое и добродушное, словно масленичный блин, – было располагающим и совсем открытым, при желании можно все мысли прочесть.

– Тоже попались? – запихивая в рот новый крекер, полюбопытствовала она, оставив без внимания слова Мареллы об утином сервизе.

– Попалась?

– Вы уже четвертый человек, который приходит к Алле Евгеньевне, чтобы встретиться с несуществующим Егором Борисовичем, который обидел нашу полоумную бывшую уборщицу Зою. Она ведь совсем поплыла мозгами, несла всякую ахинею, доставала Аллу Евгеньевну каким-то Егорушкой, который бросил ее ради молодой красотки. Все нервы ей истрепала. Когда уволили ее, вроде все подуспокоилось и забылось. Но теперь пошли косяком посетители. Алла Евгеньевна всегда была вежливым человеком, ни на кого голоса не поднимала, но сейчас даже она стала выходить из себя.

– Кто еще, кроме меня, приходил? – обрела наконец дар речи Марелла.

– Женщина вашего возраста, в… в летах. И какая-то родственница Зои, с дочерью. Я так понимаю, она всем рассказывает одну и ту же историю.

– На самом деле я еле ее разговорила, она молчала.

– Видно, прорвало, потому что за неделю пришли сразу четверо человек. И все бабы. Потому что вы… – она запнулась, запихнула в рот очередной крекер и, торопливо его прожевав, великодушно обобщила: – Все мы, – доверчивые дуры!

Марелла вышла из подъезда, не попрощавшись. Уму непостижимо, как она не смогла распознать Зоиного сумасшествия.

– Теряешь сноровку, милочка, – криво усмехнулась она, вторя интонации несчастной Аллы Евгеньевны, которой выпала доля жить в квартире мнимого Егорушки Борисыча. Марелла мысленно выругалась, сердясь не на несуществующего Егорушку и не на полоумную свою домработницу, а на себя. «Куда тебя понесло? И зачем? Вырядилась, главное, в дорогущее пальто, подаренное сыном, нацепила шелковый платок. Чего ты хотела добиться, кого удивить? Егорушке, поди, хотела понравиться?! Проверить свои чары на еще одном мужчине, блеснуть, так сказать, напоследок руинами былой роскоши! Ну не дура ли? Когда уже ты угомонишься, когда примешь свои годы?»

Последняя, самая горькая любовь Мареллы случилась, когда ей исполнилось шестьдесят пять. Разница в возрасте была такой огромной, что она сама себе боялась в ней признаться: двадцать лет.

Осознав, что безвозвратно влюбилась, она не нашла ничего лучше, чем рассказать все своему бывшему любовнику, тому самому, лысому и обрюзгшему, с которым мирно рассталась и сохранила доверительные, почти родственные отношения.

– Любви ведь все возрасты покорны, разве нет? – спросила она с надеждой.

Он замялся.

– Я бы любому солгал, но не тебе, Море.

Иногда по старой памяти он называл ее тем ласковым именем, которым звал в минуты близости. Она обычно раздражалась, хотя виду не подавала, но в этот раз была невероятно ему рада, словно доброй весточке, прилетевшей издалека.

– Не лукавь, говори как есть, – разрешила она.

Не глядя, он потянулся вверх, к полочке, безошибочно нашел пепельницу. Предметы в квартире Мареллы имели навсегда закрепленные за собой места и никогда не мигрировали, потому мало-мальски знакомому с обстановкой человеку легко было ориентироваться в пространстве.

– Мне кажется, что любовью может считаться чувство, возникшее в паре, где один партнер теоретически не может быть родителем другого. Ты понимаешь, что я имею в виду? – Он выдохнул колечко дыма и принялся с преувеличенным интересом наблюдать, как оно стремительно тает в воздухе.

«Глаза прячет», – отметила про себя Марелла. Без обиды, с пониманием – сама в подобной щекотливой ситуации повела бы себя ровно так же.

– Ты имеешь в виду, что теоретически я могла бы его родить. И в этом случае…

– Да, – он оборвал ее, не давая договорить уродливую фразу.

– Но не родила ведь! – она поморщилась, презирая в себе слабость.

Он вздохнул:

– Слушай, ты ведь все равно сделаешь как решила. Вот и флаг тебе в руки. Но помни, что я у тебя есть и если вдруг…

Теперь она не дала ему договорить.

– Если вдруг – плакаться я прибегу к тебе. Обещаю.

– Не плачь, Море.

– Море не плачет! Оно просто полностью состоит из слез.

– Пафос убери.

– Прости мерзавку.

Слово она свое сдержала и позвонила сразу же после расставания. Рассказала, как отпустила своего возлюбленного, когда поймала его заинтересованный взгляд на другой женщине. Запретила звонить и приходить: я не в том возрасте, чтобы растягивать страдание в вечность, лучше резко все оборвать, переболеть и жить дальше.

– Почему-то мысли о возрасте не посещали тебя, когда ты заводила со мной роман! – упрекнул он ее. Она даже не рассердилась. Понимала, что ему больно, что он еще не готов к расставанию. Любит, не сомневалась она, любит. Но очень скоро, через полгода или, если очень повезет, год он вполне уже будет готов к новому роману. Возраст ведь всегда берет свое. И он обязательно найдет себе другую, моложе и красивей, с юным упругим телом, быструю на подъем, без застоявшихся привычек, наводящих скуку. Марелла не горела желанием присутствовать при этом.

Она положила ему на прощание чашку с синими утятами.

– Пусть она напоминает тебе обо мне.

Он пожал плечом, но взял.

«Выкинет или оставит?» – думала она, наблюдая за ним из-за штор.

– Наверное, выкинул. Но ты не утешай меня, – попросила Марелла, закончив свой рассказ.

В трубке повисла тишина.

– Ты была счастлива?

– Целых два года.

– Так смысл тебя утешать?

Она криво усмехнулась. А про себя подумала – спасибо. Спасибо.

Выйдя из метро, Марелла первым делом позвонила мужу Зои и сообщила, что его жена нуждается в помощи психиатра.

– То есть убираться ей у вас больше не надо? – глупо спросил тот.

– Нет, твою мать, не надо! – вскипела Марелла.

Вернувшись домой, она прошла, не разуваясь, в гостиную, вытащила бутылку коньяка, отпила несколько больших глотков, не заметив, что поставила пятно на пальто.

Стояла потом у распахнутого окна, наблюдая московский закат. Уходящее солнце превратило край горизонта в ало-

золотистый костер. Поблекшее на фоне такого буйноцветья небо казалось совсем беспомощным, скоротечным.

«Трогательное, словно ладошка младенца», – подумала Марелла и неожиданно для себя взмолилась: – Господи, когда я умру, забери меня в этот закат. Моей душе там будет покойно и хорошо.

Помолчала, нахмурилась – совсем сбрендила, дура.

Новая домработница, в отличие от блеклой и тихой Зои, оказалась шумной и деятельной. Бывшая воспитательница детского сада, она перебралась к сыну сразу же после выхода на пенсию, но сидеть на его содержании не желала, потому нашла себе работу. Убиралась она споро и чисто, но говорила почти беспрестанно, гремя, словно погремушка. Первое время Марелла пыталась угомонить ее, потом, сообразив, что это бесполезно, махнула рукой: черт с ней, зато убирает на загляденье.

Имя у домработницы было долгое и витиевато-восточное, даже на трезвую голову не выговоришь. «Можно Айей», – разрешила она. Русский у нее был чистый, без акцента, но чудной, будто собранный наобум конструктор: на первый взгляд вроде все детали на месте, но если присмотреться – все шиворот-

навыворот.

– Убирать здесь можно было бы оставить и на потом, – говорила она, заглядывая в бельевой шкаф.

Требовалось несколько секунд, чтобы, отметив словесный шлак, добраться до сути сказанного.

– Почему на потом? – любопытствовала Марелла.

– На следующий раз оставить с этим ничего не станется. А вот балкон разобрать очень даже будет поздно!

Марелле стоило больших трудов не съязвить в ответ. Она сдерживалась из последних сил, выгибала бровь, прикусывала губу. Новая домработница не замечала ее недовольства: Зое достаточно было увидеть ее нахмуренный лоб, чтобы мгновенно собраться, этой же все было нипочем.

Самым забавным были попытки Айи разнообразить свою безудержную речь идиомами и прочими фразеологическими оборотами.

– Довел меня до белой коленки, – жаловалась она на кондуктора городского автобуса, электронное устройство которого не смогло считать информацию ее проездного.

Марелла фыркала.

– Если ты любишь с горочки кататься, то, наверное, надо эти саночки и на горку поднять?! – неодобрительно комментировала поведение своей невестки Айя. Невестка, позарившись на новую модель айфона, оформила кредит и теперь назойливо жаловалась на ежемесячные выплаты.

Чтоб не раздражаться на домработницу, Марелла выходила сразу после ее прихода и возвращалась незадолго до того, как та заканчивала уборку. Заглядывала в гости к старшему сыну, с удовольствием водила на каток внука, наблюдала за ним исподтишка, ненавязчиво, поражаясь тому, до чего он другой, до чего цельный и по-хорошему, по-мужски непокорный. В разговоре с ним, стыдясь своей слабости, но будучи не в состоянии с ней справиться, называла его на разный уменьшительно-ласкательный лад – Игоряша, Игоречек, Игорюшечка. Он терпел, словно понимал, что это она так не к нему, а к своему отцу обращается: папочка, папуля, папулечка.

Еще Марелла завела себе привычку ездить на Тверскую и заглядывать в книжный магазин «Москва». Она проводила там долгое неспешное время, листая книжные новинки и наблюдая за посетителями. Однажды застала именитого писателя, который, сердито задвинув чужие книги, переставлял на более выгодное место свои. Марелле захотелось подойти к нему сзади и постучать пальцем в темя, не больно, но обидно, и ей стоило больших усилий не сделать этого. В другой раз ее внимание привлекла совсем юная девушка, благоговейно застывшая над раскрытой книгой.

– Что вас так впечатлило? – спросила, чуть наклонившись, чтобы разглядеть фамилию автора.

Девушка развернула книгу так, чтобы Марелле было видно.

– Прочитайте этот абзац. Пожалуйста.

Марелла послушно принялась читать: «Что вы за народ такой, говорит купец Зигфрид. Человек вас исцеляет, посвящает вам всю свою жизнь, вы же его всю жизнь мучаете. А когда он умирает, привязываете ему к ногам веревку и тащите его, и обливаетесь слезами.

Ты в нашей земле уже год и восемь месяцев, отвечает кузнец Аверкий, а так ничего в ней и не понял.

А сами вы ее понимаете, спрашивает Зигфрид.

Мы? Кузнец задумывается и смотрит на Зигфрида. Сами мы ее, конечно, тоже не понимаем».

– Водолазкин!

Девушка кивнула.

– «Лавр». Читали? Как же это прекрасно! Я знаю книгу почти наизусть, но, каждый раз наткнувшись на нее, не могу удержаться и не прочитать последние строчки. Мне ведь никто никогда так точно не объяснял правду обо мне, – она призадумалась, обвела глазами посетителей магазина, повела руками, будто собирая их в единое целое, – правду обо всех нас.

Марелла погладила ее по плечу.

– Хорошая девочка. В твоем возрасте моя голова была забита совсем другим.

Девушка смутилась, но отнекиваться не стала. Марелла с удовольствием отметила ее умение принимать похвалу: в молодости она кинулась бы с жаром убеждать собеседника в обратном.

«Какое-то очень правильное выросло поколение. Лишенное почти всех наших предрассудков и комплексов и потому свободное», – подумала она. Как любой взрослый человек, имеющий за плечами немалый опыт, она относилась к молодым со смешанным чувством любви и сострадания: сколько всего у них прекрасного впереди, но сколько еще горечи им придется испытать!

Однажды на входе в книжный магазин Мареллу остановила смутно знакомая рыхлая и круглолицая женщина.

– Я вас по шелковому платку узнала, уж очень он у вас роскошный. Вы не помните меня? Я консьержка. Вы приходили к Алле Евгеньевне.

Марелла смешалась – она бы с радостью вымарала тот день из своей памяти, чтобы никогда о нем не вспоминать.

– Как там, кстати, Алла Евгеньевна? – спросила, чтобы хоть что-то сказать.

Женщина поправила съехавшую на лоб шерстяную шапку, затараторила, оставив без внимания ее вопрос:

– Вы знали, что Зоя пыталась наложить на себя руки? Выпрыгнула из окна, переломала себе все, лежит теперь в больнице, в гипсе от пяток до подбородка. Точно вам говорю – она сошла с ума! Кто, я вас спрашиваю, пытается покончить с собой, спрыгнув с третьего этажа?

Марелла, не очень понимая, зачем ей это нужно, выяснила у консьержки адрес больницы и поехала навещать Зою. Сообразив уже в фойе, что для приличия нужно было взять хоть каких-то продуктов, она прикупила конфет и яблочного сока в больничном ларьке. В отделение ее пустили беспрепятственно, только проследили, чтоб она надела маску и бахилы. Палата, неожиданно большая и светлая, с огромными, почти в пол окнами, смахивала скорее на приемную. Трое из четырех кроватей были аккуратно застелены. Судя по пустым тумбочкам, других больных в палате не было. Зоя неузнаваемо изменилась: остриглась коротко, под мальчика, перекрасилась зачем-то в белый. Она совсем осунулась, но удивительным образом похорошела: острые скулы, тонкие, четко прочерченные губы, глаза в свинцовый, цвета грозового неба, перелив.

– Какая ты стала красивая! – не удержалась Марелла. Она старалась не смотреть на закованное в гипс и накрытое мятой простыней тело, она вглядывалась в лицо Зои, словно пытаясь вытянуть оттуда ответы на вопросы, которые не давали ей покоя всю жизнь.

Зоя не взглянула на нее. Насколько позволяло неудобное положение тела, она, изогнувшись и вытянув шею, смотрела в окно. Марелла попыталась подвинуть кровать. Та неожиданно легко поддалась – была на колесиках. С легкостью подкатив ее поближе к подоконнику, Марелла откинула простынь и села на край матраса. Зоя выдохнула, завозилась затылком, устраиваясь поудобней на подушке, но поворачивать головы к своей посетительнице не стала.

– Наконец-то пошел снег, – сказала она куда-то в пространство.

Марелла потянулась, чтобы поправить подушку, и с ужасом сообразила, что Зоя не красила волос. Она поседела, безвозвратно и навсегда, до последнего волоска, и даже брови и ресницы ее были совсем белыми, словно присыпанные снегом. Марелла запрыгала губами, остро ощутив, без страха, но с невыносимым чувством обреченности, конечность жизни – своей и Зоиной. Ничего им больше не остается, кроме радости и боли: радости, потому что столько всего прекрасного позади, и боли, потому что никогда больше этого не случится.

– Как же это несправедливо, – подумала вслух Марелла. – Как же это печально!

Темнело. Сероватый дневной свет теперь не проникал в палату, а, густея, стоял за окном плотной стеной.

– Знаешь, что я сейчас чувствую? – спросила Зоя.

Марелла не ответила. Прижавшись виском к изголовью кровати, она всматривалась вверх, в круговерть огромных, с ладошку младенца, снежинок.

– Любовь, – шепнула Зоя. Улыбка озарила ее лицо ясным и тихим светом, а потом угасла.

Евгения Некрасова

Несмеяна

Многие хотели заставить меня улыбаться и смеяться. Мои родители водили меня на детские утренники, елки, в цирк. Я скучала. Моя первая учительница называла меня вишней, за постоянное нерадостное выражение лица. Я не понимала, чему радоваться. Дети и взрослые смеялись чаще всего от плохих шуток или над тем, что кто-то совершает ошибку и выглядит отчаянно. На улицах люди кричали, плакали, произносили матные слова, иногда шипели. Друг другу, мне, дверям, животным, асфальту, пустому вертикальному пространству. Постепенно я приноровилась. Иногда улыбалась и смеялась со всеми и над тем, над чем было принято у остальных. В некоторых случаях мне действительно было смешно. После любого смеха всегда становилось плохо, я назвала это смеховым похмельем.

Натянутая кожа, сокращенные мышцы, сквозняк на зубы и внутрь гортани – это улыбка. Натянутая кожа, сокращенные мышцы, сквозняк на зубы и внутрь гортани, обратный сквозняк со звуком из гортани – это смех. Все это так ценят люди.

Потом я выросла. Родители очень хотели, чтобы я стала врачом, как они. Я не хотела. Я планировала отделиться от людей. Мечтала стать морским биологом. Животные для меня были ок. Хотела жить на ледяном острове далеко от всех. Среди тюленей и морских львов. На случай белого медведя я завела бы себе ружье, для выстрела в воздух. Но меня заставили поступить на медицинский. Студенческое проживание было скучное, нелепое и бесполезное. Несмотря на то что я почти не улыбалась, я несколько раз занялась сексом, у меня появились свои люди, меньше друзья, больше знакомые. Училась я ок, но мне не было интересно. Преподаватели чувствовали. Они мне нравились, умные люди.

На третий год в институте я в четвертый раз в жизни пошла на вечеринку. На кухне ее пересиживала. Пришел человек, нашел ножницы в ящике хозяев, отрезал себе челку слева. Мы стали разговаривать. Я поделилась с ним сигаретой. Через два месяца мы поженились, и я перестала учиться. Мы переехали в город мужа на Севере. Моя родительская семья не расстроилась: решили, что замужество лучше для меня, чем образование. Муж мне иногда нравился, но он привлек меня обещанием увезти меня к Северному морю. Я надеялась здесь на тюленей и морских львов. Специально не гуглила, не проверяла, загадала: думала, вдруг повезет? И они там оказались – морские котики, ушастые и шерстяные. Но они боялись людей, никогда не приближались. Я их понимала. Заказала себе бинокль и наблюдала за тем, как далеко в море котики качают приглаженными головами, моргают глазами-пуговицами и катаются на льдинах. Муж спросил, собираюсь ли я высматривать его, когда он будет возвращаться из рейса. Я даже не подумала об этом.

Море зверело и звенело, как битое стекло, между серыми сопками сидели низкие серые панельки. Мы жили на третьем этаже одной из них. Сопки были обиты сизо-зеленым мхом. В первую половину лета ночь не наступала. Небо плавало, как кисельная жижа. Осенью, зимой, весной оно заливалось ядовито-зеленым неоном. На него приезжало смотреть много туристов, но людей даже тогда собиралось меньше, чем в обычный день моей прошлой жизни. Мне здесь нравилось.

* * *

Мужа я видела по графику: две недели через три, мне это тоже нравилось. Он работал на рыболовецком судне. Когда он возвращался, я готовила ему мясо с овощами. Ему хотелось есть все, что не рыба. Потом мы смотрели накопившиеся за его отсутствие сериалы. Потом занимались сексом. Дальше он спал, скроллил ленту, встречался с друзьями, курил, красил балкон, занимался со мной сексом, ходил в гараж. Муж сам как тюлень, просил внимания и еды, мне было не сложно две недели через три. Мне повезло, я не встречалась с его друзьями, мы обговорили еще до свадьбы, что я, как он это называл, нелюдимая. И, на радость, в приморском городе не жила его семья. Муж тут вырос, но его отец умер, а мать вышла замуж в соседнюю страну. За два-три дня до его рейса мы отправлялись на машине в гипермаркет за двести километров от нашего города. Покупали продукты и товары для дома. Для меня и для будущего. Я помогала мужу собираться в рейс. Готовила мясо с овощами. В ночь перед отплытием мы обязательно занимались сексом. Летом никакой ночи не было, мне нравилось глядеть на розовый кисель, а муж просил закрывать шторы. Тут у всех шторы-шубы. Ими привыкли спасаться от холода и вечного дня.

Я быстро нашла работу с моим недообразованием. Стала сестрой в физиокабинете местной поликлиники. У меня была такая практика еще на первом курсе. Три недели. Этого оказалось достаточно. В приморском городе пациентов ходило немного, но регулярно. Чаще всего лечили отиты и ангины. Реже ЖКТ, травмы и иногда мигрени. Мне нравился мой белый халат и красные шторы, отделяющие одну процедурную кабину от другой. В кварцевом люди сидели мальками, пойманными на светящиеся тубусы через ноздри или рот. Иногда до четырех человек рядом. Это походило на ритуал. Я служила жрицей. Люди вели себя как в храме. Молчали, двигались тихо, не топали, шептали мне свои фамилии, не переговаривались, старались не глядеть друг другу в глаза, когда сидели рядом на кварце. Уважали меня и даже боялись, но не меня лично, а медицинско-техническую силу, которую я представляла. В кабинах с электрофорезом я накладывала лекарство на аппликатор, прикладывала к больному месту или рваной коже пациента, устанавливала заряд, пускала ток. Мне нравилось, что для каждого ритуала было свое пространство. Только кварцевые сидели иногда вместе, остальные лечились в отдельных палатах, такого уровня комфорта пациенты других направлений медицины не могли добиться даже за деньги. Я чувствовала себя счастливой в работе. Ток урчал, журчал, гудел и ныл. Подогревал мою светлую печаль. Я знала, что физиопроцедуры вряд ли работают. Читала статьи на русском и английском еще во время учебы. Что они, как и заброшенный пионерский лагерь на окраине приморского города или памятник Ленину, – остатки прошлой жизни. Только лагерь не функционировал, в Ленина не верили, а вот электрофорез и кварц в моем кабинете функционировали, и в них верили люди. Им помогало. Это было как магия. Это и было магией.

Пока пациенты находились внутри ритуала, я читала книгу, заполняла карточки на компьютере, иногда вязала. Я полюбила вязать на Севере. Сначала я захотела себе капор с затягивающимися завязками. Уши мерзли, задувал ветер. Муж попросил сначала носки, потом свитер. Звенел будильник, я шла отключать пациента от ритуала. На своем собственном мобильном я заводила будильник для каждого номера кабины или номера каждого кварцевого тубуса.

Ко мне в кабинет иногда приходила хирургиня. Худая, круглолицая, на голову меня выше, с желтыми скандинавскими волосами и водянистыми голубыми глазами. Она здоровалась и спрашивала, могу ли я. Если не было пациентов или до окончания ритуалов тех, кто сидел под током, оказывалось более семи минут, я брала телефон и мы вместе шли курить на задник поликлиники. Хирургиня рассказывала мне про наше место работы, город, северное сияние, про себя делилась какими-то хвостиками историй. Она тут выросла. При северном сиянии нельзя было кричать, иначе оно убежит – так они верили в детстве. Во время сияния у многих были мигрени, как у моего мужа. У меня нет. У хирургини иногда. Пару раз она меня спросила, давно ли у меня депрессия, я отвечала, что у меня ее нет и что люди в настоящей депрессии часто хохочут и улыбаются, неулыбчивость просто свойство моей личности. А шутки я понимаю, но не нахожу их смешными. «Может, это печаль? – спросила она. – Светлая печаль». Я подумала и согласилась. Светлая печаль мне нравилась. Не мерцающая, как сияние. А спокойная, как белая ночь.

Дома две через три тоже было непросто. Муж мой требовал все больше внимания, соучастия, совместных эмоций. Он беспокоился, что я не улыбаюсь. Волновался, что не делает меня счастливой, я говорила, что счастье можно выражать по-разному. На седьмой месяц нашего брака он прекратил волноваться и стал меня обвинять в том, что я не рассказываю, почему я несчастна в браке с ним, хотя он так сильно старается. Я объяснила ему, что моя неулыбчивость – просто особенность моей личности. И смурность не означает, что я не счастливая. С ним. «Так млять – убери эту особенность, – сказал он, – сделай мне приятное». Я сделала. Натянутая кожа, сокращенные мышцы, сквозняк на зубы и внутрь гортани. Но ощутила темную печаль.

В это же двухнеделье муж впервые заставил меня пойти с ним к его другу на день рождения. За уже пьяным столом именинник спросил, чего я такая мрачная. Муж принялся пальцами раскрывать мне рот в улыбке. И кричать: «Ты, сука, будешь улыбаться, будешь!» Гости смеялись от страха – или им правда было забавно. Мы вернулись домой, и муж проплакал всю белую ночь, лежа рядом со мной. Я лежала, не двигалась под одеялом черной печали.

Муж ушел в рейс, накануне я не помогала ему собираться, не занялась с ним сексом. Через пару дней я сняла однушку на пятом этаже в доме на первой линии. И утром перед работой перенесла туда вещи. Я забрала только одежду и свой компьютер, все остальное, даже нажитое вместе, подаренное на свадьбу, мне не сдалось.

Моя жизнь стала светлее. После работы я готовила себе ужин. Смотрела на море в окно. Смотрела одна сериалы и вязала. Иногда там были смешные шутки, я кивала. По утрам я начала бегать вдоль моря по земле. Раньше я тоже могла бегать, по крайней мере в те недели, когда мужа не было дома, но начала именно сейчас. Далеко в море копошились плотные шерстяные тела морских котиков. Маленькие живые запятые. Они радовали меня, делали меня счастливой только потому, что жили. На бегу я весила как моя прозрачная печаль, полностью состояла из нее.

Про то, что я ушла от мужа, узнали все в городе. Про его попытку заставить меня смеяться на дне рождения – тоже. Пациенты шептали мне особенно вежливо, ток струился особенно бережно, сестры и врачи улыбались при встрече болезненно. Хирургиня, извергая дым из своего викингового рта, спрашивала, как я. Я говорила – отлично, в светлой печали. Она улыбалась, будто мы жили в настоящей Скандинавии.

Через три недели муж пришел в поликлинику. Вломился в мой кабинет ледяным потоком. Стал кричать, требовать, обвинять. Пациенты соскочили с токов и вышли из кабинок. Я предложила ему поговорить на заднике поликлиники, но муж не сдвигался с места. Он рассказал, что отрезал челку тогда в кухне, потому что так придумал знакомиться с девушками, потому что он разглядел меня еще в комнате и я ему понравилась. Он делал так раньше, ходил со странной челкой, и работало, и вот только на мне женился. Той, что не умеет любить, благодарить и чувствовать. Стеклись врачи и сестры. Я злилась на всех больше, чем на мужа, за то, что пришли наблюдать за нашей чиповой драмой. Тут появилась хирургиня-викинг и вывела мужа на задник поликлиники. Когда я, извинившись перед пациентами и коллегами, туда тоже вышла, хирургиня курила уже одна. Все сделалось тихим и бело-серым, обычным для этого города. Я сказала, что испытываю прозрачную печаль. Хирургиня нагнулась ко мне и поцеловала меня в губы. Я не ответила на ее поцелуй, но улыбнулась ей в поцелуе.

* * *

С мужем мы больше никогда не разговаривали. Он звонил несколько раз моей маме уже после посещения меня в поликлинике, та звонила мне, ругала меня за бессмысленную жизнь и за мучение мужа. Нас с ним развели просто и быстро. Я встречала его в «Пятерочке», по несколько раз за две недели через три, почти всегда он вел за собой какую-нибудь молодую женщину, как ребенок куклу. Очень гордо. Специально останавливался вместе с ней рядом с теми полками, где была я. Поначалу мне было смешно. Он все-таки смог меня рассмешить. Я смеялась не ртом, а внутренностью живота. Открыла, что где-то там был мой специальный орган для настоящих улыбок и смеха. Потом при встрече с бывшим мужем я стала испытывать темно-синюю тяжелую печаль и жалость. Он перестал попадаться мне в «Пятерочке», один из моих кварцевых пациентов сказал, что бывший муж уплыл куда-то на заработки. Мама звонила мне, один раз к разговору присоединился отец, они звали меня домой. Вернуться в институт. Через полтора года я встретила бывшего мужа в «Пятерочке» с ребенком на плечах и женщиной. Он выглядел очень печальным и не заметил меня. Мне это понравилось, моя печаль стала легкой и вознеслась к потолку с выцветшими советскими фресками с колбасой, треугольниками молока и исполосанными буханками.

Все плыло спокойно и хорошо. Мама звонила еще реже и говорила, что я бесполезная, как панда, но панды хотя бы милые. Но я не считала себя бесполезной. Я жила как хотела и тем самым приносила пользу себе. А еще я официально занималась магией в настоящей поликлинике и помогала этой магией людям. На электрофорез начал ходить подросток. Их лечилось несколько, но эта была особенная. Она жила в деревянном доме на берегу за сопками. Вроде бы вместе с матерью или бабушкой. Лечила дыры-провалины на щеках и лбу после, кажется, тяжело перенесенной оспы. Такие глубокие, как упреки, овальные и круглые емкости на лице. Подросток замазывала их грунтовкой, но они все равно торчали своей провальностью. Подросток ходила через сопки в поликлинику раз в неделю. В маске-макияже. Не пошлом, умелом. В джинсах, кроссовках, короткой куртке, выдающей себя за кожаную косуху. С длинными русыми волосами с синими прядями, с соплями все время, потому что без шапки. С черной твердой сумкой, тоже под кожу. Кроссовки ее были всегда странно-белые и чистые. Будто она надевала их переобувкой только уже в поликлинике.

Еще во время первого ритуала она спросила меня, чего я такая печальная, плохо ли муж меня ебет или еще чего. Я удивилась сама себе, что не удивилась ее манере. Ответила, что муж ебет ок, а печаль моя светлая, совместимая со счастливой жизнью. Девочка сказала, что я обязана улыбаться ей, потому что я оказываю сервис. И вообще должна по жизни смеяться и улыбаться, потому что иначе демоны настигнут меня. По-настоящему они боятся только смеха, объяснила она. Каждый раз, когда она приходила, ее блестящий рот выдавал один-два-три матерных, взрослых, старомодных, подбетоннозаборных анекдота про секс, или запор, или какую-то другую телесность. Некоторые анекдоты казались мне интересными, но я не собирательница, не антрополог. Мне хотелось найти у подростка кнопку и сделать ее потише. Я зашикивала ее, уговорила не шутить или шутить потише, произносимые ею тексты слышали другие пациенты, пару раз совсем дети. Некоторые взрослые и невзрослые похихикивали во время ритуалов из своих кабинок, слыша несвежие эти истории. Я нет. Я уставала. Спрашивала, где она такого понахваталась. Она отвечала, что читала в анекдотных сборниках. Я вспомнила, что находила такие на даче у родителей, брошюрки с цветными обложками, на которых чаще всего были изображены женщины с очень большими молочными железами и в коротких юбках, тещи, зятья, политики, внутри книжек нестройным черно-белым отрядом наползали простые анекдоты, а на последних страницах выстраивались, ждали своего времени кроссворды со сложными вопросами. Я догадывалась, что эти брошюрки работали отвлечением от жути 90-х и нулевых, где читателей хотели рассмешить и расслабить низменно, а в финале напомнить, что у них высшее образование. Меня ископаемые истории огорчали и пугали, особенно тот формат, в котором они мне транслировались.

Теперь я нервничала, боялась наступления сред, когда приходила подросток, больно моргала при рассматривании ее файла, надеялась, что пациентов будет меньше во время ее лечения, старалась как можно быстрее подключать ее к системе и отключать, чтобы меньше слышать ее. Через раз она интересовалась своим хрипловатым голосом: че, не смешно? Хирургиня предлагала мне поговорить с ней. Я благодарила, но отказывалась. Мы недавно ходили в кафе, хирургиня предложила мне встречаться, и я тоже отказалась, хоть она мне нравилась гораздо больше, чем бывший муж, но я не хотела с кем-то делить свое время и объяснять, почему я не улыбаюсь.

Жестокие, бесстыжие анекдоты, в которых люди вели себя как мясо с мясом, снились мне по ночам. Звенели в уши, когда я бегала вдоль холодной воды. Описываемое в них насилие, глупые ситуации, где обязательно кого-то страшно унижали. Когда кто-то где-то смеялся, взрослый или даже ребенок, мне чудилось, что он или она смеется оттого, что услышал анекдот девочки с дырявым лицом. В один момент я решила перестать это все переживать. Подросток ничего еще не успела сказать, просто чиркнула невестиными кроссовками по выдохшемуся линолеуму на входе. Я объявила ей, что не хочу больше предоставлять ей сервис из-за ее антиобщественного поведения, к тому же мой сервис все равно ничуть не поможет затянуться ее шрамам, и посоветовала лазерную терапию или пластику. На которые ей, добавила я, никогда не хватит денег. Она зависла там в дверях, подумала, сказала: «Хе-хе! Демоны все равно захватят тебя», – и больше ко мне не возвращалась и не ходила на электрофорез к моей сменщице.

Дальше мы бы зажили вдвоем совсем счастливо с моей светлой печалью. Это я одна сама с собой, какая есть и как хочу. Как раз начинались белые, а на самом деле целлофаново-розово-

алые ночи. В память о бывшем муже я бы даже иногда задергивала на ночь плотные шубы-шторы, которые висели и в моей съемной квартире. На второй день после отказа подростку в сервисе один из моих кварцевых рассказал, что она пропала. Отряд добровольцев уже ищет по сопкам, по берегу и думает двинуться в лес. Ее мать пришла в школу и сказала, что дочь не вернулась в их избушку. После смены я забежала домой, переоделась в кроссовки, спортивный костюм, куртку, взяла шарф и шапку и пошла потом в «Пятерочку», где собрался штаб по поиску.

Мне и другим добровольцам выдали карту и рацию. Телефоны почти не работали там, где заканчивались дома. Фонарь тоже дали, но он не нужен был в целлофаново-розово-белую ночь. Мне и другим провели инструктаж. Рассказали, что подросток уже пропадала два года назад на неделю, а потом просто ее нашли сидящей на берегу, уже переболевшей оспой. Берег сейчас исследовала другая команда. Меня присоединили к отряду из семи добровольцев, который отправили в лес. Тут были мужчины и женщины, примерно поровну. Мы шли сначала сопками. Кричали: «Мила, Мила!» Так ее звали. Я слышала тихие фразы двух взрослых женщин. По контексту стало понятно, что они учили подростка в школе. Учительница один произнесла, что не странно, что Мила пропала: может быть, просто сбежала, потому что подростку не нравилось в школе и она там никому не нравилась, ни ученикам, ни педагогам. Учительница два произнесла, что сама подростка сильно не любила из-за того, что та вечно торчала на уроках с недовольным лицом, будто ее воткнули в школу из тюрьмы или, наоборот, из какого-

то прекрасного места, и дети не любили ее тоже за общую кислость. А как появились дыры, то подросток поехала кукухой. Так и сказала учительница два. Поехала кукухой и стала улыбаться на все подряд. И еще сильнее бесила этим всех людей. Учительница один выговорила, что подросток была ей отвратительна. Она хотела отправить ее к школьному психологу. Но та как раз уволилась и уехала южнее. Глава отряда прикрикнул, что разговаривать нельзя. Учительница один дошептала, что это, да, непрофессионально, но она не подтянула подростка по математике, не предложила переписать контрольную, хотя другому ученику, который совсем дерево, разрешила и дотянула его до тройки. Виновата. Они шагали дальше молча. Они тут искали, как и я, от чувства вины. Но у меня внутри зрело что-то другое, мощнее, плотнее, болезненнее и радостнее – чувство общности, почти родства с подростком Милой.

Мы вступили в лес. Среди деревьев наша человеческая цепь сделалась серьезней и сосредоточенней. Я давно не была в лесу, в местном никогда: думала, зачем мне опять лес? Гуляла по берегу и сопкам. На них вкраплениями штрихкодили слишком короткие березы. Здешний лес оказался высоким хвойным финном, голым внизу, мягко-моховым. Мне казалось, что я иду по ковру, и мне хотелось переобуться в тапки, чтобы не наследить. Деревья не кучковались, но среди них все равно сделалось темнее. Мы повключали фонарики. Время от времени по цепочке мы кричали: «Мила, Мила!» – словно пели, и мигали светом. И это походило на важный священный ритуал. Я вдруг подумала, что мы не ищем в этом лесу подростка, а приносим ее в жертву.

Другой новый свет резанул мой правый глаз. Я повернула голову. В стороне за деревьями и чуть над ними переливалось северное сияние. Я шла в середине цепочки, но никто из людей не посмотрел направо. Сияние было строго вертикальным и сияло в первую очередь синим, потом уже зеленым и розовым. Я остановилась, все продолжили шагать вперед и петь «Мила». Никто другой не замечал сияния, но его и не должно было появиться в это время года. Моего отставания никто не заметил, только глава отряда крикнул через спину, что отставать не нужно от других людей. Я пошла на сияние. От него делалось так светло, что я выключила фонарик. Поглядела на удаляющиеся от меня спины поющих людей. Двинулась дальше. Я почему-то стала уверена, что найду за сиянием подростка. Чем ближе я подходила к переливу, тем меньше я видела деревья и мир вовсе, свет поедал лес. Пение людей перестало быть слышным. Сияние сияло, разрезая лес широким световым лезвием. Приближалось, я споткнулась о камень, еле удержалась на ногах, вскрикнула от неожиданности. Сильно испугалась, что сияние испугается моего крика и убежит. Но оно сияло на месте. Я сунула в световую заслонку лицо и две руки. Сияние щекотало меня тонким покалыванием, это было похоже на электрофорез, только нежнее и счастливее. Я вступила в сияние всем телом, и все выключилось.

Просыпания мои случались от боли. Довольно страшной, но той, которая запоминается, – значит, переживаемой. Надо мной и передо мной плавали, все время перемещаясь, источники света самых разных цветов, даже черного. Я поначалу решила, что в поликлинике, но потом все-таки поняла, что вряд ли. Не могла двинуться. Время от времени в мои щеки, или лоб, или подбородок врезались один или сразу два зеленых, или синих, или белых, или желтых тонких луча и проделывали во мне дыры. От света мои глаза болели, и я закрывала их часто, засыпала. Я не могла нормально глотать, и моим зубам было прохладно. Через несколько просыпаний я поняла, что натянутая кожа, сокращенные мышцы, сквозняк на зубы и внутрь гортани – это улыбка. Мой рот был открыт и удерживался в улыбке. Слюни стекали по моему подбородку. И еще, вероятно, кровь. Но я не чувствовала ее вкуса. И вовсе никаких. Когда в лоб врезался синий луч, я начинала хохотать сквозь зафиксированную улыбку. Натянутая кожа, сокращенные мышцы, сквозняк на зубы и внутрь гортани, обратный сквозняк со звуком из гортани – это смех.

* * *

Спустя что-то – не знаю, день или год – я смогла чуть поворачивать голову направо. Рядом стояли силуэты, поеденные светом. Я различала только их глаза, очень большие, вытянутые, беззрачковые, с тяжелыми складками кожи сверху, как у морских котиков: то и дело открывающимися и закрывающимися, смачивающими смотрящие овалы или защищающими от света. Это и были те демоны, о которых меня пыталась предупредить Мила. Тех, кто не хочет улыбаться и смеяться, глазастые забирают к себе и проводят над ними опыты. Ок. Я чувствовала, что подросток тут же, рядом. Мне не было страшно, но было чрезвычайно беспокойно. Я выдохнула сквозь открытый рот. Закрыла глаза и стала ждать. Я понимала, что когда дождусь, то проснусь на каменном, обитом мхом берегу моря, с овальными дырами на лице, возможно, неподалеку от подростка. И мы вдвоем будем смотреть на тюленей, вдалеке тоже возлежащих на камнях или высовывающих свои лысые головы из воды и моргающих. И от этого понимания я ощутила обратно свою светлую печаль.

Михаил Елизаров

Ты забыл край милый свой

Декабрь двухтысячного года стоял нахохлившись в посольской зяблой очереди. Как прибитая гадюка, очередь судорожно, полукольцами, извивалась. Холод пронизывал насквозь, словно и не земля была под асфальтом немецкого дворика, а вечная мерзлота. Очередь надышала вокруг себя облака унылейших вздохов, целые туманы горечи. Ходили по рукам потрепанные листы А4, баллада пронумерованных фамилий: Желтицкий-Братицкий, Мурашко-Горошко, Бронштейн-Вайнштейн, – больше сотни людских наименований. Кого-то обманом протащили в список, тетки у входа склочно восстанавливали правду. Долетали скрипучие вопли, будто возмущались пружины старого ржавого матраса. За порядком надзирал мент с казенными, щеточкой, усиками – такие, должно быть, выдают служивым вместе с табельным макаровым. Усмирял конфликт грозным: «Просто усех щас выгоню!» В сером плоском небе надсадно драли глотки вороны – как перед расстрелом.

Я приехал за визой в Киев самым ранним поездом, был у посольства к семи утра, но все равно оказался в середине баллады. От мороза общественная шариковая ручка рвала бумагу, точно коготь. Записался. Долгие часы ожидания скрашивал плеер с контратенорами да парочка по соседству. Молодожены: прыщавые, беспечные, дурашливые. Они о чем-то шептались, а после хихикали. Всегда одинаковые интервалы: шепоток – смех, шепоток – смех. А потом он плюнул ей в рот. А она молниеносно и метко плюнула в рот ему, когда он засмеялся своему удачливому снайперству. Поначалу плевались деликатно, но вскоре вошли в раж и харкали уже громко, как чахоточные, а я зло умилялся: надо же, какая семейная идиллия.

Не помню, кто надоумил. Для начала нужно просто выехать. Потом на месте продлить визу еще на три месяца, поступив на учебу. В сути, какой угодно вуз, лишь бы зацепиться. Там и зимой у немчуры вступительные экзамены, в январе, – все не как у нас. Но если уж поступил, то железно остался – легальная стратегия побега из постсоветского лимба. По крайней мере, так вещало на сверхкоротких харьковское сарафанное радио. И главное, на «искусство» язык не нужен, принимают без немецкого – это говорил друг Леха, обучавшийся в Касселе на художника. Были и прочие убедительные примеры. «Знакомый чьих-то знакомых» поступил в консерваторию в Дрездене. Теперь учится и поет в местной опере – правда, в хоре. Наш, из училища, скрипач со второго курса вырвался в Гамбург, теперь у них пиликает.

«А тебя там просто за фактуру возьмут!» – мне говорили. И я с благодарностью верил. Потому что обучаться в европах на певцов желает исключительно кунсткамера, цирк уродов, косые-хромые. И ведь не кого-то там, а меня лично принимали три года назад в харьковскую «консу». Да, брали «за фактуру»: рост, стать, плечи. Только я в итоге предпочел, как мне тогда казалось, более престижную режиссуру в местном «кульке».

Вокальные данные у меня были скромными. Окрас голоса теноровый, а диапазон баритональный. Два года в училище я притворялся баритоном, но преподаватели знали, что я просто обманщик без верхних нот. И ладно бы ноты, не хватало банальной луженой выносливости, я часто простужался, или же связки без убедительной причины отказывались мне служить – недоспал, выпил, и про пение можно забыть. Но из хорошего имелся тембр, за который неизменно хвалили. А еще было длинное дыхание. Я мог спеть на одном выдохе фразу из арии Жермона: «Ты забыл край милый свой, / Бросил ты Прованс родной, / Где так много светлых дней / Было в юности твоей». И хоть подозревал я, что от перемены города или даже страны диапазон не прибавляется, все ж надеялся на чудо: вдруг немецкий маэстро откроет какой-то особый секрет и мой камерный талант обретет мощь?

По всем певческим меркам я давно уже числился в перестарках. В 27 лет сольные партии в театрах разучивают, а не начинают учебу. Но тут вроде как речь шла про «зацепиться». Впрочем, имелся и запасной аэродром. Та же самая кинорежиссура, где возраст не помеха, а скорее плюс. Для поступления наличествовала короткометражка, душераздирающий шок-артхаус по моему же сценарию, и пакет черно-белых постановочных фоток ню с натурщицей – все то, с чем меня без лишних разговоров приняли в харьковский «кулек» на платное. А если у нас проканало, то и немцу смерть.

И была третья, очень невнятная взлетно-посадочная полоса. В Москве пообещали опубликовать мои рассказы и повесть. Я сам туда приехал, в Москву, был в издательстве, своими ушами слышал: «Издаем!» Да только, замордованный харьковским литературным истеблишментом, я уже ничьим словам не верил. Москвичи собирались не просто сделать книгу по весне, а даже привезти на книжную ярмарку в Лейпциг – типа не просто издадим, а еще и переведем, мол, есть связи. Но когда она еще наступит, обещанная книжная весна…

Я получил визу и стал собираться в дорогу. Обменял у знакомого компьютерного спекулянта громоздкий стационарный комп (сказочной скорости Pentium) на ноутбук Toshiba Satellite Pro. «Тошиба с клитором» – так ее называли в народе из-за зеленой пимпочки на клавиатуре, способной хоть и паршиво, но заменять мышь. Тогда еще компы перед выездом сдавали на проверку в таможню, чтобы отъезжающие не вывезли на жестком диске государственную тайну. Я получил обратно «тошибу» в опломбированном коробе, таможенник застенчиво сказал: «У вас там сказка была. Про горбатого мальчика… Это ж чистая порнография! Мы все удалили». Но я, параноик, такой вариант предусмотрел, все сочинительства заранее сберег по дискетам. Только подумал – надо же, какие любопытные, оказывается, мудаки в таможне.

Автобус мой отчаливал прямо из Харькова. Билет обошелся недорого даже по местным меркам. Поезд или самолет стоили бы втрое дороже. Автобусы ползли не торопясь – аж двое с половиной суток до конечной точки. Сперва по Украине, подбирая всех пассажиров, потом через Польшу, а дальше по германским весям – в зависимости от маршрута.

Я оплатил дорогу до Ганновера. Там десятый год обитали старинные родительские приятели: «Помнишь, сынок, Кофманов – Эрика и Валю? Ну как же – Валя! Эрик! Он тебе еще репетитора по физике находил в восьмом классе!» Предполагалось, что Кофманы примут меня как родного, поселят, накормят, все объяснят. Эрика я худо-бедно вспомнил – запыхавшийся, краснощекий, будто пробежал кросс на морозе.

В Касселе четвертый год учился друг Леха, но ехать к нему родители настоятельно отговаривали. «Алексей – безалаберный». Так они говорили. «Вы не виделись уже четыре года» – и эдак тоже. «У Эрика с Валей трехкомнатная квартира, а у Алексея что?» И я действительно не знал, какое жилье у Лехи. Общага, должно быть. До Касселя и прямого автобуса-то не было. «У Эрика, между прочим, мобильный телефон. Это о чем-то говорит? Приедешь, сразу позвонишь ему, он тебя встретит. А у Алексея есть телефон?»

Вроде был. Я даже пытался пару раз набрать Леху, но слышал белиберду автодиспетчера – гитлеркапут механическим женским голосом. Заканчивался двухтысячный год, еще вовсю писали и получали бумажные письма, а не электронные. Едва появились мобильники, которые назывались «моторолами», бесхитростно, по бренду. А десять лет назад так же окрестили копировальные автоматы ксероксами.

Я спросил: «В Ганновере точно есть консерватория?» Родители аж фыркнули: «Ну а как еще?! Очень даже роскошная консерватория!» – и это все не моргнув глазом! «А в Касселе?» – спросил я строго. Они поджали губы: «А в Касселе нет! А если даже и есть, то явно не такая знаменитая». «А вдруг в Берлине лучше?» – я колебался. «Может, в Берлине и лучше, – соглашались. – Но там знакомых нет, а в Ганновере Эрик и Валя как родного!..»

Богу известно, почему я всему этому верил. Решил, что, так и быть, поеду до Ганновера – а там погляжу.

Мне собрали две тыщи марок. Как раз стоимость двух семестров в моем «кульке», в котором я загодя взял академку. Знающие люди сказали, «десятка» – самая ходовая купюра, мол, всегда пригодится. Синяя, как советская пятерка, на ней старик в колпаке, похожий на папу Карло. Сотку десятками сунул в кошелек, остальные надежно припрятал, будто зашил под кожу.

Багажа взял разумный минимум: спортивная сумка с одеждой, туда же гостинцы Кофманам. Отдельно – пломбированная «тошиба». Когда проехали украинскую таможню, пломбу я сорвал и переложил ноутбук в рюкзак. Лежали еще клавиры: Онегин, Елецкий, Мизгирь, Жермон – баритональный взрывпакет. Отдельно фотки ч/б ню в пластиковой папке и кассета с шок-артхаусом.

Соседи везли с собой помногу, прям как дама из детского стишка: «Диван – чемодан – саквояж». Коробки, десятки коробок с бирками, огромные турецкие баулы. Кстати, и собачонка тоже потявкивала. Кто-то перевозил на вечное поселение всю свою прежнюю жизнь. Когда прощались с провожающими, хныкали.

Автобус Mercedes-Benz снаружи еще кое-как держал фасон, но внутри разваливался – укатали сивку. Туалет работал, но пользоваться им не рекомендовалось: «Разве по-маленькому! Если шо, вам же самим потом этим дышать!» – предупредил водила. Работали два телевизора, показывали с середины «Титаник». Ди Каприо примерял фрак для вечеринки. До рокового столкновения с айсбергом еще минут сорок.

С креслом не повезло. Я дергал рычажок, а спинка не откидывалась. Но зато возле окна. От появления соседа в косухе, кожаных штанах на шнуровке и в казаках на душе сперва потеплело. Подумалось – байкер, рокер. Будет о чем поговорить. А в профиль – кислое лицо барыги с барабашовского рынка. Выдохнул сивухой, потянулся. Как тянет из щелей холодом, потянуло недельными носками. На выползшем из рукава левом запястье обнаружились сразу три пары золотых часов. На поясе «жлобник». Вытащил из пакета початую бутылку ликера, липкого, медленного, как сироп, чвакнул пробкой – кустарной, с открывалкой для пива сверху. Я подумал, что еще намаюсь с этим кожаным, как диван, соседом.

В наушниках голосили контратеноры. Учительница по вокалу Бэла Шамильевна напутствовала: «Дружочек, не баси! Слушай высокую форманту, не заваливай звук в грудь, держи все в голове». И я для профилактики слушал эти фальцетные наилегчайшие…

«Кожаный» сказал в разбитной манере слесаря-васька:

– Как ты это зю-зю-зю писклявое выдерживаешь – не догоняю! Я прям не могу, когда бабье воет! – кивнул на плеер.

– Так это и не бабы, – я сдержанно улыбнулся началу разговора. – Сопранисты, альтино. Ну, типа Пенкина.

– Пидарасы, что ль?!

Помощник капитана проворонил айсберг, «Титаник» заливала вода, стелился запах остывших харчей – котлет, колбас, гнилых яиц вкрутую. За окном дорога трепетала на ветру, как шарф Айседоры. Автобус мерно раскачивало. Тоска нахлынула, точно морская болезнь. Ранним утром, когда проезжали Киев, едва справился с желанием схватить сумку, рюкзак, и на вокзал – обратно, в Харьков! Но усидел, остался.

Вместе с вонью (зря не послушали водилу, зря) текли пустые разговоры: кто с какой визой едет, сколько везет алкоголя и сигарет. Когда прозналось, что я ничем акцизным не запасся, чернявая баба в трениках нахально всучила мне блок «Мальборо» и водочную пол-литруху.

В Житомире всех ожидало оплаченное комбо в придорожном кафе и местные цыганки. Как ни божился потом водила, что двери закрывал, автобусные недосчитались кое-какого добришка. Я же не поленился, взял с собой «тошибу» от греха. Шептались после, что у водилы, наверное, своя договоренность с цыганами – открывать двери…

В телевизорах закончились «Джентльмены удачи». Но бойче и настырней звучал говорок бывалого: – Год назад через Польшу… Ночь… Чувствую – автобус остановился!.. Начинает гулять фонарик… И вдруг включается на всю катушку такой блатнячок из магнитофона, шансон, понимаете, и наглый голос объявляет: «Доброй ночи, пани и панове! Вас приветствует одесский рэкет!..»

– И шо?! – с ближних кресел. – И шо?!

– Перегородили дорогу пять машин – три спереди, две сзади. Стоят с ружьями.

– И шо?!

– Ничего! Содрали с каждого по сто марок!

– И отдали?

– Одна бабка заныла: «Ой, сынки, у меня ничего нет!» – а они такие: «Бабка, не гони, мы тебя щас в лес выведем и там…»

– А она шо?!

– Отдала…

Пошептались – явно водила подставил свой автобус.

Прямо за мной сорокалетний чудик – в очках, с усами, полуседой бороденкой мозолил позолоченные уши своей соседки, похожей на ожиревшую Клеопатру:

– Лишили людей достоинства… Самоуважения… Нормальной зарплаты… У меня знаете какая была зарплата в НИИ?..

Хотелось перевалиться через кресло, цапнуть его за вельветовые лацканы: «Заткнись, сука! Заткнись!..»

А он все нудил:

– Украина – это же театр абсурда! Город Глупов! Главное – культура… Без культуры нет и не может быть нормального общества…

Ночью чудик выходил вместе со всеми на обочину. Пока справлял малую нужду, влез ногами в чью-то большую. Принес обратно на подошвах.

– Блять, как муха на лапках притащил! – возмущался бывший мент Гриша. – Вот же додик!

Гришу в Харькове погнали с должности следака за излишнюю суровость – переусердствовал. Шея у него бычья. Глаза маленькие и хитрые. Мастер спорта по гиревому, борец. Он уезжал в Германию на постоянку и вез семью – красивую тихую жену, двух мелких дочек.

– Чем планируешь заниматься? – я спросил.

– В мусарню, куда ж еще? – он ухмыльнулся.

– Так язык нужен. Без него не возьмут.

– Им же хуже. Пойду в бандиты.

Ехал акробат. По контракту в мюнхенский «дю Солей». Невысокий, коренастый, с раскачанными, как у культуриста, бицепсами.

– Серега, а трудно сальто двойное делать?

– Вообще не трудно, – он отвечал. – Не гляди, что я разожрался, это минус по эстетике. Для трюков вес мне без разницы, приеду – похудею. А сальто реально хуйня. Мастерство – это под столом сальто крутить с кортов!

– Сможешь?

– А то!

Потом спрашивали меня:

– А тебе на хер твоя опера сдалась? – шутили: – Шел бы в эстраду. Вон Киркоров поет – и ничего…

За час до украинской таможни водила (сменивший вдруг лицо и голос – да просто сменщик) равнодушно предупредил:

– Скоро погранцы, ну, сами понимаете… Мне, вообще-то, по цимбалам. Ваше время, решайте сами, ждем в общей очереди или все по десять марок…

«Кожаный» хоть и лыка не вязал с Житомира, подхватил на весь салон пьяно и плачуще:

– Надо, надо скидываться! Или простоим полдня! – но сам деньги зажал.

Остальные (и я с ними) скинулись по десять пап-карл с носа.

Коллективная мзда не помогла. Автобус выстоял четыре часа. Мы с вещами поплелись через таможенный терминал – продуваемый ангар с длинными столами, кабинками.

Задастая таможенница копошилась в вещах, словно в кишках. Так грифы умело и неспешно обихаживают падаль. Мою черную сумку даже не открыла, у чудика подняла со дна гигантский шмат сала – килограмм на пять. Оказывается, у него была третья ходка через границу и немецкий вид на жительство. Вот тебе и чудик!

– Это что же у вас в Дойчланде, – спросила высокомерно и насмешливо, – сала немецкого не хватает?

– Вот представьте себе, такого замечательного, как на нашей с вами родине, нет! – произнес тот холопским тоном.

Циркач не к месту ляпнул, бухая на стол огромный свой чемодан:

– Да что вы у меня найти рассчитываете?! Золото-наркотики? – и поплатился.

Таможенница, хоть и стояла спиной, будто улыбнулась всем своим служебным задом:

– Вот теперь до костей посмотрю! – и так его перерыла, что он четверть часа ошарашенно запаковывал погром – трико в блестках, какой-то реквизит, а после в закрытой кабинке еще предъявлял на досмотр марки.

Зато «кожаного» никто и не смотрел, он спокойно блевал в обочину за терминалом. Паспорт у алкаша оказался немецкий – господский.

– Ты чего такой веселый? – хмуро спросила таможенница мента Гришу.

– А на ПМЖ еду!

Надменные поляки в вещах не копались, поинтересовались разве про алкоголь, сигареты и, поверив всем на слово, шлепнули свои транзитные печати.

И будто закрылась невидимая дверь, повернулся ключ. Началась чужбина. Бабы в автобусе недовольно пыхтели, что водила на самом деле ничего не передавал таможенникам, а присвоил деньги себе. Скорее всего, так и было. Я меланхолично тупил в окошко, и невыразимая мысль-пиявка тянула кровь из души. Куда еду? Зачем? Устроил себе ссылку на три месяца.

Хоть и знал, почему поехал, – не просто так же сидел с Владом, Пашкой и Максом на прокуренной кухне. Еще было лето. Влад степенно рассуждал:

– Тут все варианты предсказуемы. Разве жениться осталось и нищеты наплодить. Ну закончишь ты свою режиссуру, а дальше что? Там какой-никакой шанс для новой жизни. Не понравится – вернешься. Ничего же не теряешь.

– Да лажа какая-то, – я заранее огорчался. – Что я успею за три месяца? Только деньги просрать.

– Главное, немку хоть одну, а выеби. Лучше двух! И одновременно! – улыбался Пашка. – Расскажешь потом, как они…

– Расскажу, – я тоже улыбался.

– По слухам, страшные они, как моя босая жизнь, – говорил Макс.

А жил он в коммуналке в одной комнате с алкоголиком-

отцом и парализованной бабкой и знал про «босую жизнь» все.

Опостылели контратеноры, и не читалась книга – взял по приколу «Щит и меч», чтобы чувствовать себя разведчиком. В телевизоре мелькал киношный Ганновер, Янковский – Мюнхгаузен, Броневой – бургомистр. Я заставил себя улыбнуться – ну надо же, скоро воочию увижу город-оригинал. Поселюсь у Кофманов. Потом, глядишь, присмотрю и какую-нибудь временную Марту – чем черт не шутит.

Мент нашептывал циркачу:

– А он мне такой: «Ой, Гриша, ты ж меня убьешь!» И как заплачет, прикинь?! Я ему чисто символически сделал бумц! – шлепнул кулаком в ладонь. – А у него сосуд какой-то в черепе лопнул…

В Польше дорога пошла мягче. Вместо зимы накрапывала осень. Мелькали поля. Вроде черные, голые, да по иному убранные – не наши, с пробором не в ту сторону, поля. Чу́дные скирды сена, как пивные бочки. Коровы, хоть рыжие, но как-то по-другому рыжие. Мы ехали сквозь табакерочные города. Топорщила кресты чужая метафизика – костелы. Неоновой латиницей горели вывески. Неслись навстречу заляпанные грязью немецкие фуры. От ощущения потусторонности и загробности захватывало дух.

Польский обед на заправке был платным. Я обменял еще десять марок на звонкие зло́тые. Отметил заграницу пивом. Вечером обещали Краков – все почему-то хотели поглядеть на замок. Но проспали аж до немецкой таможни во Франкфурте-на-смертном-Одре. Немецкие погранцы как особи показались мне крупнее, нюхастей своих польских коллег. Пристрастные, они ссадили и отправили обратно в Польшу бойкую тетку в трениках: намудрила и с визой, и с контрабандой. Остальные проехали.

У чудика ожил припрятанный мобильник, потом у «кожаного». И еще где-то по салону проснулись немецкие телефоны. Я растормошил соседа, договорился на карла, что как будем подъезжать к Ганноверу, сделаю звонок с его мобилы.

В Ганновере намечалась единственная остановка – персонально для меня, остальные катили дальше. Автобус съехал с трассы на какой-то промышленный пустырь. Виднелись жилые дома – спальный район, панельки. Я достал бумажку, где был записан номер Эрика. Почти с трепетом взял непривычно маленький, напоминающий игрушку «сименс»: и как тут набирать ваши номера? Действительно с нуля начинаются?

Трубка отозвалась испуганно и нервно: – Хале?! Хале?!.

– Дядя Эрик?! – я радостно покричал. – Это я!

– Хале?! Кто это?!

Никто не был виноват. Ну что поделать, если родители всегда жили в своем выдуманном мире, слышали не то, что им говорят, а то, что хочется услышать. Им везде чудилась круглосуточная дружба, а это были просто посиделки раз в полгода да песни под гитару.

– Приехал? – ликуя, прокричал Эрик. – Ну, молодец! Как обустроишься, заходи! Пока! – и трубка замолчала.

Как родного, блять!

– И? – спросил «кожаный», довольный, что разговор оказался таким скоропостижным. – Все?

Я набрал наудачу друга Леху. Сразу дозвонился.

Друг расторопно спросил:

– Ты где?

– Да хуй его знает, – отвечал я гибельно и весело. – В Ганновере. В какой-то жопе на окраине. А ты где?

– В Касселе. Но буду у тебя часа через четыре.

– А это не напряжно? – спросил я дрогнувшим голосом. – Я тебе, если че, верну за билет.

– Пф-ф!.. Брат, не гони! Со своей трубы звонишь?

– Не, взял у соседа по автобусу.

– Короче, давай, чтоб не разминуться, пиздуй до главного вокзала и жди там. Перед центральным входом, где-нибудь на площади. Там всегда что-то есть, памятник или фонтан.

Так сказал мне друг Леха. Которого я не видел четыре года.

Я вернул «кожаному» его мобильник, спросил у водилы (или его сменщика), подкинут ли меня к центральному вокзалу.

– В принципе, не по маршруту, – сказал водила, пряча очередного карла. – Но так и быть, до центра, а там уже сам разберешься…

Город если и отличался от знакомого с детства Ивано-Франковска, то в худшую сторону: еще меньше старины. Да и откуда взять ее, старину? Нашлепать разве поверх послевоенных развалин бетонные новоделы. Такой был центр Ганновера, только украшенный к Рождеству огоньками, теремками с фастфудом. Киношный Ганновер Мюнхгаузена выглядел куда барочней.

Я взял в ларьке сосиску и картонный стакан глинтвейна. Жуя, глядел по сторонам, высматривал консерваторию – в Харькове она находилась в самом что ни на есть историческом центре, рядом с памятником героям революции и ломбардом.

Но прежде консерватории увидел витрину оружейного магазина. Дома я часто посещал такие, но мало что мог себе позволить. Не из-за денег. Для нормального ножа нужен был охотбилет. Особенно мне нравился Buck General – нож костюмированного маньяка из фильма «Крик». Пока его не купили, я частенько проведывал тот «бак». Хоть и много потом их было у меня, ножей, я до сих пор не знаю железяки красивей Buck General. Помню, продавец говорил, поглаживая черную эбонитовую рукоять, длинный сверкающий клинок:

– Им же гвозди настрогать можно…

И вот он лежал передо мной на другой витрине в городе Ганновер – Buck General. Точно такой же, как тот харьковский. Я на тарабарском инглиш спросил у продавца, нужно ли разрешение на него, и, шалея от радости, услышал – ничего не нужно! Отвернувшись к стене, распорол на брюхе тайный шов, вытащил две сотки.

Со мной, должно быть, случился приступ эйфории, умственный обморок, когда я положил свежекупленный нож в рюкзак. Пожалуй, никогда я больше не бывал так счастлив покупке ножа, как в тот мой первый день в Германии…

Как и предсказывал Леха, у здания вокзала действительно находился памятник. Конный король Эрнст Август – гусар, покрытый облезлой бронзовой зеленцой. Там я ждал, иногда заходил погреться и выпить кофе.

А потом нагрянул друг. Я не понял, с какой стороны он возник – просто из ниоткуда. Леха был одет в роскошное рванье, и выглядело оно куда лучше моей «приличной» одежды. Что на мне было тогда? Снизу вверх – лыжные ботинки, джинсы-

бананы, куртка-парка – все из секонда на Сумской.

– Да вообще ни хера мне это не стоило! – Друг вырос на чужбине, стал огромен. – У меня студенческий, по нему в земле Хессен бесплатные поездки.

– Ганновер вроде Нижняя Саксония.

– Так и проводники не звери. Разрешили доехать от Геттингена. Ну, где-то и по вагонам от них съебался. Все ок!

Потом Леха сказал:

– Поездом, да еще за бабки, может любой дебил. Вот если бы ты приехал в субботу, мы бы легко добрались обратно. Тут есть билет выходного дня. Дешевый, и сразу на пять человек. Всегда можно напроситься к кому-то в компанию… Ага, вижу, охуенный нож, братан, но лучше спрячь его, а то, если так и будешь с ним идти, нас никто не возьмет.

– Куда не возьмет? – Я любовался то клинком, то другом Лехой.

– В машину. Стопом поедем обратно. Приколешься, интересный опыт.

– Далеко ехать-то?

– Тут все близко. Километров сто пятьдесят. Страна маленькая.

У него в руках развернулась бумажная гармошка, оказалась картой.

– Короче, – он пошарил пальцем по рассыпавшейся пестрой географии. – Мы вот тут… А надо примерно сюда. Я ж говорю, нож – кайф, но лучше спрячь…

Он выхватил у меня сумку, как невесомую закинул на спину:

– Ну че, пора сложить походную песню?

И я сложил. Точнее, переделал старую: – Я все смогу, я клятвы не нару-у-шу!.. Но, может быть, случайно и нарушу!..

И Леха сразу понял, подхватил:

– Ты только прикажи, и я не стру-ушу!.. Но, может, стру-у-шу!

– Слушай, – вспомнил я через сотню шагов, оборвал песню. – А в Касселе есть консерватория?

– У меня соседи бывшие – скрипач и баянист. Где-то ж явно учились. Завтра познакомишься и поспрашиваешь.

– В общагу едем?

– Не, на квартиру. Знакомый уехал послушничать на Афон. Вернется через пару месяцев, у него пока поживешь…

На съезде к автобану нас приютил в своей фуре хмурый дальнобойщик. Что-то процедил на своем.

– Чего хочет? – спросил я тихонько Леху.

– Просит, чтоб ты нож свой убрал! Боится. И чтобы, пока ехали, не пиздели громко.

Я спрятал «бак» в рюкзак, лишь изредка совал туда руку – ощупать. Смотрел в окно на однотипную обочину и думал, что, в общем-то, не такая уж страшная эта немецкая планета, если тут живет друг Леха и без лишнего мозгоебства продают ножи чужестранцам.

Мы все равно не удержались и говорили громко. А потом я не со зла вытащил нож, и нас высадили где-то на заправке.

– Они обычно так себя не ведут, – сказал Леха. – У них, вообще-то, перед русскими комплекс вины. Стараются помогать. Но, скорее всего, это был не немец, а поляк.

Стемнело, заморосил снежок. Я давно убрал нож – нагляделся, но нас все равно никто не подбирал. Я приплясывал и кутался в рукава. Зато Леха, одетый как Гаврош, вроде и не мерз вовсе, лишь бодро восклицал:

– Ничего, он уже где-то мчит на своем железном коне, наш рыцарь, наш герой! Тот, кто привезет нас в Кассель, к теплу и ночлегу!..

Чертова заправка оказалась заколдованной, держала, как волшебный камень Гингемы. Прошел еще час на промозглом ветру. Леха сказал:

– Нужно заклинание!

Я сложил:

– Немец с комплексом вины! Отвези нас до Луны! – И запасной женский вариант: – Немка с комплексом вины, отвези нас до Луны!..

И почти сразу приехала полицейская машина. Подошли парой – два рослых утепленных мента. На поясе у каждого – кобура, фонарик, наручники.

От холода я, должно быть, стал отчасти понимать немецкий. Сначала спросили документы. Лехин паспорт их сразу устроил. Мой изучали дольше. Я подивился, как друг легко и дружелюбно с ними щебечет. Суровые и напряженные лица их чуть расслабились.

Потом один спросил:

– А где нож?

– Вот… – я показал мой «бак». Кинуло в жар – неужто отберут?!

– И зачем он вам?

– Просто купил, – ответил за меня Леха. – И чек есть.

– Острый, – удивился полицай, чиркая пальцем по лезвию. – Почему такой?

– Какой продали, – объяснил за меня Леха.

Мне вернули нож, поглядывая, отошли.

Уехали.

Я подумал, что, если мы проторчим тут еще час, я простыну, отсырею и голоса не будет неделю – чем петь про милый край?

– Немка с комплексом вины!.. – мы хором взвыли. – Отвези нас до Луны!..

Подобрала чешка. К ее белому «фольксвагену» был прицеплен футуристического вида фургон, в котором топталась, фыркала лошадь. Чешку звали Милена, и она охотно изъяснялась по-русски. Как раз ехала до Касселя – хоть с этим повезло.

Я сидел тихо, дурака больше не валял. И чешка выглядела славно: рыжая, в учительских очках, неожиданно загорелая для зимы. У нее был крупный, но красивый нос, пухлые губы. Она так заманчиво смеялась – легкий, в ямочках, смех. А русский знала, потому что изучала его в Пражском университете – лет десять назад. Но говорила на нем осторожно, ощупывая каждое слово. Когда понимала, что не ошиблась, смеялась. А если ошибалась, опять смеялась, трясла рыжей челкой:

– Боже, все забыла!

Муж ее тоже был филолог, специалист по Кафке. Рассказала еще, что у них две дочки – уже школьницы. В Касселе она работает фитнес-тренером. А конный спорт – хобби, вот приобрела лошадку. Спросила, чем занимаемся мы. Я сказал, что собираюсь поступать на оперного певца. Но есть планы и на режиссуру. Она сразу предложила мне спеть, я затянул остывшим голосом:

– Ты забыл край милый свой…

Милена высадила нас на Кенигштрассе (бесконечная улица тянулась через весь Кассель), а сама повезла лошадь в конюшню. Я на прощание выцыганил номер телефона, Милена записала на листочке из блокнота, сказала, чтобы обязательно позвонил ей и отчитался, как вышло с поступлением.

Мы плелись, добивая чекушку «егермейстера», которую Леха виртуозно умыкнул на заправке. В воздухе висела паршивая ледяная взвесь. Пели для сугрева: – Тихо иду в терморубахе по полю!.. И журавли словно кресты колоколен!..

– Крут неимоверно! – говорил, вышагивая, Леха. – Только приехал – и в первый же день бабу себе нашел! Очень даже симпатичная.

– Она же замужем!

– Ну и че? Ты разве не заметил, как она на тебя смотрела?!

– Как?

– С вос-тор-гом! Позвони ей завтра, точно прискачет.

– Да зачем она мне, братан. Сам посуди. Вот позвоню Владу, Пашке и Максиму: «Я выебал чешку». А они мне: «Ну, выеби еще кроссовки».

Квартира афонского послушника оказалась мансардой и чудесным православным притоном – нищий бедлам с иконами по стенам. Без постоянного жильца да с открытыми окнами мансарда за последний месяц выстудилась, как сарай. Допотопной конструкции батареи включались какой-то оглушительной кнопкой, крепившейся прямо к трубе отопления. Кнопка при нажатии грохотала железом на весь дом, но тепла не запускала. Леха отступился, когда нам истерично постучали снизу.

Зажгли на кухне плиту, все четыре конфорки, поставили чайник, макароны и просто кастрюли с водой – еда и отопление. В холодильнике были кетчуп и маргарин. Я достал гостинцы Кофманам, две банки с красной икрой, конфеты «Ассорти». И неожиданно для самого себя – бутылку «Московской» и сигареты, которые сунула мне на передержку да позабыла баба из автобуса!

Намечался настоящий пир. У послушника обнаружился архаичный электроклавесин с квакающим звуком. Мы тотчас, не разуваясь, сели записывать прям на кухне «Цыганский альбом» – экспромтом на кассету, где раньше сквернословил «Ленинград».

Я громово и пьяно шлепал по клавишам, выводил надрывной нотой:

– Научил, научил бог цыгана говорить!..

Леха выводил вторым голосом:

– И Борхеса читать!.. И Борхеса читать!..

– Пой, цыган!.. Пляши, цыган!..

Вдвоем:

– Еб же его мать!..

В двери позвонили. Как выяснилось, старуха – соседка этажом ниже – на всякий случай вызвала полицию. Наутро мы с ней столкнулись на лестнице. Щуплая кляузница посторонилась и приветливо улыбнулась.

Я спал одетым, кутался в ковер, но к утру все равно отсырел. Когда осторожно потрогал похмельные связки, они показались мне окоченевшими и прокуренными, без фальцета.

Обещанные Лехой баянист и скрипач, в общем-то, понравились: все ж земляки. Зарабатывали они профессионально улицей.

Если бы я выбирал лицо для рекламного буклета по установке окон – «К вам приедут наши лучшие специалисты», – точно взял бы баяниста Ваню. Худощавый, улыбчивый, с длинными, как у Горлума, ловкими пальцами, он держался поначалу настороженно – чтобы ненароком не сболтнуть лишнего, коммерчески полезного. Мало ли, вдруг я приехал калымить пением и займу место в каком-то хлебном переходе. Когда же он окончательно разобрался, что я ему не конкурент, потеплел и разговорился:

– Не консерва, а академия музыки… Нормальный уровень, не хуже Киева… Язык точно не нужен, вроде с третьего семестра… Не знаю, когда экзамены у вокалистов, в начале декабря, но, может, и позже… Ты, главное, покажи профессию, а теория тут лажовая. Собеседование, чтение с листа…

Я не стал откровенничать, что, несмотря на учебу, так и остался профаном – даже запись в басовом ключе была для меня технической проблемой. Что поделать – нотная дислексия, все учил на слух…

Но как же этот уличный Ваня виртуозно шпарил на баяне Пахельбеля, Баха и Вивальди! Как сыпал пальцами! «Времена года – Зима» коронный номер, скоростное ту-ру-ру-ру, поземка эта, ветер. Еще «Полет шмеля» играл – немцы ему щедро кидали. Он дополнительно приторговывал собственными CD – лежали стопкой рядом.

– Сколько в месяц получается?

– Да чистыми тыщи три-четыре…

В какую сторону он привирает, уменьшает или увеличивает свои доходы, было непонятно. Себе на уме человек.

Скрипач Володя, долговязый, бритоголовый, в бомбере, грубых ботинках, носил старомодного образца очки в стальной оправе и походил на скина-книгочея.

– Вот, Леха, ты помолчи, а я сам спрошу. – И уже обращался ко мне: – Скажи, Пикассо ведь полная хуета? Ну, хуета же? Наебалово!

– Да он и сам про это говорил, Пикассо.

Нож у него тоже имелся, только складной:

– «Колд стил», американец. Я «баки» в принципе тоже респектую, но сталька там четыреста двадцатая, как по мне – простенькая очень.

– Им гвозди можно настрогать, – отвечал я недовольно.

– А знаешь, откуда это пошло, про гвозди? На старых коробках «баковских» была картинка, как нож типа перерубает гвоздь…

На машине-фургоне он колесил по заработкам. В основном играл, но иногда и подрабатывал на стройках, копил на квартиру в Испании:

– Там, в принципе, можно и за сорок тысяч нормальную хату взять. Страна бедная. Но зато теплая.

– И много собрал уже?

– Половину. Что ни заработаю, так за зиму и проебу. Но щас все равно поеду в Малагу, я местную погоду не выношу.

Сидел, сложив перед собой некрасивые кисти – грубые, как у гопника, с толстыми, неповоротливыми на вид пальцами.

– Вот не поверишь, – говорил будто с изумлением. – Я ж трудоголик! Знал бы ты, сколько я в эту скрипку сил вложил, времени, труда! Каждое же ебаное утро заново учу себя играть! Не дал бог ни рук, ни таланта! Так бы давно заработал и на дом, и на бэху-кабрио…

Я-то как раз отлично его понимал – лучше многих. Я приходил к Бэле Шамильевне, мы начинали распеваться, она с первого же арпеджио свирепела, срывалась в крик:

– Да что ж это такое, а?! Тянешь вдох и тянешь, и нет ему конца! Вдохнул! И! Ничего! Не! Делай! Не дергай, черт тебя подери, гортанью. Щас вылетишь у меня за дверь!..

А после, когда я, обруганный, попадал в нужный выдох, снова орала:

– Умничка! Ты себя слышишь? Ты хоть понимаешь?! Как! Ты! Можешь! Звучать?!

Но я не мог запомнить и сохранить до следующего занятия этот правильный звук, чертову «высокую форманту». И каждую нашу встречу в течение двух лет мы начинали с нуля – все заново. Сам по себе я не брал верхние ноты. Только в классе и после кнутов и пряников Бэлы Шамильевны…

– Ну, я не знаю, конечно, – сказал скрипач. – Может, ты талант – Хворостовский или не ебу кто. А если меньше, то ловить тут нечего. Конкуренция огромная… – Вдруг перещелкнулся: – Знаешь, как сделать, чтобы нож стал совсем родным? Ты его скотчем к руке примотай и все им делай. Чтоб как протез был – дней так на пять.

– Ага! – засмеялся баянист Ваня. – Главное, глаз не чеши и не дрочи!

Подружка скрипача Марина, чернявая будто цыганка, родом из Молдавии, флейтистка, вспомнила, что в академии на вокале преподает чех – нормальный, по отзывам, мужик. И говорит по-русски. Она как раз училась в этой самой академии, на жизнь подрабатывала официанткой.

– Получается, все расходы на учебу – только проездной?

– Семьдесят марок за полгода. Комната в общежитии в среднем сто марок, можно и дешевле.

– Я тебя сведу со знакомыми, – обнадежил скрипач. – Охранная контора, администратор русский. Поработаешь на дверях, ты ж вроде подкачанный. Час – восемь или десять марок, не помню. Две ночи в клубе – вот тебе и жилье твое. Разве плохо?

– Очень хорошо!

– Просто супер! – радовался Леха. Мы бродили по малолюдному супермаркету Aldi, закупались. Леха на свой манер попутно обносил магаз – раздавил пакет с фисташками себе в карман, выдул бутылку йогурта.

– Чех – это охуенно! Какой-нибудь Иржик или Вацлав. Кстати, если русскоговорящий, точно в Союзе учился.

– Погонит он меня, прям чувствую, – я сокрушался.

– А позвони Милене, пригласи в гости. Пусть расскажет о нравах и повадках своего народа. А если и погонят, что с того? Сдашь доки на фрае кунст, свободное искусство, – туда нужно просто доползти и сдать папку на конкурс. Берут всех.

– Слушай, а в Харьков можно позвонить? Я очень быстро, прям на минуту, родителям только скажу, что все ок.

– Конечно, и от меня привет передавай.

Чтобы включить батареи в мансарде, надо было всего-то отвернуть вентиль на колонке, надоумил Ваня-баянист. Кнопка больше не щелкала вхолостую. В комнате сделалось тепло и уютно.

Позвонил. Не попрекая Кофманами, доложил, что остановился все ж у Алексея:

– Да, в Касселе! Да, пустая квартира!.. Можно пару месяцев пожить!.. Не консерватория, а музыкальная а-ка-де-ми-я!.. Русскоязычный чех, завтра прослушивание!..

В главном корпусе в цоколе висело расписание. И Леха еще кого-то порасспросил, уточняя.

Вокалисты занимались в здании по соседству. Унылый поздний Баухаус, похожий на советский дом быта или районный кинотеатр. Чех должен был там появиться завтра после двенадцати. Мы прошвырнулись по коридорам, мимо дверей музыкальных классов. Сплошное дежавю: взбегающие вверх-вниз голоса из-за дверей, рояль, рулады на итальянском, коровье зычное «Ма-а-а-а».

Все это я уже тыщу раз слышал. И даже запах там стоял знакомый – провинциально-пыльное закулисье.

На обратном пути попался милитари-секонд. Я наскоро приоделся – сменил мою унылость на защитного цвета бомбер с оранжевой подкладкой, бундесовские армейские штаны и чуть разношенные мартинсы багрового цвета.

У Лехи на вечер были какие-то университетские заботы. Я остался один на один с электроклавесином. Переслушал вчерашний «Цыганский альбом»: «Я хату покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гренаде цыганам отдать…»

Потом набрал Милену. Номер оказался домашним. В трубке защебетал совсем юный голосок – наверное, одна из Милениных дочек. Я начал:

– Мэй ай спик ту?.. – а девочка потешалась над моим произношением.

Я не ждал, что она перезвонит, однако ж перезвонила:

– Здравствуй, дорогой друг! – заливистый нежный смех. – Неужели… Все… У тебя… – медленно подбирала слова. – Карашо!? Алес гут?

Я пригласил ее на чашку кофе, но в итоге заманил в мансарду.

– Какой опасный! – увидев меня, Милена чудесно засмеялась. На ней были джинсовые легинсы, сапожки, короткая белая курточка. Красивая, резвая. Никакой лилейности и томности – лоснящийся густой тональник на жизнерадостном лице. То ли блики от очков, то ли чертики в глазах. Ноги крепкие, стройные – говорила же, что фитнес-тренер.

– Почему опасный! – я улыбнулся.

– Так одеваются… neonazis! А ты просто Тарзан! – она принялась хохотать. – Тарзан-neonazi! Где мы будем пить кофе?!

В подъезде я взял ее за руку, повернул к себе, поцеловал. Она охнула и прильнула:

– Миленький, это быстро! Так нельзя! – но впилась в мой рот. Деловито, умело, жадно. От лица ее сладко несло пудрой, еще каким-то парфюмным мускусом.

– Бр-р-р! Как здесь холодно! – весело оглядела наш православный притон. – Ты мой миленький! Только не сегодня! Сегодня нельзя!

Я усадил ее в кресло, встал рядом, шептал горячее, несуразное:

– Только дотронься, и больше ничего, – расстегнул. – Поцелуй, и все. Ну пожалуйста!..

– Мне стыдно! – смеясь, закрывала лицо растопыренными пальцами. Ногти мушино-зеленого цвета. Яркие, ядовитые. – Давай завтра! – уворачивалась. – Ты обещал кофе! Такой красивый!..

Испуганно чмокнула хуй «в щеку».

– Ма-а-а-а-а! – гудел кореец-бас. – Ма-а-а-а-а!..

Чех за роялем степенно кивал. Лет сорока пяти, плотный, с рыжей аккуратной бородой.

– Ruhig, ruhig, – приговаривал. – Kein Druck, halte den Ton im Kopf, – и после каждой удачной ноты показывал корейцу большой палец – молодец!

Неплохой бас был у азиата. Ровный по диапазону, бархатистый. А я почти все понимал, что ему говорили: мол, не дави, держи звук в голове…

Я пришел за полчаса до занятий, перехватил препода у двери. Он действительно говорил по-русски. Был приветлив, разрешил посидеть в классе, пока он будет работать с учениками, а после обещал и меня послушать.

Вторым был кореец-тенор. Пел нежно, но визгливо, на переходных нотах срывался. Такого добра и у нас в училище хватало. Если его приняли, то и меня, поди, возьмут…

Мне нравилось, как чех вел занятия. Легко, беззлобно. Тенору посоветовал:

– Сделай так, – обхватил лицо руками, как горюющая баба. – Отпусти челюсть, полностью расслабь, забудь про вокал…

Кореец раззявленно, по-даунски, замычал и, на удивление, прошел переходные без петухов.

И снова кореец! Тоже тенор. И был великолепен. Крепкие, уверенные ля, си-бемоль.

– Здорово звучит, – сказал я почти завистливо.

– Там свои проблемы, – чех улыбнулся. – Артикуляции не хватает. – Ну что? Становись. Где-то учился раньше? – говорил практически без акцента, словно очень долго прожил в России. Я после узнал: жена русская.

– В музыкальном училище. В Харькове.

Он покивал:

– Тенор?

– Вообще-то баритон, – соврал я.

– Ну, давай попоем. Mezza voce… «А», «у», без разницы, как удобней.

Я умышленно не распевался дома, не расчехлял голос. На связках сберегалась любимая мной утренняя хрипотца, драгоценная легчайшая слизь, которая предохраняла, как смазка. Но стоило лишь откашляться, голос начинал звенеть, сиять.

Я все пытался вычислить по его непроницаемому лицу, как он меня оценивает. Но он лишь задумчиво брал арпеджио. Несколько раз переслушал ми. На ноте фа остановил распевку. Взглянул на мои замызганные клавиры:

– Что будешь петь?

– Жермона, – я протянул ноты.

– О, фано – не моя сильная сторона! – он засмеялся, поднимая руки: мол, сдаюсь. – Давай a cappella…

И я затянул:

– Ты забыл край милый свой, / Бросил ты Прованс родной, /

Где так много светлых дней / Было в юности…

На «твоей» пришлось-таки хапнуть вдох: не вытянул! На фермате «Да, та-а-а-ам нет борьбы с судьбой!» я почувствовал, что без аккомпанемента сполз на полтона.

Чех жестом остановил:

– Ка-а-алинка! – сказал без улыбки или издевки. – Белый звук, народный. Верхние ноты надо прикрывать, вот сюда петь, – потыкал в переносицу и скулы. – Но у вас так многие поют…

У меня погано тлели уши. В запястьях, висках оглушительные стучали пульсы – тук, тук, тук…

– Но это красиво, голос, безусловно, есть, – вдруг сжалился чех. – Экзамены через пару дней – в понедельник. Я не знаю, успеешь ли ты с документами… Сегодня четверг. За пятницу соберешь?

– Попробую. А какие нужны?

– Формальность. Анкеты, медицинская страховка… Узнай в… Как это по-русски? Studentenwerk! Но если что, следующие экзамены в апреле. Будешь приходить сюда раз-два в неделю, вот так же после уроков. Чуть поработаем.

– У меня виза на три месяца…

– Не проблема. Попросишь специальную бумагу в Studentenwerk, и продлят на полгода, – протянул на прощание руку.

– Ну че, погнали в штудентен контору?! – суетился Леха. – Ты будто не рад, братан?!

– Наверное… Даже не знаю… Как-то слишком быстро!

– Ты посмотри, как же круто все складывается! Пиздец невероятный! Ну че, остаешься? Забил на край милый свой?..

И я забыл. На шесть долгих лет.

Майя Кучерская

Птички

1

Cкорая пообещала, что приедет через час-полтора. Ждите. Олег знал: они не справляются, час-полтора может растянуться до вечера, если не до завтрашнего утра, и приготовился ждать. После лекарства жар немного спал и дышать стало легче. Он приподнялся, подоткнул под спину подушку, сел.

Разбавленное золото первых октябрьских дней залило комнату и горело в зеркале. На потолке, у люстры, плескалась радужная лужица. Студенты. Подарили любимому преподавателю многогранный пластмассовый шарик, Олег прикрепил его к ручке рамы, и в солнечные дни Сашенька всегда радовалась этим разноцветным зайчикам. Но сейчас дочки не было дома, вторую неделю она жила у бабушки, переехала, как только он заболел.

Он и сам переехал – в свой кабинет, где обычно только работал; Ася постелила ему на старом, еще из родительского дома, диване. Жена заходила в маске, быстро ставила чай, клала лекарство и сейчас же ускользала, стараясь не дышать. И пока была здорова. Прививка? Может быть. Его вакцина не уберегла, с каждым днем Олегу становилось все хуже; медленно, но неотвратимо он оползал вниз, с остановками и надеждой, что это предел, дальше-то куда. Но сегодня утром столбик ртути дотянулся и перевалил отметку 39, кашель усилился и разрывал легкие. Облегчение наступало только после ингаляций, и то ненадолго. Значит, все-таки больница. Как же он туда не хотел – к этим кхекающим старикам, наверняка сталинистам, тоскующим по сильной руке, или коренастым записным острякам… Какая вообще разница, где умирать, и дома, на заслуженном отцовском диване, все-таки спокойнее. Но Ася настояла на скорой, и сейчас машина, конечно, уже пробиралась сквозь московские пробки в их башню на Каширском шоссе, уже мельтешила бесполезным маячком – вот-вот его накроют и увезут.

Олег смотрел на неровные стопки книг на письменном столе, ослепший монитор в лимонной бахроме стикеров – выписки, имена, обломки слов и мыслей, – скоропись, понятная ему одному. Стол и бледное пятно его собственного лица таяли в зеркальном сиянии шкафа, забитого футболками и разноцветными джемперами. Олегу нравились яркие цвета. Галстуки, рубашки, еще носки, целый ящик, серпентарий брачных носковых пар.

Что от тебя останется, бро?

Ничего.

Ворох одежды, книги. Когда-то он собирал их, покупал втридорога, на последние аспирантские гроши, а потом не имел сил с ними расстаться. До сих пор, хотя точно знал, что половина давно оцифрована, лежит в открытом доступе, в сети. Где это окажется потом? Олег увидел, как эти крепкие монографии в твердых обложках, глуховатых, полных собственного достоинства тонов, болотные, коричневые и темно-серые тома словаря, голубенькие авторефераты – все эти истории перемещений народов и непростых торговых связей, политических интриг и военных конфликтов встанут кривыми башнями на помойке в их дворе, возле аккуратно разделенных по типам мусора зеленых баков. Жирные голуби будут презрительно огибать эти бесполезные сооружения стороной, снежная крупа – тихо сыпаться на обложки.

Может, оставить завещание? Распоряжение? Как это называется вообще? Впрочем, три его собственные книги, научную монографию, популярную биографию и методичку, Ася, конечно, сбережет. На память. Но и они скоро одряхлеют, устареют, обратятся в перегной для актуальной науки – через каких-нибудь восемь, десять, от силы тридцать лет.

А ведь в нижней части шкафов, за дверцами, хранились еще папки с его полудетскими письмами из лагерей и археологических экспедиций той далекой эпохи, когда люди много и длинно друг другу писали. Мама передала ему все это после смерти отца два года назад, когда разбирала бумаги. И коллекцию камней в придачу, Олег собирал их еще в школе: лазурит, опал, аметист, бычий глаз, – каждому присваивал номер, записывал его на клочок пластыря, заносил в тетрадку, и с каждым была связана своя история. Теперь уже никто не узнает какая. Когда-то он мечтал поступить на геологический, пойти по отцовским стопам, но передумал: прямо на глазах геология уходила в разлом истории. Олег пошел в историки, и отец его понял.

– Вот, всё вроде бы собрала. Спортивные штаны, футболки, только что погладила, теплые еще, внизу – зубная щетка, кипятильник, бритва. Найдешь.

Ася, в какой-то новой, нежно-сиреневой маске, поставила у порога его большой черный рюкзак, с которым он обычно ездил в командировки.

– Чай с лимоном принести? Когда они еще приедут…

Олег качнул головой – не нужно, спасибо – и с трудом сдержал себя от шипения: уходи. Лучше иди пока, пожалуйста. Ася закрыла дверь.

Она помогала, заботилась о нем все эти беспощадные дни, приносила еду и лекарства, но вот уже который день подряд ее заботы казались ему фальшивыми, плохо замаскированным враньем. Это она добилась, чтобы он согласился на скорую, а значит, и больницу. Жаждала избавиться от ответственности, сбыть его с рук. Устала заботиться. Положила бритву! Хотя бриться не было никаких сил. Последний раз он брился позавчера, в три захода. Измучился так, будто полдня таскал бетонные плиты.

Ася, терпеливая, ласковая, но деловая, умевшая решать проблемы, так вовремя обретенная – что с ней случилось? После первого, чрезвычайно нервного брака он всегда был совершенно уверен в ней. Но сейчас… Почему сейчас она так его раздражала? Взгляд, тон, поступь – всё это было несносно. Сквозь заботу, чашки с бульоном, лекарства по часам он видел только плохо скрываемое презрение к нему, беспомощному ничтожеству. Как же так? Он же просто сильно болен. За что?

Олег подхватил заразу на институтском собрании. Организовали трансляцию, запросто можно было остаться дома, не заболеть. Он все-таки поехал, взял такси, чтобы не толкаться лишний раз в чумной толпе, и помчался, потому что заведовал в их институте секцией, был маленьким, но начальником и планировал кое-что обговорить с начальством повыше, что удобнее обсуждать глазами, полуулыбкой, движением бровей. Да, грант из фонда, который нужно было правильно распределить… Но сейчас все это уже не имело ни малейшего значения. Это начальство повыше, сухопарый, лысоватый, полный кипучей энергии и чем-то смахивающий на прораба Владимир Андреевич Шмаков и заразил Олега и еще одну сотрудницу. Все они были, конечно, без масок. Шмаков о том, что заразен, разумеется, не знал. Сам он выздоровел быстро, молодая сотрудница тоже отделалась трехдневным насморком, и только Олег увязал в болезни все глубже. Несмотря на тонны таблеток, которые проглотил по совету знакомого врача, рекомендованного ему все тем же Шмаковым и лечившего его в вотсапе. Таблетки неминуемо должны были снизить температуру. Они и снизили, но лишь на первые сутки. Потом столбик скакнул до 37, топтался там несколько дней и вот, на исходе второй недели, дернулся дальше, а сегодня утром у него было уже 39 и 2. Дышать становилось все тяжелее. Он постоянно кашлял, захлебывался кашлем и все сосал, рассасывал проклятый этот шалфей.

Скорая приехала через обещанные полтора часа, веселые космонавты в белом быстро заполнили бумажки, послушали, как он кашляет, и велели собираться в больницу. Олег очень хотел спросить, так ли это необходимо, но удержался, не стал. Ася помогла ему надеть пальто, ботинки кое-как зашнуровал сам, на улице было тепло, солнечно, и все же он обмотался шарфом и ткнул в карман шапку – непонятно, надолго ли, неясно, когда домой. Взялся за лямку рюкзака и тут же опустил: неподъемно.

– Что ты туда положила? – прошелестел он и тут же закашлялся. Высоченный худой парень-медбрат легко подхватил эту каменную тяжесть, и они двинулись из квартиры прочь. Олег все-таки задержался на миг в коридоре, оглянулся, бросил прощальный взгляд на кабинет, компьютер, книги, диван с кое-как наброшенным пледом – и вновь убожество того, что останется здесь после него, убожество по сравнению… да-да, с цветущей сложностью в нем проткнуло его так резко и больно, что он застонал. Наткнулся на соболезнующий взгляд Аси. Отвернулся и двинулся к лифту.

2

Его положили в отдельную палату. Высокая, застланная белоснежной простыней кровать c железной спинкой, стакан с кислородом на стене, прижатый к подоконнику узкий стол и ветхий шкаф из ДСП с одинокой пластмассовой вешалкой – ничего лишнего. За окном, занимавшим всю стену, сиял янтарный осенний пейзаж – росли деревья больничного парка. И никого. Ни кашляющих стариков-сталинистов, ни унылых остроумцев, сыплющих анекдотами с бородой до земли, ни конкретных мужиков с тяжелым взглядом – один. Неслыханное везение. Все Ася. Уже когда она бросила в фейсбуке клич: едем в такую-то больницу, нет ли у кого знакомых? Срочно! И сейчас же какой-то неизвестный Олегу Асин приятель откликнулся, спросил, чем можно помочь, Ася написала про отдельную палату, врачей, и вот результат. Пока он шел сюда по длинному коридору, он заметил, что в обычных палатах много свободных мест – пока, очередная волна пандемии явно только поднималась.

Олегу было нехорошо, снова жарко; кашляя и задыхаясь, он кое-как переоделся в футболку, легкие спортивные штаны, лег на свою жесткую ровную кровать, сунул в нос трубочки с кислородом, забылся. Кто-то с ним говорил – медсестра с русой челкой и влажными серыми глазами над маской просила придвинуть ближе руку и все равно никак не могла поставить ему катетер, пришла вторая, пожилая, опытная, все сразу получилось, он глядел на них сквозь дымку забытья и жара. К вечеру Олег очнулся и понял, что чувствует себя намного лучше, почти совсем хорошо, температура явно упала, дышалось легче. Он сейчас же поднялся, переложил в шкаф брошенные кое-как джинсы, свитер, зашел в свой отдельный туалет, обнаружил там даже душевую кабину с ездящей пластмассовой дверью и остался доволен. Тщательно почистил зубы, умылся. Подумал, что надо бы побриться, но отложил, решил поберечь силы. Снова лег, подключил кислород. Отделение шумело и кашляло там, за стеной: кто-то громко шаркал, кого-то везли в палату, расхлябанная каталка звенела на весь коридор. За окном было уже совсем темно, он так и не успел как следует разглядеть, что там. Ничего страшного, завтра.

Но назавтра, вскоре после наспех проглоченной овсяной каши, до которой он дотянулся кое-как – прямо перед завтраком ему поставили капельницу, – дышать снова стало трудно, несмотря на кислород. Медсестра была уже другая, толстушка с забранными под шапочку волосами и мобильником в прозрачном чехле на груди. С фиолетового футляра мобильника сквозь дополнительный прозрачный чехол широко улыбались черные Микки-Маусы. Сестра измерила ему сатурацию, нахмурилась. Вскоре пришла врач, молодая женщина в очках с черной оправой-бабочкой, с внимательными и печальными темными глазами, Ася скинула ему вчера ее имя, какое-то непростое. Эльвира? Дамира? Забыл. И хотя взгляд ее был измученным, говорила врач подчеркнуто бодрым, энергичным голосом, объясняла ему что-то про его организм, про то, что организму нужно помогать и что пока всё идет нормально, произносила она и названия лекарств, которые ему уже влили; Олег даже успел сообразить, что это, вероятно, тоже привилегия – знать в таких подробностях, чем тебя лечат. Он слышал, что обычно ничего подобного больным не сообщали, но тут, видимо, снова сработало Асино знакомство. Однако все это – усталые глаза над маской, уверенный голос, пузырьки в стаканчике с кислородом – он снова различал сквозь туман.

Страшно хотелось спать, и едва врач наконец ушла, он провалился в дрему. Но это была дурная дрема, нехороший сон, не исцеляющий, не бодрящий, после которого ты свеж и весел, – он был вязким, едким дымом и не прибавлял, а отнимал силы. «Не нужно спать, хватит, нельзя», – повторял себе Олег и все-таки никак не мог вырваться из тянущей мучительной паутины, нитей мыслей, оборванных, тупиковых: мелькали чьи-то лица, он не понимал до конца, во сне или наяву, скользили тени. Вырваться было необходимо, потому что чем дольше он пребывал в этой мутной тине, тем непоправимей терял себя, но как же вырваться, если не осталось никаких сил?

Было светло, а потом свет кончился. Да. Нет. Холодно, жарко, не надо, трудно дышать – сохранилось только элементарное, то, что на поверхности, а сам он погружался все ниже, тонул. Он постарался припомнить, что там было с рекой, в которой растворяется не только прошлое, но и личность, личность. Как ее звали? Лета, конечно, Лета! Переплыв через нее, люди забывали прошлое. И свои имена. У него ведь тоже есть имя? Как зовут его?

Царство теней, господи, как же верно. Откуда только древние знали все это, ведь истории о подземном царстве сочиняли живые люди, никогда не бывавшие там? Как хорошо, что он занимается такими дальними эпохами, когда люди чувствовали и понимали невидимый потусторонний мир лучше, тоньше, вообще, кажется, не слишком отличали его от мира видимого, а он изучал и понимал этих людей… Это должно было помочь, он только не мог сообразить как.

Река – Лета, а он? Как зовут его самого? Олег напрягал все силы и все-таки не понимал, кто он. Проклятый сон, дрема, отравили, выели его память, и все тот же, уже знакомый поток сносил его куда-то в сторону, прочь от разгадки. Он снова пытался вспомнить, для начала вспомнить, что именно он вспоминает, имя, как его зовут, так как же? Вместо ответа перед глазами плыла только мглистая свинцовая жидкость – надо, необходимо, он молил, заклинал ее и просил. Пожалуйста. Как?

И вдруг, как-то очень невзначай и словно независимо от его просьбы, на поверхности этой сизой, тихо пузырящейся жижи проступило три слова, записанных круглым полудетским почерком, голубыми чернилами: Олег Григорьевич Виденеев. Через несколько мгновений слова растворились, но он успел прочитать! Так и есть. Это он. Олег Григорьевич Виденеев. Олег выдохнул и снова погрузился в рыхлую марь.

3

На следующий день, после очередной капельницы, эти прерывистые блуждания в сумраке вдруг кончились, он выплыл на белый свет, выбрался на твердый берег. И обнаружил себя все в той же палате, с новой горсткой сил внутри. Вероятно, подействовало то самое новое биологическое лекарство, о котором ему что-то втолковывала врач. Но когда она ему это говорила? Вчера? Или еще раньше? Что происходит со временем? Олег вспомнил, как совсем недавно – кажется, все-таки сегодня ночью – пытался нащупать, вернуть себе свое имя и вернул, еле-еле, с горем пополам. Спасибо!

Гнев жаркими ритмичными толчками начал заливать его душу злым кипятком. Силы превратились в бешенство.

Он умирает, это было слишком ясно. Вот она, смерть, рядом, действительно бабка, в этом древние не соврали, бессовестная старуха, тускло смотрит в глаза безучастным, слегка брезгливым взглядом. А все эти серые коридоры, сумрачная река, разумеется, подступы к ее царству.

Но как же так? Кто смеет отнимать у него его единственное сокровище – его сознание, ум, его память? В одночасье! Плотный сияющий поток его восторгов, слез, отчаяния, боли, счастливых и мучительных воспоминаний обречен обратиться в ничто, впитаться в землю! С гулким звуком, с каким вода уходит в раковину, только что освобожденную от засора, Олег явственно услышал этот сытый наглый глоток и вздрогнул. Черная яма с аппетитом пожирала его жизнь.

Да как же можно вот так скучно, так заурядно исчезнуть? Неужели она и есть этот звук и алчная чернота? Он попытался вспомнить, что знает о смерти. О ней часто рассказывалось в текстах, которые он прочитал в таком количестве: ад, грешники, рай, праведники, – но все это было слишком неточно и до отчаяния неконкретно. Смешные наивные картинки с грешниками-хулиганами и праведниками, выскочками и отличниками, – все это было совсем не то. Олег вспомнил, что о смерти много писал Толстой. Небо с тихо ползущими облаками, дверь, в которую она прорывалась, пока болел князь Андрей, был и еще какой-то рассказ о гибели офицера. Этот офицер подорвался на бомбе, но перед смертью вспомнил все незначительное, что случилось в его жизни: не отданный долг, музыку, которую слышал накануне, любимую женщину с лиловыми лентами. Ленты почему-то всегда казались Олегу немного надуманными, и все равно это была сильная сцена! Тот убитый был самый обыкновенный офицер, но и ему было что вспомнить. Олег постарался припомнить, а что, что счастливого было в его жизни – да хотя бы просто важного, острого… Он напрягся и все вглядывался в эту пепельную пустоту. Пустота молчала.

Олег начал бросать ей подсказки.

Детство. Как я был маленьким. Дружба. Как дружил, в школе и потом в университете. Любовь. Как я любил и кого. Мои любимые женщины. Рождение дочери. Путешествия, наконец! Один за другим он закидывал эти запросы в память.

Но было по-прежнему тихо. Ни эха, ни голоса, ни воспоминания в ответ. «Как же так?» – снова думал он из последних сил. Почему он не может сейчас вспомнить ничего, ни хорошего, ни дурного, и в ответ на все его призывы все тот же, уже знакомый ему дым без запаха стелится в сознании, все та же выжигающая память дрема накатывает на него. «Память отшибло» – это выражение он все-таки вспомнил. Значит, и про «всю жизнь, пронесшуюся перед его внутренним взором» – вранье? Зачем же, Лев Николаевич, вы тогда все это нагромоздили, как обычно, всех обманув? Выдав за истину свои домыслы и фантазии? А мы-то, мы вам так верили, мы же не видели смерти и думали, умирать – это именно так: огненно, эффектно, болезненно и… красиво.

Нет.

Смерть – это никакое не небо и ползущие облака, не вспышка и не лиловые ленты. Смерть – это исчезновение. Это погружение в дряблую седоватую пустоту, в небытие. Тебя равнодушно стирают ластиком, потому что на самом деле ты нарисован на листе бумаги самым обыкновенным, простым карандашом. Но поскольку это не гибель от пули или осколка, не падение из окна, а умирание от болезни, тебя стирают не сразу и не всего, краткими перебежками, неаккуратными, неровными порциями. Оставшимися линиями ты еще можешь глядеть на жизнь вокруг – оттуда.

4

Он снова спал, вяло плыл сквозь сон, но и во сне молил, сам не понимая кого, вернуть ему память, хоть что-нибудь возвратить и очень мерз, было холодно, морозно, сквозь мороз, который пронзил его насквозь, незаметно проступил странный вкус: на зубах хрустела мерзлая брусника. Жгучая, землистая и чуть подслащенная вода сочилась из тонкой кожицы, прижатой к нёбу.

Они пробивались сквозь тайгу третий день, заблудились, все запасы давно истощились, как вдруг они набрели на нее, начали рвать, и он тоже, сев на корточки, срывал темно-красные грозди и жевал, жевал такие вкусные ледяные ягоды и понял, что они вот-вот дойдут, выберутся, найдутся. Это и был вкус жизни. Но был у нее и вес. Она весила как мягкий теплый кулек, который он осторожно принял от Аси на крыльце родильного дома в сырой мартовский день – и потрясенно смотрел на темные бровки, длинные, чуть загнутые реснички, на серьезный, изящно вылепленный рот. Значит, он что-то вспомнил – возможно, ему лучше? Или наоборот? Как он вообще попал туда, на это крыльцо? Какой-то тайной дорожкой из тайги, и потом еще через лужайку, покрытую странными цветами с фиолетовыми и оранжевыми кружками на лепестках, они вышли на нее с Сашенькой во время прогулки по тому греческому острову, как-то он назывался; цветы внезапно вздрогнули и поднялись вверх, это были бабочки, не цветы!

Первая жена, Ирина, легкая, тонкая, резкая, безумная, все вскакивала голышом в те дождливые июньские ночи на подоконник перед распахнутым окном. Какой смертный ужас его охватывал всякий раз, он зажмуривался, а она смеялась, но и этот ужас был жизнью! Каждое мгновение, горькое, жуткое, приторное, воздушное, веселое – любое! – было ценно. Потому что каждое противостояло безглазой брезгливой смерти. Как мог он этого не понимать? И как теперь у него отнимали все это? Как вы смеете поступать так со мной? Убивать! Чтобы меня больше не было.

Несколько мгновений Олег глядел на мир из собственного несуществования и увидел, будто внезапно навели резкость: с его уходом в мире не изменится ничего. Мир останется прежним. Незаметно облетят деревья, листья улягутся на землю, ночи удлинятся, повалит снег. Все оденутся потеплее, сменят перчатки на варежки, натянут на головы толстые шерстяные шапки, а в вестибюле их института поставят его скорбный портрет с букетиком рядом. И все будут проходить мимо, грустно качать головами: надо же, такой молодой; пожимать плечами: и прививка не помогла! Возможно, такой же портрет появится и в университете? Вряд ли, он преподавал только на полставки, внештатные, конечно, не удостаиваются. Его пары сейчас же отдадут Красильникову, и он точно будет рад, он давно этого ждет.

Да, смерть была рядом, а он ничего не знал о ней. И ни разу за всю свою сорокасемилетнюю жизнь не подумал, что она имеет к нему самое прямое отношение. Хотя хоронил отца и многих, многих знакомых. И вот она, и не на пороге – рядом, у самого изголовья кровати. Дышать было все тяжелее, Олег нажал пяткой на звонок медсестре, почему-то звонок располагался в ногах. Тут же появилась сестра Микки-Маус, и в его палец снова вцепился пульсоксиметр.

5

Олег очнулся оттого, что его перекладывали куда-то, на каталку; переложили, укрыли и повезли. Он был голый. Когда же его успели раздеть?

– Куда мы едем? – спросил он медсестру, катившую его кушетку.

– В реанимацию.

– Почему?

– С врачом надо говорить. Ухудшение. Там все сделают.

Значит, все-таки конец?

Он понял, что до этого у него была хоть какая-то надежда. Он ведь вспомнил бруснику! Жизнь как будто снова улыбнулась ему. Теперь – все. Его ярость, его бунт был призывом. Ором в небеса. Напрасно: реанимация. Туда ведь людей отвозят умирать? Все новости об известных людях, знаменитостях, за здоровьем которых следят журналисты, после сообщения о том, что такой-то лежит в реанимации, сменялись новостью о том, что он умер. Дальше обычно добавляли, что ушла эпоха.

А он… про него ничего такого не скажут. И по радио о его смерти, конечно, не сообщат. Не эпоха. Ничего не сделал. Ничего не успел. Как же так? Почему наука не спасает никого? Он так верил в науку! Он отдал ей жизнь. Он столько понял и объяснил об одной, нет, двух исторических эпохах в Древней Руси! И вот в ответ на все его старания, его поиски подлинной логики событий люди стройными колоннами отправляются на тот свет, а биологи, медики, нейро – чтоб им сладко спалось – физиологи только нежно глядят им в спины.

В реанимации стояло несколько коек, кажется, шесть, на всех лежали люди, рядом с каждой сиял голубыми и зелеными цифрами экран. Экраны издавали ровный и нудный писк с краткими, точно отмеренными перерывами. Олега прикатили к стене. Рядом лежал кто-то в маске – судя по худой желтой ноге с синеватыми загнувшимися ногтями, глубокий старик. Окон здесь не было – или он их не видел, горел белый верхний свет, и вскоре он понял, что его здесь не гасят, никогда.

6

Олег лежал и дышал, дышалось не так плохо, и кашлять пока не хотелось. Ему явно было получше, зачем же его привезли сюда? Он смотрел на цифры своей сатурации, теперь они высвечивались рядом, на экране. 89, не худший вариант. Он скосил глаза, увидел, что у обладателя желтой ноги сатурация 94, и расстроился. Медсестра – новая (или он уже видел ее?), явно не молодая – принесла судно, судно было ледяным, словно только что вынутым из холодильника, неприятно давило на ягодицы, он ничего не смог. У старика рядом все получилось, послышался характерный звук, и медсестра похвалила его. Олегом она осталась недовольна и, забирая пустое судно, с железом в голосе процедила: «Привыкайте».

Пережитое унижение растормошило его. «Привыкайте!» Он не хотел привыкать. К полной беззащитности перед ними всеми, бессилию, судну – нет. Тем более он был в сознании, сейчас в полном сознании, да. Все видел, все понимал.

Прозрачная хрустальная шкатулка, подсвеченная изнутри теплым светом, – вот что такое мир людей. Замкнутые в четырехугольном пространстве, они яростно украшают свое жилище. Кто-то вешает на стены картины, кто-то рисует на стенах причудливые ветвистые растения, кто-то – голых женщин и фантастических зверей. Чуть поодаль, в другой зале, звучит музыка и кружатся пары. Кажется, танго. Он вслушался еще и различил, как кто-то читает стихи, ровно отмеряя ритм, и отдельные слова долетели до него. Вот как люди спасаются от страха и смерти. Картинами, стихами, чтобы было красиво. Танцами и музыкой, болтовней и вином, чтобы было весело. Чтобы тепло, обнимают друг друга, целуются и стонут от удовольствия. Чтобы удобно, призывают ученых, собирают все силы науки, и придуманные учеными механизмы делаются все тоньше, все совершеннее. А чтобы жить в этом кубике подольше, они развивают медицину. Да, и еще, чтобы было не так страшно, утешают себя религией, поют песни, от которых замирает сердце и в это мгновение забывает о смерти. Но снаружи, снаружи ничего нет. Снаружи был только он, Олег, который глядит на этот игрушечный мир понимающим каждую его выщерблинку взглядом.

Господи. Кстати. Где же ты? Да, только теперь он впервые вспомнил о Боге, хотя в обычном своем состоянии верил в его существование. И в общем помнил о нем. Два раза в год, на Рождество и Пасху, вместе с Асей и Сашенькой ходил в церковь, обязательно на крестный ход. И именно в эти минуты тихого торжественного пения, глядя на движение и дрожь огоньков в душистом весеннем воздухе, верил: Христос воскрес.

Но почему же он ни разу не подумал, не вспомнил о Боге во время своей болезни? Хотя, возможно, именно Бог, обратись Олег к нему вовремя, исцелил бы его, спас от смерти? Олег попытался помолиться, выйти на связь и не смог, будто бы главный посредник, душа его, умерла в нем и больше молиться ему было нечем. Его понесло дальше.

Сначала его увезут в морг. К таким же, как он, жмурикам. Ася, без сомнения, будет плакать. Двенадцать лет вместе, и хороших лет! Шмаков вручит ей раздобытые где-то деньги, плотный конверт, но будет лишь недоволен – тем, что Олег так сильно его подвел. Зато горько всплакнет их институтский ученый секретарь Анна Валерьевна, крупная девушка тридцати пяти лет с вечно пунцовыми щеками, большими детскими глазами, добрая и милая, всегда в темной длинной юбке и светлой блузке; думать, как она густо покрывается краской и как каплют на стол ее крупные горячие слезы, было приятно. И конечно, огорчится и будет плакать, совсем по-младенчески, одиннадцатилетняя Сашенька. Но ведь был еще Димка. Заплачет ли он? Олег задумался: когда он в последний раз говорил с сыном, родившимся в первом браке? Летом. Они даже съездили в августе на три дня к старым Олеговым друзьям, их сын был ровесником Димки, мальчики знали друг друга с детства. В итоге все они отлично провели время, Димка общался с Федей, Олег – с друзьями. Но если бы только выжил! Первое, что сделал, – встретился бы с Димой в их любимой пицце, поговорил. Как его жизнь? Куда он надумал поступать? Олег нащупал мобильник – его здесь, по счастью, не отнимали – и из последних сил написал длинное, очень длинное послание сыну: «Привет. Я в больнице, ковид. Пока жив. Как ты?»

Ответа не последовало. Может быть, сейчас ночь?

Олег снова различил белый потолок реанимации, капельницу, громыхали голоса врачей, он почувствовал, как завибрировал мобильный: Димка? Нет, Ася, спрашивала его, что нужно, что передать, он напрягся и написал: все ок, я в реанимации, скобочка-

смайлик. Хотел добавить что-нибудь смешное, но слова опять куда-то подевались, а вместе с ними и жизнь, его бесценная жизнь медленно вытекала из него, растворяясь все в той же мышиной реке. Белые халаты снова склонились над ним и никак не могли что-то наладить, они подбирались к его горлу, кто-то предупредил: сейчас будет очень неприятно!

Острая жаркая боль проткнула шею. Что вы делаете, зачем? Медсестры начали ругаться друг на друга, междометиями, без слов, что-то у них шло не по плану. И снова невыносимая боль прожгла ему шею, тупая игла вошла в кожу, в плоть, Олег застонал и почти сразу отключился, а когда вернулся, понял, что ничто уже не имеет никакого значения.

Медсестры, цифры монитора, проводок, трубка теперь существовали отдельно. Отдельно жил и высокий потолок, и дед на соседней кровати, медсестра пониже и постарше, и другая медсестра, повыше и погромче. Все это было уже только игрой. Их игрой в жизнь, которой у него больше не было.

Ему было нехорошо всюду, во всем теле, дремотно и тошнотно одновременно. Он дышал подведенным кислородом, и все-таки его не хватало. Как-то они догадались, подошли, что-то поправили, дышать сразу стало приятнее и легче. Олег отметил, что вот теперь ему нигде и никак не больно, только немного в шее, но это не боль, беспокойство, а больше нигде ничего не болело. И подумал с облегчением: смерть – это не больно. Совсем нет. Научились. Он улыбнулся им благодарно. Но никто не ответил ему, да, он ведь сейчас отдельно, хотя кто-то стоял тут же, врач или медсестра. На мгновение Олег испугался: если он все-таки выживет, как же ему возвращаться в этот мир, ведь теперь он от него прочно отделен.

Исчезновение запахов – вот что было подготовкой. Материальный мир должен пахнуть, плоть – благоухать, слабо, сиренью, как шея одноклассницы на выпускном, или вонять, тягостно, гадко, как старое тело. Следом пропадают и вкусы. Олег вспомнил, как рассердился, когда Ася принесла ему кофе. Кофейный гурман, он покупал в любимой лавочке неподалеку от института разные сорта, обязательно свежей обжарки. Смолоть кофе, вдохнуть аромат, сварить в джезве – любимое утреннее удовольствие. Внезапно вместо кофе в чашке оказалась отвратительная горькая жидкость. Несопоставимая с чаем, горячим чаем с лимоном и медом. Он спросил Асю: что это? Не перепутала ли она? В ответ Ася принесла пакет с зернами, тот самый, купленный совсем недавно и еще неделю назад душистый, вкусный, с оттенком шоколада и вишни. Но эта коричневая жидкость не пахла, не имела вкуса, была просто теплой дрянью – он не смог сделать и глотка.

Пришла эсэмэска. От Димки. «Держись!» Стикер – желтый сжатый кулак. Олег потянулся ответить и не смог. Устало подумал: умру, как они все без меня? На что будут жить, как? Худо-бедно, но и свою семью, и Димку с его полубезумной матерью содержал он. Медсестра что-то говорила ему, но он не в состоянии был ответить, серый ветер снова тащил его, равнодушный и вечный, тащил его прочь, потому что он был только сор, его сдувало в какую-то узкую щель и сдуло, но это оказалась не щель, а все та же, давно знакомая ему река. Он плыл в ней и все-таки видел над собой белое, белое, и никак не мог понять, что же это, и не мог связать это с собой. Потому что никакого «собой» больше не было. То, что когда-то было «собой», теперь молча отодвинули в сторону. И положили под полог. Его сунули туда как ненужную вещь, и теперь оно лежало в стороне от них всех.

7

Через три дня манипуляции, которые так настойчиво производили с Олегом медики, подействовали. Помогло и переливание крови, и более совершенный кислородный концентратор, наступил перелом, и вскоре все показатели начали медленно улучшаться, организм отразил последнюю атаку и пошел на поправку.

Олега перевели обратно в отделение, в поджидавшую его одиночную палату. Он улыбнулся высокой кровати как старой знакомой и поразился стоявшей здесь тишине. В реанимации все время пищали датчики, гудели аппараты, лязгали голоса, он забыл, что бывает иначе, вот так – тихо. И темно. Уютная мягкая темнота, глаза сразу благодарно в нее влюбились. В реанимации свет сиял круглосуточно. Кстати, уже в последний день, когда ему стало получше, он обнаружил, что старик-сосед исчез, на его месте теперь лежал грузный, но, кажется, совсем еще молодой человек с всклокоченными темными волосами. А тот старик с желтой ногой? Неизвестно. И так ли важно.

В свою первую после реанимации ночь Олег спал крепко и глубоко, без видений и снов. Наутро он с аппетитом съел молочную рисовую кашу. На каше здесь не экономили, он едва справился. Пошутил с Миккимаусной сестрой, мерившей ему сатурацию, с трудом, но все-таки встал и даже прошелся по комнате. Он выжил! Самое страшное кончилось и напоминало о себе только дыркой на шее, он посасывал эту радость, облегчение, тишину, как леденец, но к вечеру, в наступивших сумерках, уже знакомые вопросы снова поднялись в нем и начали душить.

Вместо облегчения его снова терзала обида, злость, он чувствовал себя обманутым.

Как же так? Без предупреждения. Как так можно со мной? Взять и укокошить. И ладно бы только это, еще невыносимее было то, что там, за завесой, куда он заглянул в эти смутные дни, ничего не было. Где же откровение, думал он с досадой. Посмертное существование, мир невидимый, ангелов и духов, душ и дыхания хлада тонка? Ни-че-го. Иначе он наверняка расслышал хотя бы слабый шорох, различил невесомую поступь обитателей мира иного, увидел хоть отсвет, луч! Но нет, нет. Только гаснущий свет по эту сторону и небытие по ту. Вечные сумерки, в которых не разглядишь ни других, ни себя. Обращается небосвод, ночь устремляется из океана. Как сказал один великий поэт. Непроглядная смертная ночь выступила из океана и накрыла его с головой.

8

Через неделю после перевода в отделение Олега Григорьевича Виденеева выписали домой. Доктор в очках-бабочках дала ему последние напутствия, сестра-сероглазка принесла выписку; покачиваясь, он спустился с вещами вниз и вызвал такси. Не позволил Асе приехать, знал, что в четверг ей нужно забирать Сашеньку с танцев, заверил, что прекрасно справится сам. Он и справился. Тем более что неподъемный рюкзак за него несла провожавшая его медсестра-хозяйка. Он и рад был бы отнять у нее эту ношу, но понимал, что не сможет, пока нет.

Ася открыла ему дверь, подхватила рюкзак, встретила его тепло, но спокойно. Так, будто ничего в общем не произошло. Ну, поболел немного, полежал в больнице две недели, не так уж долго, но вот и выздоровел. Все в порядке! Хотя ничего, ничего не было в порядке. Но она же не знала о том, по каким рекам он плавал, по каким пустыням блуждал эти дни. Что было злиться? Зато Сашенька, Сашенька, едва услышала, что он вернулся, выбежала из комнаты навстречу с восторженным воплем; растрепанная, с длинными, раскиданными по плечам светлыми волосами, в какой-то новой темно-синей футболке с оранжевым смайликом, она обняла его и немножко потерлась щекой о его живот, приговаривая что-то милое, простое. Папочка, папа, ты вернулся… Олег почувствовал, что из горла поднимается рыдание, глаза наполняются влагой, но все-таки сдержался, отметив про себя эту странность, эту необычную повышенную сентиментальность. Ведь Сашенька и раньше встречала его точно так же, с малых лет, это радовало его, но никогда не доводило до слез.

Ему показалось, что за время их разлуки дочь немножко подросла, может быть, даже чуть располнела, ну да, бабушка всегда ее перекармливала, но сейчас ее круглое лицо, непричесанные волосы казались ему совершенными – такими живыми и родными. Они зашли к Саше в комнату, поговорили немного про новый танец, который они сегодня выучили, Сашенька плавным шагом прошлась по комнате, показывая что-то из урока, а потом распахнула шкаф: там висел костюм, который ей выдали для выступления, – черно-красный сарафан и белая блузка.

– Пап, ты не слышишь?

Олег понял, что дочка уже второй раз повторяет какой-то вопрос и все время произносит странное слово «хо́ра», а он отключился, устал. Улыбнулся ей, похвалил костюм и отправился в кабинет, решив, что еще немного поживет здесь, ведь он еще не оправился до конца.

Видимо, и Ася так решила. Белье на диване было застелено свежее, светло-голубое, он любил этот комплект, прилег ненадолго на покрывало.

Изобилие книг, стикеры на компьютере не вызывали в нем никаких желаний. И все-таки, полежав немного, он поднялся и сел за стол, включил компьютер, раскрыл файл со статьей, которую он писал даже и в первые дни болезни. Прочитал несколько страниц. Смысл сказанного в общем был понятен. Но продолжить, развить – словом, дописать статью он был не в состоянии: так студент-первокурсник понимает чужие идеи, но не может их подхватить и усилить, тем более породить похожие.

Как же жить теперь? Его главный инструмент, мозг, отказывался ему служить. Еще в больнице Олег скачал на телефон несколько приложений – тетрис, игры в слова и судоку – и убедился, что слова складывает превосходно, что и с судоку справляется вполне сносно. Его ничуть это не утешало. Потому что, едва он брался за какую-нибудь скачанную на планшет книгу, исторический труд или современный роман, текст казался ему невыносимо скучным. Мир мыслей, как и мир предметов, был пустым, плоским. Разумеется, это сам он был пустым и плоским. Сдувшийся шарик. Использованный презерватив. Нет, секса не хотелось тоже. С этой мыслью Олег уснул. Ему показалось, что он проспал совсем недолго, но к окнам снова подступила темнота.

Он сыграл в судоку, в слова, а потом три партии в любимый тетрис, улыбнулся «новому рекорду за день» и высоким баллам, но все это ему наконец наскучило. Однако осталось ли на свете что-то, что ему не скучно? Чего ему всерьез хочется? Очень-очень?

Олег задумался и вдруг почувствовал, что одно острое желание, безусловно, живет в нем, но он прятался от него, не признавался, а сейчас разглядел его и понял, чего он хочет. Горько, болезненно он хотел снова быть маленьким мальчиком. И чтобы мама обняла его и нежно, но крепко держала в объятиях, и жалела, жалела, жалела, и гладила по голове, а он тихо плакал. Она повторяла бы самые обыкновенные, ласковые слова: вот какой ты у меня молодец. Как тяжело болел и справился, выздоровел. Какой ты хороший и умный заяц. Ты мой зайчик.

И в конце концов он обязательно утешился бы. Слезы бы высохли, он снова стал бы веселым и сильным. Начал соображать нормально. И снова все было бы хорошо.

Но его настоящая мама жила в другом городе. Она никогда не называла его «заяц», хотя, конечно, любила его, гордилась его успехами, коллекционировала все его статьи, тем более книги… Она знала про его болезнь, переживала, но Олег старался беречь ее и сильно преуменьшал свою немощь, попытался даже скрыть от нее больницу и скрыл бы, если бы Сашенька не проговорилась. Еще по пути из больницы, в такси, он позвонил маме, и она порадовалась, что он выписался и едет домой, но говорить долго не могла, сама торопилась в поликлинику разбираться с ногами, которые ходили все хуже.

Олег подумал, не признаться ли Асе, как он хочет, чтобы она обняла его и пожалела. Он встал и двинулся на кухню, Ася была там, готовила ужин. Наверняка вкусно пахло, но он ничего не чувствовал. Ася обернулась к нему: что-то нужно? Налить тебе чаю? Нет-нет, он покачал головой и совсем тихо, смущаясь и глотая слова, сказал, что переживает какое-то дурацкое состояние, когда хочется плакать и чтобы кто-то крепко, очень сильно его пожалел. Ася рассеянно улыбнулась, задумалась, произнесла:

– Знаешь, говорят, после ковида бывает что-то вроде депрессии. Может быть, это оно?

Мясо зашипело, она подхватила лопаточку, начала переворачивать большие куски. И не добавила ни слова. Просто поставила диагноз. Не подошла и не обняла его – ну да, мясо подгорит. Но она вообще после его возвращения из больницы ни разу не обняла его, держалась чуть в стороне. Почему? Он же больше не был заразным.

Ася, Ася, мне хватило бы нескольких минут! Всего нескольких минут тепла.

Олег сел на лавку, в кухне у них стояли деревянные лавки, глядел на знакомый кухонный пейзаж, синие прихватки, батарея поварешек, угластый деревянный дом для ножей, – и все яснее понимал: человека, который мог бы дать ему эту малость, обнять и пожалеть – а он не сомневался, что это малость, – такого человека нет на земле. Но как же Сашенька? Она, несомненно, любила его. Обрадовалась ему, когда увидела, запищала, обняла. Но она была девочкой, ребенком, не способным на жалость не детскую, глубокую, в которую мог бы погрузиться он, взрослый человек. И когда Олег понял, что его не пожалеет никто, он испытал отчаяние такой глубины, которого не было даже перед лицом смерти.

Он понял, что уперся в дно, но, побыв там недолго, неожиданно для себя оттолкнулся и поплыл вверх, дальше: а сам-то он жалел ли Асю вот так? Как необходимо сейчас ему. Да хоть как-нибудь он жалел ее? Вот она стоит спиной к нему и готовит ужин на всю семью. Что он знает про нее? Думал ли он хоть когда-

нибудь о том, что она, его Ася, чувствует не по отношению к нему, а сама по себе, по отношению к тому, что происходит вокруг, к самой себе?

Олег поднялся и пошел в кабинет. Он не знал и даже не представлял себе, что нужно сделать, чтобы найти ответы на эти вопросы. Тем более нащупать ответ на самый главный вопрос, в который стекались мелкие: почему все это время он думает об одном себе? Своей жизни, смерти? И совсем не думает о других? Неужели только потому, что иначе о нем некому будет больше подумать всерьез?

9

Перед выпиской доктор велела ему гулять. Каждый день нужно выходить и гулять хотя бы понемногу. И зачем-то добавила: «Восстановление как после инсульта».

Неподалеку от их дома находился парк. Олег гулял там с Сашенькой, пока она была маленькой. Катал по аллеям коляску, потом играл с ней на детских площадках, но последние два или даже три года они сюда не ходили, дочь выросла.

Олег тихо шагал по залитой солнцем аллее и с изумлением думал, что за целую жизнь ни разу не гулял здесь один. Глаза тонули в текучей подвижной листве, золотой, ясно-желтой. Все красные оттенки в этом году куда-то пропали. Вдруг раздался громкий шорох, с березки соскочила белка и прямо по засыпанной листьями земле помчалась к ели, вспрыгнула на темный ствол, с едва уловимым чирканьем коготков скользнула по коре и исчезла. Он понимал, что все это должно отзываться в нем. Это же красиво? Золотая осень. Вот и белка еще не сменила шкурку на зимнюю, рыжая, быстрая, и движется так стремительно и грациозно. Но он словно не до конца узнавал их всех: белку, листопад, осень. Как радоваться чужому, едва знакомому?

Олег в изнеможении сел на скамейку. Он мог пройти без остановки не больше пятнадцати минут.

Парк жил своей жизнью. По лесенкам на площадке напротив ползали дети, толкали друг друга, боролись за право покататься на качелях. Ризеншнауцеры, пудельки и всяческие терьеры надменно выгуливали своих хозяев. На другом конце его скамейки сидела нахохленная старуха, подняв восковое лицо навстречу солнцу, грелась в остатках тепла. Шерстяной зеленый платок, бесцветное пальто. Как ему не хотелось садиться рядом, но это была единственная скамейка вокруг, следующий выводок скамей, уже нового модного образца, не зеленых, а глянцевито-коричневых, поджидал его слишком далеко. Он сел здесь, на самый край.

Мимо все время кто-то ехал. Молодой человек с зелеными волосами на странном велосипедике, с длинным рулем и совсем маленькими, как в цирке, колесами. Следом мчался на электросамокате длинный парень в черном худи и с черным рюкзаком за спиной. Желтый смуглый курьер катил с прямоугольным чемоданом на старом велосипеде, с трудом выжимая педали. «Курьер Умед немного опаздывает, но очень скоро будет у вас». Женщины средних лет выгуливали самих себя.

Олег смотрел на все это мельтешенье и был доволен, что хотя бы не холодно, и все-таки шапка нелишняя. Он надвинул ее на брови, чтоб было попотешнее. Так и проживет до конца своих дней идиотом, который выходит на прогулку ровно в полдень, каждый день, в любую погоду и смотрит на белок.

После этих прогулок он смертельно уставал. Едва добирался до дома. В три захода. Вваливался в квартиру, еле-еле стаскивал с себя одежду, и снова бессилие и гнев оглушали его.

И все-таки он ходил гулять каждый день. Это было единственное, что он мог сделать, как мог противостоять уничтожению себя. Через неделю он проходил без остановки гораздо больше, мог шагать уже полчаса подряд. И со злым удовлетворением это отмечал.

10

В тот день Олег проснулся с ощущением необыкновенной ясности в голове. Он осторожно шагнул на нее, эту новую ясность, как на остров, и она выдержала его, он стоял и чувствовал себя почти тем же Олегом Виденеевым, что и до болезни. Он побоялся спугнуть удачу и провел обычное утро. Сделал дыхательную гимнастику. Поиграл в судоку, поставил новый рекорд в тетрис. Без удовольствия послушал аудиокнигу, какой-то скандинавский детектив. Ничего другого воспринимать он все равно был не в состоянии. Еще вчера.

В полдень, как обычно, он прошел сквозь чугунный узор входа в парк. Он отметил про себя, что добрался сюда легче обычного и ни разу не постоял, не присел. Сегодня и в парке все было иначе. Кажется, ночью прошел небольшой дождь, листья шуршали чуть мягче. Но главное – за фасадами лиц и явлений начал проступать объем. Все эти пустотелые мамаши и их звонкие дети, старухи и собаки на глазах наполнялись плотью. Он ощущал в груди тихий трепет; что-то (душа?) просыпалось в нем и делало мир вокруг совершенно другим, насыщенным жаром жизни и смысла.

Он свернул в более глухую часть парка, где было меньше людей. В конце аллеи появилась девочка, совсем маленькая, лет четырех, с распущенными волосами, в светлом кремовом комбинезоне. Она катила игрушечную коляску, в коляске сидел мишка в белой куртке на кнопках и джинсовой бейсболке. Вид у него был сосредоточенный и серьезный. Девочка приближалась, и он разглядел: красивая – большие темные глаза, черные ресницы, разрумянившиеся от прогулки щеки. Девочка деловито толкала свою коляску вперед, держась за нее обеими руками.

Следом появилась и мать, невысокая, совсем еще молодая женщина, с такими же темными глазами и каштановыми волосами, только забранными в хвост. Тоже, в общем, хороша собой, но фигура показалась ему несколько тяжеловата, широка в тазу и плечах. Женщина тоже катила прогулочную коляску, однако настоящую: в коляске спал совсем еще крошечный мальчик, вероятно, младший девочкин брат. Женщина шла довольно быстро и вскоре обогнала дочку.

Поднялся ветер. Деревья охватила дрожь, снова полетели золотые стайки. Девочка остановилась и стояла совсем рядом с Олегом. Она повернулась к деревьям, запрокинула голову навстречу живому движению листвы. Коляска с мишкой откатилась в сторону, уткнулась в бордюр. Листья все летели, легкие монетки берез, лодочки дуба, широкие пятерни кленов.

Девочка подняла руки вверх – словно в надежде, что кто-то из этих воздушных посланцев опустится к ней на ладонь. Они летели мимо, уже сплошным потоком, и девочка смотрела на них, распахнув глаза, с веселым ненасытным изумлением, с нарастающим восторгом. Олег замер. Было что-то первобытное в ее созерцании и потрясении. Похоже, она вообще впервые в жизни разглядела, какой он на самом деле, этот листопад.

– Ти́чки! – выдохнула она вдруг. И повернулась к нему, делясь радостью. – Ти-и-и-чки!

Девочка прыснула, засмеялась коротким тонким смехом, замахала руками – возможно, изображая листья – и снова поглядела на него счастливым сияющим взглядом, явно призывая его в сообщники. Видишь кто? Тички.

Птички, перевел Олег. Она увидела в летящих листьях птиц. И поделилась с ним – доверчиво, совершенно запросто. Бери!

Он замялся, не понимая, что ответить на эту мимолетную детскую ласку, и просто широко улыбнулся ей, кивнул, хотел даже добавить: «А не бабочки?» Но девочку уже звала мама: «Верочка, Вера!» Она крикнула ему: «Пока!» – и побежала к матери, та ушла по аллее далеко вперед.

А мишка? Твой мишка! Он хотел окликнуть ее, но она сама вспомнила о коляске, издала смешной причитающий звук, вернулась назад и снова покатила коляску вперед, крепко держа ее обеими руками, по сухому потрескивающему ковру.

Она заразила его своим изумлением и почему-то согрела.

Вот ведь как. Олег оглядел парк новым взглядом. Прозрачность. Вот что он теперь рассмотрел. Прозрачность накинули на кусты и деревья, словно легкую сеть. Сень. Всюду сияли просветы, и все оказалось сквозным, кусты и крона на деревьях и даже немного земля под ногами. Он понял, что это приближение зимы, снега.

Снова подул ветер. Олег смотрел вверх, на деревья, вершины, на таяние плотного осеннего золота, соединенного с голубым небом. А в затылок уже дышит зима. Ледяная хулиганка слизывает золото, и оно меркнет, тускнеет. Олег ощутил, что пахнет влажным, прелым, немного терпким и горьким – вкусно! Это опавшие листья. Листья запахли.

Солнечный свет струился сквозь деревья, сытые пятнистые голуби быстро перебирали лапками, шагали по мягкому ковру.

Люди жили в своем мире, в сверкающей, звенящей бубенчиками шкатулке, но сейчас, впервые за эти мучительные недели, он увидел: свет сочится не изнутри, а снаружи. Свет льется на нее сверху, как легкий грибной дождь. И впервые за долгие дни болезни Олег почувствовал не гнев, не обиду, не раздражение. Он удивился.

Октябрь – ноябрь 2021

Марина Степнова

Радость

– Вы можете рассказать, что вас привело?

До тридцати пяти лет приходилось выкручиваться, терпеть по три месяца, вымарывая в настольном календаре дни по одному.

Девяносто, восемьдесят девять, восемьдесят восемь.

Четыре стола на пятнадцать квадратов, заедающие, как пластинка, жалюзи, живой полосатый свет на щеке после обеда, с октября по апрель – никакого света вообще, только потрескивающий плоский плафон под натяжным потолком, девочки, чайку? Овсяное, юбилейное, цитрон, мишка на Севере, мишка на дереве, мишка в сосновом бору, тортик вафельный, ну сколько можно просить – берите только «Причуду»! А я вот вчера пирожок спекла: стакан муки, два стакана сахара…

Пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь.

Главбух, 1С, первичка, вмененка, упрощенка, что там с дебиторкой у нас? Да я два раза открыжила, а суммы все равно не бьются.

Кто в налоговую сегодня?

Все, выходим, девочки, я зависла.

Сорок, тридцать девять, тридцать восемь, тридцать семь.

За месяц – написать заявление на отпуск, да нет, Анн Санна, пока не за свой счет, я еще третью часть законного не отгуляла, и у меня там еще за стаж немножко набежало, подпишите, пожалуйста. Ой, спасибо-спасибо! Вам красивенького или вкусненького привезти? Ну хорошо-хорошо, сама решу. Еще раз спасибо! Чмоки-чмоки!

Еще кое-что получалось выжулить, бесплатно сдавая кровь. Компоненты – плазму и эритроциты – можно раз в две недели, за год выходило до двадцати раз, белый кафель, белый бинт, белый с красной каплей значок почетного донора России, кулачок сожмите и работайте, тихое и отчетливое кап-кап в вакуумной пробирке, моя персональная ода радости. За каждые 450 мл – плюс один оплачиваемый день к отпуску, если на следующий день выйти на работу – еще один.

Я выходила.

Все равно делать больше нечего. В моей жизни не было ни «Фейсбука»[8], ни «Тиндера», ни «Инстаграма»[9], ни «Нетфликса», ни даже самой завалящей «Косметисты». Никаких баров, танчиков, «Майнкрафта», йога-марафонов и конструкторов постельного белья. Только подписки на все сейлы всех авиакомпаний мира. Плюс рейтинг гостя на Airbnb – 4.99.

Да как ты это вообще выговариваешь?

Очень просто – эйр-би-эн-би.

Люди вокруг делали карьеры, выпендривались, дрочили, вляпывались в браки и ипотеки, сидели то на Монтиньяке, то на Дюкане, делали глубокую эпиляцию зоны бикини и замшевые подмышки к Рождеству. У меня были только путешествия. Я поставила себе цель – объехать самостоятельно весь мир, в прямом смысле весь, все страны без исключения. Для этого я научилась укладываться в самый скромный бюджет, водить машину, довольно бойко тарахтеть по-английски и самостоятельно стричь себе волосы.

Тринадцать, двенадцать, одиннадцать, десять, девять.

Постирать рюкзак (чистый нейлон, ни грамма лишнего веса, багаж – для туристов, у профессионалов только ручная кладь), накачать в планшет простеньких казуальных игрушек, проверить все по списку: смена белья, мыльно-рыльные, зарядки, страховки, лекарства на все случаи жизни (спойлер: имодиум, но-шпа и пенталгин).

За неделю – проверка виз, броней, стыковок, маршрутов, рейсов, миль. Последние списы и созвоны. Хоуп си ю сун. Ми ту.

Пять, четыре, два, один.

Пуск!

Две недели чистопородной свободы после девяноста зачеркнутых дней.

Счастье начинало заливать меня уже в такси, лихорадочном, сумеречном, трясучем. Выезжала я всегда затемно: самые дешевые перелеты – праздничные и ночные, однажды я вылетела на Кубу 31 декабря, в 21:45. Аэропорт был похож на берег после прихода цунами: опрокинутые тележки, груды забытого багажа, редкие растерянные тени выживших. Самолет, тоже почти пустой, туго, освобожденно гудел, в полночь командир корабля по громкой связи на трех языках поздравил всех с Новым годом и проделывал это каждый час все семь часовых поясов. И всякий раз стюардесса, хорошенькая, чернокожая, в красной шапочке Санты, обходила зияющий пустыми креслами салон и обносила диар пассанджерз теплым шампанским в мягких пластиковых стаканчиках.

Это был лучший Новый год в моей жизни.

В летоисчислении до рождества Окрошки, разумеется.

В тридцать пять лет на меня вынесло Сойфера. В прямом смысле этого слова – вынесло из-за угла ветром в Сент-Джонсе (остров Ньюфаундленд и Лабрадор), как известно, самом ветреном городе Канады, одном из четырех самых ветреных городов мира, не считая Веллингтона (была), Чикаго (была) и Норильска (в планах). Я любила эти бессмысленные журналистские подборки, копила в отдельной папочке и частенько пролистывала в поисках вдохновения. Маленькая страстишка, грязноватая, тайная, родная – вроде лузганья семечек под сериалы или ежевечернего выдавливания прыщей.

Сойфер врезался в меня с такой силой, что мы упали оба. Как истинный джентльмен, он оказался сверху и разбил себе нос, а я довольно сильно потянула запястье. До бара мы брели, бережно поддерживая друг друга, словно чета влюбленных старичков. Было темно – вечер октября, – и местный ветер, похожий на мокрое скрученное белье, тяжело, с оттяжкой лупил нас то по спине, то по мордам. В баре Сойфер заказал примирительный виски, представился кинопродюсером и после третьего стакана попытался пощупать меня за коленку – но позорно промахнулся. Кино меня не интересовало совершенно, секс с Сойфером – и того меньше. Он был похож разом на ньюфаундленда и лабрадора: такой же заросший до самых глаз, привязчивый и бестолковый. Несло от него тоже, как от мокрого и не очень молодого кобеля, чем-то животным, едким. Противным. И – несмотря на это – именно Сойфер оказался главным мужчиной моей жизни.

Насчет кино он, кстати, не соврал. Выяснили мы это уже на злачной Джордж-стрит, в заведении, которое, помнится, называлось «Фэт Кэт» или что-то в этом роде. Артхаусник, вечно рыскавший по задам кинопомоек, Сойфер каким-то чудом отжал проект на федеральном канале и теперь совершенно не знал, как освоиться с жирными бюджетными деньгами.

«Что делать, Свет? – ныл он. – Неужели, блядь, все ихние налоги платить? Да это ж лучше сразу удавиться».

Я посоветовала ИП и пару нехитрых рабочих схем, Сойфер благодарно всхлипывал, норовил приложиться к ручке и всякий раз ронял из мохнатой ноздри окровавленную турунду, которую я же и свернула ему из бумажной салфетки еще в самом первом баре. Турунда закоржавела от кровавых соплей и щекотала мое распухшее запястье.

Ты ж меня не бросишь, Свет?

Не сцы, мы своих не бросаем.

Вернувшись в Москву, я действительно открыла Сойферу ИП и начала вести его бухгалтерию – за двести евро в квартал. Через пару месяцев киношников на моем попечении было уже десять. Еще через полгода – тридцать семь, включая режиссеров, операторов, актеров и даже одного кастинг-директора. Все они были на редкость бесцеремонны и бестолковы, могли позвонить после полуночи, чтобы проверить счет или провести платежечку, капризничали, жаловались друг на друга и на жизнь и ворочали охренительными суммами, с которыми – как и Сойфер – не понимали, что делать. Я была им разом и бухгалтером, и инвестиционным банкиром, и нянькой. Взамен они приносили мне не меньше двух тысяч евро в месяц. Я купила мощный ноутбук, выкинула значок почетного донора, уволилась из своей бухгалтерии – и полностью перешла на удаленку в ту пору, когда о ней не слышал практически никто.

Наконец-то можно было ничего не высчитывать, не выгадывать и не ждать. А просто путешествовать. Когда угодно и куда угодно.

Я освежила свои тематические подборочки, напланировала на годы вперед заманчивых маршрутов: топ–5 самых красивых природных заповедников, десять лучших площадей мира, семь самых экзотических маршрутов для индивидуального путешествия. Я даже смоталась на месяц в Австралию, прежде финансово недостижимую совершенно!

Это была идеальная жизнь, говорю вам. Совершенно идеальная.

Я была так благодарна Сойферу, что предложила ему вести бухгалтерию бесплатно. Вместо благодарностей (вообще-то я их ждала) он скинул эсэмэской «ок» и действительно перестал платить, а потом и счет его застыл, окуклился, сообщения в «Ватсап» висели непрочитанными, снимает, наверно, или запил: все киношники или снимали, или бухали, или пропадали надолго просто так. Я привыкла. Но потом выяснилось, что Сойфер умер. От какого-то сраного пятнышка на руке. Оказалось – меланома.

Что именно он делал на острове Ньюфаундленд и Лабрадор, я не знаю. Так никогда и не спросила.

– Что вы вспоминаете чаще всего?

Вообще-то сорок лет отмечать не принято: считается, что плохая примета. Но я плевать хотела на приметы и запланировала себе на сорокалетие романтический Париж – впервые откровенно туристический, с видом и отелем, в котором я еле сообразила, как включить свет, и не знала, как вести себя за завтраком, – и это притом что в Париже я была в четвертый, кажется, раз (Париж экстремальный, Париж этнический, архитектурный, топ–10 самых красивых мест Парижа) и могла похвастаться сотней звездочек-государств на фюзеляже – из существующих на планете ста девяноста семи.

Удивляясь внезапно прорезавшейся буржуазности, я прошлась по бульварам, подарила себе серебряный браслет с бубенцом (сам прыгнул мне в руки на блошином рынке и прижался совсем по-щенячьи) и к вечеру уселась в крошечном – на три столика – ресторанчике, название которого выпытала у смешного кудлатого француза, с которым познакомилась на петушиных боях на Филиппинах. Мы тогда поставили на одного и того же красавца-петуха, голенастого, сабленогого, в огненном пышном воротнике, который он очень воинственно топырил, выиграли по пятьдесят баксов и на радостях пропили их тут же, возле загаженной перьями и пометом арены.

Я любила эти скоротечные дорожные дружбы. Других у меня не было.

Француз не подкачал: ресторан оказался отменным, с коротеньким, но выдающимся меню, которое не менялось лет этак сто, потому что незачем. Я заняла единственный столик на террасе. Официант великодушно смахнул со щербатой каменной столешницы ржавый, закрутившийся по краям каштановый лист. Устрицы подали на дешевой икеевской тарелке, зато сразу две дюжины, и пахли они сентябрем, Сеной и самую малость – близкой помойкой, которую кто-то поджег и тут же, испугавшись, затушил, оставив в темном воздухе десяток праздничных искр и яркий горячий запах горелого дерева и чего-то вкусного, съестного. Вино я принесла свое – нефтяной густоты и вязкости нобиле, купленное в махонькой, на триста душ, тосканской деревне, в которой я отметила свое тридцатилетие и прожила все вырванные у несвободы две недели, хотя обычно предпочитала не оставаться на одном месте дольше трех ночей. Старик, породивший это вино, толстый, хитрый, одноглазый, содрал с меня несусветные даже сейчас деньги и велел открыть бутылку в тот день, который я захочу запомнить навсегда. Ну или я так поняла: по-английски он говорил даже хуже моего. Пробковый сбор в десять евро только прибавил нобиле еще больше тяжести и смысла. Цену я запомню совершенно точно. Самое дорогое вино за сорок моих лет. Самое лучшее – тоже за сорок.

Похолодало по-осеннему – вдруг сжало ноги, плечи, и вместе с сырной тарелкой мне принесли плед, старый, замызганный, пахнущий домом и кошкой, и свечку в круглом прозрачном шаре – как будто в елочной игрушке. И, словно приглашенный этой свечкой, по Сене проплыл прогулочный кораблик, тоже круглый, сияющий, дрожащий, отраженный разом и в небе, и в черной невидимой воде. Люди на кораблике, темные веселые силуэты, двигались, будто в театре теней, смеялись, и вдруг кто-то запел по-русски сильным, мягким голосом, почти без акцента: «Не слышны в саду даже шорохи, все в нем замерло до утра-а-а-а-а». Все действительно послушно замерло на секунду в драгоценной неподвижности, чуть покачиваясь, словно давая мне возможность полюбоваться и запомнить себя навсегда, – и вдруг задрожало, поплыло, поползло вниз, к сердцу, к сжавшемуся желудку, так что я впервые в жизни пожалела, что одна и некого схватить за руку и сказать: «Смотри, смотри, господи.

Как красиво!

Смотри!»

Хлопнула дверь. Из ресторана, обогнав официанта, вышел запах кофе и горячего слоеного теста. Гортанно забормотали в переулке не то арабы, не то коты. Кораблик вышел из кадра и уплыл, унес с собой свет и длинный, как шарф, лоскут затихающей песни. Все кончилось – нет, не так, все кончалось. Просто раньше я не хотела этого замечать.

Я вытерла мокрые глаза, щеки. Рассчиталась. Встала. Улица толкнула меня в плечо, мотанула – бесцеремонно, как хамоватый прохожий. До отеля было пятнадцать кварталов пешком. Первый раз меня вырвало на углу пятого и шестого. Десятый – в номере, прямо на ботинки невозмутимого носатого доктора, оказавшегося русскоговорящим кардиологом из Кишинева.

Боже, благослови румынский паспорт.

Потом меня рвало три месяца подряд – почти без перерыва.

– Вы о чем-то жалеете?

Когда у тебя нет ни подруг, ни родни, некому сказать: «Свет, ну что ты, блядь, делаешь?» Эту функцию взяли на себя врачи, бесцеремонные московские боги, которых даже щедро оплаченные счета делали лишь самую чуточку любезнее. Возраст, аномально узкий таз, токсикоз, варикоз, неизвестно откуда взявшийся геморрой, а я-то была уверена, что у меня в заднице шило. Псина, сутулая, тощая, немолодая псина – вот кем я в итоге оказалась.

«Куда тебе рожать?» – вопили анализы и эпикризы. «Я бы на вашем месте очень хорошо подумала», – качала красиво мелированной головой гинекологиня, глядя между моих растопыренных ног, словно адекватный ответ мог прибыть только оттуда.

Но громче и пронзительнее всего верещал голос внутри меня.

Как ты собираешься путешествовать беременная?

А с грудным младенцем?

Как тебе трансатлантический перелет с орущим двухлеткой?

Что ты вообще собираешься делать в дороге с ребенком, идиотка?

Дети в моем прежнем подвижном мире были объектом всеобщей ненависти: они истошно вопили на взлете и на посадке, колотили ногами по спинке кресла – причем сразу и спереди, и сзади, – капризничали, визжали и при любой возможности прицельно блевали – не хуже, чем я сама, теперешняя. Хуже детей были только их родители – сплошь, как на подбор, нервные идиоты, которые то включали садистского строгача («Сиди смирно, смирно, я сказала, не то этот дядя тебя заберет!»), то, нырнув в наушники, пытались сделать вид, что это не их приплод разносит сейчас очередной боинг, то в дружном отчаянии нападали на окружающих с криками – «Что вы хотите?! Этожеребенок!». Но по лицам их, смятым, измученным, было ясно, что все перечисленные варианты – та еще жопа.

Дети были откровенной обузой.

Я так не хотела.

Потому плакала, скверно спала, сомневалась. Отощала еще больше и покрылась уродливыми темными брызгами – словно какое-то доисторическое яйцо. А потом проснулась в луже черной густой крови – и, пока ждала скорую, совала в пакет кружку, смену белья, влажные салфетки (издевательская пародия на прежние радостные дорожные сборы), все думала осторожно, точно нащупывала в темноте скользкую ступеньку, – рада ли я, что все кончилось? Что все снова будет как всегда?

Но все только началось. Меня положили на сохранение. В прямом смысле положили – лицом вверх, и запретили не то что вставать – даже шевелиться. Соседки по палате, такие же бессильные бракованные тыквы, целыми днями изнывали от скуки, а я наконец успокоилась. Больше не нужно было ничего решать, ни в чем сомневаться – надо было просто ждать, как в аэропорту, когда задержали рейс. В период освоения Африки я как-то провела семьдесят два (без малого) часа в стерильной зоне – размером чуть больше обеденного стола, – пережидая некстати вспыхнувший военный переворот, который вдруг, в одночасье, твердым огненным шаром прокатился по извилистым глинобитным улочкам. Окон в стерильной зоне не было, как не было воды, еды, воздуха и, разумеется, туалета, так что о политическом и экономическом положении в стране можно было судить только по отдаленной и радостной трескотне калашниковых. От плотной войлочной вони и страха стягивало кожу – особенно почему-то на лбу и плечах, так что все мы – полтора десятка осажденных белокожих бедолаг – непрерывно чесались, а одна тетка, толстая, липкая, как финик, несколько часов надсадно, на одной ноте, выла, пока не получила наконец от меня люлей и не заткнулась.

Пить все это время приходилось мочу. Те, кто не решился, угодили потом в госпиталь, под капельницы – когда нас вывезли, конечно. Я – решилась. Как и та малахольная тетка, кстати. Выживание, в отличие от цивилизации, – это эволюционный механизм. А цивилизация – жалкая пленочка, патина на этом механизме. Это не я придумала, а Сойфер. Цитата из последнего фильма. После его смерти я честно попробовала посмотреть все – и не осилила. Редкостная хрень.

По сравнению с африканским приключением отделение патологии выглядело даже привлекательно. Вайфай, конечно, был говенный, зато до розетки я дотягивалась сама. Я даже продолжала финансово выпасать своих киношников! Тяжело было только никуда не двигаться: непривычно. Но я насобачилась путешествовать мысленно – и шаг за шагом, фоточка за фоткой прошла всеми прежними дорожками и напланировала новых. Натаскала с мамских форумов лайфхаков по грамотной адаптации младенцев ко всем видам транспорта, включая гужевой. Но – несмотря на грозно пухнущий живот – совершенно не верила в то, что все это происходит со мной. На самом деле. По ночам мне снились вокзалы, разноязыкие крики носильщиков, неразборчивые объявления по громкой связи, липкие автобусные кресла, дорожные сэндвичи в хрустящих пластмассовых треугольниках и бесконечно заворачивающая кишка, ведущая в огромный сияющий самолет.

Окрошка родилась 23 февраля.

Кесарево.

С Днем Советской армии и Военно-морского флота, товарищи!

Ура!

Говорят, первый год – самый медленный и сложный. Все ссорятся, разводятся, рыдают в ванной комнате, пустив из крана витую громкую струю, недосыпают, недоедают, ненавидят весь мир, ребенка, снова ребенка, самих себя. Вранье. Я радовалась с первой минуты, как только мне ее показали – заляпанную какой-то бело-кровавой кашей, головастую, смешно свесившую лапки-ласты. Это был самый потешный ребенок в мире. Ей-богу, никогда в жизни я не хохотала столько, сколько в первые месяцы Окрошкиной жизни. Она пукала громче меня. Чавкала и чмокала, как заправский китаец. Умела вытягивать губы трубочкой. Увидев что-то красивое, вздергивала брови, поначалу едва заметные, акварельные, как будто нарисованные под тонкой кожей. Потом они, конечно, проросли и заколосились полноценно.

По бровям я его и вычислила, кстати. Ну, отца. Шустрый итальянский серфер, с которым я познакомилась – будете смеяться – в Непале, примерно в двух тысячах километров от ближайшей большой воды. Не знаю, какого черта его вообще занесло в горы, у каждого человека свои резоны бежать из дома. Лично я приехала за восходами и закатами.

Итальянчик тоже был принципиальный индивидуал, но совсем еще неопытный, начинашка. Таскал за собой тонну ненужного барахла, не умел ориентироваться, торговаться. На непальских острых харчах он одичал, отощал, зарос и слишком часто, как-то совсем нехорошо уже, улыбался. В деревушке не было ни света, ни отопления, только голожопые аборигенские дети да вид на расчерченный ошеломляющими зигзагами горизонт. Из моей конуры вид был лучше.

В день нашего знакомства закат выпал особенный: алый и голубой. Разноцветные горные грани бросали на долину громадные грозные тени. Небо густо кипело, менялось, как вода в закопченной кастрюльке, которую я с трудом приладила к первобытному очагу. Узнав, что у меня с собой есть пачка макарон, итальянчик вскинул брови и залопотал горячо и ласково, как листва, – сразу весь: и лицо, и парка, и худые смуглые руки. Окрошка, разволновавшись, шла точно такой же быстрой, радостной рябью. К моменту, когда закат переплавился наконец в густую торжественную черноту, все было кончено, макароны (pasta! pasta!) – съедены. Через пару дней я спустилась вниз, в мир, а итальянчик рванул выше, в сияющее поднебесье. Надеюсь, он остался жив, а не застыл где-то среди двух сотен разноцветных альпинистских трупов, которые, словно нетленные знаки, указывают идиотам путь к вершине.

Почему Окрошка?

Ну как же, это же ясно: крошка-окрошка. Просто потому что маленькая.

– Вы можете назвать это чувство?

Сейчас расскажу.

В первый раз мы отправились в дорогу, когда Окрошке исполнилось три. Не года, нет. Три месяца. Слабоумие и отвага. Оказавшись в самолете, она покрутила головой и засмеялась. Лету было всего два часа – до Стокгольма, на большее я поначалу не осмелилась. Музей Карлсона Окрошка равнодушно проспала, а Королевский дворец всецело одобрила. В этом мы вполне совпали. Вообще, она оказалась отличным товарищем – сговорчивым, веселым, компанейским. В следующий раз мы рванули уже в Гоа – и сразу на полгода. Там первый зуб вырастили. Там же Окрошка и пошла – вечером, на закате, увязая лапками в тяжелом песке и мотаясь, как пьяная. Море было серое, длинное, а небо – оранжевое и тихое. Рядом кто-то курил ароматную дурь, с автобусными вздохами устраивались на ночевку ребристые коровы. Самый мирный закат в мире. Я мимоходом подумала про Окрошкиного отца – неразборчиво, ласково, мутно, благодарно – и больше его уже не вспоминала.

На самом деле ребенок до года оказался исключительно удобной кладью – гораздо лучше ручной. Окрошка спала везде и всегда, всему и всегда радовалась, на взлете и посадке, чтоб не орать, мы капали в нос капельки от насморка (совет симпатичного лора-путешественника, светлоглазого, веселого, которого быстро увела к нужному гейту сердитая жена, похожая на злую черно-бурую сухопарую мышку). Еда – свеженькая, подогретая – всегда была у меня с собой, я кормила Окрошку грудью лет, наверно, до четырех, может, до пяти, точно не помню. Не из высокодуховных соображений, я совсем не была звезданутой, не молилась слингам, не верила в доул. Просто это было очень удобно в дороге. Кстати, даже самые рьяные мамашки много переживают насчет кормления, заматываются в тряпки, ищут укромные уголки, огрызаются, орут – мы с Окрошкой вообще не парились. Даже в кафешке, слопав мороженое или плюшку, она спокойно тянулась к пуговицам на моей груди.

«Мам! Ням?»

И прикладывалась на минуту-другую, хорошенькая, темноглазая, яркая, заложив руки в карманы джинсовых шорт и нетерпеливо переступая загорелыми ножками. Наряжала я ее, конечно, как куклу, благо киношники позволяли. И переодевала по три раза в день, даже чемодан завела впервые в жизни для ее туалетов – по два десятка платьиц на сезон, сапожки, шапочки, топики, прозрачные, пахнущие жвачкой сандалетки, гроздья разноцветных заколочек и резинок. Не было места, где бы на Окрошку не оборачивались, не цокали бы восхищенно языком. Красивый здоровый ребенок. Подхватишь на руки – и все очереди сразу расступаются. Думаю, я и паспорт могла бы не показывать на границе, Окрошка была мой персональный грин-пасс.

До сих пор помню этот день – когда она перестала брать грудь, а вот где это было – не могу разобрать, какое-то мутное летнее марево, безымянное море, галечный пляж, розовое с синим дельфином пляжное полотенце. Окрошка была большая уже, довольно сносно умела читать – это точно, а уж считала не хуже меня – и в уме, и в столбик. Счетоводская дочка. Когда летишь или едешь куда-нибудь десять часов, еще и не то выучишь, чтоб скоротать время.

Как любой заправский путешественник, Окрошка легко заводила короткие дружбы – на неделю, на день, на час, на газоне, в аэропорту, под столом в ресторане, на крошечной безымянной площади, на вокзальной скамейке, причем все равно с кем: со взрослыми, с собаками или с детьми, иногда даже с интересной тенью от какого-нибудь разлапистого растения, – но детям отдавала все больше и больше предпочтения. Подрастала. Искала свою собственную стаю.

Вот и тогда, на пляже, веселилась целая пригоршня разноязыких малышей, облепивших вытащенный на берег дохлый катамаран, по которому они лазили с далеко, до самого горизонта, раздающимся вереском и визгом. Окрошка быстро возглавила их всех: она была боевитая, волевая, дорога приучила ее быть сильной, я приучила не унывать, не ныть, даже если хочется пить, не хочется ждать или идти – очень далеко.

«Сама топ-топ!» – это было первое предложение, которое она сказала.

Они все верещали и прыгали с катамарана в песок, как мартышки, потные, счастливые, без малейших затруднений болтая между собой на каком-то пранаречии, состоявшем из всех языков сразу, но в основном, конечно, из жестов, кувырков и счастливых воплей. Рядом с Окрошкой вился негритенок (нет, это для вас плохое слово, а для меня – очень даже хорошее, и вообще – засуньте в задницу свою толерантность), похожий на блестящего шоколадного паучка, сын ненормально красивых и матово-черных родителей, которые часами стояли по щиколотку в прибое, молча, держась за руки, словно два эталонных образца человеческой породы. На них неловко было смотреть – как на чужой публичный секс, но и не смотреть было физически невозможно.

Окрошка подбежала: «Мам! Ням?» Но когда я потянулась к застежке на купальнике – вся моя одежда была для кормящих, на пуговицах спереди, на тесемках, дерни за веревочку – вывалится вымя, – Окрошка вдруг шарахнулась и оглянулась. Дети притихли, все разом, – ждали. Негритенок смотрел хмуро, ревниво, напряженно, словно взрослый мужик, отпустивший молоденькую подружку на сомнительные гульки.

«Ты что, ма! Гадость! Я взрослая уже!»

Я нашарила в сумке яблоко, протянула, Окрошка изловчилась, цапнула еще одно (вообще-то мое), пакетик с крекерами и понеслась назад, к своим, взрывая пятками песчаные буруны и гикая, – красный купальник, белая бейсболка, седоватая соль на худеньких плечах. Больше она грудь не взяла ни разу. Молоко во мне жило еще сутки с лишним, возилось, охало, даже, кажется, стонало, а потом отвердело, стало больным, горячим и наконец перегорело вчистую, совсем.

Классическая точка невозврата, как сказали бы киношники. Я промахнула ее не глядя. Так, погрустила малость – и все. А зря. С этого дня все и началось. Точнее, с этого дня все и закончилось.

– Вам действительно нравилось путешествовать вместе?

Вообще, больше всего на свете – больше самолетов и поездов – мы любили путешествовать на машине. Во-первых, это всегда был сюрприз и, маясь в хронических рентакаровских очередях, мы делали ставки, что же получим: фордик или смартик, или, может, даже махонький мерс? Хитрая Окрошка строила сотрудникам глазки, пускала ямочки по щекам, улыбалась умильно, по-лисьи, а иногда наоборот – нарочито утробно выла, так что мы частенько получали машину классом выше, однажды даже катались на громадной, низкой, похожей на полузатонувший катер BMW, которую Окрошка в прямом смысле, как в анекдоте, нарыдала. И была в таком восторге, так оглаживала зеркальные бока, ненастоящие деревянные панели, с таким видом высовывала из окна горделивую мордашку, что я, конечно, должна была забеспокоиться. Но нет. Меня волновала только надвигающаяся на нас школа, страшная, неминуемая, как смерть. Остановка на одиннадцать лет не устраивала меня совершенно, снова считать дни от каникул до каникул – нет уж, увольте. Я пыталась разузнать все, что можно, про домашнее обучение, экстернат.

«Ну что ты ревешь? Это просто машина. У нас с тобой тыща таких будет». – «Такой не-е-е-э-э-э-эт!»

Два года спустя Окрошка вышла из школы, которая все-таки нагнала нас, подлая, пырнула из-за угла, и угрюмо спросила, глядя в сторону, не спросила даже – сказала.

«Мы бедные, да?»

Что я могла ответить?

Теперь мы были бедные. Да.

Кризис 2018 года я кое-как проскочила – часть воющих с перепугу киношников, конечно, отпала, но я точно знала: они вернутся, надо просто потерпеть. Помада, презервативы и кино пережили даже Великую депрессию, обнищавшую деморализованную паству надо было кормить чем-то посытнее подорожавшего хлеба, так что буквально через несколько месяцев киномаховик заработал вновь. Эти месяцы мы продержались даже не на накопленном, а просто на неистраченном: привычка экономить, многолетняя, почти механическая, заставляла меня даже в тучные времена выбирать самые дешевые комнаты и самые неудобные рейсы.

Киношники и правда вернулись, почти все. Но курс упал – практически вдвое, и я не рискнула поднимать цену. Привычные ежемесячные тысячи евро ужались, как шерстяной свитер после стирки, превратились из источника, казавшегося неистощимым, в бюджет, с которым приходилось считаться. Который приходилось считать.

Мы стали меньше ездить. Реже. Окрошка освоила соседние детские площадки, стала забывать английские словечки, путать страны, в которых была. В новом мире это было неважно. Окрошкины ровесники хлестались великами и самокатами, игровыми приставками и дорогими развивашками. «Я в „Дерево сказок“ на ментальную арифметику хожу!» – «А мне папа жып купил на электромоторе!» Окрошкины рассказы про фьорды и живых всамделишных пингвинов выцветали, меркли перед чужими замками на Рождество и летними олинклюзивами. Она ничего не знала про отельные завтраки, бассейны и групповые трансферы. Модных игрушек у нее тоже не было.

Я думала, что это неважно, когда твоя игрушка – целый мир. Оказалось, это не так.

А потом меня в первый раз назвали на площадке – бабушка. «Это твоя бабушка, девочка? Где она тебе такую маечку замечательную купила?» Чужая мамаша, белобрысая, курчавая, молодая, наклонилась к Окрошке, приветливо осклабясь. Жопа лезла из ее спортивных штанов, как сырое тесто – со всех сторон. Окрошка зыркнула непонимающе, посторонилась. В Москве она все чаще сутулилась и стала ходить немного бочком – как краб.

«Оставьте ребенка в покое, эй вы. Я ее мать, вообще-то».

Мамаша заохала, извиняясь, она была современная, толерантная и политкорректная, училась в маге на дизайнера, вот теперь в академе из-за Антона, да, Антон? Ну ничего, на будущий год наш папа в академ пойдет, а мы с Антоном наконец доучимся. Вообще, он спокойный очень малыш, это потому что мы ему ничего вообще не запрещаем, ну вы сами понимаете, все эти стрессы, вот меня мама, например, в угол ставила по поводу и без, так я теперь ее к своему ребенку вообще не подпускаю.

Я молчала, смотрела, как ее дебильный Антон сосредоточенно жрет песок из песочницы, и тихо надеялась, что он подавится кошачьим дерьмом. И что Окрошка ничего не услышала. Ну или услышала, но не поняла. Не поверила, что это про меня.

Она и не поверила – ни в первый раз, ни во второй. Только в четвертый.

Нет, абсолютно ничего не помогло. Я купила модные джинсы, начала красить волосы, бегать по утрам и сбросила еще пять кило – до вызывающих пятидесяти пяти, о которых любая двадцатилетняя мамаша не смела и мечтать, все они были жирные, рыхлые, сырые, все не вылезали из смартфонов, все трещали, не затыкая намалеванные рты. Но мне все равно было сорок шесть. Потом стало сорок семь. И Окрошка пошла в школу. В самую обыкновенную, в соседнем дворе. На частную у меня уже не было денег.

И началось – все то же самое, незабытое, оказывается, просто заваленное грудами взрослых дней: линейки, завтраки, опоздания, нарастающий лязгающий визг, от которого хотелось заткнуть уши и присесть, как при бомбежке; ваш ребенок совершенно несамостоятельный, неуправляемый, невоспитанный, невыносимый, звоню сказать, что поставила ей очередную двойку, вы действительно сами собираете ей портфель?!

Да, блядь! Собираю! И буду собирать!

Конечно, я выдирала ее оттуда, когда могла, – по любым поводам и причинам. Писала записки, подделывала справки, отпрашивала, просто говорила утром: «А давай сегодня никуда не пойдем?» И мы не шли, шастали по квартире в пижамах, завтракали вчерашней пиццей, смотрели мультики, ржали, планировали, когда поедем снова и куда. Мы научились выбираться в коротенькие, как выдох, поездки на выходные – по далекой дуге огибая сусальные и засахаренные Суздали и Костромы. Мы открывали гугл-карты и выбирали самые смешные названия: Власиха, Михали, Зарудня, Медынь, Верея. Бутерброды, яблоки, резиновые сапоги, серое небо, нахлобученное на серые крыши, остов автостанции, разговоры с тетками то у колодца, то у колонки.

Знай и люби свой край.

Единственный плюс чертовой школы был в том, что она нас снова сблизила. До пандемии мы с Окрошкой снова были почти счастливы. Честное слово, почти.

– Можете назвать ключевой момент ваших отношений?

Никто не знал, что это растянется на столько лет. Навсегда.

Никто не знал, что домашнее обучение, о котором я так мечтала, превратится в дистанционку и даже само слово это, похожее на пленку, непроницаемую, скользкую, затянет мою и Окрошкину жизнь.

Появились десятки бухгалтерских программ, платных и бесплатных, вести ИП за сущие копейки был готов любой банк – только плати. Этого тоже никто не знал. Я уж точно. Киношников на моем попечении осталось пятеро – самых бестолковых пофигистов. Или самых добрых, я не знаю. Свести мои концы с концами они не могли. Я с огромным трудом («Вам сколько лет? О нет, извините, нам нужны молодые специалисты») нанялась бухгалтером в крупную фирму и целыми днями сидела за постаревшим ноутбуком, сгорбившись, спина спиной к Окрошке, которой для учебы ссудила планшет – немногим моложе ноутбука. Когда-то мы смотрели на нем мультики во время долгих перелетов.

Окрошка выросла, поправилась, ужасно подурнела, потом немного похорошела опять. Нас то закрывали, то открывали. Примерно год мы не выходили из квартиры вообще. Я вынесла с балкона тонны слежавшегося, липкого, еще бабушкиного барахла, чтобы Окрошка могла хоть иногда видеть небо. Пять лет мы никуда не ездили. Почти не разговаривали. Все время ругались.

Даже не оборачиваясь, я чувствовала, какая она несчастная. Моя Окрошка.

«Не смей называть меня этим дурацким именем! Меня зовут Катя! Слышишь, ты?! Ка-тя!»

Пятьдесят пять лет я отметила на кухне. Одна. Зажарила окорочка. Запекла картошку. Разложила красиво на мексиканском блюде: помнишь, мы с тобой ездили в Лас-Посас? Да нет, не помнишь, наверно, ты еще маленькая была совсем. Ну бабочек хоть помнишь? Бабочек-монархов?

Окрошка дернула плечом – коротко, резко. Волосы отросли, некрасивыми соплями падали на лоб. Давай постригу? Снова короткий рывок плечом, хмурые губы. На лбу – синеватый натерзанный прыщ. Вокруг – целая россыпь белоголовых бугров поменьше. У нее не было друзей, она просто не успевала завести их за короткие внекарантинные промежутки, не было ничего – только я и онлайн.

«Может, тортик будешь? Вафельный. Я заказала».

Посмотрела угрюмо из-под темных бровей.

«Издеваешься?» – «Нет. У меня день рожденья сегодня вообще-то». – «Поздравляю!»

Хлопнула дверью. Ушла к себе.

Тортик я съела сама. И два окорочка. Курица дорожала каждый месяц. Росстат бодро рапортовал о небывалом росте доходов россиян.

Мы снова смогли поехать, когда Окрошке исполнилось шестнадцать. Копили долго, путешествия стали даже не роскошью – инициацией, забавой для богатых, для своих. Все было закрыто: страны, границы, отрасли, города. Самолеты летали раз в две недели. Сертификаты, QR-коды, виды на жительство, правильные паспорта. У нас были неправильные.

Накопили на Байкал, я никогда его особенно не любила: дикие виды, дикие комары, недружелюбные местные со странноватым психопатическим блеском в глазах, – но решила, пусть Окрошка посмотрит и решит сама. Никогда не знаешь, в кого и когда влюбишься. Я постирала рюкзак, старый, потрепанный, родной. Почти не спала от волнения накануне. В такси – я отложила даже на такси, чтоб все как всегда – сидела с мокрыми от радости глазами. Нашарила Окрошкину руку, стиснула – и она не отобрала. Пожала в ответ. А потом тихонечко положила голову мне на плечо.

В аэропорту было тихо, светло и торжественно, как в храме.

Через два часа мы вернулись домой. Рейс отменили в связи с ухудшением эпидемиологической обстановки.

Больше мы не пытались.

* * *

Когда Окрошка, маленькая, начинала (очень редко) капризничать или ныть или когда подростком (очень часто) на пустом совершенно месте надувалась, наливалась смуглой злой темнотой и вдруг начинала грубо орать (мы обе называли это «налететь на пень»), я всегда считала, загибая пальцы – сперва ее, маленькие, потом уже только свои. Сколько нам там осталось до восемнадцати? Всего тринадцать лет. Всего десять. Пять. Совсем немного потерпеть – и мы обе будем свободны. Сможешь уйти куда захочешь. Я все свои обязательства выполню. Ты начнешь выполнять свои.

Лет до девяти она ревела, бросалась мне на шею – впечатывалась всем телом, так что на ногах не устоять, горячая, перепуганная.

«Нет, мамочка! Нет! Я никуда не уйду! Всегда буду с тобой!» – «Все дети так говорят, Окрошка. И все уходят. Так устроена жизнь». – «А я не хочу такую жизнь! Хочу другую!»

Потом не плакала, конечно, только смотрела быстро, хмуро, исподлобья, скособочившись не только всем телом, но и лицом, как только подростки и умеют. Мы обе не верили, когда считали. Я не верила – точно. А она ушла. Действительно – в восемнадцать лет. Точнее, просто не пришла домой, сбросила в мессенджер – «Я сегодня не вернусь». И больше не вернулась. Никогда.

Я не знаю, где Окрошка была первое время, с кем, чем занималась. Мне казалось, что у нее не было друзей, во всяком случае таких близких, чтобы завалиться с рюкзаком и остаться навсегда или на полгода. Но что я вообще знала? Я не лазила в ее планшет, не проверяла историю браузера, боялась, что она узнает и не простит – или не узнает, но тогда не прощу себе я.

Последний год мы вообще едва разговаривали, разве что о туалетной бумаге. «Ты заказала?» – «Нет». – «Ладно, сама закажу».

Окрошка собиралась куда-то поступать – и не поступила в это куда-то, так и оставшееся тайной. В доисторические времена я бы вычислила по учебникам, но учебники давно стали невидимыми, электронными. По ночам она смотрела кино – это я знаю точно, у нас был общий аккаунт на «Кинопоиске», подарочный, последние ошметки с некогда праздничного киношного стола. У меня осталось только трое верных клиентов из прошлой жизни – таких же ветхих, как я сама, таких же растерянных. Иногда мне казалось, что они боятся не бросить меня, а просто выйти наружу. Им платили все меньше, все реже. Правильно. Старикам здесь не место.

Она смотрела старые фильмы, кстати. Окрошка. Все больше комедии восьмидесятых годов и скучнейший европейский артхаус. Я пересматривала все за ней, тайком, и так же тайком прятала и надевала по ночам ее худи и футболки.

Чем она зарабатывала? На что жила?

Я не знаю.

– Что вы чувствуете прямо сейчас?

Старость похожа на сужающийся коридор. Ты идешь – сперва свободно, уверенно, ненадолго замирая на перекрестках и поворотах, заглядывая в заманчивые отнорочки, и отовсюду навстречу бросается радостный сквознячок, а в конце каждого коленца – яркое пятно приближающегося света. А потом свет гасят – одну лампочку за другой, захлопываются торопливо калитки, стучат затворы, невидимые рабочие, суетясь, закладывают проходы, толкаются, подносят кирпичи и цемент. Коридор становится уже, и вот ты уже задеваешь стены плечами, цепляешься макушкой, смахиваешь с волос шершавый сор, пригибаешься, и никакого света впереди, никакого света, только шаркающие шаги в густеющей темноте и ясное понимание того, что сворачивать больше некуда, да и незачем, и ничего больше не случится, не изменится, не сложится – никогда ты не заговоришь свободно на чужом языке, не переедешь в другую страну навсегда, не сменишь профессию, не влюбишься так, чтобы рыдать от счастья в ночную подушку, не скатишься, вереща, по откосу к зеленой речной воде.

И даже не обнимает тебя больше никто и никогда.

Потому что старость – это когда до тебя никто не дотрагивается.

Я так и не объехала свой земной шар. И никогда уже не объеду. Может, в этом виновата пандемия. Может, я сама.

Но не Окрошка – совершенно точно.

Я старела медленно и так долго, что устала сама. Сперва я доходила до бульвара и обходила его, маленький, лысый, дрожащий, три раза. Потом – два. Наконец – один. От этой скамейки до следующей. А потом – до той облупленной, красноватой.

Все, не могу больше. И этого – тоже больше не могу.

«Мам, это Баба-яга? А она злая?» – «Чш-ш-ш! Как ты можешь так говорить! Вам помочь, бабуля?»

– «Нет, спасибо, я сама».

Сама я теперь доходила только до соседнего дома, до милой мелочной лавочки, приютившейся в бывшей двушке на первом этаже. Продавщицы, веселые толстые южанки, перекрикивались совсем по-птичьи. У одной были ресницы как у Окрошки: огромные, синие, такие, что тень на щеках. Завитки тяжелых волос. Бумажная медицинская маска. Запах свежих булок и подгнивающего лука.

«Вам малака и хлебушка, мама?»

Называла меня «мама». За тем только к ним и ходила.

А потом лестница, ведущая в лавочку – три коренастых ступеньки, – стала непреодолимой. И я осталась дома. Совсем одна.

Был какой-то перерыв между волнами и штаммами, на которые уже не хватало очередного алфавита: греческий и латинский были съедены в первые пять лет пандемии; сейчас, кажется, добивали арабский. Во всяком случае, на баннерах агитировали прививаться от штамма «нун». Я не ходила по ссылкам: зачем? Пенсионеров прививали раз в год, в обязательном порядке, дома. В моем браузере была одна-единственная закладка. Я заходила туда каждый день. Тысячу раз – каждый день. Окрошкин «Метаграм». Что-то вроде старого «Инстаграма»[10], но с новыми 7D-наворотами, которые я сразу же отключила, чтоб не мешали. Зарегистрировала меня там тихая скучная девушка-волонтер, приходившая раз в три дня, чтобы поругать меня за то, что я опять ела сырое пшено. «Я же сварила вам кашу, Светлана Викторовна! И суп опять прокис! А ну-ка давайте вставайте, вам необходимо двигаться! Вот так, берите меня за шею, ножку вперед, теперь другую».

– «Не надо. Я сама! Сама топ-топ!»

Я вызвала их, когда поняла, что больше не могу подняться и дойти до туалета. Страшно? Нет, почему же страшно, я знала, что будет так. Я была готова. И потом – они были белые, высокие, ласковые, с невидимыми почти лицами за огненно-бликующими щитками. Меня вынесли на улицу, и несколько шагов, до скорой, я видела закатное небо, вечернее, летнее, серовато-розовое, большое, и ветки деревьев, придерживающие это небо, чтобы не заворачивалось по краям. В машине мне дали плед, который пах совсем как парижский – кошками и домом, и косметичку, пластиковую, твердую, с пандой на переливающемся детском боку, и я все пыталась справиться с тугой и тоже пластиковой молнией, но не могла, не могла, и снова не получилось, а потом скорая остановилась, но неба я уже не увидела, не успела, поехала на каталке по длинной, забирающей на восток кишке, сжимая злосчастную эту косметичку, и мне все казалось, что мы вот-вот окажемся в самолете, как раньше, как всегда, и я шарила по пледу, ища Окрошкину руку. Боялась, что она потеряется.

«Ты не устала? Умница. Держись крепко!»

Это не самолет оказался. Что-то вроде небольшого светлого купе. Только совсем без окон. Капсула. Белые переложили меня на кровать, подоткнули плед, и я вдруг перепугалась: а интернет? Интернет тут есть, скажите, пожалуйста, интернет хороший? Один из белых кивнул успокоительно. Открыл подарочную косметичку. Положил мне на грудь. Они вышли – с тихим шелестением. С тем же шелестением закрылись белые двери.

Я нашарила в косметичке что-то брякнувшее, поднесла к глазам – мой браслет, парижский, подарок на сорок лет, с бубенцом. Пачка посадочных талонов – все, начиная с самого первого. Оказалось – не так уж и много. И еще почему-то гигиеническая помада для губ с ароматом арбуза. Окрошка обожала арбузы. Один год мы даже ездили за ними по пятам – несколько месяцев подряд. Коста-Рика, Чили, Бразилия, Ташкент, Херсон, Крым – еще не наш.

Измазывалась по самые брови, чавкала, раскачивалась, как раввин. Счастливо подвывала.

«Лопнешь, Окрошка!» – «И пусть… На, ма!» – «Нет-нет, спасибо. Ешь сама. Хотя… Давай. Ты смотри – и правда вкусно!»

Скоро ей будет сорок. Подумать только. Окрошке – сорок лет.

В «Метаграме» у нее, кроме меня, тысяча двести восемьдесят шесть подписчиков. И семьсот сорок фотографий. Она выкладывает их утром и вечером. Точнее, это одна и та же фотография – вид из окна. Закат и восход. Каждый день. В одно и то же время. Вытянутая многоэтажка. Двор. Подъемный кран, перечеркнувший небо. Меняется только свет, время года да припаркованные машины. Иногда на снимке играют дети, идут какие-то люди.

Мне нравится думать, что Окрошка так путешествует.

Снято невысоко – второй этаж. На Живописной мы тоже жили на втором этаже. Но что там было видно из окна, я уже не помню.

Свои собственные фотографии Окрошка не выкладывает никогда, но иногда на вечерних снимках я замечаю ее слабую тень на стекле, размытый неясный призрак, который я напрасно пытаюсь увеличить, но натыкаюсь взглядом только на асфальтовые дорожки, выпирающие из-за оградок кусты, россыпь голубей.

Окрошка прячется от меня. Она всегда любила прятки.

– Вы о чем-то сожалеете?

Вы знаете, в машине мы всегда пели.

Не пели – орали хором дурниной на полном скаку, помирая со смеху и бибикая в самых патетических местах. Чтобы все радовались вместе с нами. Песни менялись – иногда раз в год, иногда чаще, но основной репертуар сложился довольно быстро. «Врагу не сдается наш гордый варяг», «Вместе весело шагать», Believer, «Утро туманное», Yesterday.

«Дай, дай и мне погудеть!» – «А волшебное слово?» – «Позастула!» – «Пожалуйста».

Лучшим нашим хитом была, конечно, Bandiera Rossa – для нее в машине опускались все стекла, да что там – для нее мы в первый раз поехали в Италию и всю ночную дорогу от Рима – мягкая кисельная темнота, повороты, огоньки – голосили Evviva il comunismo e la libertà, пока Окрошка не срубилась на полуслове в своем кресле (0+/1, серенькое? Нет, розовое, значит, уже 2/3), и дальше я ехала одна, молча, только мычала тихонечко, чтобы не было скучно зеленому прямоугольнику магнитолы, да все придерживала немеющей, затекающей рукой покачивающуюся Окрошкину голову: ресницы огромные, не лежат на щеках – покоятся, прямая челка до самых бровей, быстрые белые удары встречных фар, красный комбинезончик.

Нам обеим всегда нравилось красное.

Bandiera Rossa.

Утром она проснулась, подбежала к окну, приподнялась на цыпочки навстречу неправдоподобному открыточному великолепию, ахнула, оглянулась. На щеке – отпечаток незнакомой подушки, глаза круглые, яркие, как у щенка, – и вдруг засмеялась от радости: «Смотри, это зима, мама, это такая зима?!»

И я подумала тогда: вот это она точно запомнит, совершенно точно. Окно, распахнутое в невиданный солнечный январь, плавные синусоиды холмов, похожие на африканские косички виноградники, ограду, заросшую мелкими зимними розами. Фазанов. Утро. Меня.

Запомнит навсегда.

Двухнедельной я держала ей руку на животе, уже начинались колики, кормление раз в два часа, усталость, сладкая, полутемная, «а-а-а-а, а-а-а-а, спи, Окрошка, засыпай», и тоже думала: а она это запомнит? Тяжесть моей руки? Мой гудящий голос? Свет от ночника, еще бабушкиного, лупоглазого, слишком яркого, я набрасывала на него бабушкин же платок – и по стенам ползли нежные, как северное сияние, мягкие сполохи.

Я все время копила ей воспоминания, собирала, строила – как когда-то бабушка – свадебную перину. Гусей щипали зимних, нагулявшихся по недельному крепкому снегу, на сухую, сперва перо, потом пух – самый нежный, из грудки, из живота. Пушинка к пушиночке. Затянуть все полотном, крепко пахнущее, легкое, спрятать, простегать. А что я еще могла ей оставить? Бабушкину крошечную двушку? Кухня – 5,8, потолки – 2,45, Окрошкина комната – проходная.

Я хотела ей свободу и хулиганство. Дорогу, нескончаемую, радостную. И чтобы мы вместе на этой дороге – рядом, навсегда.

– Что вы почувствовали, когда ваша мать умерла?

Пауза.

Пауза.

Пауза.

Радость.

Примечания

1

«Клубок змей».

2

«Из этой позиции вы сделали позу».

3

Ты меня переживешь, конечно.

4

Великий признак (ср. фразу Наполеона: «Дрожание моей левой

икры есть великий признак!»).

5

Родина – это не пустой звук!

6

Талант не пропьешь.

7

Матах (арм.) – благодарственное церковное жертвоприношение. Пережиток язычества. Прим. авт.

8

Деятельность Meta Platform Inc. запрещена на территории Российской Федерации.

9

Деятельность Meta Platform Inc. запрещена на территории Российской Федерации.

10

Деятельность Meta Platform Inc. запрещена на территории Российской Федерации.

Content

Рассказы об эмоциях

Гузель Яхина ЭБИ

Яна Вагнер Я, Иван Зорин

Григорий Служитель Тоска Олега Гущина

Алексей Сальников Но пока…

Дмитрий Быков Зависть

Мариам Петросян Баран

Алексей Поляринов Нате

Наринэ Абгарян Море не плачет

Евгения Некрасова Несмеяна

Михаил Елизаров Ты забыл край милый свой

Майя Кучерская Птички

Марина Степнова Радость

Примечания