Август Явич

Жизнь и подвиги Родиона Аникеева

Роман

Август Явич сорок лет работает в литературе. Его новый роман необычен для нашей литературы по своему жанру — это как бы сатирическая эпопея, многосторонняя философская сатира. Книга повествует о Родионе Аникееве, юном утописте и мечтателе, и его верном сподвижнике Филимоне Барулине, добром богатыре, полном могучей и незлобивой силы. Томимый жаждой подвигов ради добра и справедливости, Родион Аникеев проходит сквозь густую толпу гротескных фигур времен русской империи и первой мировой войны. В борьбе со злом, темнотой и гнетом он попадает на фронт, в сумасшедший дом, в тюрьму, к лесным братьям — дезертирам, к нищим, опять на фронт, опять в тюрьму. Как он жил при царе, что сделала с ним Февральская революция и что с ним случилось дальше — обо всем этом рассказывает эта своеобразная книга.

Часть первая

Полководец

Глава первая

Юный Родион сходит с яблони, чтобы отправиться на войну.

Он сидел на старой яблоне среди густой листвы и желтых яблок и читал жизнеописание Наполеона Бонапарта.

Толстые ветви, расходясь, образовали нечто вроде удобного кресла. Это было его излюбленное место — в тенистой и безмолвной глубине сада. Сюда не доносился ни шум города, ни свист неутомимого отцовского рубанка, ни оханье больных, осаждавших с утра до вечера дядю Митю, отставного военного фельдшера, который лечил от всех болезней обитателей рабочей окраины.

Юный Родион не заметил, как угас дневной свет. Его лицо пылало. Перед ним открывалась панорама великого сражения.

Горьковатый запах остывающей после знойного дня земли казался ему запахом порохового дыма и гари, стук падающих спелых яблок мнился ему топотом передвигающегося войска, а неподвижное пламя вечерней зари — гигантским пожаром. Грохот пушек и гул земли наполняли воздух, и ординарцам, адъютантам, связным приходилось кричать, чтобы быть услышанными.

Но в тот момент, когда полки поднялись в атаку с грозными раскатами «ура», что-то больно вонзилось Родиону в бок. Он подскочил, потерял равновесие и покатился вниз, ломая ветви и сшибая яблоки.

«Я, кажется, ранен», — подумал он с испугом и досадой.

Он сел на земле, изумленный и растерянный, и увидел дядю Митю, пьяного вдрызг. Отставной военный фельдшер едва держался на ногах. Лицо его было обрюзгшее, отечное, багрово-красное, а косматые брови придавали ему прямо-таки свирепый вид. Но глаза у него были выцветшие, тусклые, взор — виноватый и робкий, а улыбка — самая добродушная, жалкая, заискивающая.

— Никак ты, Родион! — сказал дядя Митя, грузно опираясь на длинный шест с гвоздем на конце. — А я-то думал, какая такая шушера залезла на дерево, красть яблоки, а? Дай-ка попотчую. Свят, свят, родного племянника чуть не пронзил. Чай, ты думал, что ранен, да еще в такое непотребное место, а? — Он громко икнул, нагнулся было, чтобы подобрать валявшуюся в траве книгу, но не удержался на ногах и упал. — Скажи пожалуйста, как развезло, — пробормотал он.

Низвергнутый со своей обманчивой вершины, с которой мир выглядел таким благородно-воинственным, а люди — столь непобедимо-отважными, Родион молчал, неловко и грустно улыбаясь. Он видел вокруг себя не славное свое войско и не желтые гривы пожарищ, а мирный сад и угасающий зеленый блеск заката.

— Воюешь, Аника-воин, а? — снова сказал дядя Митя, привалясь спиной к дереву. — А того небось не знаешь — время твое приспело. Война! Германия объявила России войну. Ура! По-суворовски, чудо-богатыри, вперед! Завтракать в Кенигсберге, обедать в Берлине. Шапками закидаем. Ура! Победа! Слава!

Новость ошеломила Родиона. Мысли его пришли в смятение. Мало ли что могло примерещиться с пьяных глаз дяде Мите, к тому же контуженному на войне с японцами. А с другой стороны, похоже на правду, в последнее время только и разговору что о войне с Германией.

— Укоротить его, сукина сына! — гремел дядя Митя, буйно захмелев. — Что немец, что японец — один черт. «Банзай, банзай», — до сей поры снится. Как под Ляояном жахнул раскосый дьявол — сам Куроки… едва ноги унесли. «Дмитрий Иваныч, — говорит мне их высокопревосходительство генерал-адъютант сам Куропаткин, — голубчик мой, говорит, шапками пообкидались малость, останови ты, пожалуйста, это бегущее стадо. Не ровен час до поражения докатимся…» Какое там останови… ровно плотину прорвало. А немец, чай, япошки посурьезней будет. С виду крахмальный, а душа косматая…

Внезапно пьяные мысли дяди Мити сделали самый неожиданный поворот.

— Уродилось нынче яблок невиданно, — сказал он озабоченно. — К долгой войне примета. Господи! Помилуй Россию и православный твой народ и ниспошли им, господи, скорую победу над врагом-супостатом. — Он помолчал и вздохнул: — Кряхтят яблони. Подпорки бы поставить, а? Хлеб, ежели не убрать, ложится, а яблоня — она и вовсе сломаться может.

— Уж без меня управишься, дядя Митя! — отвечал племянник, мысленно пребывая уже далеко отсюда, среди бурь и подвигов войны.

Отставной военный фельдшер снова вздохнул:

— Трудно мне без тебя придется, Родя! Пожалуй, и не управлюсь. Ну, да бог с тобой, место твое известное, это верно. Покуда людишки воевать будут, им без вашего брата не обойтись. Полководец! Чудно, право. Молод ты, зелен, Родион! Да в семнадцать лет и черт красив, как говорят японцы. Ты, Родион, я тебе что скажу, никого не слушай, и меня не слушай, когда я трезвый. Я тебя тогда жалеть стану. От жалости, брат, проку нет. Плавать учиться на глубокой воде надо. Побарахтаешься — и выплывешь. Война, конечно, горе великое. Но от горя, как говорится, слабый слабеет, а сильный сильней становится. С богом, с богом, Родион Андреевич! Дай благословлю тебя! — закричал дядя Митя в новом приступе пьяного воодушевления.

Он попытался встать, но без помощи племянника не смог.

— Кто я есмь такой, а? — возгласил он, сильно заплетаясь. — Отставной козы барабанщик. Озяб от старости. Вот и согреваюсь… Какой только водки не пил! Рисовой, анисовой, кокосовой, калмыцкой арьки, из вечного корня — женьшень называется. Одной не пробовал — славы. А она всякого спирта крепче. Окончил я высшее питейное заведение и пропил все — силу, мечтанья, молодость. И проклял, как Иов, час своего рождения: да сгинет день. Тихий я, озорую и дебоширю только в мыслях. От водки смелею. Может, я правильным человеком только пьяный и бываю. Кто я есмь такой, а? Дмитрий Иванович Аникеев, пьяница и неудачник, но честный человек. Никого не предавал, знамени не изменял, слабого не обижал, перед сильным спину не гнул, слову был верен, золотому тельцу не поклонялся. Отечеству служил верой и правдой. На колени стань, Родион Андреич!

Племянник повиновался, взволнованный.

Дядя Митя стоял, широко расставив ноги в синих, с малиновым кантом военных штанах, которые были заправлены в белые шерстяные носки (он страдал жестоким ревматизмом). Грубая холщовая рубаха раскрылась на потной груди его.

Опираясь на палку одной рукой, словно на посох, а другую простерши над головой племянника, отставной военный фельдшер, величественный и смешной и в то же время свирепый со своими мохнатыми, растрепанными бровями, проговорил печально:

— Мечтал я, думал, доктором будешь, а? Сам-то я не сподобился. Прахом мечты пошли. Не ропщу. Знать, другая тебе стезя назначена. Ходите, сказано, проторенными тропами, и вы не заблудитесь. Но те, кто первым проложил тропу, те сродни спасителю. Ну с богом, с богом, говорю. Благословляю тебя, Родион Андреич, и днесь, и присно, и вовеки, на ратный подвиг, на воинскую доблесть благословляю, для родины нашей святой и всего православного непобедимого воинства. Аминь! Суворов, читал я, в одной рубахе бегал по лагерю, кукарекал всем на потеху… рыжий был, курносый, маленький, лопоухий, ни дать ни взять такой и ты, только чернявый. Может, и впрямь определено тебе прославить род Аникеевых. Необыкновенный человек не сразу родится, а постепенно становится. Дерзай! Дерзай, говорю тебе, сражайся и побеждай! И бог да почиет на твоем оружии.

Дядя Митя хотел перекреститься, но пошатнулся, ухватил обеими руками палку, не устоял на ногах и свалился вместе с ней. Минуту спустя он уже храпел. И от мощного храпа его, казалось, быстрей и гуще стали падать яблоки.

Прощание с Анной

Приняв столь серьезное решение и получив благословение сумасбродного дяди Мити, юный Родион Аникеев стал прощаться с мирной жизнью.

В просветах ветвей догорала поздняя июльская заря, догорали облака с очертаниями дворцов и замков и тут же разваливались, слегка дымя и покрываясь сизым пеплом. А у подножия деревьев уже совсем стемнело и начиналась ночь.

Родион обошел сад. Яблони кряхтели и стонали под тяжестью своей зрелой ноши. Не здесь ли, в этом саду, будущий полководец познал сладость головокружительных побед и горечь жесточайших поражений? Он дважды совершил переход через Альпы, сперва с Ганнибалом, потом с Суворовым. Он был в африканском походе Наполеона и с неописуемым чувством горести напал на своего вчерашнего кумира, когда тот перешел Неман и вторгся в Россию. Подобно Сципиону Африканскому, он любил обдумывать свои походы, бросая в воду камешки и следя за тем, как расходятся круги на воде, таящие неисчерпаемую энергию.

Застенчивый, малоразговорчивый, даже робкий с людьми, Родион разговаривал с облаками, травами, речной волной. Для него все имело живую душу и живой голос: поющий жаворонок в синей высоте и квакающая лягушка в затянутой туманом низине; по-разному звенели для него два одинаковых стакана, по-разному гудели в мороз телеграфные столбы.

Дойдя до изгороди, он остановился и, скрытый во тьме сухой, душной июльской ночи, стал смотреть в открытое освещенное окно соседнего дома на молодую женщину, сидевшую с шитьем в руках. Это была Аннушка, жена парикмахера Никанора Чахлина.

Не смея поднять на нее глаза днем, Родион любовался ею по ночам из глубины сада. Ее огненные волосы, казалось ему, освещают комнату, и свет от них падает из окна далеко в темноту сада. Родион, боясь быть обнаруженным, отодвинулся поглубже во тьму и спрятался за дерево.

Сколько подвигов совершил он, стоя вот здесь под ее окнами, сколько раз спасал ее от гнета старого, постылого мужа и, уведя на край света, открывался ей в любви.

— Анна! Моя Анна! Я люблю вас. Для меня вы королева среди королев, богиня среди богинь. Увы, я должен таиться и молчать. Кто я? Никто. Мое счастье — точно пугливый болотный огонек: чем настойчивей я гоняюсь за ним, тем резвей он убегает от меня. Но близок час моей славы, и тогда я приду за тобой.

— Сердце мое, — отвечала Анна, склоняя голову к нему на грудь. — Меня насильно отдали замуж за этого злого старика, и молодость моя сиротская купается в слезах.

Анна неподвижно сидела у окна. Родиону казалось, что перед ним прекрасный портрет его рыжеволосой красавицы в золотой раме освещенного окна. Он смотрел на нее печальными и нежными глазами. Он так много хотел ей сказать на прощание. Кто знает, что ждет его: лишения, тревоги, опасности, удача или смерть?.. У него больно сжалось сердце.

Вдруг окно погасло, и в темноте прозвучал тенорок парикмахера Никанора Чахлина:

— Спать пора, Нюрка! За целый день не присел, ноги очумели. Все новобранцы, и всех наголо стриги. Не то что инструмент, рука затупела. Мешка четыре, считай, волос вымел. А завтра день еще тяжельше будет.

— Ну и ложись и дрыхни, кто тебе мешает, — отвечала жена грубым и резким голосом, так что Родион даже зажмурился.

— Не могу при свете спать. Не знаешь, что ли?..

— А мне кофточку надо сшить к утру. Деньги ты мне дашь, усатый таракан? День-деньской спину гну, скоро горбатой сделаюсь. Много мне от тебя прибытку? Напьешься, как две свиньи, да еще норовишь стибрить что плохо положено.

— Цыц, рыжая сука! — прикрикнул парикмахер. — Смотри, язык распустила. Я тя приструню.

— Молчал бы, пропойная твоя душа! Эх! Всю жизнь сидела б в темноте, лишь бы не видеть рожи твоей постылой. Давай свет обратно. Слышишь, что тебе говорят?

Наступила тишина, потом одновременно зажегся свет и раздался звук пощечины. Свет тотчас вновь погас. Слышно было, как в темноте, сопя и повизгивая, дерутся супруги.

Чтобы не быть свидетелем их ссоры, Родион поспешил уйти. Но, уходя, бросил в окно горсть песку. Возня прекратилась, в окошко высунулся обеспокоенный брадобрей:

— Кто тут? Кто?

Но Родион уже был в другом конце сада, и перед глазами его вновь возникла Анна, его очаровательная красавица, и он услышал ее кроткий голос:

— Прощай, мой желанный! Возвращайся с победой. Я не устану тебя ждать.

Кое-что из биографии юного героя

Ночь Родион провел на своем чердаке. Отсюда хорошо был виден город, раскинувшийся за мостом густой сетью огней.

Родион любил свой Варяжск, живописный, хлебосольный, богомольный, который можно найти на любой карте среднерусской полосы, правда под разными названиями. Родион любил легшую на пригорке рабочую слободу Пососуха, названную так по имени фабриканта Пососухина, владетельного князя всего добра и всех душ в округе, за исключением разве души Родиона.

Родион любил и милую варяжскую реку. Некогда она была судоходной, а нынче обмелела до того, что, если какой-нибудь шутник выплывет на середину ее и закричит «тону», ему никто не поверит. Разве что юный Родион Аникеев кинется спасать его, памятуя, что можно захлебнуться и в кадке с водой. Увы, пока он добежит, утопающий, к изумлению здравомысленных горожан, побарахтавшись и окончательно выбившись из сил, устало и мудро опустится на дно. А опечаленный Родион будет долго плавать и нырять, стараясь выловить бедного утопленника. И люди про него потом скажут: заставь дурака богу молиться…

Отец Родиона, бедный столяр, сыном мало занимался, зато дядя Митя весь ушел в воспитание племянника. Он определил его в гимназию на казенный кошт. С детства обучал он мальчика анатомии по большим раскрашенным атласам, в которых человек представлен всячески — вскрытым, искореженным и выпотрошенным.

А мальчик почитывал Клаузевица и Суворова и изучал маршруты наполеоновских походов. Ему и внешне хотелось походить на Бонапарта. Увы, зеркало показывало грубовато-скуластое лицо, широкий вздернутый нос, торчащие во все стороны волосы и грустные карие глаза.

Он редко улыбался, еще реже смеялся. Он никогда не верховодил среди своих драчливых сверстников, но всегда ходил в синяках, потому что заступался за слабых и обиженных и утверждал справедливость.

Он был очень впечатлителен: посмотрев фильм «Спартак, вождь гладиаторов», он две недели ходил сам не свой, переживая трагическую эпопею благородного фракийца, опередившего свое варварское время, как ветер опережает волну, заряжая ее энергией и стремительностью.

Готовясь к ремеслу солдата, Родион подвергал себя всяческим лишениям: спал на голых досках, проделывал многоверстные переходы в пургу и слякоть, а в воображаемых походах, случалось, морил себя по-настоящему голодом.

Учился Родион посредственно. Случалось, заданный ему на уроке вопрос заставал его в такой дали от предмета занятий, что на какой-то миг он переставал отличать окружающих его людей от героев своих необузданных фантазий. Однажды, приняв преподавателя за смиренного парламентера, он воскликнул среди хохота всего класса: «Не унижайте своего достоинства, вам сохранят жизнь и оружие». По счастью, такие случаи бывали с ним редко, он быстро возвращался к действительности, смущенный заблуждениями своего воображения. Товарищи над ним потрунивали, но в обиду не давали.

Обычно в субботу в сумеречном актовом зале, пахнущем масляной краской, происходили многочисленные поединки на рапирах, на которые для безопасности были насажены круглые болвашки. Таким способом дуэлянты сводили счеты за накопившиеся обиды и разрешали затянувшиеся споры.

Богатое воображение и тонкая впечатлительность — чудесные свойства, когда они в меру, но курьезны, трагичны и даже опасны, когда они сверх меры.

Как-то раз у противника Родиона отскочила во время дуэли болвашка на рапире. Прежде, нежели секунданты успели вмешаться, наш безрассудный герой, возомнив себя чуть ли не на Аркольском мосту, ринулся в бой и упал, обливаясь кровью. Хорошо еще, что его не проткнули насквозь.

После этого случая гимназическое начальство запретило безобидные поединки, которые до тех пор поощрялись, как некое дополнительное упражнение к урокам фехтования. Аникееву же, пролежавшему с месяц в постели, было предложено сдавать экстерном.

— Ну что мне с тобой делать, а? — с сожалением сказал дядя Митя. — Вызывал меня директор. «Чрезмерная, говорит, у вашего племянника живость воображения. Витает в эмпиреях. Неясно, говорит, что из него выйдет». — Против обыкновения, дядя Митя был трезв, а стало быть, рассудителен и говорил с тревогой и смятением в голосе. — И в кого ты такой, а? Каким ветром яблоко от яблони откатило. Отец твой Андрей Иваныч большого таланту человек, а робкий. Двоим нам учиться не по средствам было. Меня послал на медные гроши, а сам остался в темноте и ничтожестве. Обманулся брат. Не взлетел я. Думал, выйдет из меня орел, а вышел петух. Вину свою сознаю, а исправить бессилен. Должен ты это понять, а? — И помолчав: — По какой тебя стезе пустить? Что толку, ежели против воли. Идти надо туда, куда душа влечет. У каждого свой компас жизни. Полководец! Уж и не знаю, смеяться или плакать…

И вот Родион засел у себя на чердаке, который приспособил на летние месяцы для жилья рядом со своими голубями. Здесь он командовал войсками, миловал побежденных, жаловал победителей и сны его были наполнены подвигами.

Пребывая среди своих фантазий, Родион видел, правда, на свой лад и то, что делалось в жизни.

Он видел вокруг себя много нужды, несправедливости и горя. Люди в будни беспросветно трудились, а в праздники пили и дико буянили от неустроенности и скуки жизни. И тогда Родион стал мечтать о такой стране, где люди жили бы в согласии, любви и мире, никого не угнетая и никого не боясь.

В этой чудесной стране добра и справедливости было совсем не так, как в жизни, а так, как хотелось того юному мечтателю: там было электричество, а не семилинейные керосиновые лампы; там был водопровод, а не одна колонка на весь околодок; и дома там были светлые, просторные, и улицы обсажены тополями и липами, а не редким, чахлым кустарником. Там совсем не было кабаков и монополек, зато были школы, больницы, библиотеки. Что касается церкви, то Родион ее не тронул из уважения к матери. Да и сам он еще не был окончательно уверен в своем атеизме.

Свою воображаемую страну он заселил сперва героями сказок, которые рассказывать мать была великой мастерицей, потом героями книг. А читал Родион беспрестанно, все, что попало, без разбору; он поглощал книги, как Гаргантюа пищу; карманы его всегда были оттопырены от книг.

Мало-помалу он начал заселять свою страну живыми людьми, отбирая их среди тех, кого встречал на своем пути. Он всегда прикидывал — достоин ли этот человек такой чести. Одни, как бескорыстный дядя Митя, например, заслуживали быть жителями этой страны; другим, как парикмахеру Никанору Чахлину, тирану и насильнику Анны, дорога туда была заказана.

Прощание с голубями

Первый блеск зари, окрасив косые бревенчатые стены чердака, пробудил Родиона от грез и дум. Он увидел возле себя проснувшихся голубей. Одни важно прохаживались парами, золотистые в пыльных лучах раннего солнца, другие сидели на краю слухового окна, отливая багрецом, и тихо разговаривали. А крупный белый Яшка, вожак стаи, прыгнул к Родиону на плечо и потерся мягким, теплым, белоснежным хохолком об его щеку.

Родион бережно взял его в руки и, глядя в туманные птичьи глаза, сказал:

— Думал, уходить на войну буду с песней… Должно быть, всякая перемена в жизни, даже самая заманчивая, рождает печаль.

В ответ Яшка нежно заворковал, как бы успокаивая хозяина.

Тут снизу Родиона позвал рябой Васька, рабочий паренек, лучший голубятник в околодке:

— Эй, Родион! Дутыши мои у тебя?

— У меня, — ответил Родион, подойдя к слуховому окну.

— Сколько выкупа возьмешь? Смотри не запрашивай! — сказал Васька, подняв рябое, рыжее лицо.

Но Родион и вовсе не стал спрашивать выкупа.

— Шутишь! — сказал недоверчиво Васька.

— Зачем же? Не надо мне никаких денег. Я ухожу на войну.

— Врешь! А тебя возьмут? А с голубями как будешь? Продашь? — выпалил залпом Васька.

— Нет, не буду продавать, — отвечал Родион с внезапным волнением. — Друзей не продают. Я без денег отдам тебе. Побереги, особенно Яшку. Умный, только что не говорит. А когда, бог даст, вернусь, сочтемся.

Среди обитателей рабочей окраины Родион прослыл чудаком, но добрым малым: письмо или прошение написать — он никогда никому не отказывал. Его уважали. Но отдать стаю голубей так вот, за здорово живешь — это было сверх Васькиного понимания.

— Смеешься? — буркнул он глухо, готовый вот-вот вспылить.

Родиону вдруг захотелось в последний раз погонять голубей.

Но Ваське не понравилась затея Родиона.

— Чего там гонять всю стаю… — молвил он в нерешительности, вдруг отвернулся и молча пошел обратно по мокрой от росы траве, сверкая босыми зелеными пятками.

Тогда Родион вылез на крышу и стал выпускать голубей. Одних он высоко подбрасывал, другие сами выскальзывали из его рук, а Яшка низко летал над ним, шелестя крыльями.

Потом и над крышей Васьки взвилась, как дым, голубиная стая, и Яшка, быстрый и сильный турман, издав короткий, призывный крик, устремился ей навстречу, увлекая за собой весь свой отряд.

Родион проводил голубей долгим и нежным взглядом, вернулся на чердак и начал заколачивать досками слуховое окно.

Глава вторая

Первый подвиг юного героя

Недалеко от дома Родион увидел толпу, наседавшую на какого-то здоровенного парня. Он подумал, что поймали немецкого шпиона, но потом услышал возгласы: «Вор он, вор! Мамоньки! Бей его!»

Удивительно было, что парень в нарядной красной рубахе и новых сапогах, с густо смазанными деревянным маслом кудрями, нисколько не сопротивлялся, а, легко отпихивая от себя нападающих, смиренно упрашивал:

— Не троньте меня, православные! Худо будет. Распалюсь — себя не помню. Не миновать мне с вами тюрьмы и каторги. Себя пожалейте люди добрые! Сила моя таковская — кого пальцем трону, порешу на месте.

Но люди добрые не верили молодцу, похвалявшемуся такой необыкновенной силой, а куцый человечишка, тряся козлиной бороденкой, тянулся морщинистым кулаком к лицу силача и повизгивал:

— Вор! Жулик! Отдай картуз! Сей момент отдай, разбойник!

— Но-но! В харю не лезь, осерчаю. Козява ты! — отвечал силач, отталкивая его. — Бить бей, только не в харю. Не стерплю.

Но козява не унимался:

— В морду, братцы, в морду его! Ага! Железо под рубашкой прячешь. Кольчугу надел? Аспид! Убивец! Смутьян!

Семеро на одного — ничего не могло быть отвратительней для Родиона; мигом очутился он в гуще толпы, проталкиваясь локтями и кулаками.

Его вмешательство обозлило людей. Когда Родион пришел в себя, то увидел склонившегося над ним силача, который спрашивал его виноватым и участливым голосом:

— Крепко они тебя оттаскали?

Куда уж крепче, Родион еле дышал.

— Век не забуду, — продолжал силач, — потому уберег ты меня от тюрьмы и вечной каторги. Ведь я, понимаешь, играючи могу человека порешить. Ты погляди! — Он закатил рукава и показал тугие, округлые, как бы гарцующие мускулы, которые вдруг вздулись и потемнели; казалось, они вот-вот лопнут, не выдержав громадной, распирающей их и связанной силы.

— Ого! — с восхищением молвил Родион, позабыв про свою боль.

Но силач уныло покачал головой:

— Через это «ого» всю жизнь терплю. Посуди, мил человек, легко ли мне, ежели меня все бьют, а я не смею сдачи дать. Только зубами скрипишь, а иной раз прямо в слезу прошибает. В малолетстве бугаю по нечаянности хребет сломал. Верно, верно говорю, вот те крест, святая икона. Спасибо, батюшка наш, отец Савватей, из беды вызволил. А то хотели меня в клетку посадить, ровно зверя какого. Ну, я зарок дал до людей не прикасаться. И стали на мне люди воду возить. Эх! И за что тебе, Филимон Барулин, такая недоля? — Он залился слезами.

Родион вдруг почувствовал, что Филимон Барулин пьян.

— А за что на тебя народ напал?

— Пустое, — ответствовал силач, — И не народ вовсе, а так… Понимаешь… Привязался ко мне какой-то кулёма: отдай да отдай ему прошлогодний снег. А я его, охломона, впервой вижу. «Отстань, говорю, отвяжись Христа ради, не брал я у тебя ничего». А он пристал, как банный лист к причинному месту. И пошел сыпать всякие такие опасные слова, аж у меня от них, понимаешь, шум в голове и ушам больно. А тронуть его опасаюсь, старичишко-то трухлявый, самосилом рассыпаться может. А тут какой-то дяденька, тоже козявкин сын, ввязался и жару поддает. «Нынче, — кричит, — невинных нету, все воры, все жулики. Не украл, так украдет, не убил, так убьет. И еще разукрасился, ровно столб в табельный день, ишь ты, знаменосец! Дать ему бубны! У него и рожа приметная, кирпича просит, бей его, — кричит, — православные, в мою голову… Бей в морду, как в бубен». Спасибо, ты подоспел. Славный ты человек, один на семерых. И силенка у тебя тоже, скажу, ничего, подходявая. Одного саданул, так он, понимаешь, согнулся в три погибели. Откуда ты такой умелец?

Родион был смущен похвалой силача. Он хотел сказать, что настоящий солдат должен знать и кое-какие приемы борьбы, но не успел. Появился городовой.

— А ну, не скопляться! Разойдись, народ! Кого надо, того побили. Не разговаривать. Кому говорят? Ра-азой-дись!

— Правильно, господин ундер! — подхватил Филимон Барулин.

— Молчать! Не рассуждать! — рявкнул городовой, страшно выпучив глаза.

Родион потянул силача за руку.

Отойдя шагов двадцать, Филимон Барулин полез в карман, достал что-то очень странное, бесформенное, поломанное. Сразу и не определить было, что это картуз. Филимон даже ахнул.

— Батюшки-светы, вот так штука, — проговорил он с неподдельным отчаянием. — Выходит, зря только шум затевал. А какой был картуз! На пасху целковый отдал. Я, вишь, его целовальнику пропил, опосля раздумал, обратно взял. Не могу же я на войну без картуза идти. Засмеют. Уж лучше пущай меня побьют, чем засмеют.

Видя его расстройство, Родион протянул ему свою выцветшую гимназическую фуражку.

— Вот спасибо, — сказал Филимон Барулин с чувством, — по гроб жизни помнить буду. Тебе, брат, ничего, зелен, а мне, понимаешь, норов не дозволяет… без картуза — срам один. Постой-ка! А ты что, тоже на войну собрался? Дюже молод. Ай по чужой статье забрили?

— Нет, я доброволец.

— Вона-а! Другой коленкор. Тогда пойдем, не будем мешкать. Вон когда сила моя потешится, позабавится, досыта нагуляется. Мне подраться страсть как хочется. Я вполсилы бить согласен. А люди опасаются. «Разгорячишься, говорят, Филимоша, в раж войдешь, каюк, всех поувечишь». Тебя звать-то как? Родион Андреич! Имя громкое. А меня все больше Филимошей кличут, а то и запросто Филька. Я человек тихий.

Но Родион захотел узнать, как зовут силача по батюшке. Это растрогало Филимона Никитича до слез.

— В третий раз уважение оказываешь, Родион Андреич! И мы в долгу не останемся. Ну, пошли, друг ситцевый! Воевать так воевать. Русский человек всего боится, окромя смерти. Бога боится, начальства боится, а смерти не боится! Начальства пуще всего боится… а начальства у него много, считать будешь, пальцев не хватит. Ежели вникнуть, так русскому человеку выходит не жить, а только начальство ублажать.

Он обдернул помятую рубаху, сдвинул на затылок гимназическую фуражку с темным следом от герба и с потрескавшимся лаковым козырьком. Он вдруг надел свой изуродованный картуз на газовый фонарь и долго ржал над своей выдумкой, твердя: «Ей-ей, на козяву похож». Потом обнял за плечи своего нового приятеля и затянул необычайно высоким, звучным голосом:

Последний нонешний денечек гуляю с вами я, друзья!

А завтра рано, чуть светочек, заплачет вся моя родня.

Заплачет мать моя родная, заплачет брат и мой отец.

Еще заплачет дорогая, с которой шел я под венец.

Филимон Барулин прослезился.

— Слова-то какие жалостливые, — сказал он. — Я, брат, сирота, ни отца, ни матери, ни невесты, кругом один, как вешка в поле. И пожалеть меня некому. Вот я сам себя и жалею. И тебя жалею.

Они шли по мостовой, так как на тротуаре им было тесно: рослый и румяный богатырь Филимон Барулин, в парадной красной рубахе, гимназической фуражке и в козловых визгливых сапогах, и небольшой, тонкий и очень юный Родион Аникеев, с растрепанной шевелюрой, в черных, из крепкой чертовой кожи брюках и новешеньких башмаках, купленных три дня назад. Рядом со своим мощным спутником юнец казался еще моложе, еще тоньше, еще нежнее.

И люди оглядывались на них.

Как истинный подвиг был не понят и осмеян людьми

Приятели завернули за угол, когда услыхали крики: пожар, пожа-ар!

Перед трехэтажным домом кирпичной кладки уже собралась порядочная толпа. Из раскрытых окон в третьем этаже валил густой черный дым. Кое-где потрескивали языки огня, то распадаясь и исчезая в дыму, то выхлестывая из него тяжелой струей и разбрасывая во все стороны снопы искр.

Из дому выбегали перепуганные люди, они суетились, кричали, кого-то браня и проклиная, а иные в немом отчаянии заламывали руки и, оцепенев от ужаса, смотрели на гигантскую огненную птицу, которая как бы порывалась взлететь, треща и хлопая крыльями. С каждой секундой эта птица становилась крупнее, размах ее крыльев — шире; она уже высунула на крышу хохлатую голову с багрово-черным гребешком.

Толпа все прибывала, шумя и горланя: «Воды! Воды!» А воды не было, и пожарных не было. И люди всячески честили пожарных.

Крик, шум, гам, сутолока стояли невообразимые. Хотя горело одно крыло дома, но уже из соседних домов начали вытаскивать вещи, и люди стали располагаться лагерем, как беженцы и погорельцы, и дети кое-где уже просили пить, есть и пи-пи. Из окон вдруг полетели связанные наспех узлы, которые раскрывались на лету, рассыпая в воздухе разную утварь.

Родион прежде всего кинулся стаскивать разбросанные повсюду вещи, чтобы их не разворовали. На ходу он крикнул какому-то молодчику в пиджачке, надетом на один рукав, чтобы тот присмотрел и постерег безнадзорное добро.

Но молодчик и бровью не повел, продолжая глазеть на пожар с ярмарочным воодушевлением, то и дело бросая себе в рот подсолнухи, с хрустом разгрызая их и выплевывая шелуху.

Филимон Барулин, следуя за своим решительным и деятельным приятелем, окончательно протрезвел.

Внезапно в окне третьего этажа в клубах, дыма появилась маленькая девочка с грудным младенцем на руках. За ней следом гналось пламя. Спасаясь от него, девочка перебежала к соседнему окну. Но и пламя, выгибаясь по-кошачьи, прыгнуло за ней. Девочка отпрянула к третьему окну; дальше отступать было, очевидно, некуда, а пламя настигало ее. Видно было, что девочка кричит, но шум толпы и рокот огня заглушали ее голос.

Филимон Барулин метался, слезно моля:

— Лестницу, братцы!.. Православные христиане! Живые ребятишки… грех-то какой…

— Будет тебе скулить, чертова дылда, дубина стоеросовая! — сказал ему злобно молодец в пиджачке, надетом на один рукав, и вдруг взвыл: — Знамо, чьих рук дело. Шпиены! Жиды! Поджигатели!

Неожиданно Родион сбросил башмаки и стал взбираться по водосточной трубе, проходившей как раз у того окна, в котором виднелась девочка с грудным младенцем на руках; она то пропадала в дыму, то вновь показывалась.

Люди замерли в страхе и растерянности. В наступившей тишине слышно было, как шипит, трещит огонь, раздуваемый ветром, да где-то невдалеке гудит набатный колокол.

Карабкаться по раскаленной трубе становилось совсем невмоготу; в некоторых местах она была перевязана проволокой с торчащими шипами, которые сквозь одежду вонзались в тело. А жгучие клубы дыма то и дело перекатывались через Родиона, обдавая его искрами.

Поравнявшись с окном, он крикнул девочке, чтобы она отдала ему ребенка. Она послушно исполнила его приказание, но почему-то заплакала.

— Не плачь! Я сейчас за тобой вернусь, — крикнул он, задыхаясь от палящего дыма, который ударил ему в лицо тучей искр и прожег кожу на щеках и на лбу.

Боль была невыносимая, но Родион продолжал осторожно спускаться, держась за трубу одной рукой, а другой прижимая к себе завернутого в одеяло младенца. Спускаться было гораздо труднее, нежели подниматься, быть может потому, что силы иссякали.

Наконец он коснулся ногой тротуара. Он был весь в ожогах и царапинах и шатался от изнеможения. Но он был готов, передав младенца Филимону, повторить экспедицию за девочкой. Вдруг он почувствовал какую-то удивительно странную тишину вокруг себя, похоже — даже пламя пожара легло и присмирело на мгновенье. Его испугало ошалелое выражение в лице Филимона, как будто силач увидел что-то сверхъестественное. Родион взглянул туда, куда смотрел Барулин, и обмер: из размотавшегося одеяла, чуть приоткрыв стеклянные глаза, лукаво, сонно и насмешливо на него смотрела большая кукла. Родион потерянно оглянулся на людей. Кто-то хихикнул.

— Как же это ты так обмишурился, парень? — спросил его Филимон с грустью и сожалением.

У Родиона дрогнули губы в какой-то жалкой, виноватой, судорожной улыбке.

— Ой, дурак! Липовое дите спас, а настоящее пущай горит. Га! — с веселым презрением, почти с ненавистью гаркнул молодчик, натягивая пиджачок в рукава. Похоже, он освобождал себе руки, чтобы дать им ходу.

Тут к нему подступил Филимон Барулин с побагровевшим от бешенства лицом.

— Уйди! Господом богом прошу. Убью, сволочь!

Молодчик побледнел и юркнул в толпу.

В это время прибыли пожарные, установили лестницу и пошли за девочкой, скрывшейся в дыму. И пока то вспыхивали, то гасли их медные каски, Родион испытал ни с чем не сравнимую муку ожидания.

Но вот возникли очертания пожарного, как бы спускавшегося с облаков, с живой и невредимой девочкой на руках. Слезы брызнули из глаз Родиона, и он закрыл лицо руками.

— Пойдем-ка, Родион Андреич! Нам пора, — сказал ему Филимон, заботливо тронув его за плечо.

Тут обнаружилось, что новые башмаки Родиона пропали.

— Эх, люди!.. — сказал Филимон в сердцах и стал яростно прокладывать дорогу в толпе.

За ним следовал Родион, босой, заметно прихрамывая, с волдырями от ожогов на лице.

Люди молча расступались перед приятелями, не смея более смеяться над Родионом из страха перед его грозным спутником.

Некоторые соображения Филимона Барулина о порядках отечественных и иноземных

Филимон увидел городового и выложил ему свое возмущение и свою досаду.

— Ваше степенство, — сказал он, чуть не плача, — башмаки свистнули… новенькие, прямо сказать, горяченькие, ей-ей… у него вот, у малого… пособите, ваше степенство! В кои веки сапоги справишь…

Городовой смерил «малого» с головы до босых исцарапанных и запыленных ног и изрек размеренным и густым басом:

— Разули, значит, среди бела дня. Это разбой. Надо изловить.

— Вот именно, господин блюститель! — подхватил Филимон. — Изловите, сделайте милость.

— Это кто? Я-то? — спросил удивленно городовой. — Мне никак нельзя, потому я при исполнении… постовой, так сказать. Сам излови, сам и приведи. И чтоб улика была. Что у тебя украли? Сапоги?

— Нет, башмаки. И не у меня, а у него.

— Все равно. С башмаками и приведи. Иначе не годится, иначе самого могут к ответу притянуть. Потому, скажут, не пойман — не вор. Либо вещественно, либо свидетели нужны. — Он пожевал пустым ртом. Усы у него висели как сосульки, и борода свисала сосульками, и весь он был какой-то замороженный и говорил безучастно, глядя из-под тяжелых, набрякших век. — Опять же свидетели посторонние нужны, чтобы ни в родстве, ни в свойстве. А то поклеп, скажут, тебе же, дураку, статью припаяют. Мало ли чего ты на человека наплетешь? Ты, может, скажешь, что он тебя убить хотел. Мало что хотел. А не убил. Вот когда убьет, тогда придешь. Вот ежели бы он выразился… про губернатора, скажем, или еще про кого повыше… — сказал вдруг городовой и оживился.

— Про губернатора не выражался, — буркнул Филимон.

— А не выражался, и нечего огород городить, — разочарованно сказал городовой. — Проходи, проходи! Гляди, народ собрал.

Действительно, собралась изрядная толпа. Тут сам потерпевший нерешительно подал голос: дескать, а башмаки-то все-таки стащили.

— У кого? — тупо спросил городовой.

— У меня.

— А кто стащил?

— Этого я не знаю.

— А встреваешь. А я нешто знаю? Я тоже не знаю. И как это тебя средь бела дня разули? Ножом, что ль, пригрозили?

— Я сам разулся.

— Зачем? В состоянии, что ль, был… пьяный, так сказать?

Тут снова вмешался Филимон Барулин:

— Да ведь он, ваше степенство, господин блюститель, разулся, чтобы ему вольготней было за дитем слазить.

— За каким таким дитем? Детей, что ль, ворует?

— Да нет, из полымя вытащил, на пожаре. Вон обгорел-то как малец.

В толпе сочувственно зашумели. Но городовой поднял опущенные веки, раскрыл мутные, бесцветные глаза и убежденно заявил:

— Ага! Вот ты кто. Из огня повадился чужое добро таскать. Для того разулся, чтобы тише было по крышам бегать. Эй, мастеровой, — обратился он к Филимону, — не этот малец у тебя сапоги слямзил?

— У кого? — обалдело спросил Филимон.

— У тебя.

— Тьфу, козява! — плюнул Филимон. — Сапоги-то его, а не мои.

В толпе раздались смешки. А городовой рассердился:

— Ты это на кого плюешь? Как смеешь? И что это за козява такая? Кто тебе тут козява? А ну давай в часть, живо, оба давай, не разговаривать. Там разберут, кто у кого и чего спер…

Дело принимало худой оборот, приятели сочли за благо ретироваться. А народ из сочувствия помешал городовому их преследовать.

— Эх! — сказал Филимон, когда они отошли на безопасное расстояние. — А еще осерчал, собачье вымя! Видал, брат, порядок? У тебя башмаки стибрили, и тебя же в воры произвели. А кому пожалиться? Некому. Вон и меня зря с картузом облаяли. Обидно, а терпишь. Такая планида. Везде порядка нету. Жил я у барина, у их высокородия Вышеславцева. Барин не из фигуристых, однако с форсом. Понаслышался я у них про иноземные порядки. Скажу тебе, хуже, чем у нас, гораздо. Уж какой там порядок, ежели царя сами выбирают, — сказал он, понизив голос. — Подумать только, божьего помазанника, на царство венчанного, а вроде как в атаманы выбирают. Вот тебе оказия-проказия. Страмота. Соберется сперва ихняя шайка-лейка и решает, кому верховодить. Ну, ясно кому, не мне, чать, с тобой. Однако и ему, бедному, не сладко бывает, прямо сказать, докука, потому, ежели неугодный, его вполне забить насмерть могут черными шарами… вроде бильярдные они — шары-то… Опосля народ сгоняют от мала до велика, чтоб присягали. Кто по доброй воле пойдет? Ну и голосят, ровно за покойником. Вестимо, народ повсюду темный, хошь не хошь, а пойдешь. И полиция поглядывает, чтоб не смылся кто, не притаился, не спрятался… Везде сыщут и приведут раба божьего к присяге. А как они нехристи и евангелия, стало, не признают, присягают на таких бамажках… билетени называются, а может, как иначе. И царь у них чудно именуется.

— Президент, — подсказал Родион.

— Верно, верно. А ты откуда знаешь?

Но Родион ничего не ответил.

Филимон подумал немного и добавил:

— Однако, сказывают, не в пример жизнь у них вольготней и богаче. А кто богат, тот и хват. Как говорится, чьи денежки, того и солдатики. Приезжал весной этот… как его… презе, презе… тьфу, и не выговоришь. Встречали его за мое почтение. Моряк рассказывал. Два месяца матросов учили, как по-иностранному ихний гимн спеть. Долдонили, долдонили, а они все-таки по-своему грянули, по-русски… повторить стеснительно. А этот презе, собачий сын, давай играть тревогу, вроде сигнал подает к кавалерийской атаке. «Продай, — кричит, — нам солдат». Ну рабочие пошумливали — не желаем, мол, продавать русских солдат. Большая в Питере заварушка произошла.

Они шли по шумной улице, сверкающей в блеске солнца. И люди вновь оборачивались и глядели им вслед с тягостным недоумением, потому что бравый вид Филимона слинял, а Родион был обтрепанный и обожженный.

Прямая улица уходила в солнечную даль, и полуденные тени были еще короткие и светлые.

Глава третья

Как будущий полководец был признан негодным к военной службе по скудоумию, а потом срочно забрит в солдаты

В призывной врачебной комиссии заправлял воинский начальник подполковник Козодёров, лысый, тучный, пучеглазый старик, похожий на филина. Он был строг и забривал всех без снисхождения. Его имя было Ерминингельд. С таким странным именем и не менее странной фамилией — Ерминингельд Козодеров — другой бы на его месте натерпелся бы горя и обид. А ему это пошло впрок и даже помогло выслужиться. «Ерминингельд, Ерминингельд», — рокотал, бывало, смеясь до слез, генерал, под чьим началом служил Козодеров. А известно, что смех располагает и привязывает к тем людям, которые его вызывают.

Распаренный от зноя, входившего в четыре окна вместе с горячим июльским светом, воинский начальник беспрестанно вытирал лоб, щеки, шею, затылок фуляровым платком. Мокрый платок он тут же расправлял и вешал на спинку высокого старомодного кресла. Платков у него было несколько, и все разноцветные, вскоре они украсили кресло, словно неким адмиральским флагом.

Все на Козодерове промокло — сорочка, раскрытый легкий китель; казалось, старик варится в поту, который вскипает капельками и пузырьками на его лоснящемся багровом лице, голом черепе, апоплексической шее, на поблескивающих рыжим волосом руках.

Будущие солдаты входили по четыре, раздевшись догола за перегородкой, как в предбаннике. Не глядя на них, воинский начальник изрекал:

— Молодец! Богатырь! Здоров! Годен!

Врачам оставалось лишь подтвердить его приговор, что они и делали весьма охотно. И тогда маленький секретарь, у которого задеревенела рука от беспрерывного писания, возглашал гулким голосом:

— Следующий!

Голые люди проходили перед комиссией, как автоматы, не задерживаясь и не успевая ничего сказать. Их было тысячи: сильные, здоровые, мускулистые, плотные, сухие, поджарые, отлично сложенные, загорелые и румяные, приземистые крепыши и коренастые атлеты, высохшие от болезней, кривобокие, голенастые, дряблые, вислозадые, плоскостопые, толстые, горбатые, рябые, хромые, зобастые, убогие, скудоумные, юродивые, с грыжами и вздутыми животами, с поздним рахитом и ранним ожирением, с куриной грудью и приплюснутым обезьяньим лбом, — они проходили нескончаемой вереницей, безгласные и немые, все на одно лицо.

Комиссия работала, как выверенная, хорошо смазанная машина, без скрипа и заедания, ровно, спокойно, ритмично. Казалось, ничто в мире не способно нарушить ее раз навсегда заведенный ход, даже если земной шар, выйдя из орбиты, полетит в тартарары. Лишь иногда вдруг наступало легкое замешательство, когда воинский начальник выкликал свое «молодец, богатырь, здоров, годен» при виде явного калеки. Тогда раздавалось осторожное покашливание одного из врачей, и секретарь, положив на стол школьную свою ручку с пером «86», начинал разминать затекшие, вымазанные чернилами пальцы.

Подняв выпуклые, неподвижные, сердито вопрошающие глаза на отъявленного хромца или горбуна, господин Козодеров с досадой восклицал:

— А-а! На что жалуешься, братец?

Его восклицание служило сигналом для врачей, в ведение которых с этой минуты и поступал калека «на предмет определения степени его ограниченной пригодности». Частица «не» в соединении со словом «годен» здесь не применялась, даже в случае неоспоримой очевидности.

Снова работала машина, снова гуськом шли голые люди, снова слышалось однотонное, как звук веретена, «годен, годен, годен».

Из этого автоматического равнодействия комиссию вывел Филимон Барулин, сложенный из одних мускулов, подрагивающих, играющих, перекатывающихся под кожей, словно пружины. Даже подполковник Козодеров и тот оживился.

— Орел! Богатырь! Илья Муромец! Ну кто против тебя такого устоит? Здоров?

— Дюже, — отвечал Филимон Барулин, широко и добродушно ухмыляясь.

— Видать, силен, братец?

— Бог не обидел. Но наша сила что… вот в наших Заозерных краях Вася Шмонин живет, вот это сила, всем силам сила, вашескородие!..

Воинский начальник нетерпеливо перебил его:

— Молодец! Молодец! Отлично, в гренадеры тебя, братец!

— Покорнейше благодарим. Только нам бы на море, вашескородие! Потому мы воду страсть как любим…

Воинский начальник пренебрежительно пожал плечами:

— Ты что, скудоумный или прикидываешься? Ведь покуда из тебя, остолопа, матроса сделают, люди, почитай, про войну забывать начнут. Ишь ты! На море захотел. Ты, братец, просто развязно глуп. Фу-фу! Духота какая, прости господи, и задохнуться недолго. — Он вытер мясистое лицо и толстую шею голубым платком, мгновенно промокшим, хоть выжми.

— Следующий! — возгласил секретарь.

Родион ничего не замечал вокруг себя, поглощенный тревожными опасениями — не сочли бы его чересчур юным. Но, видя, как быстро забривают, похоже, и не очень здоровых людей, приободрился.

Наконец настал и его черед. Стеснительно прикрываясь руками, он приблизился к столу.

Господин Козодеров внимательно оглядел его с ног до головы, но вместо обычного «здоров, годен» сказал:

— Аникеев?

— Так точно.

— На что жалуешься, Аникеев?

— Не жалуюсь, я здоров.

— Похвально, похвально. Что ж, забреем, братец! Это недолго.

Родион перешел в распоряжение врачей. К старым его опасениям насчет такой помехи, как молодость, прибавились новые: а вдруг да найдут у него какой-нибудь скрытый недуг.

— Я совершенно здоров, — сказал он напряженно и беспокойно. — Я никогда ничем не болел. Уверяю вас, господа, у меня даже зубы за всю жизнь ни разу не болели.

Господин Козодеров не сводил с него глаз, вгоняя новобранца в смущение и тревогу. Он не сомневался, что перед ним стоит придурковатый купеческий сынок Аникеев, которого вчера в сумерки приводили к нему, чтобы он поглядел и запомнил паренька. Малый вчера все молчал, идиотски осклабясь, а сегодня вдруг заговорил, и вполне, кажись, здраво. Это было очень странно, воинский начальник не знал, что и подумать.

Может быть, второпях он дурно рассмотрел его, занятый нравоучительной беседой о десяти божьих заповедях со своим девятилетним сынком Ерминингельдом. Это редкостное имя он с гордостью передал сыну, как некую эстафету, от которой, вопреки ожиданиям отца, мальчику порой приходилось и солоно и горько. Даже мать и та не смогла привыкнуть к тарабарскому имени мужа и сына, что, впрочем, доставляло явное удовольствие Ерминингельду-старшему.

Господин Козодеров был отчаянный взяточник. Про него говорили, что лишь мертвые не платят ему дани. Он нажил порядочное состояние на махинациях с белобилетниками. В этом он греха не видел; нельзя не брать, когда все берут, на том святая Русь стоит; недаром говорится: дают — бери, а бьют — беги.

Но освободить от военной службы на второй день войны здорового, нормального парня без малейшего изъяна и порчи совесть не позволяла. С другой стороны, взять деньги и ничего не сделать — это тоже не по чести, тем более что на этот раз он взял не за обход закона, а за соблюдение его.

С заметным раздражением воинский начальник вдруг спросил, указывая пальцем на рубец, красовавшийся среди многих ссадин на груди Аникеева:

— А это что? Молод, а как пощипан. От ножа?

— Нет, от рапиры, — с достоинством отвечал Родион.

— Что? От какой такой рапиры? А-а! Понимаю… — Он ничего не понимал, а все больше удивлялся. Когда же услышал, что Аникеев окончил семь классов гимназии, он и вовсе оторопел. — Вот как. Но тогда вы имеете все права вольноопределяющегося второго разряда.

— Я хотел бы быть рядовым, — скромно ответил Родион, убежденный, что так именно и подобает начинать будущему полководцу, без привилегий и поблажек.

— Почему? — с нескрываемым изумлением спросил господин Козодеров.

— В каждом солдатском ранце дремлет маршальский жезл, — повторил Родион знакомые слова.

Теперь уже вся комиссия заинтересовалась необычайным новобранцем. А господин Козодеров, смеясь, сказал:

— А у нас, батенька, и солдатских ранцев-то нету. Все больше мореные сундучки…

А про себя подумал: «Ну и шельма, ну и симулянт. И купчишка тоже гусь, ловко объегорил, мошенник! „Не оставьте вашей милостью… скудоумный от рождения…“»

И вдруг, переглянувшись с врачами, спросил в наступившей тишине:

— А скажи-ка, братец, ты «Отче наш» знаешь?

Родион опешил от такого нелепого вопроса.

— Знаю, конечно.

— А «Христос воскресе» спеть можешь?

— Разве меня в церковный хор определят? — спросил Родион с недоумением. — А я не пою. И никогда не пел.

— Так, так, — весело сказал воинский начальник. У него кончился запас носовых платков, он поднялся, с чмоканьем отлипая от кожаного сиденья, и стал на ощупь пробовать, какой платок на спинке кресла посуше. — Пожалуй, ясно, — произнес он многозначительно.

— Пожалуй, — подтвердил один из врачей.

— Яснее ясного, — заключил другой.

И тогда случилось нечто совершенно невообразимое.

— Умственная недостаточность, не годен, — объявил секретарь и начал перечислять статьи и параграфы, определяющие эту непригодность.

Точно гром ударил над Родионом.

— То есть как не годен?.. — изумленно и недоверчиво переспросил он.

— Но-но, не разговаривать! — сказал ему секретарь снисходительно.

Родион вдруг побагровел.

— Нет уж, позвольте! — закричал он высоким мальчишеским голосом. — Почему не годен? Что значит не годен? — Он говорил дерзко, возмущенно, резко, он спрашивал, где такой дурацкий закон, который лишает человека права защищать свою родину, когда на нее напал враг, и объявляет это его право умственной недостаточностью.

Кое-кто заулыбался, секретарь хихикнул.

Родион вдруг застыдился своей наготы, делавшей его смешным и жалким, а гнев его — глупым, застыдился тупости людей, признавших его скудоумным. Он отвернулся и молча пошел прочь.

Дрожащими руками натягивал он на себя одежду, а в ушах его звучало «скудоумный», как звуки погребального колокола. Все рухнуло в одно мгновенье — мечты, надежды, замыслы.

«Скудоумный» — это слово жгло ему мозг стыдом и болью. Он читал его на всех лицах, в улыбках, в глазах.

Он был уже у выхода, когда услышал свою фамилию. Она передавалась из уст в уста, как команда, и звучала все ближе и ближе: «Аникеев! Аникеев! Аникеев!»

Родион похолодел, ему подумалось, что его сейчас всенародно объявят скудоумным.

— Я здесь, Аникеев, — неуверенно отозвался он.

— Обратно давай в комиссию.

Какое еще предстоит ему унижение? Он приготовился ко всему.

Увидев его, подполковник Козодеров разразился злобной бранью:

— Притворяться? Я тебе покажу рапиры и ранцы. Молчать! Все честные люди, православные и католики, магометане и иудеи, забыв распри и обиды, единодушно поднялись на врага-супостата… А ты?.. Как стоишь? Руки по швам! Почему без сапог? И рожа в пузырях… точно с пожара явился. Негодяй! Я тебе покажу «не годен». Симулянт! Вот, вот «не годен», смотри! — закричал воинский начальник, тыча пальцем в какого-то щуплого человечка с застывшей идиотской улыбкой на лице. — Вот кто не годен, а не ты… а ты годен, годен, годен, башибузук, головорез, сукин кот! Смирно! Кругом марш!

Вытянувшись во фрунт, как подобает солдату, будущий полководец смотрел на подполковника счастливыми глазами. Он слышал только одно слово — годен, оно стучало в мозгу, в сердце, в крови, наполняя все существо его хмельной удалью и ликованием.

Он шел среди людей, опьянев от счастья. «Годен, годен, годен» — это слово пело в нем на разные лады и вдруг ожило и преобразилось в шустрое, озорное создание, в этакого игривого гнома, который строил смешливые рожицы, подмигивал, плясал, кувыркался, выделывал все то, что хотелось делать самому Родиону.

Но на лестнице новобранца обогнал какой-то унтер с белыми, как у коровы, ресницами и крикнул ему:

— А ну живей! Чего ползешь, как вошь по мокрой шее.

Будущий полководец не обиделся, он понял, что стал рядовым.

Глава четвертая

Поучительная история жизни и злоключений силача Филимона Барулина

Двор был битком набит мобилизованными, призывниками, запасными, так называемыми «крестиками» — они носили на шапках значки в виде крестиков. Родион разыскал своего приятеля, заметного в своей красной, потемневшей от пота и копоти рубахе и гимназической фуражке, сидевшей у него на макушке.

Филимон обрадовался дружку:

— А я соображал, забраковали тебя, не иначе.

Родион смутился: силач был близок к истине.

— Сперва было забраковали, да еще по умственной недостаточности, черт их возьми! — сказал Родион с горькой прямотой. — Потом спохватились, спутали меня с кем-то.

Филимон был искренне оскорблен за своего приятеля.

— Этот главный по мобилизации, скажу тебе, мужик шалый и умом, видать, не шибко балованный, — сказал он.

Сотни людей, бранясь и сквернословя, жарились на солнце в ожидании, пока их отправят в казармы. Людской пот стекал на раскаленные камни и тотчас испарялся, слегка курясь над ними.

Счастливцы, захватив места в тени, сидели плечом к плечу, изнывая от зноя. Но тень медленно сдвигалась, и тогда как одни с тоской теряли ее, другие с надеждой ожидали ее приближения, и отовсюду к ней тянулись головы, чтобы хоть немного охладиться.

А у ворот стоял часовой под деревянным зонтом, никого не выпуская. Ворота были в решетку, по одну сторону их толпились мобилизованные, по другую — провожающие, они переговаривались, как заключенные на свидании. Слышались шутки, смех, горькое слово и женский плач.

Какой-то мобилизованный упал, сраженный солнечным ударом.

— Второго зашибло, — сказал Филимон Барулин. — Курица — не птица, солдат — не человек. Укрылся было я в сортир, да ведь сортир — не трактир, долго не посидишь. Духа не стерпел. И от мух спасу нет. Потеснитесь, братцы, дайте добрым людям холодком попользоваться.

— А ты что за птица такая? — фыркнул бородач. — Только объявился, а тебе уже и холодок подавай. Барин! Проходи, проходи, бог подаст.

— Птица не птица, не твоего это ума понятие, — отвечал Филимон. — Ты вон с каких пор прохлаждаешься. Дай и другим охолониться. — Он легко поднял на руки бородача и перенес на солнцепек.

И до того бородач оторопел, что даже не обиделся, а только с простодушным изумлением промолвил:

— Ну и силенка у мужичонки, ядри твою налево.

Усевшись в тень, Филимон пригласил своего приятеля.

— Давай в холодок, Родион Андреич, чай с зари на ногах. Садись, брат, в ногах правды нету. Правда — она на месте не стоит, а по свету ходит.

Но Родион не сел, а продолжал стоять на горячих камнях, обжигавших ему босые ступни. Его карие глаза вдруг сверкнули озорством. Он оглянулся на ворота и закричал:

— Вода, братцы, вода!

— Где вода? Где вода? — загалдели люди, повскакав с мест.

Освобожденные места мигом были захвачены другими. Пострадавшие стали ругательски ругать паренька, который сыграл с ними злую шутку. Однако сам он не сел, и это расположило к нему людей.

— Чудак! — сказал ему кто-то. — Смотри, сколько места опростал, а сам ни с чем остался.

— А я не для себя старался, — отвечал Родион. — Одни посидели, теперь пускай другие отдохнут. И солнце всем, и тень всем.

— Это правильно! — закричали люди со всех сторон.

Из уважения к его бескорыстию и справедливости они потеснились для него.

Меж тем бородач, с которым так бесцеремонно обошелся Филимон, исполнился к своему обидчику самого искреннего восхищения.

— Ах ты, ядри твою налево, — говорил он, захлебываясь. — Что ж, мил человек, поборемся. В своей сторонушке мы не последние были кулачные бойцы.

Но Филимон Барулин наотрез отказался.

— Боишься? — ехидно вопрошал бородач.

— Боюсь, верно, — признался Филимон. — Я бы с моим удовольствием. Отчего не подраться? Драка силу ярит. Но только нельзя мне, зарок дал.

— Мели, мели, ядри твою налево, — презрительно фыркнул бородач.

— Нет, я правду говорю, вот те крест, святая икона, — возразил Филимон. — Поверишь, греха боюсь. Через свою окаянную силу терплю сызмальства.

— Как так? — удивился бородач.

— Изволь, могу рассказать. Потеснись-ка, народ честной, компания честная! В тесноте, да не в обиде.

И действительно, еще для одного человека место нашлось, а тесней как будто и не стало.

Филимон Барулин подумал самую малость и начал:

— С мельникова бугая мое горетерпение произошло. Злой был и дикий — чисто сатана. Масти вороной, рога длинные и острые, глазищи огненные. И откуда только взялся? Как с привязи сорвется — беда: либо кого на рога подденет, либо каким иным манером увечит. Прохожего странника насмерть забодал. Сам мельник, хозяин, значит, до смерти его боялся. А был этот чертов бугай шалун и гулена, шлялся повсеместно. Ну, как появится, люди зараз врассыпную — кто куда. Жил я в те поры у кузнеца, по малолетству рукомеслу обучался. Был тот кузнец бобыль и горький пьяница. По первому разу, как меня в ученье к себе взял, поднес мне кружку водки и говорит: «Пей, говорит, оголец, пей, щенок, я опосля из тебя по́том выгоню». И верно, по семи потов с меня сгонял. Хожу мокрый, как рюха. Однако мне ничего, пот из меня выходит, а сила входит. Песни кузнец петь любил, а петь не умел. Я так соображаю: все люди поют, только кто громко, а кто про себя, в уме, значит. Такой сам себя слышит. Бывало, заладит Захар Трофимыч с утра «колясо, колясо» — только и всего слов в песне. И до самой ночи поет.

В воздухе потянуло пресной свежестью надвигающегося дождя. Еще парило и зной был сухой и мертвый, но уже ощущались токи прохлады, набегавшей короткими и частыми порывами. Люди вольней вздохнули.

— Кузня стояла на отшибе, — продолжал Филимон. — Жарища — сущее пекло. А мы с кузнецом до пояса голые и черные как черти. «Не греми, Филька, кувалдой, мех раздувай!» — скажет, бывало, Захар Трофимыч и опять поет: «Колясо-о, колясо!» А то вдруг объявит: «А еще море есть». — «Что, — спрашиваю, — такое море?» — «А это, — отвечает, — овраг с водой». — «Вроде, говорю, нашего озера, Захар Трофимыч?» — «Дурак, говорит, ты, Филька! Там рыба-кит живет, которая извергла Иону из чрева своего. А ты говоришь: озеро. Простофиля! Море — оно и есть море, океан, как бы сказать, великий простор и бурные волны, и ветер свищет: у-у-у!..» Зашибался кузнец каждую неделю. А зашибется, ему, значит, охота сразу драться. Драчливый был мужик, беспокойный, одним словом, шалопут. «Скучно, говорит, Филимоша! А со скуки, говорит, человек на всякую подлость способен. А ежели он к тому еще душой злобный, тут уж он зверь зверем будет. Эх, Филимоша, был у меня сын, окрестили его и дали ему имя Акакий. А мать-покойница, царствие ей небесное, недовольная: „Что это, говорит, за имя такое? Подрастет, его задразнют. Давай неси обратно перекрещивать“. Ну я и понес. А поп говорит: „Отчего же, говорит, перекрестить — это можно, только Акакий — это все-таки незлобливый значит, смирный, а другое имя на нонешнее число Фусик будет, значения не имеет и вроде собачьей клички“. Ну, пока туда-сюда младенца носили, крестили, в святую купель окунали, он и простыл и богу душу отдал. Много ли надо младенческой душе, ежели она как вздох легкая. И не стало у меня сына. А был бы сын… вырос бы сильный и ленивый, и чесали бы мы с ним кулаки. Будь ты мне заместо сына, Филимоша! Давай, милый, подеремся. Я понимаю, я, брат, вполсилы бить стану, как ты в малых летах…» А он сполсилы, понимаешь, подкову гнул и загонял кулаком гвоздь по самую шляпку. Ну, ясно, убегал я от него. А он за мной и от этого свирепел, прямо до потери человеческого облика. «Не бегай, — кричит, — заячье семя, лисий выблюдок!» А нагонит, тут уж держись, бьет до бесчувствия. Однако приспособился и я: то отпряну, а то извернусь да садану подвздошную, чтоб у него дух зашелся. «Эге, говорит, из тебя, Филька, боец знатный выйдет». Только раз является Захар Трофимыч пьяный в дымину. «А ну, — кричит, — сиротская душа, выходи, распалил ты душу мне хитростью своей, бить буду со всей силы». Вижу, рассендрился мужик, осерчал, значит, не на шутку. Испугался я, сиганул прочь, а кузнец наперерез. «Куда, куда, — кричит, — косой?» Оступился он, на мое счастье, я и шасть из кузни. Гляжу, господи боже мой, мать пресвятая богородица, святые заступники, а навстречу мне бугай. Раскаленный, рога выставил, пасть в мыле, глаза горят ровно у самого Вельзевула. И прет прямо на меня. А за спиной, слышу, кузнец поднимается. Ну, думаю, господи твоя воля, пропал ты, Филька, конец тебе и преставление. Из огня да в полымя. Деваться некуда. Со страху себя забыл. И точно меня из рогатки выбросило да прямо к бугаю. Ухватил его за рога и давай ему башку выкручивать. А он, подлюга, на колени кинулся, на себя, стало быть, повалить меня старается. Ведь вот животная, а тоже, как бы схитрить да словчить, соображает. Только я против его лукавства устоял, мне даже сподручней стало ему башку вывертывать. Слышу, у него хребет и хрястнул. Заревел он страшно, из пасти кровь полилась… Опамятовался я, а бугай, смотрю, уже околел.

Люди слушали как зачарованные, не замечая, что надвигается туча, гася дневной свет и солнечный жар. Родион затаил дыхание, такой подвиг ему и не снился.

— Сбежался народ, — продолжал Филимон Барулин. — Мельник прибег, хозяин бугая, хлюпкий, вертлявый, кругом проныра. Даром у него один глаз бельмом погашен, он другим тебя насквозь видит. «Вяжите его, кричит, православные, в клетку его, анафему!» Визжит, слюной брызжет, а подступиться ко мне, натурально, опасается. «Зачем же его в клетку?» — спрашивает кузнец Захар Трофимыч, вполне протрезвимшись. А меня лихоманка бьет, ноги не держат. Сел на землю и плачу. Клетки ужас как боюсь. Прибег батюшка, отец Савватей, изумился соспугу. «Свят, свят, говорит, какую смертоносную силу отрок явил. Господи, прости и помилуй! Это чудо, знамение господне, не иначе. Грядет черная година вражеского нашествия. А вы народ темный и неразумный. Почто анафемствуете? Как это можно чудесного отрока в клетку посадить? Пусть зарок даст, не токмо что увечить, а не прикасаться перстом до православных. Яко сказано в писании: аще кто пришел убить тебя, убей его раньше. Аминь!» Я и зарекся. Мельник тогда осмелел и говорит: «Пущай, говорит, отработает за бугая». — «Справедливо», — говорит батюшка. Тут кузнец взъершился: «Как такое справедливо, говорит, и вовсе даже наоборот. Где, — спрашивает, — сила отрока явилась? В кузне. А кузня чья? Моя кузня. Значит, и сила его моя. А одолей его бугай, чей был бы убыток? Мой убыток. Стал бы мельник у меня подручным работать? Никогда. Еще хорошо, бугай подвернулся, не то, спаси бог, малец меня бы ухлопал. По всем статьям ему, ясное дело, у меня оставаться». — «Тоже справедливо», — соглашается благочинный. Ну и пошли долдонить, мельник свое, кузнец свое, поп свое, а черт свое, и никакого на них угомону, тьфу! А тут еще кузнец меня за руку схватил, а мельник — за другую, разъярились, того и гляди руки мне напрочь оторвут. Спасибо, батюшка, отец Савватей, накричал на них. «Оставьте, — кричит, — отрока, оба вы корыстолюбивы и неправедны, яко та бесплодная и злая женщина, которая согласна была разодрать младенца надвое, лишь бы не достался истинной матери». Они и присмирели. Присудил мир отработать мне за бугая у мельника год. И чего только, братцы, я не делал! Мантулил от зари до зари. Землю пахал заместо вола, пни корчевал, крылья ветряка гонял заместо воды и ветра. А мне все нипочем, сила моя прибывает и прибывает. «Счастье твое, парень, ко мне попал», — говорит мне мельник. А я от этого счастья в десяти потах купаюсь. И свет мне не мил. Привольного кузнеца вспоминаю, ночей не сплю, все море снится. Люблю, братцы, воду, раздолье люблю. Глядишь, играет, лопочет волна, а то вдруг потемнеет и пошла шалить и буянить. У нас в заозерных краях озер да запруд и не счесть. Была у меня сызмала заветная думка: на военную службу возьмут когда, попрошусь в моряки. А мне главный, который по мобилизации, отказал, даже выбранил: «Ты, говорит, рылом не вышел, а туда же… буде вякать, остолоп!» С тем и прогнал. Ну да ладно. Живу это я, значит, у мельника, а он все меня пытает: «Плохо тебе аль у меня, Филимоша? Не тоскуй, паря, вот подрастет Матрешка, оженим тебя, будет тебе нескучное занятие». А эта самая Матрешка из себя рябая, кривобокая и на один глаз, как папаня, бельмастая. Такая во сне привидится, холодным потом обольешься. «А тебе что, — говорит мельник, — с лица воду пить? А по другим статьям бабы все одинаковые». — «Нет, говорю, хозяин, за честь покорнейше благодарим, а только по доброй воле кто в остроге жить станет. Как срок выйдет, не обессудьте, уйду к кузнецу, к благодетелю моему, к Захару Трофимычу». Смеется: «Грех, говорит, роптать тебе, Филимоша! Чем тебе не угодил? Заместо родного сына живешь». Однако стал в обращении со мной построже. Чуть что не так, недельку-другую накинет сверх положенного, в книжечку записывает. Отбыл срок, гляжу — а мне еще год служить. Вон ведь как проштрафился. Другой год к концу подходит, тут с кузнецом беда стряслась: под пьяную руку сгорел вместе с кузней. Начальство приезжало — не было ли поджога или еще какого умысла. Да правда-то сверху не лежит, она глубоко зарыта, под семью замками да печатями, золотом накрыта, лестью замазана. Так и не дознались. А в народе сказывали — мельник поджег да начальство подкупил. А так ли это было или не так, кто его знает. Только точит меня червь, невмоготу мне жить у мельника, сердце не велит. Тут другой год кончился, что за притча: выходит мне по егонной книжечке еще год служить, — опять смотри как проштрафился. Ведь этак мне, думаю, от него ни в жисть не уйти. Я и говорю ему: «Отпусти ты меня, говорю, за ради Христа. Что ты меня поработил? Дай ты мне вольную». Не соглашается, ирод окаянный, даже грозится меня в каторгу упечь. Что ты скажешь? А я его и пальцем тронуть не смей, иуду. А тут Матрешка подросла. Ой и страшна стала, как смертный грех. Бельмом сверкнет, бок кривой выпятит, оскалится, ну ровно конь с живодерни… Господи, помяни царя Давида и всю кротость его. Баба-яга супротив нее писаная красавица, ей-ей! Ну, выждал я, как она со двора ушла, сунул мельника в подклеть, завалил мешками и дал тягу. Его не скоро хватились. Вышел я за околицу, миру православному поклонился, увидел след от кузни, круглый и черный, словно колесо, вспомнил песню кузнеца «колясо-о, колясо», прослезился и прочь пошел. А тоска такая ядовитая… господи, молюсь, пошли ты мне медведя или гидру какую, дай молодцу силу потешить… А кругом осень шумит, ветряк на пригорке крылами машет, слышу, будто дразнит меня: «Давай поборемся, поборемся давай, Филимоша!» Я даже испугался: с кем драться-то вздумал, с ветряком, окосел ты, что ли, Филимон Барулин! — Он умолк и с минуту молчал, углубившись в невеселые воспоминания.

Тень косого дождя прошла стороной, а здесь слегка покропило, утихла и листва на дереве, мертво повиснув. Снова засияло солнце, сделалось жарко, а все же в воздухе посвежело и легче стало дышать.

— Пошел я, братцы, в люди, — снова заговорил Филимон. — Всякие были у меня хозяева, всякие были надо мной командиры. Но всем охота была поживиться от моей силы. Служил я у барина. Из себя фасонистый, видный, бойкий, хлыстик под мышкой и муштрует. «Филомен! — это он меня так звал. — Подай-ка мне того-этого, да не того-этого, а этого-того, болван!» Вот и пойми его как хочешь. А как что не так — в морду, за мое почтение. Охальный был мужик, с гонором, и на руку предерзостный. На людях называл меня Филомен, а с глазу на глаз — скотина, шваль, по-русски значит сволочь, смерд, зараза, кошон — свинья, мол, и прочими погаными словами обзывал и мутузил по чем попало. Была у него бабонька Селестина, по нашему Санька. Как заладит: «Селести-и-на-а!» — тьфу, ну ровно из себя глисту тянет. Меня аж с души воротит. Была у них дочурка, махонькая, букву «р» не выговаривала, а злющая-презлющая, как щука. Укусит, бывало, оцарапает ежели до крови — смеется, а крови нету — плачет. «Ну чего, — спрашиваешь ее, — плачешь-то чего?» — «Клови нету». Вот ведь какая. Заладили меня лупить, то он, то она, барыня, значит. Про девчоночку не говорю, несмышленая. Лупцуют — деваться некуда. И все по харе. А ведь я, чай, человек, гордость имею. Зачем же все по харе да по харе? Били бы по шее, не так обидно. Ну, не стерпел, дал сдачи. Не барыне, конечно, бабу бить — последнее дело, баба — она как дитя, чему научишь, то и делать будет. Ему сдачи дал, барину. Учинил я ему хурлю-мурлю, слегка по морде смазал, он все зубы и выплюнул. Едва я ноги уволок. Последний мой хозяин был богобоязненный, ласковый, слова грубого не скажет, а как никто не видит, зубами скрипит и скрежещет. И оттого у него все зубы постерлись и искрошились, одни черные пеньки торчат. Жадный был, скаред, другого такого и не сыщешь. Спичку на четыре лучинки колол, лампадку только под праздник зажигал, козява! Харчился я у него впроголодь, всякой тухлятиной. Бывало, говорит: «И отпустить тебя жалко, и держать боязно. Сила-то твоя от лукавого. Ладно, живи, грех на себя возьму». Богомольный был — как у него лоб не протерся от поклонов. А самохвал — прямо слушать тошно: «Я кроткий, я добрый, я праведный, никого не обижу, травки не помну». А от его доброты люди в петлю лезли. В залог вещи задаром брал, да еще драл процент вперед, иродова душа! «Ты, говорит, подчиняйся, Филимон, и делай все согласно моего понятия». — «Не могу, говорю, Исай Федорович, конь идет себе путем-дорогой, где яма, колдобина какая, сам обойдет. А ежели ему ноги переставлять, куда он пойдет?.. Разнесет вдребезги к свиньям собачьим. Дайте мне хоть лошадиную-то волю, Исай Федорович, самому ноги переставлять…» — «Ни-ни, — отвечает, — воли на этой земле ни у кого нету, воля — она только в царстве божием. А тебе, говорит, и подавно нельзя своим умом жить. Ты человек средственный. Ума у тебя мало, супротив силы и не сравнять, можно сказать, и вовсе нету. Обидят тебя злые люди. Не прекословь, смирись!» Однако начал он опасаться, что уйду от него, сторожить стал, со двора не пускает. Не спит, не ест, пожелтел весь, высох, все стерегет меня. Стал и я опасаться: как бы греха не вышло, не ровен час — еще зарежет. Ночь приходит — оба не спим, стерегем друг дружку. Слава богу, война грянула. Все лучше, чем такая жисть. А может, думкаю, выйдет какая льгота нашему брату по случаю победы. Больно тяжко живем. — Помолчал немного. — И еще думка у меня, братцы: зарок давал до людей не прикасаться… как же я теперь немца бить стану? А вдруг да сробею, не решусь. Ведь кое время силу-то свою взнуздывал…

Неожиданно раздалась команда: «Стройсь!»

Мобилизованные быстро выстроились. Их отправляли в казармы.

Кто-то затянул:

Мать вскормила, мать вспоила,

Мать в солдаты проводила.

И хором:

Эй, солдатик, милый мой, родной,

Скоро-скоро под Германию пойдем.

Глава пятая

Доброволец Аникеев отпрашивается у унтера, чтобы проститься с родными

Доброволец Аникеев не ожидал, что его сразу погонят в казармы, не позволив ему даже проститься с родными. Он сказал про свое огорчение Филимону.

— Это дело плевое, — ответил силач, — дашь ундеру полтину, он тебя и отпустит. С деньгами, брат, не пропадешь. Только ты смотри, сразу не брякай. Не то и ундеру обидно станет, а обида, известно, завсегда дороже стоит. «На часок, — скажи, — господин ундер, за вещами смотаться, мать обнять… пятьдесят свечек-де Николаю-угоднику поставлю». А ундер, ясное дело, тебе в ответ: «Лучше-де, мол, одну тучную, нежели пятьдесят тощих». Только ты, смотри, целковый ему не показывай. Целковый солдату большие деньги.

Но у добровольца Аникеева не было ни гроша за душой. Однако приземистый, белобрысый унтер оказался сговорчивым.

— Отчего? Уважить можно. Пойдешь до вечерней поверки. Обуешься. На военную службу да без сапог — умора. Ишь, гриву отрастил. Ты эту кавказскую шапку тоже сымешь наголо. Не полагается, да и живности на тебе со временем меньше будет. А мне, милейший, — сказал он, ухмыляясь, — купишь папиросы «Тюльпан» за шесть копеек, два фунта ситного, фунт колбасы вареной и… ну да ладно, на первый раз хватит. Ясно? Ступай! Эй, земляк, пропусти малого, — крикнул он часовому.

Выйдя за ворота, Родион вспомнил длинный перечень того, что надо купить унтеру неведомо на какие шиши. Он было повернул назад, но часовой его уже не пустил.

Отец, как всегда, работал в мастерской, стоя в куче шелестящих стружек. Увидев сына, он ласково улыбнулся:

— Воюешь, Аника-воин? Драть тебя некому. Мне недосуг, а дядя Митя одного с тобой ума.

Сын с любовью смотрел на жилистые, желтые от древесной пыли и мозолей руки отца, так чудесно преображавшие мертвое дерево, словно вдыхая в него жизнь.

Отец был удивительный мастер, но люди не ценили его. Он брал за работу дешево, а неискоренимо людское предубеждение — что дешево, то не так уж добротно. Но главное, он не всегда делал то, что его просили. Сообразуясь с целесообразностью, он превращал развалившийся шкафчик в отличную полочку, а полке приделывал дверцы. Клиенты почти всегда были недовольны и часто вовсе не признавали своих вещей.

Он любил мастерить мебель по стародавним рисункам времен Екатерины и Павла — с инкрустациями и ажурной резьбой. Подделки получались замечательные, но вот беда: ни один чудак их не покупал. Они без толку загромождали тесное жилище. Не будь пенсии братца, семье столяра пришлось бы совсем туго.

— Отпросился я, папаша, до вечерней поверки, за вещами, — произнес сын несмело.

Несколько секунд в тишине посвистывал отцовский рубанок, потом с хрустом врезался в дерево.

— Ты что же это? — молвил отец с грустным упреком и потянул через голову рабочий фартук. — Мать пожалел бы, глупое твое сердце! А башмаки куда девал? Фуражка где? И штаны вроде как обгорели. В кого ты такой? Непутевый.

Услышав, что сын уходит на войну, мать уронила на пол щербатую тарелку, разлетевшуюся вдребезги.

— К добру примета, — сказал дядя Митя.

— Что вы такое говорите, братец? Его пора, чай, не скоро. Куда ему, несмышленому… — сказала мать, горестно складывая руки на груди.

У Родиона дрогнуло сердце, но он уже был солдат и поборол свою слабость.

Тут на пороге показался столяр, принеся с собой запах свежей древесины.

— Ну, ну, мать! — сказал он мягко. — Не один твой сын, много нынче сыновей воюет, вся Россия. А наш других не лучше, глупее разве… Обедать будем.

К отцу в доме относились почтительно, ему все говорили «вы». Дядя Митя никогда не садился за стол раньше старшего брата, а Аграфена Федоровна вытирала передником сиденье стула, прежде чем мужу сесть.

Обедали молча. Мать украдкой смахивала с носа набегающую слезу. Она была еще не старая, ей перевалило за сорок, но горести покрыли морщинами ее красивое, доброе лицо, а в русых волосах уже выпала густая седина. Нужда и болезни отняли у нее одного за другим пятерых детей, остался один-единственный; теперь и он уходил на войну. От этой мысли слезы быстрей побежали по лицу ее.

Дядя Митя, пользуясь необычайной рассеянностью старшего брата, все наливал да наливал себе из зеленого графинчика.

— Болит у меня сердце за тебя, Родион! — сказал он, заметно охмелев. — А разум горд. Дай бог тебе удачи. Не трусь, смотри, не осрами род Аникеевых. Род простой, но честный. Тебя там, пожалуй, спросить могут: отчего не явился дядя твой Дмитрий Иваныч, а? Ответствуй, брат, скажи: стар дядя Митя стал. Бывало, места себе не согреет, все носится как оглашенный. Одряхлел с контузии.

Дядя Митя потянулся к водке, но старший брат отодвинул от него графинчик.

— Последнюю, Андрей Иваныч! — взмолился отставной военный фельдшер.

— Последнюю-то и не надо, братец! Всегда лучше на предпоследней остановиться, — сказал столяр ласково и вместе с тем непреклонно. И вдруг спросил с тоской: — Отчего это люди жить в мире не могут? Земли, что ли, им мало? Так ведь земли кругом видимо-невидимо. А людям тесно, все драться норовят.

— Это, братец, не нашего ума дело, — мудро рассудил дядя Митя.

Опьянев, он начал философствовать: дескать, нет бедности, пока есть здоровье; а человек всегда одинок, потому что друзья приходят в радости, а уходят в беде.

— Вот японцу — тому жить легче, — говорил дядя Митя, следуя ходу своих мыслей. — И умирать ему не страшно. Поди, сколько раз рождается и сколько раз помирает, может тысячу. У него религия такая — буддизм, вечное воскресение и вечное искупление грехов прежней жизни. И от этого он бесстрашный. Врагам уши режет, а до точки дойдет — себе харакири сделает. А мы — люди православные, христиане. Нам до второго пришествия никакого воскресения из мертвых не будет. Я вот иной раз силюсь вспомнить: а может, и я жил в прежние времена. Глаза зажмурю до рези, звезды вижу, а чего другого не вижу. А то самому себе приснишься и станешь во сне думать — а не такой ли я был в допрежней жизни. А приглядишься — все тот же Дмитрий Иваныч Аникеев, одна нога обута и пьяный в стельку. Обидно. А ежели в прошлой жизни меня не было и даже во сне себя прилично увидеть не могу, с чего, спрашивается, я тогда в будущей жизни явлюся, с какой стати, а?..

На этот раз дядю Митю плохо слушали.

— Уходишь, Родя? — сказал отец. — Рановато, года твои не вышли. Но теперь чего говорить, поздно, раз записался в добровольцы. Втемяшил ты себе такое… Полководец! — сказал отец, печально качая головой. — Аникеевы все больше пахари да мастеровые. Один дядя Митя в ученые вышел. Да на тебя надёжа была. Однако слово дал — свято. Присягу помни. Вот тебе мое отцово благословение. Во имя отца и сына и святого духа, аминь! — Он встал, перекрестил сына, сам перекрестился, на миг отвернул лицо, чтобы скрыть слезы. — Береги себя. Мать не забывай. Один ты у ней остался. Ну, мать, собирай его в дорогу, пора! — добавил он тихим голосом.

Мать заплакала и, плача, стала собирать сына. Никогда еще не было ей так неуютно и муторно среди этой чудно́й мебели, сработанной руками ее мужа, среди всех этих пузатых шкафчиков, резных комодов, раскоряченных табуреток с вывернутыми, как- у таксы, ножками. И сын зажмурился, чтобы не видеть страданий матери.

Солнце еще не зашло, когда Родион, нацепив на плечи вещевой мешок, присел со всеми перед дальней дорогой.

— Младший, встань! — сказал отец и, поклонившись на образа в углу, перед которыми теплилась лампадка, пошел к дверям.

Перекрестилась и мать дрожащей рукой. А дядя Митя, про которого шла молва, что он в бога не верит, раз в церковь не ходит и на исповеди не бывает, сказал напоследок, невнятно всхлипнув:

— Да хранит тебя господь бог от смерти, раны и вражеска плена.

Юный доброволец вышел из дому. С поворота оглянулся: на пороге стояли мать, отец и дядя, и крыша отцовского дома была как бы покрыта снегом — то возвратились голуби. А Яшка метался над заколоченным окном чердака, то присаживаясь на карниз, то вновь пускаясь на поиски потерянного входа в голубятню.

Родион вздохнул и с великой нежностью помахал им всем рукой на прощание.

Как юный герой был унижен в своей любви к Анне

Он еще издали увидел ее. Она шла ему навстречу от единственной на весь околодок водопроводной колонки, неся ведро с водой. По-видимому, она занималась стиркой: юбка была подоткнута, обнажая загорелые мускулистые икры; рукава засучены, на сильных руках пониже локтя искрился золотой пушок; рыжие пряди волос выбились из-под косынки, сверкая на солнце и придавая веснушчатому, бледно-розовому, потному лицу выражение веселое и задорное.

Увидев ее так близко от себя, Родион побледнел, и глаза его наполнились смятением и тревогой. Голос его прерывался, когда он заговорил:

— Здравствуйте, Анна Васильевна! Позвольте, я помогу вам.

— Ничего, мы привычные, — отвечала Аннушка, с озорным любопытством разглядывая соседа.

У него был препотешный вид в картузе, который сел ему на оттопыренные уши, в непомерно больших и ветхих дядиных башмаках с высоко загнутыми и побелевшими от времени носами, с вещевым мешком, который делал его горбатым.

— Куда это вы собрались? — спросила Аннушка.

— На войну, — гордо отвечал юный солдат.

— Господи помилуй! Неужто призвали?

— Нет, я доброволец.

Она поставила ведро на землю и внимательно присмотрелась к чудаковатому пареньку, чьи пламенные взоры частенько служили поводом для грубых шуток ее мужу. Не далее как два часа назад парикмахер, захлебываясь от удовольствия, рассказал ей «про художества ее блажного обожателя», который спас куклу, оставив в огне живую девчонку.

— Ох и умора, — повторял он.

Аннушке эта история показалась отнюдь не смешной и не забавной, а печальной и трогательной, и это неожиданно взорвало парикмахера.

— А я говорю — умора. Цыц, дура! Тоже нашлась жалостливица, святая заступница! Шашни заводишь, стерва!

— В своем ты уме, сом бешеный! — огрызнулась жена с презрением. — Скоро на детей кидаться начнешь, чертов ревнивец!

Она устала от диких припадков его слепой ревности, особенно к этому смешному юнцу, который никогда не заговаривал с ней, избегал ее и в то же время преследовал ее настойчивыми взорами, заставляя порой краснеть, теряться и потуплять глаза. Он неожиданно и внезапно появлялся под ее окнами и незримо присутствовал, казалось ей, в ночной темноте сада.

Услышав, что он уходит, она обрадовалась; но почему-то внезапное чувство жалости вкралось в ее доброе бабье сердце.

— С полным встретила, к удаче, знать, — неловко сказала она, приглаживая и подбирая под косынку свои красивые медные волосы.

Тут у Родиона блеснула мысль, что счастливый случай свел его с Анной перед долгой разлукой. В памяти его ожили подвиги, которые он совершил ради нее, и все те слова, которые высказывал ей мысленно. И, глядя в ее зарумянившееся лицо, в ее серые смущенные глаза, он заговорил так, как если бы все то, что мерещилось его воображению, было самой подлинной действительностью.

Аннушка не совсем понимала его книжные речи.

— Какой вы дурашный… — проговорила она, краснея и улыбаясь.

В этот миг показался парикмахер. Усы его раздувались, маленькие свиные глазки сверкали, опущенная на низкий лоб нафиксатуаренная прядь волос растрепалась. Он забыл пристегнуть помочи, они болтались и стегали его сзади по ногам.

— Так-то ты по воду пошла, шкура! — закричал он на необычайно высокой ноте.

— Людей постыдился бы! — ответила Аннушка гневно. — Горланишь, как петух на закате, срам один.

— А ты меня не страми, паскуда! Домой пошла, — не унимался парикмахер. — Я ужо с тобой поговорю, бесстыжая тварь! Под три ноля отделаю.

Родиону почудилось, что исступленный брадобрей сейчас ударит жену, он шагнул вперед и заслонил собой Анну, как это он не раз делал в своем воображении.

Парикмахер оцепенел и не мог выговорить ни слова, а только моргал глазами и быстро-быстро багровел.

— Т-ты что? — спросил он наконец, заикаясь от ярости. — К чужой жене пристаешь? Меж супругами встреваешь? Да я тебе, кобель малахольный, руки-ноги переломаю. Напрочь башку сбрею, самасшедший выродок!

Неожиданно схватил ведро с водой и окатил Родиона с ног до головы и тут же испуганно и поспешно засеменил прочь.

Анне жаль стало незадачливого паренька, но вид его унылой фигуры, облепленной мокрой одеждой, рассмешил ее. Быстро подобрав пустое ведро и не взглянув на Родиона, она торопливо ушла.

Родион смотрел ей вслед с печалью и тоской, глубоко несчастный от сознания, что Анна его не любит.

Привлеченные скандалом зеваки хихикали. Тогда Родион гордо вскинул голову и пошел бравым солдатским шагом, оставляя на дороге мокрый след от стекавшей с него воды.

Глава шестая

Первое испытание, из которого юный Аникеев выходит победителем

Садилось солнце. Надо было торопиться, чтобы не опоздать к вечерней поверке. И все же он опоздал. На пустыре перед казармами еще стояли в строю новобранцы, одинаковые, как дощатый забор, но перекличка уже кончилась и унтер собирался подать команду «разойдись!».

На какой-то миг будущему полководцу представилось, что это для встречи с ним выстроены войска. Недаром же все головы повернуты в его сторону и унтер безмолвно и почтительно ожидает его приближения. Точно по волшебству встали его испытанные полки, совершившие с ним немало славных походов.

Но мираж рассеялся. В синеющей вечерней мгле стояли рекруты, которых еще не успели обмундировать. Широко, приветливо улыбался правофланговый Филимон Барулин, а унтер изумленно и сердито хлопал глазами с белыми коровьими ресницами, и офицер в надвинутой на брови фуражке недоуменно вопрошал:

— Глухой ты, что ли? В другой раз спрашиваю — почему опоздал? Под арест его. Там разберемся. — И, приказав унтеру подать команду «разойдись!», удалился.

Аникеева заперли в сырой, темный чулан с крохотным, как отдушина, оконцем, в которое проскользнул бледный и тихий луч месяца. Луч падал сбоку, вонзаясь в ночную темь, как острая игла, и он связал воображение Родиона с луной, с этим немым и трагическим спутником земли, на котором, быть может, когда-то была жизнь.

Понемногу молодость и усталость взяли свое, Родион угрелся и крепко заснул с мыслью, что и Колиньи начал свою военную карьеру с гауптвахты. Ему снились удивительные подвиги, подобно тому как голодному снятся яства.

Его разбудил утром рано унтер Боровчук.

— Аникеев! Пойдем! — сказал он коротко.

— Пойдем! — согласился Родион, еще не очухавшись от своих доблестных сновидений.

— Ты так не разговаривай! — сделал ему внушение унтер.

— Почему? — спросил Родион, зевая и потягиваясь.

— Больно охально получается.

— А что же мне, лебезить?

— Молчать — вот главное, милейший!

Родион со сна дрожал и счастливо улыбался, глядя на солнечную дорожку, которая вела его к свободе. Из всех людских дорог самая счастливая та, что ведет к свободе.

Унтер Боровчук привел его к начальству, которое пожелало поближе познакомиться с необычным солдатом, сумевшим в один и тот же день сделаться добровольцем и чуть ли не дезертиром.

Начальство в лице капитана Мышелова занималось воспитанием серых новобранцев, превращая их в отменных воинов. У капитана на этот счет была своя система: солдату запрещалось думать, рассуждать и боже упаси возражать; солдатский язык состоял всего из пяти слов: слушаюсь, так точно, никак нет; употребление всех прочих слов запрещалось; привычное и, стало быть, естественное положение для солдата — стоять по команде «смирно»: пятки вместе, носки врозь, руки по швам, грудь навыкате, не дыши, замри, начальство глазами жри. Но так как нельзя оставаться бесконечно в таком положении, то для короткого роздыха полагалась еще команда «вольно». Чтобы отучить солдат от пагубной способности думать, соображать и даже чувствовать, их муштровали от зари до зари, а для бодрости и укрепления духа играли песни, на марше одни, как, например: «Канарей, канарей, пташечка, канареечка жалобно поет»; на привале — другие: «Пошли девки на работу, на работу, кума, на работу…»

Сам капитан, кадровый служака, был примером и образцом своей великолепной системы. Фуражку он носил с таким точным расчетом, чтобы низ козырька обязательно приходился на уровне переносья — не выше и не ниже. А для отдания чести поднимал руку в три приема, как заводная кукла: сгибал в локте, выпрямлял ладонь, подносил к козырьку.

— Будешь отвечать только на вопросы, — сказал он Аникееву, удивленный тем, что в лице юного добровольца не увидел ни тени робости.

Действительно, приняв наказание, Родион не чувствовал себя более виноватым: ведь два раза за одну провинность не наказывают.

— Смирно! — скомандовал капитан Мышелов. — Не ухмыляться, как юрод на паперти. Что такое солдат, знаешь?

— Знаю, — отвечал доброволец серьезно.

— Не разговаривать! Не спрашиваю, а объясняю и поучаю. Слушай и помалкивай! Солдат есть слуга царю и отечеству. Запомни! Послушание и повиновение, и ни слова лишнего. Ни боже мой, пропадешь ни за понюшку. Отпустили тебя до вечерней поверки, так ты обязан — пусть наводнение, извержение, землетрясение — а явиться в срок. Понял?

— Понял.

— Надо отвечать «так точно». Ясно?

— Ясно.

Капитан Мышелов осерчал.

— Отвечай «так точно» либо «никак нет», болван! И не иначе. Понятно?

— Понятно, — со злым упрямством повторил Родион.

— Ты в своем уме или спятил? Ты куда попал? На военную службу, дубина!

Аникеев с недоумением пожал плечами, словно усомнился — в здравом ли уме сам капитан Мышелов. Это было неслыханной дерзостью.

— Смирно! — крикнул запальчиво капитан. — Боровчук! Займешься этим недорослем. Выправка у него, у остолопа, никуда не годится.

— Слушаюсь, вашескородие! — густо брякнул унтер Боровчук. — Серый он, по всему видать, малахольный. С ним, пожалуй, с азов начинать придется.

— Валяй, валяй! А то ведь ему, олуху царя небесного, и до арестантских рот недолго.

Тут вдруг Родион вспомнил, что ничего не купил господину унтеру, о чем тотчас и доложил.

Унтер тупо посмотрел на него и буркнул:

— Это я с тобой пошутил, дурак!

— А я так и понял, раз денег не дали, — благодушно ответил Аникеев.

— М-да! — сказал капитан Мышелов многозначительно.

Унтер Боровчук старательно занялся воспитанием будущего полководца. Он отлично усвоил систему капитана Мышелова.

— Ты есть рядовой, нижний чин, — внушал он Родиону. — Ниже тебя никого нет. Стало быть, выкинь дурь из башки. Для твоей пользы говорю, сердяга! Ну чего блажишь, чего умствуешь? Кто ты такой? Никто. Обыкновенный солдат. Выходит, ты в моёй власти и еще в божьей, но допреж в моёй. Думать тебе не положено. Мы за тебя подумаем. А за нас их высокоблагородие подумают. А за них тоже их превосходительство думать станут, и так до самого государя императора и господа бога включительно. Понятно тебе, милейший?

— Нет, не понятно, — с ожесточением отвечал Аникеев. В душе его сознание покорной воинской дисциплины боролось с чувством попранного человеческого достоинства.

— Ты мне так не отвечай, милейший! — говорил, не повышая голоса, унтер Боровчук. — Не смеешь! Солдат ни думать, ни грешить не может. Ты еще подумать не успел, а начальству уже все известно. Начальство на себя все берет. А ты знай воюй — и только, убивай знай врагов отечества и престола. Тебе все простится, все отпустится, и предстанешь перед всевышним, яко младенец новорожденный, в чистоте и ангельской непорочности… потому все с тебя снято — и вдовья слеза, и сиротская кручина. И тогда унтер-офицер российского императорского войска Кузьма Яковлевич Боровчук доложит по начальству: служил-де рядовой Аникеев верой и правдой, без суесловия и лукавомудрия, и преставился, как подобает солдату, не вопрошая и не рассуждая. Господи, прими смиренную душу раба твоего…

— Это что же, — возмутился Родион, — сравняться с соломенным чучелом, в которое солдаты вонзают штыки? Только мертвые не думают, господин унтер!

— Стало, я тебя в гроб вгоню, — заявил унтер Боровчук, багровея так, что белобрысые ресницы его начинали отливать красноватым оттенком, как у белой крысы. — А блажь из тебя выбью, мозги прочищу, крылья обломаю. Тоже мыслитель нашелся, сволочь! Блаженный недоносок! Скот безрогий!

На посмешище всей роте он обучал будущего полководца отличать левую ногу от правой, для чего привязывал ему к одной ноге пучок сена, к другой — соломы и командовал: левой — правой, сено — солома! А так как Аникеев умышленно сбивался с ноги, унтер выходил из себя и злобно его наказывал.

Однажды унтер на два часа поставил Родиона на августовском солнцепеке с полной походной выкладкой — с винтовкой, скатанной шинелью и звенящим котелком, подвесив для пущего отягощения за спину ему четыре кирпича. Особенно страшны были последние минуты этого чугунного стояния, когда потемневший, как перед грозой, мир начал равномерно и зыбко покачиваться, словно гигантская люлька качелей, на дне которой стоял Родион.

В затуманенном сознании его поднимались сказочные образы богатырей, преодолевших все испытания на пути к своей великой цели. Унтер мнился ему злобным чародеем, который мучает и пытает его, требуя, чтобы он, Родион Аникеев, будущий полководец, отрекся от мысли, являющейся первым признаком того, что человек есть человек.

Испытание, гибельное для слабого, закаляет сильного; кислота, разрушительная для нежной ткани, придает прочность грубому металлу.

Чем нещадней донимал унтер Аникеева, тем непонятней становилось ему безумное упорство юнца. Малый осунулся, побледнел, а не сдавался, став дерзким в своей безмолвной и послушной исполнительности. Унтер начинал его побаиваться и уже жалел, что связался с ним на виду у солдат, которые явно сочувствовали Аникееву.

Как-то Родион образцово собрал винтовку, но почему-то помешкал с первым выстрелом, вроде как на миг оробев.

— Что, струсил? Бельишко небось сменить надобно, милейший? — сказал унтер, брезгливо зажимая нос.

— Это, никак, от ваших ног, господин ундер, — заметил Филимон, намекая на нестерпимо вонючую потливость ног Боровчука.

Солдаты оглушительно заржали, а унтер позеленел от злости. Однако тронуть Барулина, про которого говорили, что движением пальца тот может покалечить человека на всю жизнь, Боровчук не решился; зато злобу свою выместил на Аникееве: придрался к пустяку и дал ему три наряда вне очереди.

Ночью, когда Родион притащился к нарам, не чувствуя своего тела, Филимон вдруг повинился перед ним:

— Виноват я перед тобой, Родион Андреич! Мне бы молчать, какой ты есть человек, а я сдуру и ляпнул. Он, говорю, не простой, хоть и нижний чин. Он, говорю, дай сроку, генерал над генералами будет. А кругом, сам знаешь, зависть, черная зависть кругом. Ундер Боровчук, вражья душа, сам видишь, как взъелся на тебя. Народ — он все видит, народ — он все понимает. Будь ты охломон какой или прохиндей, а то ведь человек ты русский, с понятием, образованный, не барчук. Ты, может, вполне в офицеры годишься, а ты солдат. И ходу тебе по этой причине нету. Оттого над тобой Боровчук куражится. Боровчук — он что? Козява — и больше ничего. Фронта боится, в тылу над нашим братом изголяется…

— Да, такому никогда не войти в страну добра и справедливости, — задумчиво сказал Родион.

— А что это за страна такая? — спросил Барулин. — Про разные страны слышал, а про такую не припомню что-то.

— Это страна будущего. Страна совести, — сказал Родион, немного подумав. — И дорога в эту страну лежит через великие испытания. Сколько Иван-царевич горя и страху натерпелся, пока ходил за Жар-птицей…

— А для чего ловить-то Жар-птицу?

— Чтобы светила людям в их трудном пути.

Филимон смутно улавливал то, о чем говорил его друг. Но он чувствовал, что не может человек так терпеливо, мужественно переносить столь тяжкие обиды и утеснения, если у него нет большой веры и больших стремлений. И Филимон сказал после долгого молчания:

— Твоя правда, Родион Андреич! Взял ты меня за сердце. И вот что скажу тебе: пойду за тобой хоть на край света, раз за людей хотишь постоять. Сила моя огромадная, а беспризорная. Всякому охота поживиться теплом от чужого костра. Всяк горазд взнуздать меня да в упряжку, и еще норовит надругаться, — дескать, силища зверская, а души никакой. Заступился ты за нас, лаской и добротой обогрел… земной тебе за это поклон.

И в ночной тиши, среди разноголосого храпа с присвистом, бульканьем, клекотом и всхлипываниями, друзья-приятели поклялись на вечную, нерушимую дружбу.

Как по дороге на фронт родилась солдатская песня

Ранней весной маршевый батальон выступил на фронт.

Мстительный унтер напоследок досадил Аникееву, лишив его увольнения, чтобы малый не смог проститься с родными.

— Прощай, милейший! — сказал ему в последнюю минуту унтер Боровчук. — Даст бог, березовый крест и заработаешь, я за тебя порадуюсь.

Родион ничего не ответил. Зато Филимон вознегодовал:

— Спасибо на добром слове, господин ундер! Как говорится, гора с горой не сходятся, а мы, даст бог, и встретимся. Прощенья просим.

Боровчук укоризненно покачал головой, вдруг помрачнел, отвернулся и пошел прочь, встревоженный мыслью, что поздно или рано и ему не миновать фронта, где, не приведи господь, он может повстречаться с этими людьми.

«Свят, свят», — пробормотал он про себя и перекрестился.

На закате погрузились в вагоны. Грузились лихорадочно и шумно. Каждый старался захватить место на нарах повольготней. Один Аникеев об этом не заботился, а стоял в дверях, печально глядя вокруг. Какая-то молодка с не обсохшим от слез лицом плясала русскую под звуки гармошки.

— С тоски баба пляшет, — сказал Филимон и вздохнул.

А Родиону чудилась в толпе провожающих его рыжая красавица. Вдруг он увидел мать, маленькую, в черном платочке; с криком «мама», от которого Филимона в слезу прошибло, он выскочил из вагона. Он обнял мать, а она ухватилась за шершавый рукав его солдатской шинели и, обливаясь слезами, твердила: «Сыночек мой, сынок!» И сын тоже заплакал.

Он очень изменился: в непомерно просторной шинели, в фуражке, в которой утопала его стриженая голова, в сапогах, которые болтались, как ведра, на ногах его, он казался ряженым.

Рожок пел сбор. Солдаты спешили к своим вагонам.

— Прощайте, родимые! Прощайте, милые! — кричали провожающие.

Затрубил паровоз, поезд дернул, загремел буферами и медленно двинулся вдоль платформы. Провожающие стали плакать и махать платочками, а солдаты сурово запели:

Из-за Урала, из-за реки,

Идем бить германца…

Мать неотрывно смотрела на сына, стоявшего в дверях теплушки возле румяного богатыря, который вдруг заботливо обнял его за плечи.

В вечерней мгле перемигивались городские огни. Потянулись черные и мокрые поля, нагие перелески, над которыми перекатывались пахнущие жженым каменным углем клубы паровозного дыма, смешиваясь с туманом.

Наступила ночь. Дверь теплушки замкнули. А солдаты все пели.

Родион слушал пение солдат и пение колес, и казалось ему, что все вокруг него поет — и ночь, и поля, и холмы, и странствующие в небе звезды. И вспомнилась ему песня, слышанная им в раннем детстве от матери:

Провожала сына мать на войну,

Ворожила сыну мать про судьбу.

Ты воюй, воюй, сынок мой, на чужбине,

Только помни про родную про кручину.

Про крестьянскую неволю,

Про неволю и недолю

И про горькую слезу.

Слава-песня хороша,

Доля-долюшка темна.

Понемногу смолкли голоса, и люди прислушались к песне юного добровольца. Она была простая и задушевная и проникала в сердце своим привычно жалостным напевом. Людям начало казаться, что они уже слышали ее когда-то и даже сами певали.

Сперва разрозненно подтянули голоса, потом запели слитным хором. А когда пение смолкло, Филимон спросил в наступившей тишине:

— А что, братцы, не слыхали песню без слов?

— Чего? — удивился кто-то.

— Без слов песню, говорю. Вроде — ля-ля-ля, тра-ля-ля!

— Будет тебе Лазаря тянуть, обормот!

— Вот именно что Лазаря. В наших заозерных краях только так петь и дозволено: ля-ля-ля, тра-ля-ля. Право. А хороши были песни у нас, душевные, беспокойные, вальяжные. Иную послушаешь — слезами изойдешь. Любит народ песни играть. Летом дни долгие, работы невпроворот, а с песней всякая работа спорится. А зимой ночи длинные, тоже запоешь за прялкой или еще как. Только вдруг указ вышел — петь бессловесно. Господин Курдюк-Курдюковский Хрисанф Алексеич наистрожайше воспретили. А их высокоблагородие господин Курдюк-Курдюковский не кто-нибудь и не баран начхал, а сам исправник, блюститель. Из себя рослый, плечистый, кулаком потрафит — не скоро очухаешься. «Крестьянские, говорит, песни — они все крамольные, про волю-волюшку да долю-долюшку. В песне словесной главное призыв. А от этого призыва и в горах обвал случается». И вышел указ: «Запрещенные песни играть запрещаю, а ослушника в холодную, на хлеб, на воду». Вот тебе оказия и происшествие. А какая песня дозволенная, а какая запрещенная, кто ее разберет. Иная чернее ноченьки, другая светлей божьей росы, а все равно на подозрении. Послушает тебя кто и донесет. И запрут раба божьего в холодную, да еще хурло-мурло изукрасят, весь в фонарях будешь. Народу сколько перетаскали — почитай, всю губернию. Народ, ясное дело, опасаться стал. А как русскому человеку от песни отказаться нёмысленно, запели люди без слов: ля-ля-ля, тра-ля-ля. Оно конечно, скучно Лазаря тянуть, зато не опасно. А в лес махнешь, там уж и волю глотке дашь. И эхо подтянет…

Глава седьмая

Как Родион Аникеев проспал атаку, за что и был отправлен в тыл на испытание умственных способностей

Шестидесятиверстный переход по размытой весенними дождями дороге измотал людей. Даже Филимон Барулин тащился как заведенный, с трудом выдирая ноги из глины, норовившей снять с него сапоги.

В сыром вечернем сумраке хлюпала грязь, звякали солдатские котелки, плакал кулик на болоте, и только людского голоса не слышно было; вконец измученные солдаты спали на ходу.

Иногда с треском взвивалась ракета, освещая темный, обложенный тучами небосвод, по которому рыскали длинные лучи прожекторов, светясь и серебрясь туманной пылью.

Родион, на миг пробуждался, и ему чудилось тогда, будто сквозь ночь и непогоду идет заколдованный спящий батальон.

Поздно ночью достигли передовых позиций. Люди были так изнурены, что отказались от горячей пищи и завалились спать.

Родиона поразила тишина, она никак не вязалась с его представлением о фронте. Он запомнил глухое кряхтенье и вздохи весенней земли, трепет звезд в прояснившемся небе, скользящие лучи прожекторов, которые бегло ощупывали что-то далеко на горизонте.

Он прислонился к покатой стене землянки и мигом заснул, услышав напоследок голос Филимона: «Ох-хо-хо, до того, брат, всем телом обалдел, зевнуть сил нету».

Родион увидел себя на своем чердаке среди притихших перед грозой голубей. По железной крыше стучал тугой и звонкий дождь, все усиливаясь и усиливаясь, пока не разразился ливнем. И как это бывает в сновидении, Родиону подумалось — не снится ли — это ему? Издалека наплывали гулкие и частые громовые раскаты, все приближаясь, и вдруг над головой раскололся гром чудовищной силы, раскололся на множество резких ударов, так что Родион испуганно проснулся.

Во мраке было тепло и тесно, где-то шуршал дождь и с затихающим рокотом удалялся гром, как отъезжающая колесница. Родион свернулся удобнее и снова заснул. И вновь снилась ему весенняя гроза, и грохот грома, и блеск молний, и буйный шум пенящихся потоков, которые, низвергаясь куда-то в пропасть, увлекли за собой и Родиона. Он вздрогнул и проснулся весь в испарине.

Сперва он никак не мог понять, где он и что с ним. Он пополз было к выходу, туда, откуда доносились глухие раскаты грома, переходившие в урчание. Но там никакого выхода не оказалось. А воздух был тяжелый, спертый, жаркий, и Родион стал задыхаться. Он припал лицом к земле, но и она как будто источала зной и пот.

«Почему я один? Где остальные?» — спрашивал он себя в замешательстве.

Внезапно до его сознания дошло, что выход завалило землей и он заживо погребен. Им овладел страх. Теряя сознание, он подумал о родных, о матери, об Анне и заплакал.

Очнулся он на носилках. Над ним покачивалось глубокое, точно промытое грозой полуденное небо в курчавых, тонких перистых облаках, пахло холодком свежей мяты. Ему приятно было плыть в опрокинутой небесной синеве и ни о чем не думать. Вдруг вспомнил все, что с ним произошло. Он сделал неловкое движение и скатился с носилок на мокрую траву. С недоумением смотрел он на склонившихся над ним санитаров. Их было двое.

— Не мечись, земляк! — сказал ему один из них озабоченно. — Видать, здорово тебя контузило.

— Кого контузило? — переспросил Родион и сел. — Меня? Что вы? Я спал, я просто спал, верно, верно… шестьдесят верст отмахали… ну и заснул как камень.

Санитар поглядел на своего товарища и подмигнул ему.

— Всякое бывает, — сказал другой санитар с сочувствием. — Иной с контузии родную мать как звать не помнит.

— Да что вы заладили: контузия, контузия! — осердился Родион, точно его разыгрывали.

— А ты ложись-ка лучше, браток, мы тебя и отнесем, — сказал тот же сочувствующий санитар.

— Давай, давай ложись! Будет тебе трезвонить. Проспал атаку… курям на смех, — сказал первый санитар нетерпеливо и отстегнул ремень. — Снарядом жахнуло, землянку ровно кашей залепило, а ты говоришь — спал. Сущий бред. И не буйствуй смотри! А то мы накоротке — живо тебя угомоним…

И тут Аникеев сделал самое неразумное: вскочил и кинулся бежать. Его мигом настигли, повалили и скрутили по рукам и ногам. Он попробовал было сопротивляться, его побили. Тогда он притих и отвернулся, чтобы не видеть своих мучителей.

— Глупый ты! — сказал сочувствующий санитар. — Схлопотал себе по морде и остался при пиковом интересу. Сказано тебе — контужен, — стало быть, контужен. Со стороны, браток, видней. Опять же по чистой выйдешь, домой вертаешься. И какого тебе рожна воевать! — озлился он внезапно. — На губах молоко не обсохло, а туда же… мозгляк!

В брезентовой палатке с большущим красным крестом неумолчно вопили раненые. Время от времени оттуда выносили ржавое от крови ведро, полное кровавых нечистот, которые привлекали окрестных собак. Худые, лохматые, взъерошенные псы с запавшими облезлыми боками, злобно скалясь и сверкая по-волчьи глазами, с рычанием и визгом затевали здесь пиршества и драки. Их разгоняли, безжалостно увеча. Они визжали, скулили, выли, разбегались, чтобы вскорости вернуться, одичав от голода и запаха крови.

У Родиона затекло все тело. Он попросил санитара развязать его, обещая полное послушание, но санитар не согласился, не доверяя его покорному виду.

Пеговатый фельдшер с коричневыми от йода руками, выйдя из палатки покурить, заинтересовался связанным солдатом.

— Его землей засыпало, Федосей Архипыч! — доложил санитар. — Очухался и давай шуметь: проспал атаку и всякое такое протчее. Натурально чепуха. Пришлось связать его. Известно, с контузии мало ли что померещится.

Фельдшер молча наклонился над серым от изнеможения солдатом. Пораженный его необычайной молодостью и осмысленным взором, он велел его развязать.

— Что это с тобой, братец, приключилось? — спросил он участливо.

Родион помолчал, с наслаждением почесывая ноги, зудевшие особенно в тех местах, где слишком туго были стянуты ремнем.

— Не могу знать, — ответил он наконец, опасаясь говорить правду, вызывавшую у людей недоверие и насмешку. — Я и сам не пойму, — продолжал он задумчиво, как бы разговаривая с собой. — Пришли на передовую ночью… Шестьдесят верст — по весенней распутице… Все были чуть живые. И заснули… и я со всеми…

— Но все проснулись, а ты проспал атаку? — сказал фельдшер, нечаянно сунул в рот папиросу горящим концом, обжегся, сплюнул и помрачнел. — Какой части?

Родион ответил.

— Мобилизованный?

— Доброволец.

— Ах вон оно что, — сказал фельдшер и вдруг присвистнул. — Веселый ты, одначе, солдатик, как погляжу. Сюда шел — «ура» кричал, а пришел — «караул» заорал. Бывает, знаем. — И злым, свистящим шепотом: — Врешь! Насквозь вижу. И не спал ты вовсе, а от боя укрылся. Душевный ты дезертир — вот кто.

Родион оторопел, он не знал, что отвечать, так неожиданно и дико было это обвинение. У него было такое ощущение, словно его отхлестали по щекам, он весь горел.

Предубеждение слепо и несправедливо. Врач, которому фельдшер доложил историю молоденького добровольца в своем премудром толковании, отнесся к солдату Аникееву настороженно и даже подозрительно.

Широкое, одутловатое лицо врача было покрыто потом, потухшие глаза ничего не выражали, кроме предельной усталости. Он облизывал пересохшие губы, иногда разминал сведенные судорогой пальцы.

Он тщательно осмотрел Родиона, к удивлению своему не обнаружив на нем ни одной свежей ссадины, ни одной царапины, никаких следов ушиба и падения. Лишь землистый цвет лица свидетельствовал о том, что солдат пробыл некоторое время в подземелье и перенес кислородное голодание. Зато грудь солдата, украшенная следами былых драчливых похождений, привлекала внимание.

— Эге! — проговорил врач хрипловатым голосом, обращаясь к фельдшеру. — А рубец солидный, видно от ножа. А, черт их подери, я всегда думал, что все эти окраинные драчуны и забияки в настоящем деле оказываются трусишками.

Родион вспыхнул. Это было уже слишком, не для того пришел он на войну, чтобы над ним смеялись. Сотни боев, в которых он участвовал, десятки сражений, выигранных им под душной крышей голубятни, ожили в его памяти.

— Нет, никакой я не сорви-голова. И белый рубец — тоже не след драки или поножовщины. Это честное ранение. Зачем же позорить раны! А если я, замученный переходом, заснул и проспал атаку, — что из того, это со всяким может случиться. Да и была ли атака? Может, и атаки-то никакой не было. А был гром и шум грозы… — Он говорил страстно, гневно, возмущенно, он почти кричал от незаслуженной обиды.

— Как же так, проспать атаку… — сказал врач неуверенно. — И вас не разбудили ни грохотанье пушек, ни взрыв снаряда?

— Да ведь он и сны видел, — вставил фельдшер язвительно.

— Вот именно, — проговорил быстро Родион, вспомнив вдруг все, как было, как невероятной силы гром разбудил его и тотчас землянку окатило быстрым ливнем. — Мне приснилась гроза. Потому-то я и проспал атаку. Она слилась с громом ночного боя. Это странно, но это так. Как же это я раньше не понял… — Он говорил беспорядочно, сбивчиво, но искренне и правдиво.

Врач был явно заинтересован. Но фельдшер захихикал, потом зло заявил:

— Все это враки, Алексей Петрович! От первого до последнего слова отъявленная чушь и брехня. Укрылся от боя, сукин кот, вот истинная правда. Его надобно судить военно-полевым, и не иначе. — Он поджал и без того тонкие губы, которые как бы исчезли с лица, оставив едва заметную темную полоску.

Врач хотя и не согласился с ним, но и спорить не стал. Он был до крайности утомлен. За последние дни ему пришлось удалить, отрезать, отнять столько разных частей и частиц человеческого тела, что, право, из всей этой массы костей, крови, кожи и мышц можно было воссоздать не один десяток добрых молодцев. В ушах его еще стоял рев оперируемых, которые изгрызли в нестерпимых муках деревянное изголовье операционного стола. С их неистовством и бешенством едва справлялись дюжие санитары. Наркоз был плохой и почти не действовал, хирург кричал на раненых, чтобы хоть криком немного оглушить их… Ему ли, врачу, распутывать на фронте эту нелепую, анекдотически смешную и подозрительную историю? Он нашел, как ему казалось, наилучший выход: направил добровольца Аникеева в тыл на испытание.

А фельдшер собственноручно приписал: «на испытание умственных способностей».

Глава восьмая

Юный доброволец убеждается в том, что действительно был контужен

Чем дальше уходил поезд от фронта, тем угрюмей становилась тоска юного добровольца. Он был молчалив и нелюдим.

Из окна вагона виднелись те же поля и те же деревни, те же станции, которые мелькали и тогда, когда он приближался к фронту. Но тогда он был преисполнен самых дерзких, нетерпеливых и радужных надежд, а теперь — подавлен, унижен и жалок — полудезертир-полусумасшедший.

Над полями совсем по-осеннему рассеивался мелкой водяной пыльцой дождь; деревья стояли мокрые и черные; ветер морщил серые лужи, разбросанные точно куски жести; по телеграфным проводам кочевали дождевые капли, и сонный воробей, нахохлившись и застыв в оцепенении, сидел на проволоке.

Над обрывом, как бы откинувшись в испуге назад, неподвижно замерли две женственно прекрасные березы, а третья, такая же молодая, сваленная оползнем, простерлась перед ними ниц, еще живая, но обреченная, словно предвещая им такую же участь.

Родиона поместили среди легкораненых, он чувствовал себя среди них здоровым и оттого несчастным. Ему было стыдно и совестно. И когда на больших станциях раненых встречали с подарками, он убегал и забивался куда-нибудь подальше, чтобы не присваивать себе чужих заслуг и почестей.

Несчастье делает человека более восприимчивым к чужой беде. На какой-то станции Родион увидел длинный состав наглухо запертых теплушек, из которых доносились непонятная речь, плач и причитания. Этот странный состав, загнанный в дальний тупик, охранялся часовыми. Никого из теплушек не выпускали. И когда робкий человек, слегка отодвинув дверь, стал умолять «пана караульного» выпустить беременную женщину «до ветру», часовой обругал его и захлопнул перед носом его дверь.

Родион спросил, кто эти люди, что они сделали, почему с ними так сурово обращаются? Ему сказали, что это евреи, которых выселили из родных мест, как только приблизился неприятель. Лишенные прав издавна, они теперь были признаны поголовно недругами России, шпионами.

— Эх! — сказал со вздохом пожилой солдат из ополченцев Хведчень, держа раненую руку на перевязи. — Страждают люди, а за что — и не поймешь. Теплушки ровно скотом груженные… Сказывают — шпионы. А там баб и детишков полно. А ежели за то, скажем, что Христа распяли, так ведь не всем же племенем распинали. А фарисеи которые…

Родион и сам толком не понимал, как можно обвинять целый народ в шпионаже.

— А ты чего такой невеселый? — спросил его Хведчень. — С фронта ведь, а не на фронт…

— В том-то и дело, что с фронта, — отвечал Родион, вздыхая.

— Ну-у! Без тебя как-нибудь управятся, — сказал Хведчень насмешливо.

Но Родион не заметил насмешки.

— Если все так станут рассуждать, кто же воевать будет?

— Найдется кому воевать, без тебя найдется, право. Не сумлевайся! А ты, гляжу, вроде как и не ранен. Контужен, стало быть?

— Нет, меня землей засыпало, — смущенно ответил Родион.

— Вот тебе на! Это все едино — что в лоб, что по лбу, — заявил Хведчень, — Не унывай, сынок! Обойдется. Она, контузия, правда, любого ранения хуже, потому рана заживет, а контузия — она умственная, вот главное. Скажем к примеру: кисть у меня изуродовало. Отвоевался, значит. Без руки трудно, сам понимаешь, особливо в крестьянском хозяйстве, а все жить можно. А контузия — она нынче и ничего, а завтра, глянь, и всякая напасть приключиться может. Но! Как говорится, бог не выдаст, свинья не съест. Уж очень ты молод, смотрю. Куда направляют-то?

— На испытание… — И едва слышно: — Умственных способностей.

— А-а! — растянул Хведчень и не стал больше ни о чем спрашивать.

Погодя достал из своего солдатского мореного сундучка цветистый шелковый полушалок и, подавая Родиону, сказал:

— Я бобыль, можно сказать, в летах, тридцать осьмой на исходе. Возьми, не обижай! Из госпиталя когда под чистую отпустят, домой с гостинцем придешь. Мне вещица эта, к слову сказать, задаром досталась. Мне ее пленный австриец дал. Я, вишь, его, беднягу, в плен забирал. Его доля, сам понимаешь, темная. Одно слово — пленный. Ну ясно, перепуганный был до смерти. С лица почернел, а глазами вроде как молится. А я человек обходительный, приветил его, накормил, в штаб отвел. Прощаться стали, а он расстроился, лопочет что-то, прямо плачет да полушалок сует мне. Вот тебе и неприятель. Возьми, сынок! Возьми, Родион! Доброе дело, скажу тебе, никогда не пропадает, а ты, брат, доброе дело сделал — за Россию постоял.

Из многочисленных фронтовых невзгод едва ли не самое мучительное — это хроническое недосыпание. В первые дни раненые отсыпались в подвесных койках под мерный, баюкающий стук колес. А отоспавшись, начали разговаривать о всякой всячине, исключая войны и военных неудач. О фронте вспоминать не хотелось, а о военных неудачах — боязно: не ровен час — пропадешь ни за грош.

Но о чем бы ни зашел разговор, а обязательно свернет на войну. Похоже, люди старались не вспоминать и не думать о войне — и только то и делали, что думали и вспоминали о ней.

— Я-то, братцы, войны как следовает и не понюхал, — признался бойкий солдат. — Только в бой попал, слышу, в сапоге жарко, я соспугу прямо к герману пополз. Мне кричат: «Куда прешь, лапоть, там немец». А у меня соображение начисто отшибло. Спасибо, впереди граната вдарила, я со страху назад и поворотил… не то записали бы раба божьего Васятку в поминание.

— Сыт и цел — вот тебе и весь солдат, — рассудительно проговорил Хведчень. — Не нынче, так завтра либо ранят, либо убьют. Всякое, земляки, приходилось, и по воде, и по болоту, и под немецкими «чемоданами»… Ткнешься мордой в грязь и не дышишь, — господи, твоя воля! — только чуешь, кругом земля ходуном ходит, кувыркается… и громыханье такое — дух заходится.

— А у нас мажару с сеном украли, — сказал какой-то солдат ни к селу ни к городу. — Право слово. Тоже страху набрались. Добро, ротный шуметь не схотел, на себя ответ принял, а то не миновать бы нам арестантских рот. Как пить дать, укатали бы, ей-богу!

— Это что, — вмешался солдат, весело блестя цыганскими глазами. — У нас вон батарея с тучей сразилась. Чего, чего? С тучей, говорю, сразилась, вот чего. Дура! Пришла, вишь, туча с немецкой стороны и давай греметь и сверкать. Батарея и грянула по ней изо всех орудий. На нее глядя, на батарею значит, всем дивизионом вдарили. Такой, братцы, содом учинили, вспомнить страшно.

Солдаты посмеялись, а один даже заплакал от смеха и все причитал: «Ой ты, щоб ты сказився, с тучей, каже, с тучей сразився…»

Солдатские разговоры действовали на Родиона как укор и напоминание о том, что ему, будущему полководцу, в сущности, нечего рассказывать, разве только то, что он проспал атаку.

Впрочем, сотни баталий звучали в его памяти, как звучит гул прибоя в морской раковине. Понемногу он разговорился, выдавая воображаемое за действительное, чем окончательно убедил слушателей, что был контужен.

Когда Родион прибыл к месту назначения, он и сам сознавал себя почти героем. На прощанье ему все жали руки, его обнимали, каждый старался выразить ему свои добрые чувства.

Глава девятая

Родион Аникеев скитается по чужому городу и после долгих размышлений приходит к серьезным выводам

Город лежал на семи холмах, среди садов, был он большой, беспорядочно разбросанный и запутанный.

Родион спрашивал у людей, как ему попасть на испытание умственных способностей, но никто толком объяснить ему не мог.

А какой-то дородный шутник громогласно возопил:

— Не ходи туда, отроче, ибо посадят тебя там на цепь, яко святого Симеона Столпника.

Наконец, уже затемно, прохожий сказал Родиону, что ему нужен «Графский сад», но это далеко за городом и на ночь глядя туда идти не стоит, потому что народ в войну избаловался и пошаливает на дорогах.

Солдату Аникееву рисковать было нечем, и он решил — пусть ночью, а добраться до «Графского сада». Он дорожил каждой минутой: ведь покуда он будет таскаться по разным дурацким испытаниям, глядишь, и война кончится.

Он шел наугад. Падал дождь вперемежку со снегом. В тумане мерцали зеленые газовые фонари, и улица, казалось, была погружена в подводную мглу.

Родион вышел на широкий, нарядный, немноголюдный из-за дождя и красивый даже в ненастье проспект с многоэтажными домами и нагими бульварами. Круглые, белые и матовые фонари излучали свет на мокрые мостовые и на зеркальные витрины, в которых выставлено было множество добра и яств. Разноцветные электрические огоньки, бегущие вдоль карниза над кинематографом, освещали громадный плакат с изображением лихого чубатого казака Козьмы Крючкова, который искрошил два десятка немцев в один присест и еще два десятка поддел на пику, точно бабочек на булавку.

На фронте Родион что-то не слыхал про такие подвиги. Да и кому они были под силу, — разве что одному Филимону Барулину?

Звенели трамваи, мчались рысаки на дутых шинах с толстыми, задастыми кучерами и богатыми седоками, а когда раскрывались двери ресторанов, оттуда выхлестывали вместе с манящими запахами кухни бравурные звуки румынского оркестра.

Держась подальше от света фонарей, клянчили нищие, искалеченные на войне, увечные воины, беспризорные ребятишки; слонялись размалеванные проститутки. Всех их грыз голод, они мокли под дождем, осипшие от простуды, болезней, пьянства и разврата, и тихо роптали на жизнь. А какой-то старик вспоминал прошлогоднюю комету «Околлею» с кровавым хвостом — темную предвестницу глада, мора и светопреставления.

Родион пересек мост через черную реку с желтыми маслянистыми и чуть подрагивающими тропинками света на поверхности и углубился в темные, неосвещенные закоулки рабочей окраины с деревянными мостками и застоявшимися лужами. Здесь все напоминало ему родной дом, потому что рабочие окраины везде и всюду одинаковы.

Дождь, недавно ленивый и мелкий, припустил во всю прыть и вымочил Родиона до нитки.

Внезапно во тьме блеснул множеством освещенных окон дом с крепостными башнями по краям. Он тянулся за каменной оградой на целый квартал, сияя в ночи огнями.

Сколько, подумал Родион, в этом большущем доме квартир, комнат, тихих и теплых углов, могущих осчастливить любого бездомного человека. Какая нелепость, сказал себе Родион, кругом столько благ, а человек бесприютен.

Незаметно для себя Родион остановился и задумался.

— Проходи, проходи, земляк! Тут стоять не положено, — сказал ему выросший во тьме солдат с винтовкой.

Родион взглянул на него с грустью и сожалением:

— А куда идти? Некуда. Мне бы койку в этом доме на одну только ночь.

Солдат хмыкнул:

— Видать, ты нездешний. Сюды попасть дело нетрудное, а уж выйти отсюда — это как бог приведет. Тут дверь одна — и та на запоре. Острог, понимаешь, тюрьма тут. Проходи, земляк, проходи!

Родион отшатнулся. Его снова — в который раз — обмануло воображение. Он отошел немного, оглянулся на оконца, тускло светившиеся в ночном сумраке, и вдруг обнаружил, что все они взяты в решетку, ему даже померещились лица узников, серые, изнуренные, заросшие.

Эти люди, подумал он, еще более несчастны, хотя у них и крыша над головой, и койка, и горячая похлебка. Увы, у них нет свободы.

Первые уроки по социологии и правоведению

И вновь потащился Родион по ночному городу, валясь с ног от усталости.

Дождь утих, небо вызвездило, но мягкий и нежный свет звезд терялся в черном ночном пространстве.

Родион вышел на рыночную площадь, окруженную цепью ларей. Вокруг было пустынно и дико, лишь изредка мелькнет в сумраке чья-то быстрая, таинственная тень.

Вдруг из темноты вынырнула маленькая, плотная фигурка с костылем на плече, точно с ружьем.

— Стой! Кто такой?

— Солдат, — отвечал Родион с наивным бесстрашием человека, у которого нечего взять и которому, стало быть, нечего бояться.

— Солдат? Ну, тогда с тебя выкуп поменьше. На шкалик четвертак, защитник отечества! Выпьем за твое здоровье, — весело и сипловато пропел мальчишка лет пятнадцати со вздернутым носом.

Из глубины ночи донесся вопль: «Караул! Убивают!» Родион кинулся было на зов о помощи, но паренек схватил его за руку:

— Куда? Это ты брось! Шалишь! Без тебя обойдутся.

— Но ведь там убивают… — сказал взволнованно Родион.

— Чепуха! Сдуру кто-то заорал, — ответил паренек хладнокровно. — Мы мокрыми делами не занимаемся. Откупится. Тоже дуралей, нашел где «караул» кричать. Кто его тут услышит? Разве другой такой же дуралей. Так что гони солдат полтину, не мешкай, потом дороже обойдется. Мишка Хромой плохо не посоветует.

— Дал бы, не жалко. Денег нет, — доверчиво признался Родион.

Мишка Хромой поставил костыль к ноге, оперся на него и с любопытством взглянул на необычного солдата:

— Ты что такой скупой, солдат? Надо же совесть знать, шкет! А обмундирование?

— Обмундирование казенное, — сказал солдат таким тоном, что Мишке Хромому ясно стало — с этого малахольного обмундирование можно снять только вместе с кожей.

— Тогда вступай в нашу шайку-бражку, — предложил вполне серьезно Мишка Хромой. — Днем с костылем, ночью с ножом, а то и с пушкой. Сыт будешь, как Антохина корова. Согласен?

Но солдат, видимо, шуток не понимал и обстоятельно разъяснил, что он тоже человек казенный, как и все то, что на нем и при нем, и прислан на испытание в «Графский сад».

Мишка Хромой присвистнул от изумления. Тотчас из темноты выступили две долговязые фигуры.

— Отвести шпингалета к атаману. Пусть Сашка Гимназист решает, как с ним быть. Шпана, шагом марш!

В укромном, хорошо укрытом от посторонних глаз уголке между ларями горел костер, за которым грелись живописные оборванцы, все больше ровесники Родиона.

Сидя на чурбачке, какой-то малый читал книжку и делал на полях ее карандашом пометки. Это и был атаман Сашка Гимназист. Ему именно и доложил Мишка Хромой. Но атаман строго остановил его:

— Не бренчи, босяк! Соблюдай субординацию. Ты не бандит. Кого привел? Докладывай, да покороче.

— Слушаюсь, ваша честь! Говорит, что солдат. Похоже, врет. Выкупа не платит, в «малину» дороги не знает, ищет «Графский сад» на старом базаре ночью.

Этот болтун умел быть кратким, отметил про себя Родион и перевел взор на атамана. Вероятно, Сашка Гимназист был немногим старше его. В свете костра женственное лицо атамана с низко подстриженными баками отливало медным блеском. А яркие губы слегка кривились в улыбке, — казалось, он едва сдерживается, чтобы не рассмеяться.

— Ты кто такой? — спросил он Родиона.

— Солдат.

— Слишком молод.

— Я доброволец.

— А в тылу воюешь.

— Я с фронта.

— Давно ли?

— Сегодня днем. Прибыл с санитарным поездом.

— Ранен? — спросил атаман гораздо мягче.

— Контужен.

Тут Родион почувствовал странную легкость в движениях и догадался, что висевший у него за плечами вещевой мешок исчез. На грудь ему свесились лямки. Он растерянно оглянулся на оборванцев, смотревших на него невинно, насмешливо и добродушно.

Атаман нахмурился, и лицо его приняло выражение волевое и жестокое.

— Босяк! — сказал он Хромому, не повышая голоса. — Что у солдата пропало? Вернуть немедля. Шкуру сдеру.

Тотчас Родиону подали его вещевой мешок.

— Мы пошутили, атаман! — сказал Мишка Хромой.

— Шуткам мера есть, — ответствовал атаман неумолимо. — На жалкую стезю вульгарных ворюг сбиваетесь. Садись, солдат, отдохни! Обсохни у огня и обогрейся! Под дождем ходил?

— Деваться некуда, — отвечал Родион, подсаживаясь к костру. От мокрой одежды его тотчас пошел пар.

— А здорово ты промок. Небось голодный? Босяки, накормить солдата, живо!

К Родиону потянулись руки со всякой снедью. Ему подали даже жареную плотву в промасленной бумажке, мелкую и костистую рыбешку, которую дядя Митя благодушно окрестил «жуй и плюй».

И пока гость насыщался, хозяин говорил:

— Не думай про нас плохо, солдат! Мы бедных людей не обижаем. В том царстве воровства и грабежа, в котором мы все живем, мы, рыцари с большой дороги, пожалуй, самые честные люди. Вот погляди, настанет утро, сколько здесь, на старом базаре, появится воров. Я говорю не о мелкой шпане, я говорю об акулах, о тиграх, шакалах. Каждый лавочник залезает в чужой карман сотни раз на дню. Каждый домохозяин, каждый фабрикант — это тот же вор. Ибо «собственность — это воровство». А попробуй скажи им, что они воры, какой они подымут хай и визг — все эти Кутейкины, Скуфейкины, Ворожейкины — на всю империю. Тебя объявят преступником, бросят в яму, в острог, в каторгу и даже затянут тебе на шее «галстук». Смехотворный парадокс! Грабители объявляют преступниками ограбленных, а убийцы предают анафеме свои жертвы.

Он был прирожденный оратор, этот недоучка гимназист, собравший шайку бездельников, чтобы играть в «разбойники».

— Но настанет день, и мы такую всем этим господам устроим экспроприацию, небу жарко станет. Это будет истинное светопреставление, потоп, от которого никто из них не спасется. Не будет им Ноева ковчега. Мы пока что репетируем.

Я грызть буду землю и цепи свои

В тоске по любви и по воле…

— А ты куда путь держишь, солдат? — спросил вдруг атаман. — В такую ночь — и нет тебе пристанища, защитник царя и отечества. Милости прошу до нашего шалашу, в орден рыцарей с большой дороги, Козьма Крючков!

Родион слишком серьезно воспринимал речи атамана, чтобы разбираться в их иронических оттенках.

Он вспомнил свое недавнее бесприютное хождение под дождем, свои думы под стенами тюрьмы.

— Слов нет, мир плохо устроен, — сказал он. — Каждый человек от рождения имеет право на свет, тепло и сытость. Без этого права все прочие права ничто, пустой звук, обман и ложь. Что из того, что так повелось издревле? Не все, что устоялось во времени, разумно и незыблемо. Но воровство остается воровством, какими бы громкими словами оно ни прикрывалось. — Родион говорил неторопливо, как бы размышляя вслух. — Но тогда кто же вы, господа? — спросил он скорей с грустью, нежели с укоризной.

— У нас нет другого выбора, — как бы защищаясь, сказал Сашка Гимназист. — Либо фронт, либо Владимирка. А мы избрали Старую Калужскую Соловья-разбойника…

— Нет, — сказал Родион, — я никогда не запятнаю своего достоинства воровством или разбоем.

Сашка Гимназист пришел вдруг в ярость:

— Заткнись ты! Дурак малахольный!

«Он так же нетерпим, как те, кого он только что сам бранил», — подумал Родион горько.

— Наложить фрайеру в загривок на доброе здоровье — и дело с концом, — услужливо предложил Мишка Хромой.

Внезапно в освещенный круг костра вбежал насмерть перепуганный парень. Он запыхался и не мог выговорить ни слова.

— Не теряйся, босяк! Почему с поста ушел? — нервно спросил атаман.

— Кончай игру, Сашка! Там урки… человека зарезали.

— Подлецы! — молвил атаман с сердцем. — Какую игру испортили. Тикать отсюда, ребята, живо! — Он быстро затоптал костер.

Все они поодиночке растаяли в редеющем ночном сумраке. Неожиданно возвратился озабоченный Мишка Хромой, уже без костыля.

— Слушай, солдат, не задерживайся! Туда не ходи, на драконов нарвешься. Ступай на вокзал, там переночуешь. Вон туда шагай. Будь здрав!

Родион Аникеев провел остаток ночи в сонном царстве и получил неожиданный привет от Филимона Барулина

Было уже поздно, когда Родион приплелся на вокзал. Его пустили в третий класс, где среди армяков и шинелей он потерялся как песчинка.

На скамьях, на полу, спутавшись в клубок, так что и не поймешь, где голова, где ноги, спали солдаты, раненые, увечные, беженцы, мужики, женщины, дети. В тусклом и туманном свете белых электрических ламп они слились в бесформенную, серую, похожую на гигантскую черепаху массу, которая ворочалась, кряхтела, сопела, вздыхала, чесалась, чавкала, чмокала губами, невнятно бормотала, храпела на разные лады, вскрикивала во сне.

Иногда под стеклянный навес с шипением и гулом вкатывался поезд, и мимо матовых окон пролетали мигающие тени вагонов.

Родион отыскал себе местечко и притулился возле каких-то беженцев, спавших на своих тюках и узлах. Он чувствовал себя словно в сказочном заколдованном сонном царстве и даже стал вглядываться в женские лица в поисках своей спящей рыжей красавицы.

Какой-то солдат в надвинутой на брови ржавой папахе, с давно не мытым лицом, отчего кожа совсем побурела и стала словно дубленая, быстро, скороговоркой говорил своему соседу, пяля воспаленные глаза:

— Понимаешь, земляк! Пошли мы с ходу в атаку. Даже поспать не успели. Завалились, а не успели. Понимаешь, такой гром — адское сотрясение. Сообразить немысленно со сна, что такое делается. А тут свисток — поднимайся в атаку. А со мной рядом здоровенный мужик, дрыхнет, дьявол. Я его едва добудился. «Проснись, кричу, эй, проснись, зову, гляди, атаку проспишь». А он как вскочит, ровно озаренный. А кругом, понимаешь, такая сутолока, бестолочь, прямо сказать, столпотворение. А потом как заорет «ура» мужик-то, да и пошел винтовкой махать, ровно палицей. В самую гущу немцев врезался, наотмашь чешет, крошит напропалую. Невиданной силы мужик, прямо чудо, косит и косит. И вдруг как взвоет дурным голосом: «Братцы, православные христиане, побойтесь бога! Что делаем, сколько народу помололи. Да ведь на нас каторги не хватит». Рехнулся, видать, винтовку бросил и шасть в лесок, так его и видали. Сгинул мужик, понимаешь, ровно его нечистый уволок…

Родион загорелся, не сомневаясь, что речь идет о Филимоне Барулине.

— А как звали его? — спросил он солдата.

— Кого? Ты что? — сказал солдат, подозрительно и тупо уставясь на незнакомого паренька.

— А этого… про которого ты рассказывал…

— Не знаю, не знаю, земляк! Ничего тебе не рассказывал. Ничего не помню. Я в это не вникал. Меня ранило, — продолжал солдат безжизненным голосом. — Память у меня, понимаешь, отшибло. Память что решето — все просыпало. Не помню, ничего не помню. И спать, спать хочу, понимаешь? — И точно в нем кончился завод, он умолк, припал к своему вещевому мешку и мигом заснул.

Нежданный привет от друга порадовал Родиона. Где он теперь, беспокойный силач, что с ним? Сражается ли на фронте или, как Родион, бесплодно мается в тылу?

Незаметно у Родиона слиплись глаза, и думы его превратились в сновидения. Сперва он взбирался по отвесной, гладкой скале. Мимо него, срываясь с крутизны, пролетали всадники на зеленых конях. А он медленно, напряженно цепляясь руками и ногами, подбирался к вершине скалы, освещенной невидимым солнцем. Вдруг выкатилось солнце в косматой шапке дыма, и Родион увидел куклу в размотавшемся одеяле, она открыла глаза, посмотрела на него живым, лучистым взором и заплакала. «Я не кукла, а маленькая девочка», — сказала она, плача. Родион схватил ее на руки.

Но тут над ним склонился Филимон и закричал рокочущим басом: «Освободить помещение на уборку!»

Мгновенно сонное царство ожило, засуетилось, загалдело, люди, подхватив свои корзины, узлы, мешки, хлынули к выходу. И только солдат, который, сам того не ведая, передал Родиону привет от его друга, спал намертво. Его тормошили, встряхивали, толкали, обливали водой, ничего не помогало; приподнимет красные веки, взглянет неподвижным, шалым и мутным взглядом и снова спит беззвучным, смертным сном.

Родион Аникеев встречает Маньку Вольную и дарит ей полушалок, предназначенный Анне

Родион плелся, не чуя под собой ног. Уже совсем рассвело, но городские огни еще горели, какие-то неживые, призрачные, как будто в холодной, сиреневой рассветной мгле были рассыпаны охапками желтые цветы, золотые осенние шары.

На углу Родиона остановила женщина с зеленовато-бледным, утомленным лицом.

— Пойдем, что ли? — сказала она равнодушным голосом, даже не взглянув на солдата.

— Куда? — спросил Родион.

— Как куда? — Женщина засмеялась, показав острые и крепкие зубы. — Солдат, а не знаешь. Может, еще спросишь, чего делать будем с тобой? Спать пойдем, дурачок! — Она окинула Родиона внимательным взглядом. — Такой молоденький… тебя, чай, надолго хватит, только волю дай. А видать, от тебя не больно-то разживешься… может, еще и накормить придется.

— Нет, есть я не хочу, я недавно поел, — отвечал Родион с простотой, озадачившей женщину. — Вот устал я зверски. Поспать бы, да негде. — Он говорил с ней так, как если бы знал ее давно и близко.

Это еще больше изумило ее.

— Ладно! — сказала она сердито. — Идти так идти, некогда мне с тобой тут чикаться. — Она увидела вдали городового. — Давай ходить, — сказала она быстро. — Нам, таковским, останавливаться запрещено. Загребет фараон за приставание. У меня хоть желтый билет в порядке, а не люблю связываться с полицией.

Они пошли рядом. Когда проходили мимо городового, женщина взяла солдата под руку, нежно прижалась к нему. Но городовой отвернулся, он знал эти штучки.

Утро вставало холодное, медленно распускаясь вялым багрянцем, блеснувшим слепыми бликами в синих окнах домов. Дворники начинали подметать тротуары.

— Ну, пойдем, милый! — сказала женщина, подобрев. — Мы с подружкой койку снимаем. Тут недалече. Ночь моя, день ее. Она для этого дела не годится — горбатая. Ее время с восьми, мы часок-другой и поваляемся. Куда тебе спешить?

Но Родион отказался: не могу, дескать, служба.

— Да ты не бойся! — сказала женщина. — У меня ничего не подцепишь. Вчера на осмотре была, еще разговеться не успела.

Он молча покачал головой. И женщина вдруг обрадовалась, что солдат не хочет идти с ней. Как она устала от своей трудной и неопрятной жизни. Мужикам этого не понять — какой это сучий труд.

— Нет, почему не понять, — отвечал юный солдат. — Я знал таких. Правда, проку во мне для них не было, разве письмо написать или поговорить…

Его забавное признание поразило женщину.

— Юродивый ты какой-то, блаженный, — сказала она хмуро. — Откуда ты приехал?

— С фронта.

— Раненый?

— Контужен. Прислали на испытание.

Женщина вдруг преобразилась, от нее повеяло материнской заботой и лаской.

— Может, пойдем? Отдохнешь малость.

— Нельзя мне. К утру на месте надо быть. Дело военное.

— А куда ты идешь?

Он не решился назвать «Графский сад», так как знал, что люди этого места боятся.

— В госпиталь.

— Ой, господи, бедный ты мой! И что они с нами делают, ироды окаянные! Такого молоденького, а уже контузили. — В голосе ее послышались слезы.

Неожиданно она взъярилась и начала бранить самыми нехорошими словами людей, испоганивших ей жизнь. Но ее этим господам не оседлать, черта с два. Вот она голодная, бездомная, и цена ей красная — известная, а все же она птица вольная, хотя и с переломанными крыльями. Нет над ней ни сутенера, ни пиявки, ни бандерши, сама себе хозяйка и госпожа. Даром, что ль, ее прозвали Манька Вольная.

— Пойди, говорят мне, за него. Ему хоть семьдесят, а он еще храбрый, мужчина хоть куда. А у меня сердце не лежит к нему. На что, думаю, променяю свою жизнь? Верно, нынче я сука подзаборная, кто купил — тот подол заворотил. А попадаются иной раз добрые, ласковые, с другим ночка светлей Христова воскресенья. А старику продашься, он тебе господин на всю жизнь, и каждую ночь ублажай его, краснорожего, постылого, вонючего. Ему, черту старому, больше кажется, чем можется, и гордости в нем нету, а резвится, хорохорится, кобель! А сбежишь от него, он тебя, зараза, как законную, через полицию востребует. Будешь обмогаться и маяться с ним всю жизнь как каторжная. Нет уж, пропади я пропадом, а не позволю помыкать собой. Не на ту шлюшку напали… Я и в заведение не желаю, чтоб мной командовали… — Она говорила возмущенно и гневно, и лицо ее зарумянилось в лучах занимающейся зари.

Родион вдруг учуял в ней что-то печальное и трагическое, родственное Анне, насильно проданной старому парикмахеру Никанору Чахлину.

После вспышки бесцельной ярости Манька Вольная ссутулилась, сгорбилась и на Родиона смотрела боязливыми, виноватыми собачьими глазами, вдруг хихикнула жалко и побито. Ей было холодно, она дрожала.

Родион развязал свой вещевой мешок, достал шелковый цветистый полушалок, который берег для Анны, и протянул его Маньке Вольной. Она заслужила награды: эта гордая потаскуха предпочла жизни в довольстве, но среди лжи и обмана самую плачевную участь, полную унижения, голода, грязи, болезни и скорби.

Манька Вольная не взяла подарка. Тогда Родион накинул ей полушалок на плечи.

— Не бойся! — сказал он. — Это не краденая вещь. Мне дал ее добрый солдат за доброе дело. Теперь я отдаю тебе. А если тебя спросят, откуда у тебя этот полушалок, скажешь: от Родиона Аникеева, а найти его можно в «Графском саду». Прощай! — И он пошел своей дорогой.

Манька Вольная точно приросла к месту, испуганная, ошеломленная. Она хотела бежать за ним и не смогла, а смотрела вслед ему с прощальной нежностью и грустью.

Часть вторая

Пора суровых испытаний

Глава десятая

Второе испытание, еще более жестокое, нежели первое, из которого Родион Аникеев снова выходит победителем

Он пришел без провожатого, с сопроводительной бумажкой, и показал ее рыжему сторожу у ворот, купавшемуся в клубах махорочного дыма.

— Мне она ни к чему, — сказал сторож, возвращая ему бумажку. — Я неграмотный. Говори на словах — санитаром тебя али еще как?

— На испытание.

— А-а! Сумасшедший, значит.

— Нет, что вы, совсем это не значит, — с досадой и даже с испугом возразил Родион и подался немного назад.

— Э-э, все вы твердите «нет», а на поверку выходит самое что ни на есть «да». Как говорится, у виноватого все виноваты, окромя него. Вали прямо, в подъезд и упрешься. Постой, малец, погоди! — сказал сторож, сплевывая махорочные крошки, попавшие ему на язык. — Чего спешишь? Успеешь. Сюда войти легче, чем выйти. Ты что же, с фронта аль по дороге на фронт для передышки заскочил?

— С фронта я, контужен.

— А-а! Это другой разговор. Так бы сразу и сказал. Жалею твою младость. Мы здесь шестнадцатый год живем, в акурат с Василь Васильичем в должность заступали, они — в главные доктора, мы — в главные сторожа. Я тебе секрет скажу, в горсть зажми, пригодится: от долгого житья тут и здоровые все странные, — сказал он доверительно. — Про меня разговору нету, я на воле живу, от вашего брата в отдалении. А вот Василь Васильич, главный доктор Васильчиков, — имя у них что колокольчик, а нравом крут и, как бы сказать, вполне соответствует. Не обижайся! У него на вашего брата нюх ужас какой, сопелкой издаля чует. Ты еще и глазом не моргнул, а он уже всю фигурасию твою насквозь видит. Ему душа твоя раскрыта, он в ней все читает, ровно в книге какой, вот она, чудасия и произведение. От него не скроешь ни былинки, ни пылинки…

— И что же он, не может отличить безумного от нормального — этот ваш доктор Васильчиков? — с затаенным страхом спросил Родион.

— Как тебе сказать. Привесили тебе ярлычок — и дело твое табак, — лениво и бесстрастно отвечал сторож. — Потому, как говорится, глас народа — глас божий.

— Но так ведь каждого можно… — пролепетал Родион, покрывшись испариной.

— А что ты думаешь? Вполне. У нас вон женщину привезли недавно. У ней, вишь, дочка померла, она и заскучала. Сидит унылая, молчит, ни с кем разговаривать не желает, совсем бесчувственная. А то вдруг вздохнет и скажет: «Неохота мне жить, помереть желаю…» Ну, ее и взяли, тихую такую, как бы с этой тихоты над собой чего не сделала. А здесь, сам понимаешь, какое наше заведение: тюрьма не тюрьма, а все же неволя. Поглядела она на наше житье-бытье и вовсе спятила. Теперь никого не узнает. Так-то. А ты, малец, не симулянт, часом? — спросил он внезапно в той же бесстрастной интонации.

Огорошенный Родион молча отвернулся и пошел по широкой тополевой аллее.

Весеннее солнце, светя сквозь ярко-зеленую листву, недавно вылупившуюся из почек, покрыло дорожку золотистыми бликами. Березы стояли серебряные в блеске солнца и погруженные в беловатую мглу там, где солнца не было.

В глубине аллеи стоял большой каменный дом старинной кладки, времен Александра Первого. Был он выкрашен в темный цвет хвои, штукатурка растрескалась и облупилась; решетки на окнах сближали его с тюрьмой, а глушь запущенного сада за железной оградой — с монастырем.

Родион остановился в нерешительности. Зачем он пришел сюда? Не лучше ли, пока не поздно, уйти отсюда, вернуться на фронт, пусть даже скрывшись под чужим именем.

Он вдруг почувствовал себя в ловушке. На руках у него была казенная бумажка, которая обезличила его, воинский приказ, которого он не смел ослушаться.

С тяжелым сердцем поднялся Родион по каменным ступеням подъезда, щербатым, стертым и выбитым за столетие. Какие еще испытания ожидают его?

Служитель с толстым лицом мопса, курчавой головой пуделя и кривыми ногами таксы безмолвно принял от него казенную бумагу, осмотрел его узкими, маленькими, беспокойно бегающими глазками и, заложив язык за щеку, отчего она мигом вздулась и заблестела, словно от флюса, бесшумно удалился. Предварительно он запер входную дверь, а ключ от нее взял с собой.

Родиону такая предосторожность показалась бессмысленной, он совсем забыл свои недавние сомнения, когда, стоя у порога, готов был поворотить назад. Он не знал еще того, что знал этот опытный служитель: в последнюю минуту и сильными людьми овладевает страх и малодушие и они способны сбежать отсюда.

Угнетенный мрачной новизной впечатлений, Родион старался быть спокойным. Внезапно в полумраке высокого вестибюля раздались странные звуки — не то зубовный скрежет, не то зевок, не то чиханье. Это готовились к бою круглые стенные часы. Несколько раз повторялась эта музыка, но в последний миг стихала. Наконец часы начали отбивать. Родион насчитал пятнадцать ударов; это позабавило и рассмешило его.

— Смеешься? — спросил его служитель, вновь появляясь.

— А я думал, вы немой, — простодушно сказал Родион.

— Это почему немой? Немой… тоже скажет. Смотри, тут усохнут твои бредни. Василь Васильич, знаешь, наш главный доктор Васильчиков, они с тебя, раба божьего, шкуру сдерут, наизнанку вывернут, заделают, выгладят, отутюжат, и никто никогда не узнает, каков ты был, даже мать родная. Так-то.

Родион заробел.

Его остригли наголо, искупали в теплой, истомляющей воде, надели на него застиранное, желтое белье, выцветший серо-синий халат и бесшумные войлочные туфли. Теперь он выглядел не таким уж юным, — и лоб стал больше, и скулы резче, и складки по краям губ глубже, и взор такой усталый и печальный.

Служитель с собачьей внешностью повел его к главному доктору Василию Васильевичу Васильчикову.

Испытание продолжается

В ту минуту, когда Родион переступил порог просторного, пустынного и сумеречного докторского кабинета, Василий Васильевич был занят весьма серьезным делом: он выгонял забравшиеся на подоконник ветви липы. Они сопротивлялись, шурша листвой, вырывались из его рук и снова лезли в комнату. Наконец, изрядно помяв их, он выбросил их вон и с силой захлопнул за ними окно. Тогда они начали стучаться, сперва сердито, потом все тише и жалобней, пока и вовсе присмирели.

Доктор Васильчиков обернулся и с изумлением поглядел на скуластого, этакого деревенского парнишку с настороженным и диким выражением в темных глазах.

Доктор Васильчиков, или Василек, как прозвали врача его подопечные, был человек крупного телосложения и громадной физической силы. Он самолично усмирял самых буйных сумасшедших. Его холеное, бритое, породистое лицо, тонкий рот с опущенными краями выражали непреклонность воли, а глаза, неподвижные, острые, блестящие и прозрачные, как у пантеры, смотрели в упор и, похоже, действительно видели человека насквозь.

Никогда еще Родион не встречал такого властного и пронизывающего, как стужа, взгляда.

«Так вот оно, испытание», — подумал он, ясно представив себе всю страшную силу этих колдовских глаз, и грохнулся на пол без чувств.

Доктор Васильчиков не спеша склонился над ним, рассматривая его побелевшее лицо с закатившимися глазами и стиснутым ртом, потом взял его руку, посчитал пульс, замедленный, но ритмичный.

— Обморок натуральный, ничего не скажешь, — пробормотал он невнятно. Сел за стол, закурил длинную папиросу и стал ждать, пока юнец придет в себя.

За долгие годы, проведенные среди умалишенных, доктор Васильчиков так привык к ним, что они начали казаться ему гораздо менее странными, нежели те, что обитали по ту сторону высокой железной ограды и именовались нормальными. Среди нормальных доктор уже давно чувствовал себя одиноко и бесприютно, тогда как среди так называемых сумасшедших — спокойно, привычно, уверенно, словом, как у себя дома.

Он давно открыл для себя ту истину, что если подслушать мысли здоровых, нормальных людей, то надобно всех без исключения упечь либо в каторгу, либо в желтый дом. Разница между нормальными и ненормальными лишь та, что первые умеют скрывать свои мысли, желания и намерения, а вторые не умеют, и в этом и заключается их болезнь — в неумении сообразовать дозволенное с недозволенным, законное с незаконным, естественное с противоестественным, реальное с воображаемым.

Одинокий, без семьи — жена от него давно ушла, — он считал, что в этом мире слишком много лжи и фальши, обмана и лицемерия, вероломства и продажности, измены и предательства; встречаются, конечно, и честные люди, но чаще всего они честны не по природе, а из страха перед законом, не из отваги, а из трусости.

Война погнала к нему самых разнообразных людей, которые не хотели или не могли воевать. Одни притворялись сумасшедшими, другие были ими; одни приходили сами, других привозили. Он охотно принимал всех. Он был убежден, что притворство есть вид безумия и что безумным прикидывается только безумный.

Меж тем новичок очнулся, встал, удивленно огляделся по сторонам. Он чувствовал себя разбитым, у него дрожали колени и кружилась голова.

— Ну, как себя чувствуешь? — тихо спросил доктор. — Ай-ай-ай, такой молодой, а уже все фокусы знаешь. — Он укоризненно покачал головой. — Зелен, а опытен. Откуда? Как звать тебя?

— Родион Аникеев.

— А лет тебе сколько?

— Восемнадцать.

— Доброволец, значит.

— Так точно.

— Припадков падучей никогда не было?

— Как будто нет, — отвечал Родион, немного подумав. — Я, по крайней мере, не помню.

— Толково отвечаешь. Молодец! — Он подвинулся к Родиону вплотную. — Ну, чего бирюком смотришь? Выше голову. Вот так. Смотри сюда, не на меня, а на мой палец. Хорошо! А теперь сюда. Отлично! А ты, я вижу, малый сообразительный. Учился где?

— В гимназии.

— Понимаю, понимаю. Кому в семнадцать лет мир не кажется тем золотым руном, за которым и на войну пойти не страшно. А тут еще такой крепкий хмель — отечество, долг, честь, слава оружия… глядишь, и голова кругом пошла. В ком из нас не живет благородный бес честолюбия. Заманчиво со школьной скамьи — да прямо в огонь за подвигами и славой. А там небось страшно? Страшно, да? — Голос его приобрел какую-то покоряющую сердечность, на тугих как резина щеках выступила и заиграла улыбка, даже очертания рта сделались добрее и мягче.

Но Родион все еще не решался взглянуть ему в глаза.

— Не знаю, наверно, страшно… — ответил он едва слышным голосом.

— Не пойму, чем я вас напугал. — Доктор пожал плечами. — Там не испугался, а здесь в обморок брякнулся. Экая слабонервность. Впрочем, для опытного человека обморок сущие пустяки: зажал дыхание на минуту, а потом глотнул воздуху залпом, полной грудью, — слон и тот свалится. Известно это вам?

Родион не был уверен, что доктор не шутит над ним. Ничего похожего он не слыхал от дяди Мити и не читал в «Реальной энциклопедии медицинских наук». Эти роскошные тома с золотыми корешками и богатыми рисунками, изданные в Санкт-Петербурге в девяностых годах прошлого столетия, были гордостью дяди Мити. Никто не имел к ним доступа, исключая племянника, прочитавшего их от корки до корки. У Родиона была отличная память, он запомнил обстоятельную статью об обмороке — Syncope, collapsis, eipothymia.

— Возможно, все это так, как вы говорите, — произнес Родион раздумчиво. — Не знаю. И дядя мне этого не говорил.

— Дядя? А кто ваш дядя?

— Отставной военный фельдшер. Он учил меня анатомии. Он хотел, чтобы я стал врачом.

— Да-а? А еще чему вы обучались? — без тени иронии спросил доктор Васильчиков.

Родион был строг и немногословен. Мало ли чему он обучался: баллистике, например, фортификации, изучал артиллерию, языки, знакомился с историей и походами великих полководцев.

— Зачем?

Родион не нашелся что ответить, ему казалось, что это и без слов ясно.

— Понимаю, понимаю, — проговорил Васильчиков, не сводя с парня глаз. — Что ж, скиньте-ка халат. И рубашку тоже. Боже мой, сколько шрамов, вся грудь точно изжевана. Когда же вы успели? Не любопытствую, нет, нет. Рубцы от боевых ран украшают мужскую грудь. Вы что же, в боях бывали?

— И да и нет. Но я готовился к войне и закалял себя, — ответил Родион.

— Ах, вон оно что. Понимаю. Родион! Наполеон! Созвучно. Сядьте, голубчик! Сюда вот, сюда. — Он выстукивал Родиону колени металлическим молоточком с резиновой нашлепкой, чертил рукоятью на спине и груди его быстро розовеющие полосы, выворачивал ему веки, смотрел в зрачки и все говорил, говорил, без конца говорил, и все ласковей, приветливей, так что у доверчивого юнца защемило сердце от сознания обидной и злой несправедливости, учиненной над ним людьми. — Что же с вами произошло, дружок? — спрашивал Васильчиков с самым живым и неподдельным участием. — Расскажите! Смелей! Смелей!

Тогда Родион осмелился поднять на него взор и посмотрел ему в глаза. Странно, глаза доктора, которые поразили и напугали его до потери сознания, потеряли свою власть над ним, он больше не боялся их. Серые, с голубым отливом и острым зрачком, они хоть и продолжали по-прежнему сильно блестеть, как бы светясь фосфором, но ничего пугающего в них уже не было.

Родион начал рассказывать без утайки все, что с ним произошло. В голосе его слышалось недоумение, а карие глаза полны были смятения и печали. Он сам не понимал, что с ним случилось. Он думал, что фронт — это гром, молнии, свинцовый ливень, а оказалось — дождь, слякоть, непролазная грязь, пудовые лепешки из глины, налипшие на сапоги, неописуемая усталость и спящие на ходу солдаты; целые батальоны спят на ходу. Теперь ему кажется, что все это ему приснилось, что ничего этого не было. Не было и этой странной атаки, которую он проспал. Он ничего не помнит, разве только что ему снилась гроза. Проснулся он на носилках. Вот и все. Но никто ему не поверил, его подняли на смех. А ведь все это истинная правда, хотя и кажется неправдой; так иногда прекрасный вид вечернего заката кажется нам совершенно неестественным.

Доктор слушал его и одобрительно кивал головой, всем своим обликом выражая сочувствие и понимание.

— Выходит, нет истины, которую нельзя было бы оспорить, — сказал он, похоже, самому себе.

С настойчивостью, которая показалась Родиону оскорбительной, доктор стал допытываться — не было ли у него в роду алкоголиков, сифилитиков, кликуш. Родион обиделся и умолчал о дяде Мите, который, несомненно, был «привержен к водочке».

— Человек не родится ни преступником, ни душевно больным, — пояснил ему доктор, — а становится, если тому благоприятствует среда и условия. Наследственность лишь способствует предрасположению. Впрочем, кто из нас знает, как жили-поживали наши почтенные предки, какие дела втайне вытворяли, кого втихаря грабили, над кем насильничали… Может, сын-то про них правду всю и знает, а может, невинно отразил, как капля, всю тайную их мерзость…

Он вдруг попросил Аникеева пройтись по комнате военным шагом.

— Выше ногу! Тверже шаг! Левой, правой! — командовал он. — Отлично. Шаг на месте! Бегом. — При этом в лице его было такое напряженное выражение, как у охотничьего пса, подстерегающего дичь.

Родион послушно исполнял все его требования, не сомневаясь, что теперь, когда все разъяснилось, испытание надолго не затянется и его возвратят на фронт. Действительно, Васильчиков вскоре прекратил испытание, явно довольный его результатами.

— Вот и хорошо, — весело сказал он, потирая руки. — Можете накинуть халат. Все это до крайности оригинально и, я бы сказал, забавно. Что ж, сударь, что вам сказать?.. Что вы не были контужены — это вы и без меня знаете. А что с вами было — это один бог знает, да и вы, конечно. Но бог сказать не может, а вы не хотите…

Родион сперва оторопел, а потом возмутился.

— То есть как это так? — проговорил он растерянно и тотчас возвысил голос. — Не знаю, я ничего не знаю. Один врач утверждает, что я был контужен, вы отрицаете. Зачем же меня прислали сюда?..

— Молчать! — рявкнул доктор Васильчиков. — Не притворяться! Набили тебе башку дурью, вот на войну и побежал. А дурь от страха не спасает. Атака, гроза, сновидения, обморок — все одного поля ягоды. Кого обманываешь? Себя, только себя, господин полководец! Кто раз здесь побывал, тому дорога сюда не заказана. Через двадцать лет вернешься сюда умирать от голода и буйства. Семейко! — заорал он зычным голосом.

Тотчас на пороге появился служитель.

— В пятую палату его, к неизлечимым Наполеонам и Магометам. Вон его! Вон! — И доктор Васильчиков выскочил в дверь, оставив ошеломленного юношу на попечение служителя Семейко.

Родион был потрясен и подавлен: такого притворства и лицемерия со стороны врача он не ожидал.

А служитель Семейко, полный сострадательного любопытства к бедняге, которого безжалостный Василек загонял к самым отъявленным и безнадежным маньякам, молча и гулко вздыхал, закладывая язык то под одну, то под другую щеку, отчего щеки попеременно вспухали и становились сизо-красными, глянцевитыми, словно у него был кочующий флюс.

Родион Аникеев усмиряет пятую палату

Койки стояли вдоль стен, а посредине комнаты в обширном, пустом пространстве безостановочно расхаживали, бегали, суетились, скакали и прыгали люди, однотипные в своих серо-синих халатах до неразличимости.

Двое, став в позу дуэлянтов, плевали друг другу в лицо; то один, то другой, а то и оба разом кричали: «Ранен!»

Изможденный, седой человек с философской сосредоточенностью ловил правой рукой большой палец на левой, но словить не мог, так как каждый раз подгибал его.

Какой-то человек, приятно грассируя, говорил как бы с трибуны или амвона.

— Вы утверждаете, — говорил он, — что одним из признаков омоложения явилось то обстоятельство, что крыса подняла хвост кверху. Смею вас уверить, мой многоуважаемый оппонент, оттого, что крыса подняла хвост кверху, она не только не помолодела, но даже не стала моложе. Principiis obsta — sero medicina paratur, как говорили латиняне. Противодействуй сначала, потом будет поздно применять лекарство. Но прежде чем начинать спор, установим по совету Вольтера единство понятий. Однако, как говорит Паскаль, взвесим раньше, стоит ли начинать спор. Что мы выиграем и что мы потеряем? Мы не выиграем ничего, а потеряем все. Так не вернее ли будет, коллега, вовсе не начинать спора?

— Нет, врешь! — осатанело закричал другой визгливым голосом, плюясь и брызжа слюной. — Идеже не патриотично. При чем тут крыса? Затемняете суть, яко супостат и язычник. Все от русского корня, все от русского начала, да-с. В суть гляди. Париж кто основал, милостивый государь? Пришли на Сену запорожцы, и основали город, и назвали его «париг», по-русски порог, а по-французски Париж. Яко благодать снизошла. Кто такой Батый? По-русски батя, папа римский, папа Иннокентий, русский человек, шел во главе крестоносцев. Про Царьград и говорить нечего, искони русский. Зевс — значит совесть по-славянски, вот тебе откуда Эллада. Был бог Ра, бог солнца, а он славянского происхождения, от него русский язык пошел: радуга, рана, рать, радость, краса…

— А конокрад? — злорадно спросил картавый спорщик.

— Молчать, дурак! Не веришь? Отрицаешь? Нигилист! Выродок! Бродяга! Воробей, клюющий навоз на всех площадях мира! То-то про крысу шарманку завел. Крыса, рысь, брысь… звериные слова. Будем бить тебя, дондеже не уразумеешь… — И он пустил в противника густопсовый мат.

При виде этой беспорядочной суеты Родион остановился, пораженный оцепенением и страхом.

«Это и есть испытание умственных способностей», — мелькнуло у него, и он почувствовал холод в груди.

К нему подскочил отвратительный горбун и выпалил:

— Я Наполеон. Дай закурить.

Новичок невольно попятился, но служитель Семейко слегка подтолкнул его в спину.

А сумасшедшие с визгом и хохотом сновали и проносились мимо Родиона, словно невообразимая ярмарочная карусель с масками и харями. Эту карусель необходимо было остановить во что бы то ни стало, иначе, Родион это чувствовал, и он так же сейчас начнет бегать, визжать, кривляться и гримасничать. На него напал дикий страх. Не стой за спиной его Семейко, он бежал бы отсюда опрометью, не задумываясь над тем, что прослывет трусом.

Не помня себя, Родион вдруг ринулся на середину палаты и закричал необычайно высоким, петушиным голосом:

— По койкам, черт вас возьми! Считаю до трех. По койкам, или я вышвырну всех вас отсюда.

И тут случилось чудо, как утверждал потом Семейко, — больные вдруг притихли, оцепенели, даже дуэлянты перестали оплевывать друг друга, а горбун быстро побежал к своей койке, семеня длинными ногами и умоляюще бормоча на бегу:

— Тише, ради бога тише, господа! Это губернатор, я знаю, мы пропали.

Семейко побледнел. Хотя больные, забившись по койкам и натянув на голову одеяло, еще не очухались, а новичок, точно укротитель, застыл посреди палаты, но очарование его бесстрашия уже проходило. Чувствовалось, что тишина вот-вот сменится буйством. Напрасно Семейко подавал новичку отчаянные знаки. Обалделый Родион ничего не видел вокруг себя; загипнотизированный тишиной как кролик удавом, он не смел шелохнуться.

Внезапно тишина взорвалась как бомба.

— Узурпатор! — завизжал истошным голосом горбатый Наполеон. — Отдай мне Францию! И Жмеринку тоже, я оттуда родом…

Палата мигом наполнилась безобразной возней, беготней, истерическими воплями, хохотом, воем, ревом.

Страх, который две минуты назад сделал Родиона невменяемо смелым, сейчас обратил его в бегство. Едва за ним захлопнулась дверь, как в нее всей тяжестью своего круглого туловища ударился горбун, точно выпущенный из катапульты снаряд. Хорошо еще, что Семейко успел повернуть ключ в замке. Он едва поспевал за новичком, мчавшимся как ветер.

— Браво! Браво! — закричал доктор Васильчиков, когда юный усмиритель пятой палаты, бледный, трясущийся, задыхаясь, влетел к нему в кабинет.

Юнец хотел что-то сказать и вдруг разразился слезами. Их было так много, что они мгновенно залили ему щеки, губы, подбородок. Он закрыл лицо руками, весь содрогаясь от рыданий.

— Плачьте, плачьте! — говорил Васильчиков таким заботливым тоном, каким обычно говорят с набедокурившим ребенком, который жестоко поплатился за свои проказы. — Благословенные слезы, они оберегают рассудок от помрачения. Устрашились? И слава богу. Это вам на всю жизнь. Ну, долго ли здесь до беды? Ведь на ниточке, на волоске все висит. С огнем, милый, не шутят. По острию ножа не ходят.

— Не пойду, не пойду больше туда… — твердил Родион, по-детски всхлипывая и отнимая от лица мокрые от слез руки.

— А мы вас туда и не пустим, — сказал Васильчиков, поглаживая его по плечу.

— Доктор! — взмолился юнец. — Отпустите меня, отправьте обратно на фронт. Ведь я совсем здоров. Грешно и стыдно удерживать меня здесь. Мне так много надо успеть сделать, и я там нужен…

Но его мольба не тронула доктора.

— Здесь, сударь мой, больных нет, — произнес он с расстановкой. — Здесь все здоровые, и только здоровые. Запомните. Но у каждого есть свой пунктик, крохотный пунктик… у меня, у вас, у всех. Иной умен, логичен, обаятелен, пока не коснется дело пунктика. Другой штопором вьется, юлит, скользит, как угорь, пунктик свой прячет. А третий — тот прямо выкладывает: здоров, нормален, зря только меня тут держите. Вы видели в пятой палате человека, который ловит свой палец, не замечая, что подгибает его? Это не простой человек, я бы даже сказал, это не обыкновенный человек, он открыл вечный двигатель — перпетуум-мобиле. А ведь тоже с пунктика началось, господин полководец! От искры пожар занялся. Для того и послал я вас в пятую палату, чтобы воочию убедились, устрашились и образумились. «И виждь, и внемли, исполнись волею моей…»

Будущий полководец отлично понимал, о чем говорит доктор, и ему стыдно стало за свои слезы, еще не обсохшие на его лице. Все, что с детских лет взлелеял, чему поклонялся, ради чего жил, готовый принять крест и муку, — все это было, по словам доктора, всего лишь пунктиком помешательства, заскоком умалишенного.

Родион затрепетал от гнева, возмущения и горечи и еще от сознания своего бессилия и беспомощности.

— Я не Наполеон и быть им не хочу, — заявил он решительно. — Безумен тот, кто утверждает, что нашел вечный двигатель, а не тот, кто ищет его. Пусть ищет, его искания не пропадут даром.

— Великолепно сказано, — подхватил доктор с неизъяснимым восхищением перед этим юнцом, который подтверждал его гипотезу, что между притворством и безумием не уместиться даже волоску.

Родион взглянул ему прямо в глаза, они были такие же блестящие и острые, как в тот момент, когда он впервые увидел их. Но теперь он ненавидел их и в этом доселе незнакомом ему чувстве ненависти угадывал источник терпения и стойкости. И как бывало с ним нередко, когда переплеталось в его мозгу реальное с воображаемым, он живо представил себе, что попал во власть страшного чародея и в этом заключалось испытание умственных способностей.

— Никогда, — проговорил он в каком-то экстазе бешенства и страсти, — никогда не отрекусь я от своей цели. Я с детства воспитывал свою волю, закалял себя, я боролся, я воевал… я весь изранен, вы сами видели. Надо мной смеялись. Называли блаженным. Глупцы! Они не понимали, что пока люди будут решать свои споры силой оружия, им необходимы полководцы. Теперь вы хотите объявить меня сумасшедшим. Для чего? Зачем? Я безоружен, я пленник, я в вашей власти. — Голос его пресекся, слезы сдавили ему глотку, он умолк.

— Помилуйте, господин полководец, что вы такое говорите, — промолвил доктор Васильчиков, полный миролюбия, гуманности и терпения истинного врача. — Бог с вами, какой вы пленник? Вы гость, а не пленник. Поживите у нас. Скучно вам здесь не будет. Отличное общество, умные, интересные собеседники, великолепная библиотека… А там военно-врачебная комиссия посмотрит вас и отпустит. И тогда — с богом на фронт. А без комиссии, по своей воле, при всем желании, отпустить вас, голубчик мой, не могу. Люди мы с вами военные… — Он с искренним сожалением развел руками. — Уж потерпите недельку-другую. Festina lente — спеши медленно. На наш с вами век войн хватит. Чем мир цивилизованней, тем воинственней. Чем выше прогресс, тем изощренней способы истребления людей. Куда вам спешить? Поспешность — мать ублюдков. Давайте-ка помечтаем лучше о той поре, когда люди перестанут решать свои споры силой оружия. А пора придет, придет пора, когда средства сообщения и правдивая информация сблизят людей всех уголков земного шара. Все мы равны перед творцом нашим. Семейко! В четвертую палату господина полководца. Спокойная, малонаселенная палата, Родион Андреич! И люди там прекрасные, образованные. Отдохнете, голубчик!

Родион молчал, все ниже и печальней опуская голову.

Глава одиннадцатая

Обитатели четвертой палаты

— Нового постояльца привел, — сказал служитель Семейко, распахивая перед Родионом дверь в четвертую палату.

Это была довольно просторная, на шесть коек комната с давно не беленными и потемневшими от времени стенами. Два окна, взятые в решетку, обращены были в аккуратно подстриженный и по-весеннему кудрявый сад.

Седой человек с отросшим ежиком на голове и лихорадочными зрачками стоял у стены, раскинув крестом руки. По изнуренному лицу его струились слезы, во всей его обвисшей и скорчившейся фигуре выражалось столько живого страдания, что, право, можно было подумать, что он и в самом деле висит распятый на стене.

— Опять господа бога изображаешь! — зарычал Семейко, совсем по-собачьи ощерясь. — Прекрати сей момент, прекрати, говорят тебе. Магометом будь. Апостолом святым Петром и Павлом тоже можешь быть. А господа бога нашего Иисуса Христа не трожь. Не я буду, изувечу, как бог черепаху.

Но его остановил больной, сидевший на койке с раскрытой книгой:

— Будет вам расстраиваться, Африкан Саввич! Зря. Богу от этого ничего, а вам хлопотно.

— Как можно, Николай Ларионыч! — возразил Семейко, исполнясь приветливости, насколько позволяла ему сердитая собачья наружность, — Грех-то какой! Будь он православный христианин, а то ведь иудей. Вразумили бы вы его, дурака, Николай Ларионыч! Ведь-его, святотатца, в каторгу сошлют. И так спокою нам из-за него не стало. Почитай, кажин день запрашивают из консистории, из святейшего синоду, — дескать, как там новоявленный господь бог, не прекратил еще свои штукарства, кощунствует? Тьфу, иродово семя!

Бережно поддерживая рыдающего безумца, Николай Илларионович отвел его на койку, уложил, напоил бромом. Эта глубоко человечная сцена растрогала Родиона, у которого еще не улеглось взволнованное сердце.

Долгие весенние сумерки как бы раздвинули палату, все в ней выглядело призрачно и печально. В углу кто-то однотонно напевал дрожащим, жалобным голосом:

Кого-то нет, кого-то жаль,

И чье-то сердце мчится вдаль…

И вдруг, как бы придя в себя, быстро проговорил:

— Крысы, крысы… повсюду крысы, огромные, как кошки. Нажрались человечины до отвалу…

Что-то за дверью со стуком упало, больной вскрикнул и юркнул под одеяло с головой; видно было, как он дрожит; потом снова запел свою странную песенку.

В другой стороне кто-то мощно храпел, а дальше у окна сидел взлохмаченный, как филин, старик и невнятно бормотал.

Семейко незаметно исчез.

Новичок боязливо жался у двери, не решаясь ни шагу ступить вперед в этом странном, зачарованном месте.

Неслышно ступая в войлочных туфлях, к нему подвинулся тот, кого служитель уважительно называл Николай Илларионович. Халат на нем был новей и опрятней, нежели на других, придавая его облику что-то домашнее, напоминая о камине, кабинетной тишине и библиотечной пыли.

— Это вы усмирили пятую палату? Хвала вам и честь, — сказал он тихим, глухим и очень приятным голосом. — Это самая буйная и самая дикая палата.

Родион потупился.

— Лучший способ самозащиты — это нападение, — продолжал Николай Илларионович. — Только собаки этого не знают. Они убегают от нападающего и нападают на убегающего. На то они и собаки. А наша палата безобидная. Вот, например, Мирон Раскин, георгиевский кавалер двух степеней. — Он указал на присмиревшего больного, который смотрел в потолок сосредоточенным и пустым взором. — Говорят, начал с притворства, но потерял ниточку… Заметьте, ниточка здесь — это все. Пока она у вас в руках, вы можете быть спокойны. — Он понизил голос. — Здесь надо неустанно следить за собой. Следить за каждым своим движением, словом, жестом, взглядом… Увы, он не уследил. Теперь он безнадежен. Он, видите ли, объявил себя Христом, сошедшим вторично на землю, чтобы пострадать от людей. Обратите внимание на идею: не за людей, как гласит христианское вероучение, а от людей. Вдумайтесь! Одно дело терпеть за людей бедность, неравенство, нужду, притеснение, совсем другое — терпеть все это от людей, зачерствевших в роскоши и обжорстве. Какой болван согласится! А это уже крамола, ниспровержение. Святейший синод еще не решил, как быть с этим нечестивцем — позволить ли ему спокойно умереть в этом мертвом доме или погнать в каторгу. Специальная комиссия приезжала. Оказывается, сей инородец — величайший государственный преступник, — сказал Николай Илларионович с заметной иронией. — Комиссия установила, что этот дерзостный еврей — родоначальник секты отравителей, поджигателей, шпионов, ритуальных убийц, безусловно повинных в поражениях русской армии в Пруссии и Галиции. Мало того, эта секта стремится захватить в свои руки банки, торговлю, ремесла, искусства, литературу, осквернить христианских женщин и расовую чистоту. Как видите, сей мужчина не просто мужчина, а прямо сказать, сам Асмодей в земной ипостаси.

Родион слушал изумленно и заинтересованно.

— А вот этот, что поет в углу, — продолжал Николай Илларионович без паузы, — вольноопределяющийся Варнавицкий, поляк. Его недавно привезли с фронта. Он боится громких звуков, прячется от малейшего шума. Бедняга контужен. Он и во сне не знает покоя, а все ходит в атаки, секреты, разведки и просыпается от собственных воплей. Вдобавок у него открылась падучая. Но довольно о нем, это слишком трагично. Вы слышите неумолчную музыку храпа? Прислушайтесь!

Родион прислушался: храп отдавался по всем углам. Не верилось, что человек способен производить носом и горлом такие замысловато-причудливые рулады. Пение кипящего самовара, жужжание осы, хрюканье свиньи, сопение пса и вздохи сытой коровы — всю эту неописуемую гамму звуков соединил в себе храп. Порой человек начинал заходиться, точно его душили, вдруг хрипение обрывалось, со вздохом кузнечного меха человек выпускал струю воздуха, на миг водворялась тишина, и снова — спокойное и плавное течение храпа с чмоканьем, пыхтеньем, бульканьем и заунывным посвистом метели.

— Это купеческий сын Пафка Дракин, друг и сподвижник небезызвестного киевского студента Голубева, — сказал Николай Илларионович с нескрываемым отвращением. — Знай он, что его имя Порфирий в переводе с греческого означает багряный, он бы издох от ярости. Купил освобождение от войны, но патриотическая махинация провалилась, пришлось попасть сюда. Животное! Он даже не дает себе труда симулировать. Зачем? С его деньгами и связями ему на все наплевать. Только и делает, что спит, а проснется — кричит «ура». Черт с ним! Теперь поглядите на этого старика у окошка, — сказал Николай Илларионович и, взяв Родиона за локоть, подвел его поближе к старцу, который уставился безжизненным и как будто незрячим взглядом в раскрытое окно, взятое в крепкую железную решетку. — Он нас не слышит. Его мысли витают бог весть где. На основании астрономических вычислений этот человек, а может, и не он, а сосед его по одиночной камере, установил время появления Апокалипсиса и создал стройную, хотя и не очень правдоподобную историю человечества. Но скажите, какая история правдоподобна? Не та ли, что преподается нам в гимназиях и университетах, та самая, которая покрыта либо позолотой, либо грязью? В конце концов, плевок и славословие состоят из той же слюны. Этот мудрый и ученый муж утверждает, что человеческая цивилизация крайне молода. Это похоже на правду. Она и сейчас еще не вышла из-под власти дьявола и преисподней, этих страшных призраков, которые пришли к нам из жерла вулканов. Только этим и можно объяснить дикость, ограниченность и тупость людей, которые изо всех сил стремятся к рабству и не могут жить без бога и кнута. Говорят, старик провел четверть столетия в одиночке Шлиссельбургской крепости. Сюда его перевели недавно. Дни его сочтены. Его имени никто не знает. Сам он называет себя Ков-Кович. Он так долго не видел света божьего, что теперь его невозможно оторвать от окна. А выйдет в сад, тотчас бежит обратно, боится пространства. В минуты редких просветлений он утверждает, что Христа не было, а был великий просветитель древнего мира Рамзес и что Христос из Канны Галилейской был всего лишь пастух из Гальских Канн и первый сотворил чудо, превратив виноград в красное вино. В конце концов, его утверждения не менее разумны, чем спор между теми, кто приписывает сочинения Шекспира кому угодно, только не Шекспиру, и теми, кто приписывает сочинения Шекспира самому Шекспиру.

— Кваску бы, во рту точно рота солдат ночевала, — проговорил сиплым со сна голосом купеческий сын и почмокал губами.

Николай Илларионович задумчиво умолк.

Нелепой казалась Родиону мысль, что перед ним стоит душевнобольной, и с самым искренним и наивным недоумением спросил:

— Но позвольте, а вы-то здесь зачем?

Николай Илларионович даже вздрогнул от неожиданности вопроса. Он повел плечами, точно на него подуло стужей, вложил кисти рук в широкие рукава халата и задумался. Бледное лицо его в вечернем сумраке приняло выражение загадочное и неживое.

Вероятно, он долго молчал бы, если бы его раздумье не прервал возглас Варнавицкого. Приложившись к синему окну, вернее, к решетке, Варнавицкий воскликнул:

— У-у, темно как, ничего не видно…

— Верно, — подтвердил Николай Илларионович, — темно и ничего не видать. Вы очень молоды, новичок! В вашем возрасте симулянтов не бывает. Правда, Василек придерживается на этот счет иного мнения. Наверно, он говорил вам об этом. Это его конек. Вы спрашиваете, зачем я здесь? Извольте, отвечу: предмет таков, каким мы его видим, человек в серой шинели — солдат, человек в синем халате — сумасшедший. Какова форма, таково и содержание. И никуда от этого не уйти.

Зажегся свет. В дверь сунулся служитель Семейко.

— Пожалуйте ужинать, Николай Ларионыч! И вы все тоже давайте! Эй вы, ужинать, живо!..

История подпоручика Николая Илларионовича Шуйского

Солнце в палату заглядывало редко, и то на закате дня. Поэтому было договорено, что никто не вправе пользоваться солнечным теплом единолично. И только когда странствующий сноп солнечных лучей попадал на чью-либо койку, счастливый хозяин ее мог купаться в пыльном и скудном тепле, не опасаясь зависти соседей.

Освещенный заходящим солнцем, Николай Илларионович Шуйский тихо рассказывал Родиону свою грустную историю. Голос его звучал глухо, а лицо с наморщенным и хмурым лбом беспрестанно меняло выражение — то горечи, то боли и сожаления.

Подпоручик Шуйский служил в пограничной части, подвергшейся нападению немцев за сутки до объявления войны. Русские солдаты не захотели сдаться. Это озлобило немцев, к тому же они понесли немалый урон. Они отнеслись к горстке пленных, большей частью раненых, с постыдным высокомерием. Они называли русских солдат не иначе как «руссише швайне хунд», то есть русская свинячья собака, держали их под открытым небом, за колючей проволокой, не кормили и не оказывали никакой медицинской помощи. Многие пленные умерли.

Шуйский тяжело и больно вздохнул. Взгляд его был устремлен куда-то в пространство, мимо Родиона, он как будто видел свои горькие воспоминания.

— Вспомнится — не верится. Меня поместили в госпиталь, отдельно от рядовых. Но и здесь было не лучше. На каждом шагу мне выказывали презрение. Особенно ретивым был палатный врач Герман Кнеринг. Этакий румяный, полный, самодовольный человечишка с круглым лицом, круглой головой, круглым животом и круглым задом… Англичан герр доктор не уважал, французов ненавидел, итальянцев презирал, а русских и вовсе не считал за людей. Все великое, говорил он, принадлежит победителю, все ничтожное — побежденному. А как наглотается казенного спирта, проповедует идеи превосходства германского духа и германской расы, славян называет «получеловеками или недочеловеками» и буйно горланит:

Deutschland, Deutschland über alles,

Russland, Russland zahlt für alles![1]

В зеленом мундире он похож был на гигантскую гусеницу. Глядя на него, я часто думал: какая мрачная бабочка вылупится со временем из такой гусеницы. И еще думалось мне, что человечество, бесспорно, идет к смягчению нравов — от грубого идолопоклонства с человеческими жертвоприношениями к гуманной современности с ее утонченным арсеналом пыток и казней… Какое разнообразие способов индивидуального умерщвления: расстрел, повешение, отсечение главы, удавление железным ошейником — испанская гаррота, размозжение черепа дубиной — итальянское мазолотто, турецкое сажание на кол, французская гильотина, американский электрический стул. А сколько способов массового истребления рода человеческого. От ядом отравленной стрелы до пули «дум-дум». Поистине гигантский путь!

Я имел неосторожность обнаружить знание немецкого языка.

«Откуда? — вопрошал герр доктор. — И произношение — erstklassig! Самое правильное, южногерманское. Ваша мать была немкой? Значит, бабка?»

Напрасно я отвечал, что в роду у меня немцев не было. Герр доктор и слушать не хотел. Атмосфера в палате благодаря его стараниям была такая, что я опасался, как бы меня сонного не придушили.

Знаете ли вы, что такое тоска по родине, да еще когда кругом беспросветное унижение? Я часто повторял себе:

Mut ferloren — alles ferloren,

War es besser nicht geboren.

Мужество потерять — все потерять, лучше бы тебе и вовсе не родиться. Это Гёте. Я не переставал думать о побеге. Счастливый случай подвернулся неожиданно. Меня эвакуировали в глубь Германии. Не буду подробно рассказывать, как мне удалось обмануть бдительность стражи. Знание немецкого языка и доброта одной юной немки, о которой я тоже не хотел бы распространяться, выручили меня. Чудесная девушка! Я надеюсь с ней встретиться после войны. Я долго скитался по прифронтовым лесам, одичал от лишений, наконец перебрался через линию фронта. Что вам сказать? Я впервые в жизни понял, что значит припасть губами к родной земле.

Меня встретили как героя, чествовали, писали в газетах. Но когда я собрался на фронт, меня вдруг вызвал к себе подполковник из генштаба Людвиг Иванович Жаабе, а по-солдатски просто Жаба. Этот захудалый остзейский фон служил одновременно и стране, в которой родился, и стране, откуда вышли его предки. Лицо у него было желтое, как кость, улыбка безжизненная, а голос размеренный, точно повторял заученный урок.

Жаба поздравил меня со счастливым избавлением «от вражеска плена», расспросил о том, как долго был я в плену, где именно, в каких местах… Оказалось, Жаба превосходно знал все эти места еще с детства, он ежегодно посещал «благословенный берег юности», как он выразился. Он был сентиментален. Вдруг, с непостижимой внезапностью, без всяких околичностей, не меняя ни тона, ни голоса, он спросил:

«Скажите, подпоручик, как случилось, что полк, в котором вы служили, полностью уничтожен и даже нет его более в помине, он ведь потерял, к прискорбию нашему, знамя, а вы вот живы, целы и невредимы? Почему вы сдались в плен, когда все ваши товарищи по оружию перебиты? Achtung![2] — сказал он, видя, что я порываюсь отвечать. — Я еще не кончил. Как вам удалось бежать из плена? Немцы — народ организации и порядка, и не какому-то русскому подпоручику, извините, обмануть их бдительность. Нонсенс! Тогда извольте, ответить, с чьей помощью вы бежали, с чьего согласия?.. Отвечайте!» Он нагромождал вопросы, один нелепее другого, подгибая при этом пальцы.

До меня не сразу дошел позорный смысл его вопросов.

«Господин подполковник! — сказал я возможно сдержанней, хотя во мне все злобно клокотало. — Любовь к родине стоит рядом с любовью к матери. Но бывает, детей воспитывает бабушка, и тогда любовь к бабке сильнее, нежели к матери. Меня воспитывала мать».

Жаба понял намек. Он рассердился и без обиняков сказал, что у него есть основания подозревать, что подпоручик Шуйский бежал из плена не без ведома немцев. Представьте себе, что вас, честного человека, обозвали вором. Я закричал, я готов был ударить его…

«Тише! Не забывайтесь! — перебил меня Жаба холодно. — Кто кричит, тот виноват».

Я опомнился и постарался взять себя в руки. И тогда, в подражание, я стал отвечать педантично и пространно, так же подгибая пальцы, как это делал Жаба.

«Да будет вам известно, господин подполковник, что нас атаковали внезапно и неожиданно. Это скорей походило на разбойничье нападение из-за угла. Мы сопротивлялись без какой-либо надежды на спасение. Это сделало нашу участь еще более трагичной. Нас попала в плен горсточка раненых…»

Но Жаба не дал мне договорить:

«Итак, проще говоря, вы сдались в плен».

«Нет, я не сдавался. Я очнулся в плену раненый».

Жаба прищурился и вдруг игриво погрозил мне пальцем:

«Озорник мальчишка! В чужой стране, без документов, без денег, без знакомств пройти от Эльбы до Вислы… aber das ist unmöglich»[3].

«Как видите, это вполне возможно, пример перед вами, — возразил я. — Я встречал и добрых людей».

«Вот именно, встречали. А позвольте узнать, кто они?»

Я ответил, что это к делу не относится. Не стану же я называть ему имя своей спасительницы. Подполковник вдруг резко переменил тон и даже извинился за свою горячность и недоверие.

«Чувства, впрочем, вполне естественные в военное время, — сказал он со своей мертвой улыбкой. — Только не подумайте ничего дурного, urn Gottes willen»[4].

Тем и кончился первый допрос, чтобы возобновиться через двадцать четыре часа. Теперь уже Жаба не церемонился, а шел напролом. Он требовал чистосердечного признания: дескать, я — немецкий шпион, ни более ни менее. Логика его была непостижима: раз немцев обмануть нельзя, то и бежать от них нельзя без их соизволения. А раз побег организован немцами, стало быть, подпоручик Шуйский получил определенные задания. Немыслимо было опровергнуть его дурацкие софизмы.

Он донимал меня многочасовыми ежедневными допросами, перемежая циничные и абсурдные требования с сентиментальными воспоминаниями о «благословенном береге юности». Мы с ним теперь разговаривали начистоту, без каких-либо дипломатических уловок и уверток.

«Неужели вы думаете, господин подполковник, что немцы такие идиоты? Ну кто же станет вербовать себе агентов среди военнопленных русских офицеров, только-только попавших в плен? И тут же перебрасывать их обратно, да еще полуживыми от истощения».

«О нет, немцы совсем не идиоты, — возражал Жаба. — Напротив, они очень разумны. Они обставили ваш побег всеми трудностями, чтобы обмануть доверчивых русских простаков».

Я давно догадался, чего добивается от меня этот неистовый русский патриот и верный немец: прибрать к рукам, а не удастся, так объявить шпионом, лишний раз доказав свое служебное рвение. Благо, в пору шпиономании это было делом нетрудным.

«Но если вы так уверены в своих подозрениях, что же мешает вам меня арестовать?»— сказал я.

«А куда спешить? Успеется. Запутались вы, как муха в липкой бумаге. Вот ваши показания: был в госпитале под неусыпным надзором, потом бежал от нерадивых часовых, прошел половину Германии без денег и документов, с одним только знанием языка, перемахнул через фронт — и вот пожалуйста, к вашим услугам».

Он был не глуп, этот подполковник. Он передергивал, искажал, оглуплял и высмеивал мои показания, со стороны они и впрямь могли показаться неправдивыми. Говорят, слабые изобрели оружие, чтобы защищаться от сильных. Пуля — честная защита слабых, как сказал поэт. А наручники, кандалы, колодки, цепи, дыба, плаха — это уже оборона тех, кто сотворил религию, государство, церковь, полицию… и все для того, чтобы подавить слабых. Ведь слабых большинство.

Я был близок к безумию и самоубийству. Что мне оставалось? Без связей, без друзей, одинокий… Порой у меня возникала мысль — не бежать ли на фронт, скрывшись под чужим именем? Это была поистине безумная мысль, находка для Жабы, он объявил бы «шпиона» в бегах — и вся недолга.

Однажды после десятичасового допроса я вышел от Жабы в полном душевном изнеможении. «Что делать? — спрашивал я себя в сотый раз. — Бежать? Куда?»

Была осенняя пора, затянутое тяжелыми тучами небо предвещало долгое ненастье. Вдруг прорвалось солнце и на короткий миг осветило землю мглистым, желтоватым, грозовым светом. И тогда меня осенило. Я зашел в аптеку, позвонил по телефону в «Графский сад» и попросил прислать за мной карету, так как я схожу с ума. Я так и сказал: схожу с ума.

Самое поразительное — карету за мной немедленно прислали. Не знаю почему, то ли солнце погасло и тучи сделались угрюмей и темней, только в последнюю минуту я вдруг испугался. Но вид дюжих санитаров отбил у меня охоту сопротивляться. Теперь я не жалею, нет, нет. Мне не о чем жалеть. Я решил переждать здесь эту несуразную пору. Как видите, шестой месяц живу среди упорных и безнадежных маньяков. Говорят, их соседство опасно. Я этого не замечаю. Я здоров. Много читаю, гуляю, думаю… Иногда хандрю, но на привычный вопрос доктора — каково самочувствие — всегда неизменно отвечаю: «Все течет, все меняется, старик Гераклит был прав. Все меняется, даже истина».

С невыразимо горькой усмешкой он развел руками, как бы дивясь тому, что смог в простых словах передать свою сложную и запутанную историю.

Она показалась бы Родиону неправдоподобной, если бы его собственная была не менее фантастичной.

Дневной свет угас, и смуглое лицо Шуйского, обычно такое живое и подвижное, застыло, словно вытесанное из дерева.

Будущий полководец познает, что такое истинная свобода

Шуйский и Аникеев подружились. Много времени проводили они вместе, играя в шахматы, читая или гуляя в саду и разговаривая по-немецки. Родион не упускал случая, чтобы чему-нибудь не поучиться. Служители не мешали им гулять, хотя и не сводили с них глаз.

Чудесна весенняя пора, когда вокруг пахнет еще не отстоявшейся полой речной водой, мягким черноземом, свежими побегами, сладковатыми запахами подгнившего пенька, ржавых прошлогодних листьев, перезимовавших на ветвях дуба, и сочной, ароматной прохладой. От всего веет бодростью, надеждой и радостью жизни, и так приятно было Родиону, чуть прижмурясь, подставить лицо солнечным лучам, ласково припекающим и незаметно обжигающим кожу.

В коридорах спокойного отделения висели картины в дешевых черных багетах, произведения местных постояльцев, рисованные маслом, карандашом и тушью: какие-то удивительные пейзажи — так обычно рисуют дети, уродливо, непосредственно и слепо; абстрактные натюрморты — этакие концентрические круги-молнии, пестрые кляксы, от которых рябит в глазах, серые полосы, как куски рваного дыма…

Но были картины, написанные совсем в иной манере и напоминавшие Шуйскому, знатоку живописи, Гойю. Вот «Крик»: в глубине непроглядной тьмы чуть виднеется выпуклый мосток, и безумная женщина, вытянув вперед изможденные руки, как бы зовет на помощь. Или другая — «Зачатие»: едва различимые во мгле, сплелись два тела, и лица, смутные, призрачные, сведены судорогой боли, блаженства и смирения.

Особенно привлекала друзей картина под названием «Побежденный»: среди хаотического нагромождения тьмы, огня, газа и мутных вспышек далеких взрывов на скале, залитой багровым отсветом зарева, сидит человек с лицом химеры, и вся его фигура выражает безмерную усталость и скорбь.

Друзья подолгу простаивали перед этой картиной, беседуя о живописи, об искусстве, но чаще всего о войне, о которой будущий полководец говорил со страстью и сверкающими глазами.

— Но для чего у вас такая цель? — осторожно спрашивал Шуйский. — Стать полководцем? Превосходно! Но для чего? Куда хотите вы повести людей, в какие страны, к каким вершинам? Без идеи самая совершенная форма не более как пустой сосуд.

Родион отвечал, что нет возвышенней и благородней идеи, как служение людям.

— Но каким людям хотите вы служить? — вопрошал Шуйский. — Разве люди одинаковы? Ах, дорогой мой, из двух тропинок, бегущих в одну и ту же сторону, одна ведет к победе, другая — к гибели. Идея ваша, быть может, и благородная, но слишком туманная. Надо различать освободительные и завоевательные войны. Освободительные как грозы, после них легче дышится, а завоевательные оставляют надолго смрад гари и трупов. Недаром же народы причисляют освободителей к лику святых, а завоевателей именуют тиранами и извергами.

Родион слушал его с воодушевлением. После дяди Мити это был первый человек, который разговаривал с ним как равный с равным.

Нет, конечно, Родион не собирался служить ни Дракину, ни Васильку, ни Жабе и ни тем злым людям, которые всю жизнь обирали беспризорную силу Филимона Барулина.

— Им никогда не войти в страну добра и справедливости, — сказал он, по привычке раздумывая вслух.

— Страна добра и справедливости, — повторил Шуйский. — Чудесная идея! Как ни смелы, ни отважны подвиги, они никогда не станут великими, пока не одухотворены идеями добра и справедливости.

Друзья шли по аллее, покрытой по обочинам седыми клубами тополевого пуха, от которого исходило сухое тепло, как от жарко натопленной русской печи.

За железной оградой на той стороне улицы женщины выбивали и проветривали одежду, развесив ее на протянутых веревках. При виде обычного платья у Родиона вспыхнули и зажглись глаза.

Шуйский, видимо, прочитал его взгляд, полный тревоги и затаенной боли.

— Но почему вас задерживает Василек? — спросил он с недоумением. — Мне это непонятно. То, что случилось с вами, могло случиться с каждым.

— Говорит, без комиссии не имеет права отпустить меня, — отвечал Родион.

Шуйский остановился, настороженно оглядел юношу, вдруг резко, отрывисто проговорил:

— Вздор! Говорю вам, вздор! Тут что-то не так. Зачем станет он держать вас? Чтоб любоваться вам на сумасшедших и самому медленно сходить с ума?.. Чепуха несусветная! — И тише, сразу севшим голосом: — Меня он обещал отпустить по первому моему требованию.

Родион не решился подсказать ему, что, когда он вздумает уйти отсюда, Василек, пожалуй, и его не пустит. Но Шуйский, похоже, и сам начинал догадываться, он умолк, помрачнел и ушел.

Родион проводил его беспокойным взором.

Какая-то девушка остановилась за оградой, с любопытством рассматривая Родиона. В его облике не было ничего странного, настораживающего: обыкновенный паренек с большой лобастой головой, оттопыренными ушами, грустными карими глазами и ранней складкой у губ.

— Такой молоденький, а сумасшедший! — сказала она с жалостью и состраданием.

— Нет, что вы, какой я сумасшедший, — сказал Родион порывисто и шагнул к ограде.

Девушка боязливо отодвинулась.

— Не бойтесь меня, — сказал Родион, глядя на девушку. У нее было доброе лицо, как у Анны, которой Родион в суете невзгод и потрясений не написал ни строчки. — Ах да, совсем забыл, на мне синий халат. И для чего только люди придумали все эти халаты, формы, кокарды, погоны?

— Но, голубчик мой, для скрипки годен лишь скрипичный футляр, и никакой другой, — сказал доктор Васильчиков, выходя из-за деревьев. Он обыкновенно появлялся внезапно и неожиданно, как будто незаметно подсматривал за больными. — Правда, случается и перепутать кое-кому ливрею и мундир. Как себя чувствуете? — задал он обычный вопрос с неизменной улыбкой на холеном лице.

Родион ничего не ответил, он глядел вслед уходившей девушке; она напомнила ему Анну и оттого стала родной и близкой. Как счастлив был бы он нагнать ее и уйти вместе с ней по этой широкой дороге, залитой летним солнцем. Но подле него стоял его страж.

Впрочем, зачем его стеречь? Куда уйдет он в синем халате? Солдат-дезертир найдет пристанище; беглый каторжник скроется у друзей; найдутся сердобольные люди, которые спрячут убийцу. Но кто посмеет приютить человека в синем халате?

— Но стоит сбросить синий халат, снять эту мету, и уже не отличишь больного от здорового, — произнес Родион, не замечая, что думает вслух.

— Да, иногда трудно бывает отличить, — сказал доктор Васильчиков, знакомый с этой причудливой его манерой думать вслух.

— Зачем же тогда запирать человека, ежели его не отличить от здорового? Ведь так и всех здоровых можно запереть, — горько сказал Родион без всякой иронии, а скорей даже с какой-то трагической серьезностью. — Я не о себе, доктор, я знаю, меня вы считаете больным…

— Помилуй бог! — воскликнул доктор с неподдельной искренностью. — Вы совсем особая статья, голубчик мой! Случается, конечно, иной врач, не умея распознать причины недуга, валит все на нервную систему. Бывает и так: ограниченные люди, не понимая характера самобытного и своеобразного, ума странного и неожиданного, спешат объявить и этот ум и этот характер ненормальными. Бывает, бывает, что греха таить. Еще Галилей сказал: тот, кто не знает истины, невежда, но тот, кто называет ее ложью, преступник. Что ж, так повелось чуть ли не с Адама: все непонятное люди объявляют либо священным, либо безумным и легко переходят от поклонения к метанию камней…

Доктор умел говорить на любую тему, только заведи его. Но сейчас Родиону было не до его болтовни.

— Не обо мне речь, доктор! Я говорю о Шуйском. Вы обещали отпустить его по первому требованию. А держите. Зачем? Раз он здоров, прогоните его.

Доктор вздохнул.

— Друг мой, я никого не держу и никого не прогоняю, — сказал он без тени угодливости, с какой иногда разговаривают с больным. — Они сами приходят ко мне. Они думают, что притворяются, и никто не виноват, если на поверку выходит, что они больные.

— Вы делаете их больными! — закричал Родион, и столько ненависти прозвучало в его голосе, что Васильчиков насторожился.

— Ай-ай-ай! — молвил доктор, укоризненно качая головой. — Нехорошо обвинять меня в таких ужасных преступлениях. Вы и не знаете, сколько я отвожу и принимаю на себя предназначенных вашему брату ударов. Возьмем хотя бы того же Шуйского. Про вас разговор другой, вы не по своей воле сюда пришли. Вас сюда послала чужая и неумная воля. А Шуйский сам пришел. Это очень важно. Предположим, Николаю Илларионовичу взбредет сейчас такая шальная мысль — попроситься отсюда. Пожалуйста, насильно удерживать не станем, вольному воля… Но куда, спрашивается, он пойдет отсюда? Вы об этом подумали? Нет. А зря. Я вам скажу: к Жабе в пасть. Да, да. Небось историю его знаете? А Жаба только того и ждет, мигом слопает его со всеми потрохами. В лучшем случае арестантские роты, а может, и того хуже… ведь он его шпионом объявил, не шуточки. Вот и посудите, стоит ли Николаю Илларионовичу сыр-бор затевать? Да и сердечко у него слабенькое. Где уж ему ввязываться в такую катавасию. Разговор-то, разумеется, между нами, и примите его как выражение полного к вам доверия, Родион Андреич!

То, что говорил Васильчиков, было правдоподобно; Родиону нечего было возразить. Но он инстинктивно чувствовал: как ни печальна участь, ожидающая Шуйского за стенами этого учреждения, она счастливей той, что ждет его здесь.

— Ну а вам-то жаловаться просто грешно, — продолжал доктор Васильчиков с чувством обиженного хозяина, чьим гостеприимством пренебрегли. — Помилуйте, чего вам тут не хватает? Сад, прогулки, книги, шахматы, общество… вы прямо-таки глотаете книги. И пора стоит такая великолепная — лето, начало лета, «пора надежд и гроз и сладких упований». Чего, чего вам недостает?

— Свободы, доктор! — Сколько раз слышал Родион это слово, но никогда оно не звучало так ново, как будто он произнес его впервые в жизни. Оно казалось Родиону необъятным, как морские дали, степные просторы, бездонные небесные глубины.

— Свободы? — переспросил доктор и тихо засмеялся. — Настоящей свободы в мире нет. Ничто, даже ветер, не возникает по своей воле. Морские волны — рабы ветра. Приливы и отливы рабски послушны луне и солнцу. Свободна мысль, и то лишь до тех пор, пока заперта в черепной коробке. Свободны надежды, пока таятся в душе. Свободна любовь, пока пребывает секретом сердца. Перестав быть секретом, она становится рабыней. Свободен лишь хаос. А человек — наихудший раб условностей и предрассудков. Он раб власти, вещей, денег. Свобода несовместима со страхом и нуждой. Или вы завидуете свободе людей, приведенных к единомыслию? Разве вам мало той свободы, которая у вас здесь есть? Где вы будете свободнее? В каком, спрашиваю я вас, европейском парламенте вы сможете высказать любую мысль, любое суждение, любое пожелание, не рискуя репутацией, карьерой, личной свободой и даже жизнью? Какая же еще свобода вам нужна, господин полководец? Какого вам еще рожна надо?

— Не призрака, а истинной свободы, — отвечал Родион, просветлев. — Если есть неволя, значит, есть и свобода. — Он помолчал. — Как ни трудна дорога к свободе, она все равно прекрасна, даже если ведет к гибели. — И вновь умолк.

Доктор Васильчиков не мешал ему молчать, как раньше не мешал говорить. Трудно было усомниться в здравом рассудке того, кто так разумно и толково рассуждает. Но Васильчиков никогда не забывал, что безумие выступает порой в таком здравом обличье, что способно смутить и обмануть самый проницательный ум.

— Я давно хотел вас просить, доктор, — снова сказал Аникеев с неловкой улыбкой, — не зовите меня полководцем. Нельзя смеяться над чужим богом, даже если это идол.

— Извольте, извольте, Родион Андреич, не смею перечить, — отвечал Васильчиков покорно. — Я, признаться, люблю беседовать с здешним народом. Но, видно, я не всегда достаточно чуток, раз у вас могло возникнуть впечатление, будто я смеюсь над вами или не верю вам. Упаси бог. Верю, голубчик, верю, оттого и озабочен. Допустим, выйди вы сегодня отсюда, что вы сделаете? На бойню ринетесь, как бык, увлеченный безумием стада. И сложите безрассудную голову. А жаль, в ней что-то есть. Но в конце концов это полбеды — одной головой меньше-больше. Уж какое имеет значение одна голова, когда гибнут миллионы. Однако вы, сударь, полководец, отродье железного хромца или корсиканского людоеда. А чем талантливей такой человек, тем опасней. Истинное дарование никогда не раскрывается полностью. Может быть, нераскрывшееся составляет лучшую часть его. Как видите, я очень серьезно отношусь к вашим мечтаньям, и я хочу представить их вам, как они выглядят в действительности. Вы не задумывались? Напрасно. Разорение, голод, болезни, толпы вдов и сирот, легионы калек, горы черепов, неисчислимые братские могилы — и все это для вашего возвышения. И это вы называете свободой! Нет, сударь, ваши честолюбивые мечтанья ужасны. Их надобно держать взаперти, в герметически закупоренной пробирке, как опаснейшие бациллы. Они страшней чумы и мерзостней проказы. Людям надо жить. А если вашему тщеславию не терпится воевать, — пожалуйста, с любым быком на любой арене цирка. Подумайте на досуге. До комиссии времени вам хватит.

Но Родион не желал думать над словами свирепого миротворца, державшего его под замком.

— Удивительно, умный человек, а не понимает простой вещи: не полководцы порождают войны, а как раз наоборот. Пока будут войны, будут и полководцы. Боритесь с войнами, а не с полководцами. — Он отвернулся и пошел прочь своей быстрой, решительной, упрямой походкой, гордо вскинув не по годам серьезное и печальное лицо.

Глава двенадцатая

История Мирона Раскина, ставшего жертвой национальной розни

По вечерам свет зажигали поздно, чтобы больные подольше отдыхали. А летние вечера удлинились, так как день уже повернул на убыль.

В тишине, когда никакие резкие звуки не пугали Варнавицкого, он невнятно напевал свою песенку:

Кого-то нет, кого-то жаль,

И чье-то сердце мчится вдаль…

И старик Ков-Кович, сидя у окна, что-то быстро и неразборчиво бормотал.

В раскрытые окна, огражденные решеткой, входил протяжный шелест сада, сочней и ароматней дышали цветы на клумбах, и глухо, едва уловимо доносился далекий городской гул.

В эти тихие часы приходили воспоминания, оживало прошлое, и в больной душе Мирона Раскина наступало просветле'ние. Однажды в такой именно час он заговорил.

Он сидел на койке, худой, изможденный, с низко сбегающими на лоб седыми, острыми волосами, с тонкими, трясущимися руками, костлявую худобу которых подчеркивали необычайно просторные рукава халата.

— Из детства я унес одно воспоминание: на столе горит свеча, а я срезаю ножницами кончик пламени. «Что ты делаешь?» — спрашивает меня мать. «А чтобы не коптило», — отвечаю я. Мне кажется, всю жизнь я занимался тем, что срезал кончик коптящего пламени. Чему вы смеетесь?

Никто не смеялся, даже Варнавицкий затих, подавленный и безучастный. Старик Ков-Кович, выйдя ненадолго из обычного своего оцепенения, тоже перестал бормотать. Задумался Шуйский, безмолвный и тревожный.

А Родион смотрел в окно на клумбу цветов, на которую словно опустился рой пестрых бабочек. В другое время вид цветов, быстро угасавших в вечернем сумраке, наверно, вызвал бы буйный взлет его фантазии. Но теперь он чувствовал себя жалким узником, даже могучее его воображение бессильно было унести его из неволи.

— Записать день моего рождения не удосужились своевременно, — продолжал Мирон Раскин. — Мне почему-то казалось, что я родился в солнечное майское утро, и первое мое разочарование было связано с этой именно датой. Слушая, как живописно похваляюсь я солнечной встречей, какую оказала мне природа, матушка моя удивленно сказала:

«Очень поэтично то, что ты рассказываешь, мой сын! Но это было не совсем так. Я думаю, из нас двоих мне лучше знать, как все произошло. Это случилось глухой осенней ночью, при свете копеечной свечи. Люди были маленькие, а тени их громадные. Твоя тень на стене была такая большая, что я испугалась. Разве может у новорожденного быть такая огромная тень и к тому же совершенно неподвижная? Ты не подавал никаких признаков жизни. И я заплакала. „Не плачь, пожалуйста, — сказала мне повивальная бабка, — сейчас он завизжит у меня как резаный“. И она отпустила тебе таких два шлепка, что мертвый и тот ожил бы. А на улице причитал осенний дождь и ветер подвывал, как старый еврей на молитве…»

Я слушал ее с полными слез глазами.

«Что же ты плачешь, мой мальчик? — спросила меня мать, не подозревая, какое горе причинила мне. — Или тебе жаль расстаться с обманом? Рано или поздно ты все равно обнаружишь, что это фальшивые стекляшки, а не драгоценности. Лучше раньше, позже будет гораздо больнее. Худая правда лучше самой пышной лжи».

На том кончилось мое беспечное детство. Я усвоил материнский урок: я был правдив и старался исправить несправедливости, встречавшиеся мне на каждом шагу. А жизнь в отместку отнимала у меня последние иллюзии и надежды. И не раз я думал: какое было бы счастье, если бы шлепки повивальной бабки вовсе не возвратили бы меня к жизни.

Раскин умолк и с минуту молчал, собираясь с мыслями. И все вокруг него молчали, тронутые скорбной добротой его повествования.

— Знаете ли вы, господа, местечко С-ны — начал снова Раскин. — Смешное местечко. В мое время там было десять тысяч жителей… с мертвыми, как острили шутники. Местечко это появилось на земле с незапамятных времен. Оно расположено среди холмов, покрытых косматыми еврейскими кладбищами. Да и лачуги были похожи на серые надгробные плиты.

Живые ежедневно навещали своих мертвецов, жаловались им на свою горькую долю и просили у них заступничества перед престолом всевышнего за всех обиженных и обездоленных, за бесправный свой народ, ввергнутый в тысячелетнее изгнание. Словом, дел у мертвых было куда больше, чем у живых. С кладбища живые шли в синагогу, чтобы дополнительно общаться с богом и просить у него хлеб насущный.

«Когда умирают люди, рождаются черви», — говорила, бывало, мать, повторяя древнюю библейскую мудрость.

Мать была кроткая и сильная женщина. Она зачитывалась Тургеневым, Шолом-Алейхемом и Виктором Гюго. Отец был умен, невежествен и дурно воспитан. Он был обладателем четырех вещей: лавчонки скобяного хлама, хриплого голоса, грыжи и неистощимого запаса проклятий. На меня он так, бывало, неистово кричал, что я начинал заикаться со страху.

Он не прочь был пошутить с покупателями, окрестными мужиками: засунет на морозе за шиворот человеку свою холодную, покрытую железной ржавчиной руку и хохочет. А то еще потехи ради окунет пальцы в далмацкий порошок, вызывающий зуд. Мужик извивается, визжит: «Вшей зачем напустил, Иоська! Морду разобью, сволочь!» Иоська трусливо уносил свою морду подальше от греха, предоставляя бедной моей матушке расхлебывать справедливый и безобразный гнев мужика, который обдавал ее ушатом похабной брани.

И нашло на меня сомнение: мой ли это отец, да простит мне моя мать такую оскорбительную для нее мысль. Я с облегчением увидел в зеркале, что нисколько не похож на него. Но когда я стал старше, я обнаружил у себя черты его характера. Я выжигал их, как язвы.

Первая язва была скупость: я отдавал все, что бы у меня ни попросили. Вторая язва была трусость: я ночевал на кладбище и чуть не погиб однажды от. страха, который погнался за мной в виде болотных фосфорических огоньков; он гнался за мной, пока я не потерял сознание. Страх порой и отпетого труса делает храбрецом. А иной смельчак в первом бою дает такого стрекача — его и ветер не нагонит. В другой раз я прыгнул с кручи в омут, чтобы показать свое бесстрашие; меня едва откачали.

Так рос я в семье, одинокий и нелюдимый; отец презирал меня, называя не иначе как Спиноза, а мать обожала.

Что я еврей, я почувствовал рано, много раньше, чем меня назвали бранным словом «жид». В детских драчливых забавах меня всегда синячили безжалостней, а учительская линейка падала на мою ладонь чаще и больнее. Меня унижали, меня презирали. А за что? Я всегда был чистоплотен и опрятен. Лицо мое не поклевано оспой, без прыщей и бородавок, глаза не косые, не разноцветные, зрачок не раздвоен, — это, говорят в народе, признак дурного глаза, — взор мой не затемнен бельмом, зубы ровные, белые, волосы волнистые… Русские девушки находили меня красивым. Вообще я давно заметил, что женщины менее поддаются чувству национальной и расовой неприязни. Очевидно, они инстинктивно, по-матерински угадывают всю ничтожность и позорность этого чувства. В самом деле, разве люди не рождаются все голенькими? Какая разница — курчавый волос или прямой, черная кожа или белая? Я где-то читал, что черная кожа образовалась от избытка экваториального солнца, а белая — от недостатка солнечных лучей в холодном сумраке северных пещер. Ненависть к любому народу отвратительна, она воспитывает высокомерие, чванство, зазнайство и ведет к упадку.

И тогда я усомнился в боге. Почему, думал я, у меня такой равнодушный и бесшабашный бог? Он только тем и занят, что обрушивает на свой народ кары и проклятия. Не справедливей ли отдать мне смиренного Назорея, принявшего так много страданий от людей, как и тот народ, из лона которого он вышел? Я тайно молился ему, пророку, распятому римлянами.

Единственной отрадой была мне мать с ее утешительными рассказами о гордом и смелом нашем предке. Во время польского восстания дед моей матери поднял окрестных мужиков и местечковых евреев на помощь повстанцам. Его прозвали Берка-генерал. Он пал в бою и не достался Муравьеву-вешателю.

Мое воображение рисовало рыжего еврея с огненной бородой и адскими глазами верхом на громадном коне. Я боготворил его и мечтал стать таким же.

Но как было вырваться из черты еврейской оседлости, из петли, затянутой на моей шее? Учиться! Но дальше городского училища куда в местечке пойдешь? «С тебя и этого хватит, — сказал мне директор училища. — Ты малый способный, что говорить. Потому-то одной процентной нормы мало, получается естественный отбор лучших. Нужна жеребьевка, чтобы и способные и бесталанные были в равном положении. Зачем нам ихние Левитаны?» Был еще один выход — креститься. Но мне ненавистно всякое ренегатство. Я мог отказаться от отца, которого не любил, от бога, в которого не верил, но не от матери и не от Берки-генерала. Я решил разбогатеть, деньги не имеют ни нации, ни отечества.

Я сплавлял строевой лес и богател. Но однажды я бросил в Вислу золото, а она возвратила мне тину. Стоимость сплава сравнялась со стоимостью великолепного строевого леса. Я был разорен.

Я узнал об этом в лесу, где шла рубка деревьев. Я лег на землю и грыз ее. Опять подвел меня жестокий еврейский Иегова. Я готов был проклинать его и богохульствовать.

Я велел прекратить порубку леса. Но когда смолкли топоры и наступила тишина, меня обуял страх. Я смотрел на старый дуб, как он дрожал передо мной. И я сказал ему: «Ну чего ты дрожишь, глупец? Ты должен торжествовать. Счастье одного всегда покоится на несчастье другого. Таков закон жизни. Живи! Может, и впрямь не пристало правнуку славного Берки-генерала вырубать леса. Давай помиримся, старина!» Но он не захотел мириться со мной, а трясся от злобы и громко поносил и проклинал меня.

Я задумался: как же мне теперь быть, где достать денег, чтобы расплатиться с лесорубами?

Я пошел к отцу. Еще в передней я снял сапоги и остался в одних носках, дабы отец без слов понял мою униженную покорность.

Он сидел при зажженной свече над толстыми своими гроссбухами, в которые записывал имена должников, сумму долга и сроки платежей. Обычно он гасил огарок, когда кончал работу, ведь думать и отдыхать можно и в темноте. Он как раз собирался погасить свечу, когда я вошел. __

«Что это за балаган, Спиноза?. — сказал он. — И почему ты в одних носках, мой почтительный сын?»

«Отец! — сказал я. — В талмуде сказано: „Если не я для себя, то кто для меня? Но если я только для себя, то зачем я тогда?“ Ты всю жизнь помнишь, отец, сколько люди тебе должны. А я помню, сколько я им должен».

Он понял все. К удивлению моему, он не стал кричать, а заговорил тихо и участливо:

«Так вот куда тебя завели твои пустые бредни. Глупый мечтатель!.. Разбогатеть, чтобы выскочить из черты оседлости. Потеха! Уезжай, говорю тебе, в Америку».

«Нет, никуда я из России не уеду, — ответил я. — Я не знаю другой страны — ни лучшей, ни худшей. Это моя родина, это родина моих детей. Но сейчас я прежде всего обязан расплатиться с долгами. Я обещал лесорубам».

«Ха! Он обещал. Тоже мне Ротшильд. Потеха! А чего стоит твое обещание?»

«Моей жизни, отец!»

Он побледнел.

«Трус! — закричал он и начал метаться по комнате, как затравленный. — Ты хочешь бежать из жизни, как из долговой тюрьмы. А жена, а дети? Свою ношу — да на чужие плечи. Не выйдет. Пиши расписку, негодяй! Платить будешь в срок. Запомни, по миру детей твоих пущу».

Он занес меня в книгу должников и потушил огарок.

Господи боже мой! И вот я попал в кабалу к родному отцу. Отцы, не обижайте детей, если вы не хотите, чтобы они восставали против вас. Я трудился как вол, а долг мой не сокращался. Отец драл с меня проценты на проценты. Похоже, он готов был, как Шейлок, вырезать фунт мяса из моей спины. Возможно, он все еще подозревал, что я одержим своей бесплодной мечтой вырваться из черты оседлости любой ценой, хотя бы для этого мне пришлось креститься. Сын — выкрест, сын — вероотступник, ничего для него не могло быть ужасней и позорней. В этом случае, я уверен, он мог бы убить меня, а семью мою вышвырнуть на улицу.

Кажется, впервые вспомнил он, что я у него единственный сын, когда началась война. Жена плакала день и ночь, плакали дети.

«Довольно слез, баста! — сказал отец. — Перестаньте плакать, с деньгами, слава богу, все можно устроить, даже откупиться от войны».

Но я ответил, что от войны откупиться нельзя, да и не хочу я этого, а пойду со всеми и там буду, где все. Беркой-генералом мне уже не быть, поздно, перегорел. Но дети мои, может быть, смогут повторить деяния великого предка, не повторив его несчастной участи. Уже за это одно стоит отдать свою жизнь.

«Сумасшедший! — закричал отец, придя в неистовство. — За что, за что, спрашиваю тебя, ты пойдешь воевать? Потеха! За черту оседлости, за процентную норму, жеребьевку, погромы, ритуальные наветы, процессы Бейлиса, за что? За Крушевана, Пранайтиса, Пуришкевича, Маркова-второго?»

«Эти люди не вечны. Я пойду воевать за то, чтобы мачеха стала нам матерью», — ответил я.

«Безумец, безумец! Когда это будет? Будет ли это когда-нибудь?… Не вырежут ли нас всех однажды от мала до велика? — Он вдруг заплакал. Я впервые в жизни видел его слезы. — Дай бог, чтоб ты оказался правым, мой сын! — сказал он, всхлипывая и вытирая глаза. — Дай бог, чтобы сбылись твои надежды». Он тоже любил свою страну, страну его предков и его потомков, любил возмущенной и бесправной любовью пасынка.

Моя бедная матушка ничего не говорила и не плакала, и в этом я находил безмолвную поддержку. Лишь в последний миг расставания она шепнула мне: «Ты никогда не будешь одинок. Я всегда буду с тобой, мой сын!» — и разрыдалась.

Накануне отъезда отец дал мне сто рублей.

«Я оставлю тебе наследства на сто рублей меньше, Спиноза, — сказал он с кривой и жалкой гримасой скрытого страдания. — В России все кругом взяточники. Околодочный берет, пристав берет, исправник, губернатор — все смотрят тебе в руку. Порядок везде один: не подмажешь — не поедешь. За деньги все можно купить и продать — совесть, честь, доброе имя… Не хмурься, сын, я говорю то, что всем известно».

Деньги я взял, но в минуту последнего прощания сунул их жене. А как бы они мне пригодились, — я откупился бы от унижений и побоев.

Унтер Забубенный учил меня уму-разуму, весомой тяжестью кулака вколачивал он в меня солдатское послушание и выколачивал из меня строптивый дух. Наверно, он забил бы меня насмерть. Но мне повезло.

Унтер Забубенный имел обыкновение подавать команду так: «Жидовское отродье, три шага вперед!» Евреи оскорбились-и пожаловались командиру полка. Командир внял их жалобе и прислал нового, фельдфебеля Софрона. А этот уже командовал по-другому: «Израильтяне, три шага вперед!» Угонит, бывало, всю роту на два часа, а мы, восемь евреев, среди которых были трое вольнопёров, маршировали, обливаясь жгучим потом, или отбивали «шаг на месте».

Я прошел в армии генерала Самсонова до Мазурских озер и фортов Кенигсберга, и я скажу честно: если бы Мясоедова повесили немногим раньше, а заодно и Ренненкампфа, русская армия была бы в Кенигсберге…

— Тебе русской крови не жалко, Бейлис! — с яростным присвистом сказал вдруг купеческий сын Пафка Дракин.

— Молчите вы, скотина! — прикрикнул на него Шуйский в тихом бешенстве.

Раскин нахмурился, и на лбу его собрались морщины гармошкой. Видно было, что хмурится он вовсе не оттого, что кто-то грубо вмешался и прервал его рассказ, а оттого, что пришел черед особо тягостных воспоминаний.

— Я заработал два «Георгия», — проговорил он снова после недолгого молчания. — «Ты не еврей, ты казак», — сказал мне наш полковник. Я ничего не ответил. Зачем ему знать, что во мне течет кровь Берки-генерала. Потом я был ранен. Три месяца пролежал в лазарете. Я писал своей семье все время, а не получил в ответ ни строчки. Я был в большой тревоге и беспокойстве. Что там случилось?

Из госпиталя я отправился на побывку, на горькую солдатскую побывку. Приезжаю в родное местечко ночью, нет, днем… это уже потом дневной свет показался мне черным. Спускаюсь с горы, что такое, еврейские кладбища шумят, а дома все заколочены и ни одной еврейской души кругом. Я спрашиваю у русского человека: «Что тут, чума прошла или погром был? Где все евреи?» А он отвечает: «Нет, говорит, погрома никакого не было, и чумы тоже не слыхать было, бог миловал. А как шваб приблизился, евреев, значит, из этих местов того… тю-тю… ненадежные потому что… запрещается им тут проживать, в прифронтовой полосе, как они, все жиды, тоись евреи, шпиёны».

Света белого невзвидел. Сбежались люди. «Кто такой, что такое, отчего солдат плачет? Как еврей попал в запрещенную зону? Может, и „Георгии“ его фальшивые и сам он ненатуральный?» А я плачу, как дитя малое.

Ну, люди, в конце концов, все-таки люди, как ни обманывай и ни дурачь их. «Побойтесь бога, православные, ведь живая душа, разве так можно! — сказала какая-то русская женщина и заплакала со мной. — Бедный, говорит, солдатик, бедный ты мой еврейчик, и чего они с тобой сделали, варвары окаянные!»

Кинулся в губернию, туда-сюда: где старики мои, жена, дети? Не то, говорят, в среднюю Россию, не то их в Сибирь угнали.

А у меня срок кончается, пора на фронт возвращаться. Какой уж там фронт, ежели здесь, в тылу, моя кровь льется. Баста, говорю, я войну кончил. Не хочу больше срезать коптящий кончик пламени со свечи. Война страшна, еще страшней ее последствия. Вот они налицо, полюбуйтесь! Я опустошен, раздавлен, я ни во что больше не верю. Я не могу даже молиться, я могу только ненавидеть и проклинать. Какой из меня солдат? А мне кричат: «Ага, грязная собака, поганая кровь сказалась, воевать не желаешь, Россию продаешь, иуда!»

Я тогда «георгин» сорвал да оземь. Меня — бить, я — кусаться, меня — вязать, я — буйствовать. Чем выше поднимаешь кувшин, тем выше летят брызги.

Привезли меня сюда, к Васильку, а он — тигр ласковый — головой качает и говорит: «Ай-ай-ай! Как человека обидели. Поживите, говорит, голубчик, у нас, отдохнете. А то ведь порядка нигде нет, бедлам. Понимаю, понимаю, голубчик! Мне и самому, говорит, порой до того тошно, что рад бы укрыться с головой, чтоб ничего не видеть и не слышать. Ну-ну, будет плакать!»

Два дня плакал не переставая. Потом понемногу успокоился, в себя пришел, задумался: «Что же мне теперь делать? Семья семьей, война войной! Сперва надобно немца разбить, а уж потом сводить счеты».

Смеется Василек. «Как же, говорит, победители по счетам не платят, а с побежденных спросу нет. Вот и получается с вами прямо как по пословице: камень упал на кувшин — горе кувшину, кувшин упал на камень — опять же горе кувшину. Куда уж вам, голубчик, в драку ввязываться? Не с вашими силенками. Оставайтесь-ка лучше у нас, побудете месяц-другой, успокоитесь, обретете равновесие, а там, глядишь, и война кончится». Уж как ни умолял я его, не пустил…

— Как не пустил? — дико и жалобно закричал вдруг Шуйский и побелел.

Испуганный криком его Варнавицкий затрясся и юркнул под одеяло.

— Так вот и не пустил, — ответил Раскин и рассмеялся с каким-то непонятным и жутким весельем.

В это время дали свет, который как бы спугнул ясность мысли Раскина; так налетевший ветер мгновенно искажает гладкую и прозрачную поверхность озера, колебля, дробя и ломая отражения.

Исповедь Раскина потрясла Родиона. Он вдруг вспомнил длинный состав наглухо запертых теплушек, охраняемый часовыми, и его опалило стыдом, гневом и скорбью, как если бы и он виновен был в том, что целый народ, с детьми и женщинами, больными и старцами, увечными и убогими, облыжно обвинен в шпионаже. И Родион заплакал от горя и обиды, закрыв лицо руками.

Глава тринадцатая

Аникеев постигает философский смысл своей идеи

Ков-Кович редко пробуждался от обычного своего оцепенения и неподвижности. Но если и приходил ненадолго в себя, то всегда с одним и тем же вопросом: «Кто я?» Он испуганно озирался по сторонам, как человек, который проснулся в незнакомом месте, среди незнакомых людей. Иногда ему не успевали ответить, а он уж вновь впадал в привычный транс, оцепенев и застыв: не мигали его веки, не шевелились губы, и ни один мускул не вздрагивал в лице.

Сегодня он как будто прочно очнулся. Взор его был осмысленный и зрячий, лицо — изумленное и тревожное.

— Кто я? Где я? Кто эти люди? — И, не ожидая ответа, добавил в замешательстве — В окне решетки, на мне тюремный халат. Это что, тюремная больница?

— Да, больница, только не тюремная, — ответил Родион.

— А я кто?

— Вы Ков-Кович.

— Ков-Кович? — недоверчиво переспросил старик и покачал белой, косматой головой. — Нет, это не я, это мой сосед по камере. Он сидел справа от меня. Слева никого не было. Моя камера была крайняя. Мы с ним перестукивались. — Старик задумался, что-то вспоминая, потом провел обеими руками по глазам, как бы снимая с них повязку. — Не знаю, что с ним сталось. Нас разлучили. Я снова был один. Время остановилось и умерло, и вместе со временем умер и мой рассудок. — Он снова надолго умолк, наморщив лоб.

Вдруг вздрогнул и заговорил с лихорадочной поспешностью, словно боясь, что все то, что воскресло и ожило в памяти так неожиданно и внезапно, может так же внезапно и мгновенно угаснуть.

Он вспомнил мартовский день, когда с первым весенним блещущим солнцем, дробящимся в звонкой капели, переступил порог Алексеевского равелина, свою одиночку, в которой ему суждено было прожить долгие годы. Его взяли за то, что он якобы готовил покушение на государя. Ему было девятнадцать лет.

Вначале он бился о камни каземата, призывая смерть-избавительницу. Но понемногу образумился: ведь когда-нибудь он выйдет из темницы. И вот он изо дня в день, месяц за месяцем и год за годом бегал по камере — шесть шагов в длину, три — в ширину, бегал не менее трех часов, чтобы не дать одряхлеть мышцам.

Единственная книга, которую ему дозволено было читать, была библия. Он читал ее и перечитывал сотни раз, пока не затвердил наизусть. И тогда она открыла ему свои тайны, и он по-новому прочитал историю всех царств и всех времен.

Потом появился сосед. Они перестукивались по ночам. Теперь жизнь окрасилась новым смыслом. Как путник в знойной пустыне ждет ночной прохлады, так он ожидал того благостного часа, когда в мертвой ночной тиши раздастся легкий, троекратный, едва уловимый стук в стену.

— Вам, может, не следует предаваться воспоминаниям? — сказал осторожно Шуйский, показывая глазами на купеческого сына, который, по обыкновению, спал или притворялся спящим.

В ту пору даже сумасшедшие дома были наводнены негласными осведомителями охранки.

Удивительно, но старик Ков-Кович понял намек, — очевидно, и в его время порядки были те же.

— А что со мной могут сделать больше того, что уже сделали? — спросил он. — Что можно сделать с человеком, который даже не знает, как его зовут?

Бредил Раскин, тянул свою песенку Варнавицкий, всхрапывал купеческий сын, вновь метался Шуйский, уподобясь безумцу, который разбил зеркало, чтобы спастись от собственного отражения, и лишь размножил его в бесчисленных осколках. И только Родион сидел возле всклокоченного старика и слушал его темный бред.

А старик говорил беспорядочно, сумбурно, стремительно, стараясь ничего не упустить и не забыть. Это было какое-то хаотическое нагромождение бессвязных воспоминаний. Память его, казалось давно потухшая, вспыхнула с особой силой яркости, точно лампа, перед тем как навсегда погаснуть.

О себе он не говорил, а только о своем соседе, в ипостаси которого прожил десятилетия. Этот чудесный сосед проник в смутные и гулкие пророчества апокалипсиса[5].

В апокалипсисе есть точное описание звездного неба, каким оно было над островом Патмос в бассейне Средиземного моря в воскресенье 30 сентября 395 года между четырьмя и восемью часами вечера, когда над этим островом промчалась невиданной силы буря, завершившаяся наводнением и потопом. Стало быть, апокалипсис, как и библия, написан после этой патмосской бури, и, таким образом, это не больше как воспоминания о событиях IV века после рождества Христова.

Что это именно так, подтверждают многие библейские сказания, в частности сказание о Лоте. Оно весьма подробно описывает извержение вулкана, разрушившее Содом и Гоморру. Но в Палестине никаких вулканов не было. А древнему миру были известны три вулкана: Этна, Везувий и Стромбели, все три расположены в Италии. Значит, и легенда о Лоте описывает извержение Везувия, похоронившее Помпею и Геркуланум. Это событие страшно поразило тогдашний мир. Слово «Лот», таким образом, есть не что иное, как искаженное «лат», что означает латинянин, житель Лациума.

Странно, удивительно, непостижимо было Родиону слышать столь необыкновенные, безумные, вздорные и гениальные гипотезы.

— Да, но это все он, а кто же я? — воскликнул вдруг старик с тяжелым недоумением и развел руками. — Я Ков-Кович, он Ков-Кович. Кто Ков-Кович? — быстро пробормотал он и, тотчас забыв свой вопрос, снова стал рассказывать пространно и хаотично то о том, что санскритский язык произошел от европейских, завезенных в Индию миссионерами, а не наоборот, как принято считать, то о том, что в древней Греции никогда не были и не могли быть до книгопечатания такие многотомные творения, скажем, Сократа, Платона, Аристотеля, Софокла, Аристофана. Как мог галл Сульпиций у Тита Ливия предсказать точно лунное затмение за 168 лет до нашей эры, если это стало возможным лишь после Коперника? Каким образом Птолемей повторил ошибки Дюрера, который выгравировал на меди карту звездного неба по приказу Георгия Трапезундского? Не разумнее ли предположить, что все эти авторы появились совсем в другие времена, когда страх перед инквизицией и аутодафе принуждал просветителей той мрачной эпохи скрываться под забытыми именами древних греков и под видом лукавых языческих мистерий клеймить пороки, невежество и жестокость своих современников?

— За пять столетий святейшая инквизиция сожгла на кострах в Европе четыреста тысяч человек, — сказал Ков-Кович, содрогаясь от ужаса.

И снова стал излагать свои невероятные догадки: высчитывая время создания библии, этого замечательного эпоса, автор необычайной исторической концепции пришел к выводу, что не было никакого еврейского царства в Палестине и самих евреев там не было, а была секта в Риме. И если слово Иегова означает бог-отец и происходит от искаженного слова Юпитер, в родительном падеже Иовис, то имя Авраам, Абрам, Аб-Рам — господин Рим — означает папа римский. И уж конечно никогда не было легендарной личности Иисуса Христа, чья родословная насчитывает столько же поколений предков, как и Рамзеса Второго, а миф о нем создал основатель христианской литургии Василий Великий…

Тут вдруг какая-то сила сдернула с койки Пафку Дракина, он подскочил к старику и задохнулся от ярости. Некоторое время речь его состояла из диких междометий и бессмысленных восклицаний. Наконец он заорал:

— Антихрист! Франкмасон! Христопродавец! В каземат тебя, сатану, в каторгу, в кандалы, в петлю, в костер!.. Ирод Люцифер! Жидовский пророк!..

— Довольно трещать, ты, консервная банка на собачьем хвосте, — сказал ему Шуйский с презрением.

В ответ купеческий сын разразился злобной бранью по адресу жидов и марксистов.

— А ты говоришь — Аб-Рам, господин Рим… ха-ха! Абрам, Абрашка… мало их резали. Разбрехался, старый козел! Цыц! Смотри у меня, я тя вмиг скручу…

В дверях показался служитель Семейко.

— Не кричать! — приказал он.

— Здесь диспут, господин Семейко! — заюлил Пафка Дракин и расплылся в угодливой улыбке. — А он крамолу разводит, недозволенные речи произносит. Не допущу…

— Не очень-то заносись, ваше степенство! Здесь все дозволено, как вы есть сумасшедшие. Ишь, опричник нашелся, — невозмутимо заявил Семейко и прикрыл за собой дверь.

Напуганный воплями, Ков-Кович опять лишился памяти и умолк, пугливо озираясь. Он поманил к себе Родиона пальцем.

— Кто я? — И не ожидая ответа: — А ты кто, тоже больной?

Родион не сразу ответил, ему тяжко было признаться, что он здесь на испытании умственных способностей. Был ли он контужен или не был — сейчас это уже не имело никакого значения. Стремление к великому здесь почитается манией, а нежелание отречься от своей идеи — болезнью.

— Но какая же твоя идея? — поинтересовался Ков-Кович.

— Служить обездоленным и угнетенным и повести их в страну добра и справедливости, — отвечал Родион убежденно.

У старика вдруг заблестели выцветшие глаза, как будто он услыхал голос своей юности.

— Бедная Россия! — сказал он тихо, покачивая большущей взлохмаченной головой. — Лучшие твои умы томятся в тюрьмах и сумасшедших домах. Господи! Дождемся ли мы зари? — Он близко склонился к Родиону и зашептал: — Я знал Желябова и Перовскую, мне показывал свои чертежи Кибальчич. Это были настоящие люди. Беда как мало настоящих людей, все больше подделки. С помощью страха и подавления они управляют миром. А что будет, коли в их руки попадет эликсир молодости или секрет философского камня? Не употребят ли они величайшие блага во вред людям? Не погубят ли они род людской? А какой сегодня год? — спросил он внезапно.

— Тысяча девятьсот пятнадцатый.

— Что? — испуганно закричал старик. — Не может быть. Я ослышался. Повтори! Боже, боже, тридцать пять лет… Потерялся человек среди бела дня в Петербурге, чтобы найтись через тридцать пять лет… Как иголка — вошла в руку, вышла в ногу… — Он застонал и надорванно заплакал.

Родион безмолвно сидел возле него, исполненный сострадания и тоски. И как бывало с ним, когда реальное переплеталось с фантазией, в его душе возник сказочный образ народного великомученика. Тогда он взял руку старика и без слов поцеловал ее.

Старик перестал плакать, поднял седое взмокшее лицо.

— А ты тут зачем? — спросил он с изумлением, как бы вновь пробуждаясь. — Беги отсюда, пока не поздно, пока цел твой разум и не истлела душа. Беги без оглядки! Ты молод. Беги из этого дома смерти, хотя бы тебе пришлось поджечь его. Отсюда никто своей волей не выйдет, никто!.. Никто не спасется…

Родион тихо улыбнулся: ему ли опасаться за свой рассудок? Да проживи он здесь хоть сто лет, к нему все равно ничто не прилипнет, ибо им владела одна идея, одна цель и рядом ничего более не могло уместиться. И если он не переставал думать о побеге, то вовсе не потому, что боялся за свой разум. Не мог он, будущий полководец, оставаться в стороне от великих подвигов и дел. И он уйдет, уйдет отсюда, даже если бы ему и в самом деле пришлось поджечь этот дом.

Родион хотел все это сказать Ков-Ковичу, но старик снова впал в непробудное оцепенение. Он бессвязно и быстро бормотал:

— Алеф — бык, альфа — ничего. Гиммель — верблюд, гамма — ничего. Греки, евреи, копты — кто у кого заимствовал?.. — Он пожимал плечами и вновь сыпал невнятной скороговоркой.

Тогда наш юный герой стал молиться, чтобы спаситель поддержал и укрепил его в предстоящей ему борьбе с силами зла, тьмы и гнета.

Глава четырнадцатая

Гибель подпоручика Николая Илларионовича Шуйского

Когда наутро Родион увидел Шуйского, он остолбенел: подпоручика нельзя было узнать, лицо его было черное, как чугун, воспаленный взор блуждал, а с обеих сторон рта залегли глубокие старческие складки.

Шуйский ни с кем не разговаривал, всех сторонился, безостановочно ходил из угла в угол. В полдень он немного успокоился.

Его пришла навестить женщина, очень на него похожая, но гораздо старше его, такая же смуглая, черноглазая, с открытым, грустным и хмурым взором. Это была его сестра, вызванная по телеграфу доктором.

Со слезами на глазах побежал Шуйский навстречу сестре. Оживленные и нежные, они долго гуляли по саду, среди опавшей листвы, струящейся по обочинам дорожек, а расстались печально. Она целовала его лицо, кутала ему шею шелковым шарфом, а он гладил ее по голове и отворачивался, чтобы скрыть слезы.

После ее ухода Шуйский долго кружил по палате, сосредоточенный и угрюмый, заложив кисти рук в широкие рукава халата, потом сел на койку, опустил стриженую голову и задумался. Вдруг вскинул сухие, лихорадочно блестящие глаза и произнес с какой-то зловещей отчетливостью:

— Будь проклят час, когда у меня возникла мысль прийти сюда. Лучше бы пустил себе пулю в лоб, лучше бы погиб в бою, в плену, в тюрьме… — вдруг тихо, без слов заскулил, как пес в предчувствии беды и несчастья.

Родиону сделалось жутко. Шуйский покрутил головой, точно его что-то душило, вскочил и ринулся в свой стремительный бег по палате, никого не видя и ничего не замечая.

Он совершенно перестал читать, плохо ел, совсем не спал; снотворное на него не действовало. Возбужденный, дикий, яростный, он метался, как зверь в клетке. Иногда останавливался возле Раскина, который после короткого просветления вновь погрузился в непроницаемый мрак, почти в небытие; иногда подходил в Варнавицкому, прислушивался к его тягучей песенке: «Кого-то нет, кого-то жаль…», изумленно тер себе лоб, как бы пытаясь что-то понять.

Родион видел, как борется Шуйский с надвигающимся безумием. Он счастлив был бы помочь ему, но Шуйский сторонился его и даже пугался. У Родиона от этого болело сердце.

Катастрофа разразилась внезапно.

— Заскучали, Николай Илларионович? — спросил на обходе Васильчиков, по обыкновению ласково и заботливо. — Может, беспокойно вам тут? Соседей много. Не хотите ли побыть наедине?..

— Зачем? Наедине переваривать все, чем я объелся за полгода… нет уж, благодарю покорно. Постойте, доктор! — сказал он, впиваясь в лицо Васильчикову свинцовым взором. — Вы приняли меня радушно, как блудного сына, а поместили сюда… для устрашения? Погодите, не перебивайте, не мешайте! Почему, спрашиваю я вас, не прогнали вы меня, не накричали на меня, как я кричу на вас… — Он вовсе не кричал, а говорил сдавленным, свистящим шепотом, который отдавался во всех углах, прорезая, как лоза, тишину.

Больные испуганно притаились.

— Полноте, Николай Илларионыч, голубчик вы мой! — проговорил доктор Васильчиков терпеливо и озабоченно. — Что это вы такое говорите? Блудный сын… устрашение… прогнать… какие жестокие и неуместные слова. Господь с вами, разве можно так терзать себя и тиранить.

Но Шуйский перебил его, задыхаясь:

— Отпустите меня, Василь Васильич! Отпустите, заклинаю вас всем святым, не держите меня здесь. Я точно очнулся от долгого наркотического забытья. Тяжко мне, невыносимо тяжко, будто скала легла мне на плечи… — Он с мольбой сложил трясущиеся руки на груди.

— Да бога ради, на все четыре стороны! — воскликнул доктор с такой неподдельной радостью, как будто только и ждал этой его просьбы. — Ах ты, господи! Извольте, голубчик мой, пожалуйста! Так бы и сказали, надоело вам здесь, прискучило. Что ж, и я скажу: довольно прохлаждаться, пора, сударь, и честь знать, пора, давно пора. Засиделись лишнее, батенька мой, а что лишнее, то вредно. Я не уверен, что я здоров, но я совершенно уверен, что вы здоровы. Отдохнули — хватит. В добрый час!

Его слова подействовали на Шуйского, как брага: он как бы захмелел и вдруг разрыдался неудержно и бурно.

Эта сцена до слез растрогала Родиона.

Тут снова заговорил Шуйский, совсем по-детски всхлипывая:

— Я никого не виню. Я сам во всем виноват. Но только одно мне не ясно, объясните, доктор, зачем вы послали за мной карету?

— А как же иначе, — охотно отвечал доктор тоном самого искреннего и дружеского расположения. — Внял, можно сказать, предостережению. И это ваше счастье. Эх, голубчик вы мой, Николай Илларионыч, уж поверьте мне, опыту моему поверьте, коли на человека такое накатит, тут уж не медли ни секунды. На грани ходим, батенька, на острие ножа. Шаг один — и тот с воробьиный клювик. Хорошо, Николай Илларионыч, что опамятовались, очень хорошо. Отдохнули у нас, окрепли, за ум взялись — и прекрасно. Вот комиссия скоро будет — и пожалуйте, ни одной лишней минуты держать не станем.

Шуйский повернул мертвенно побелевшее лицо, у него был такой ошеломленный вид, как будто он ослышался.

Побледнел и Родион.

— Не-ет, Ва-асиль Васильич! — произнес Шуйский заикаясь. — Вы меня без комиссии… как обещали… по первой просьбе, по первому требованию…

— Охотно, охотно, голубчик! — вскричал доктор, широко разводя руки, точно раскрывал Шуйскому объятия. — Но человек-то я казенный, права мои ограничены. В мое-то положение войдите. Не могу же я самовольничать. Дело наше военное, люди мы с вами военные, сами понимаете. Помилуйте! Уж коли вам так приспичило, ну хорошо, на себя ответ возьму, извольте, денек-другой подождите, не больше.

— Нельзя мне, доктор, нельзя ждать ни минуты. Для меня каждая секунда опасна. Дошел до грани. Вы правы: на грани ходим, на острие ножа… Отпустите меня сегодня, сейчас, сию же минуту… К черту на рога, Жабе в пасть, на фронт под первую пулю… куда угодно, только отсюда прочь, прочь, прочь… — Он говорил отрывисто, страстно, тихо, бешено, движения его были судорожные и рваные, он почти дергался и весь дрожал.

Доктор был спокоен, внимателен и насторожен, он не упускал из виду ни одного больного.

— Экой вы, право! — проговорил он укоризненно, недовольно и очень печально. — Ай-ай-ай! Ну разве так можно? Нехорошо ведь, голубчик! Жили-жили — и вдруг не угодно ли, как снег на голову: отпустите, не держите, прогоните, да еще немедленно, сию же минуту… нельзя же так. На что это похоже? Согласитесь — ни на что. Вас здесь все любят, уважают, ценят… трудно вам, понимаю, понимаю, не по себе стало… бывает, голубчик! Хотите, переведем вас в отдельную палату, пожалуйста!.. Гораздо тише будет.

— Нет, доктор! Не в камеру одиночную, а на свободу… — Он не заикался, он чеканил каждый слог.

Неожиданно бросился на колени, он ничего не говорил, а только раскрывал рот, ловя воздух, как рыба, извлеченная из больших глубин.

— Встаньте, встаньте! — закричал доктор, хлопоча и поднимая его. — Как не стыдно! Сказал же я: не могу, не волен, не вправе, поймите, подпоручик! Полгода прожили, а потерпеть денек-другой уже невмоготу… стыдитесь! — И едва слышно, этак доверительно и как бы по секрету: — Мне жаль вас, подпоручик, искренне жаль. Отсюда уходить вам опасно. Но как знаете, голубчик, я предупредил вас, а держать против воли не стану ни минуты.

Шуйский смотрел на него исподлобья, каким-то непередаваемым взглядом, в котором не было вражды, а скорее изумление и мольба о пощаде. Вдруг он отшатнулся от доктора, испугавшись металлического, резкого блеска его глаз.

— У вас страшное занятие, доктор! Сводить людей с ума, — сказал он неестественно напряженным голосом. — Вы… вы самый безумный из всех ваших постояльцев. — Он провел рукой по своему лицу, точно что-то смахнул с него, зашатался и рухнул в нервическом припадке.

— В угловую! — коротко бросил Васильчиков служителю Семейко, выросшему словно из-под земли.

Служитель по-своему понял распоряжение доктора: прежде всего погасить опасное буйство больного, взять его «в хомут» или «за машинку». Он ловко обнял больного за шею и с силой приподнял ему подбородок, так что Шуйский вроде как повис в воздухе и сразу сник.

Проделав все это, дюжий Семейко заложил по привычке язык за щеку, с тупым и мудрым безразличием оглядел потрясенных больных, которые притихли и не смели шевельнуться. И толстое, как у мопса, лицо его с ленивыми, узкими, хитрыми глазами как бы говорило: э, братцы, и не такое мы тут видали, и не такое еще бывало, и ничем нас не удивишь и не проймешь, так-то.

Шуйского увели в угловую — самую отдаленную палату, «палату смертников», как ее называли. К ночи у него открылся жар и бред. Он рычал и бесновался, исполнясь нечеловеческой силы. Глазок в изоляторе, застекленный толстым, в два пальца, корабельным стеклом, вылетел, как плевок, от одного его удара кулаком. Правда, он размозжил себе кисть. На него с трудом надели смирительную рубаху и бросили, как колоду, на койку.

Он выл двое суток без перерыва. Его вой проникал в коридор, заражая больных неистовством, страхом, исступлением. Служители совсем сбились с ног. Лишь доктор Васильчиков сохранял невозмутимое спокойствие, ибо то, что случилось, не могло не случиться!

На третьи сутки перед рассветом, когда затихает сонный мир в преддверии нового дня, Николай Илларионович Шуйский умер от внезапно открывшейся сердечной слабости.

Глава пятнадцатая

Юный фантазер расстраивает козни коварного чародея

Смерть Шуйского потрясла и устрашила Родиона. Он понял, что всякого попавшего сюда ожидает поздно или рано та же участь и спастись можно лишь бегством. Он также понял, что испытание для него кончилось и доктор Васильчиков более не властен над ним.

Неожиданно доктор вызвал его к себе.

Родион застал доктора за привычным занятием: тот выгонял из комнаты забравшиеся на подоконник ветви липы, которые шумно сопротивлялись, роняя на пол сухие пожелтевшие листья.

— Ну-с, образумились, господин полководец? Поняли наконец, к чему это ведет? — спросил Васильчиков, не поворачиваясь и не прерывая своих воинственных занятий.

Это было верхом бесстыдства — так равнодушно говорить о гибели Шуйского. На Родиона напала дрожь не робости, а возмущения, и он высказал доктору все, что думал о нем, назвав его «железным пауком».

Васильчиков терпеливо выслушал, оставил в покое ветви липы, наполнившие комнату сердитым шелестом, обернулся, как-то криво и судорожно улыбаясь.

— Есть в вас хоть крупица здравого смысла, Аникеев? А если есть, то вы не могли не видеть, что Шуйский болен. Ведь это только так говорится — притворство, симуляция. Эпилептик — тот действительно способен притвориться в припадке, на то он и эпилептик, опытный человек. А уж какое тут притворство, когда душа измучена, раздвоена и вся горит… «Натянут лук, не стой перед стрелой». Помилуй бог от такого притворства… Даже если бы я отпустил его, все равно он воротился бы назад, да еще бог весть что натворил бы. Его болезнь слишком далеко зашла. Он попал в капкан. По чьей вине — это вопрос другой, но только не по моей. Поверьте мне, Аникеев, я говорю вам правду.

Доктор Васильчиков говорил с иронией и грустью, но его слова не трогали Аникеева. Родион не мог забыть, как боролся Шуйский с одолевавшим его безумием, как валялся в ногах, просил, умолял, заклинал бездушного доктора отпустить его. Это было единоборство разума с безумием, жертвы с палачом, ангела с дьяволом.

— Вы, чего доброго, и меня задерживаете ради моей же пользы? — сказал Родион вызывающе.

— Вот об этом я и хотел с вами поговорить, — отвечал доктор, не замечая его колкостей. Он выбросил ветви липы за окно и с силой захлопнул раму, так что задребезжали стекла.

Родион понял, что на бедной липе доктор сорвал душу.

— Друг мой! — сказал доктор с неожиданным теплом в голосе. — Мы беспомощны в борьбе с болезнью мозга, беспомощны до отчаяния. Мы бродим впотьмах. Мы знаем только одну сторону психической болезни, ее внешнее проявление. А ведь есть и невидимая сторона, как у луны, сокрытая за стенками черепа. Что там делается? Химическое ли нарушение или незримый микроб разъедает мозг? Что мы знаем? Пока что только одно: лучшее лекарство — это доброта, спокойная, заботливая, терпеливая доброта… И вот что я скажу вам, Аникеев!

На миг у Родиона мелькнула отчетливая мысль, что доктор никакой не чародей и не волшебник, а разумный и совсем не плохой человек.

— Послушайте, Аникеев! — продолжал доктор негромко. — Не пора ли вам убраться отсюда подобру-поздорову? На днях начнет работать комиссия. Обязан предупредить вас: с точки зрения господ военных, тот, кто утверждает, что он здоров, тот безусловно болен. Это даже не парадокс. Запомните раз навсегда: здоровых здесь нет, здесь либо больные, либо прикидываются больными. Доля правды не есть правда, а полуправда гораздо ближе ко лжи. Но такова логика господ военных. Вам придется с ней считаться, если вы не хотите засидеться здесь надолго. И не вздумайте болтать о своем призвании, вы никогда не выйдете отсюда, господин полководец! Не забывайте, что вы жалкий несовершеннолетний, контуженный доброволец. Мне хочется рассказать вам весьма поучительную историйку. Тут к нам попал участник террористического акта. Укрылся в нашем благословенном учреждении от петли. Человек, надо сказать, сильный, волевой, разработал систему поведения. Сначала молча жрал кал. Но, видимо, это питание ему разонравилось. Да и описан достаточно подробно этот вид симуляции в немецкой литературе. Малый вдруг заговорил. Молчал-молчал и вдруг фонтаном ударил, да еще каким — самым черносотенным. Если, скажем, иной маньяк утверждал, что абсолютизм есть наихудший вид тирании, то вчерашний террорист говорил обратное: деспотия, мол, есть наивысший вид свободоустройства. Высшая форма свободы, говорил он, это свобода слова под надзором полиции и свобода печати в рамках наистрожайшей цензуры. Естественно, начальство усмотрело в этом явное безумие. Но, как бывает в таких случаях, он провалился на пустяке — объявил председателя комиссии Мардария Почечуева отъявленным врагом престола и господа бога. Ну а председатель шуток не любит, признал его симулянтом. Finita la comedia! Прошу вас, Аникеев, запомнить то, что я скажу: если вы нечаянно заявите, что дважды два пять, а Волга впадает в Припять, то это пойдет вам только на пользу.

Увы, Родион был слишком проникнут недоверием к доктору и отвращением к притворству, чтобы правильно оценить поданный ему совет.

Он поднял голову, его скуластое лицо побледнело, а на большой лоб спускались отросшие прямые, колючие волосы.

— Напрасно стараетесь, доктор, — проговорил он каким-то новым, тихим и жестким голосом. — Чего вы добиваетесь? Объявить меня либо симулянтом, либо безумцем. А я здоровый человек. И это вы называете испытанием умственных способностей? Я не попаду в ваши сети. Одного не пойму — ради чего вы душите все доброе и живое? Какому дьяволу вы приносите все эти жертвы?

— Браво! Браво! — закричал доктор Васильчиков, восхищенный простодушием юного маньяка. — Если вы повторите перед комиссией десятую долю того, что вы только что сказали мне, гарантирую вам полный успех, Аникеев! Превосходно! Можете идти! Ступайте!

Родион был оскорблен и сбит с толку. Доктор обращался с ним, как с актером, недурно сыгравшим свою роль. И Аникеев почувствовал себя вдруг слабым и неуверенным в борьбе с этим всемогущим человеком.

Аникеев осознал правоту доктора, но поздно

Два дня спустя, как и обещал доктор Васильчиков, начала работать военно-проверочная комиссия. Ее возглавлял подполковник Почечуев Мардарий Анисимович с красным и блестящим, как сургуч, носом, красноватыми кабаньими глазками и медными бакенбардами, торчащими из-под стоячего воротника кителя.

Напутствуя своих постояльцев, служитель Семейко сказал:

— Мардарий — они как понимают: раз ты сюды попал, значит, самашедший. А коли не самашедший, стало быть, прикидываешься. И точка. Какое выходит твое местоположение? Либо здесь, либо в раю, потому как задержка в арестантских ротах по случаю военного времени короткая: до первой пули. Так-то.

Мардарий понимал еще и так: сумасшедший дом — это такое место, где люди позволяют себе говорить и делать необычные вещи, а все необычное, на его взгляд, было крамольным. Поэтому он и помешанных делил на три группы: на тех, кто спятил, тех, кто недоспятил, то есть не дотянул до той границы, когда может быть признан сумасшедшим, и тех, кто переспятил, попросту говоря переборщил в своем старании казаться сумасшедшим. Таким образом, для него это заведение было наполнено не только симулянтами, но и смутьянами.

Оглядев Мирона Раскина, которого привели под руки, подполковник Почечуев скомандовал трубным голосом:

— Как стоишь. Смирно!

И Раскин вдруг послушно вытянулся перед ним. Но как только вытянулся во фронт, ему тотчас представилось, что он висит распятый на кресте, и он раскинул руки, склонил набок голову и закатил глаза. И в этой позе закаменел.

— Знаем эти фокусы, — сказал подполковник с пренебрежением.

Еще мгновение, и он признал бы его симулянтом. Но доктор Васильчиков вовремя подсказал Мардарию, что больной находится под следствием за кощунство и святотатство.

Подполковник подозрительно покосился на доктора. Он и его причислял к тем, кто от долгого общения с сумасшедшими «недоспятил». Потом Мардарий еще раз оглядел Раскина, застывшего в кататонической неподвижности, и приказал увести его, а в деле записать: «Оставить под подозрением до окончания судопроизводства над вышеозначенным иудеем».

Безыменный член комиссии молча пялил водянистые глаза и в знак согласия кивал головой, как заводная кукла.

То, что Мардарий чуть было не упек отъявленного безумца Раскина на фронт, до смерти напугало купеческого сына Пафку Дракина. Он онемел от страха, стоя перед подполковником, который вонзил в него свои маленькие, острые как иглы глазки.

— Как себя чувствуешь? — спросил подполковник, с удивлением глядя на этого заплывшего от сонной одури симулянта.

В ответ Пафка Дракин странно хрюкнул, начисто забыв все, что подготовился сказать.

— Я спрашиваю, как себя чувствуешь? Поправляешься? — повторил Мардарий нетерпеливо. — Аура бывает? — Он любил употреблять такие словечки, вроде схизофрения, парамонойя, как он произносил.

— Чего-с? — ошалело спросил Пафка Дракин, покрывшись испариной.

— Ну, «черной немочью» страдаешь? — Под этим народным выражением Мардарий подразумевал все подряд душевные и психические болезни.

— Никак нет, — пролепетал Пафка и, вспомнив наконец то, что собирался сказать, затянул хнычущим голосом: — Сил моих нету жить здесь, вашескородие!..

— Это почему так?

— Кругом обрезанцы…

— Обрезанцев на свете великое множество — и татары, и турки, и прочие магометане, — сказал подполковник строго. — А женщину как распознаешь, какой она веры?..

— В том-то и вся загвоздка, вашескородие! Блюсти надо чистоту кровей, супротив всякого кровосмесительства, — сказал Пафка Дракин уже уверенно, попав на своего конька.

— Что значит кровосмесительство?.. — спросил Почечуев еще строже. У него жена происходила из магометан.

— А то значит, вашескородие, — живо отозвался Пафка Дракин, — не допускать сожительства с иудейками и иудеями, вот главное. Чтоб не поганили славянскую расу. А ослушников пороть по срамному месту. А ежели злостные блудодеи — кастрировать, как котов. — Он хихикнул и стер с губ набежавшую слюну.

Доктор Васильчиков смотрел на него блестящими глазами: вот так Пафка Дракин, тупица, а до чего хитер.

А Пафка Дракин разошелся. От него, казалось, валит горячим потом, как от взмыленного жеребца. Со временем предполагал он учредить на Руси случные пункты, где славянская женщина могла бы выбрать себе производителя по своему вкусу и усмотрению, но только на одну ночь, чтобы понести. А для благонамеренных семейных тоже установить день любовных утех, не более одного раза в месяц…

Когда однажды Пафка Дракин высказал эти свои взгляды перед Семейко, потрясенный служитель остановил его: «Заткнись-ка лучше, а то как бы худа не вышло. Какие страсти обсказываешь. А еще симулянт».

Подполковник рассудил совсем по-иному:

— Здраво, здраво говоришь. А от войны укрылся в стенах оного заведения. — И Мардарий угрожающе выставил вперед свою и без того выдвинутую нижнюю челюсть.

Пафка Дракин помертвел.

— Никак нет, — пробормотал он упавшим голосом.

— Что никак нет?

— Не укрывался.

— Не укрывался, а здесь находишься. А там русская кровь льется…

— Признан! — закричал Пафка с отчаянием.

— Мало что признан, — усмехнулся Мардарий. — Это еще доказать надо.

— Как? — изумился Пафка искренне.

— Сам знаешь.

— Никак нет, не знаю.

— Ну! Спой!

— Чего спеть-то?

— «Многая лета» спой или «Славься-славься». Умеешь?

Пафка Дракин покорно разинул рот, но из горла его вырвался низкий блеющий звук — бе-е! Тогда он махнул рукой — дескать, будь что будет — и пошел прочь.

Вернее доказать, что он не симулянт, было невозможно. Подполковник так и решил: раз не симулянт, значит, умалишенный.

В это время в соседней комнате Варнавицкий, услышав громовые раскаты Мардариева голоса, вдруг запел «Боже, царя храни».

— Встать! — скомандовал подполковник.

Все встали.

Но Варнавицкий тут же перешел на свою излюбленную песенку: «Кого-то нет, кого-то жаль…»

Подполковник Почечуев даже икнул от неожиданности.

— Симулянт! Переспятил, скотина! — закричал он гневно, уставясь тяжелым и мутным взглядом своих отливающих медью глаз на Варнавицкого, которого вел санитар.

Варнавицкий неожиданно воскликнул с ужимками и подергиваниями:

— Господа! Я видел крысу с кошку. Прошу прощения. Она смотрела на меня злющими глазами. Я запустил в нее тесаком. Но она не испугалась, нет, а отвернулась и с презрением ушла. Прошу прощения. У нее все основания презирать нас, жалких людишек. Она нажралась человечины до отвалу. Ее тошнит. А вы еще не сыты, господа? Не набили себе брюхо человечиной? Жрите и вы, шакалы и гиены!.. — Он бешено захохотал.

Почечуев заорал и притопнул на него ногой. Варнавицкий напугался его воплями и упал на пол в припадке падучей.

— Убрать наглого симулянта! — приказал подполковник.

Доктор Васильчиков с отвращением вздохнул.

Когда очередь дошла до Родиона Аникеева, подполковник удивился:

— Почему такой молодой? — Доктор Васильчиков что-то шепнул ему на ухо. — Ага, понимаю, доброволец, фронтовик, прислан на испытание, великолепно, будем комиссовать, — сказал Почечуев, вытягивая шею, отчего красноватые бакенбарды выбрались из-под стоячего воротника кителя, похожие на вареных раков.

Слово «комиссовать» звучало у него точно «колесовать», и это подействовало на Родиона удручающе. Он покосился на Василька, тот с безучастным видом рисовал пальцем на столе и на Родиона даже не взглянул.

И тогда Аникеев вдруг заговорил горячо, правдиво, честно, прося лишь об одном — отправить его обратно на фронт.

— Пример, достойный подражания, — сказал подполковник, расплывшись в ухмылке. — Смотрите на него, контужен, а рвется на фронт. Герой! Не то что иная падаль! Стало быть, ты здоров?

— Так точно, здоров.

— Как же ты сюда попал?

— На испытание.

— Стало быть, не совсем здоров.

— Почему?

— Сюда здоровый попасть не может. А раз попал, значит, болен или прикидывается. Ты-то ведь не прикидываешься?

— Нет, что вы…

— Значит, болен, — сказал подполковник с сожалением. И, желая окончательно убедиться в правоте своей, прибавил: — Скажи-ка, братец, какой у нас нынче месяц? Не помнишь? А год какой? Тоже не помнишь?

Родион тупо молчал. Какого свалял он дурака. Кому вздумал говорить правду. «Что делать? А если спеть или сплясать», — думал он мучительно, до боли в корнях волос.

— А за что мы воюем? — продолжал допытываться Почечуев. — Забыл? Ай-ай-ай, забыл…

Тут Родион сделал самое неожиданное открытие: он действительно не знал, «за что мы воюем». Он пристально посмотрел на подполковника, перевел виноватый и вопрошающий взор на доктора, смешно и весело надувавшего щеки, чтобы не прыснуть, снова поглядел на Почечуева и вдруг сказал убежденно:

— А ведь вы обезьяна, — и покинул комнату.

Подполковник сперва хихикнул, потом словно поперхнулся и, медленно заплывая коричневой краской, как при удушье, вскочил и заревел:

— Мерзавец! Скотина! Думаешь, сумасшедший — так тебе все дозволено. Шалишь, я тебе покажу кузькину мать… — Но, видимо, спохватился, что ничего он ему показать не может, и мрачно заключил: — Сумасшедший. Опасен. Посадить на цепь. Кто там еще? Давайте следующего. Живо!

Родион Аникеев бежит из сумасшедшего дома, но попадает в тюрьму, что называется из огня да в полымя

Служитель Семейко принес одежду для Варнавицкого, которого комиссия признала годным к строевой службе. Но по случайности захватил одежду Шуйского, приготовленную для того, чтобы вернуть ее родным.

— Блаженный, постереги! — сказал он Родиону. — Кумплект неполный, за сапогами смотаюсь. Видать, на фронте дела куда как плохи. До вашего брата добрались. Ехали прямо, а попали в яму. Так-то. — Он гулко вздохнул.

Родион увидел сложенную на стуле одежду и затрепетал. Весь напряженный как струна, он осторожно обошел палату, выглянул за дверь.

Купеческий сын спал; Варнавицкий, укрывшись с головой одеялом, дрожал и трясся; Раскин обливался беззвучными слезами, а старик Ков-Кович что-то быстро и неразборчиво бормотал.

Родион поклонился им всем, как кланяются мертвым, запихнул под халат принесенную служителем одежду и среди всеобщей сумятицы, охватившей дом, благополучно вышел в сад. Наспех переодевшись в сумеречной и пустынной глубине сада, он осторожно подкрался к рыжему сторожу, задремавшему у калитки, быстро юркнул мимо него и выскочил за ограду.

— Эй ты, малый! — обалдело крикнул ему рыжий сторож, весь в нимбе табачного дыма, не понимая, откуда взялся паренек в военной гимнастерке и в штанах цвета хаки.

Но Аникеев припустил такой бойкой рысью, что легкие войлочные туфли за две минуты превратились в пыльные лохмотья. Он махнул прямиком через кладбище.

Только достигнув городской черты, он остановился, чтобы отдышаться. Лишь сейчас он осмыслил чудесное свое бегство. Оно совершилось просто, внезапно, неподготовленно и беспрепятственно, — похоже, не без тайного содействия служителя Семейко. И Родион мысленно помянул его добрым словом.

Улица была безлюдна, ветер катил по мостовой пыль и сухие опавшие листья. После долгого жаркого лета осенний воздух еще удерживал последнее тепло, мягкое, нежное, пахнущее козьим молоком.

Двое мальчишек с деревянными сабельками играли в войну. Оба резво петушились.

— Раз ты немец, значит, я тебя побил, — говорил один из них.

— Не форси! — отвечал другой. — А кто у тебя Ковну, Гродну, Вильну оттяпал?

— А может, я понарошку — сожрешь вот и подавишься.

— А я у тебя Двинск, Пинск, Минск сожрал.

— Что ты врешь?

— И не вру. Я всю Россию заглотаю, как окунь себеля.

— А я тебе сейчас в ухо дам, — сказал мальчишка и резким движением смахнул противника наземь.

Эта смешная сцена показалась Родиону не веселой, даже унизительно обидной. «Куда как далеко немец забрался». Он печально вздохнул и быстрей зашагал прочь.

Тут вдруг кто-то положил ему на плечо тяжелую руку и сказал густым, сиплым голосом:

— Куда, борзой, куда, говорю, поспешаешь, аж пятки в задницу влипают?

Родион обернулся. Перед ним стоял городовой, дородный и грузный, как битюг. Надо было что-то сказать, и Родион не нашел ничего разумней, как спросить дорогу на вокзал. Он хотел с первым же воинским эшелоном отправиться на фронт.

Полицейский ухмыльнулся и подмигнул ему:

— Хе-хе! Шутки шуткуешь. На фронт! Только твоей шапки там и не хватает. Я, брат, старый воробей, на мякине не проведешь. Коты-то на тебе больничные. Гляди, как расшлепал. А ну, сказывай, из какой тюряги бежал?

Родион протестующе отмахнулся:

— Ни в какой я тюряге никогда не был.

— Брешешь! — заявил фараон и шмыгнул носом. — Лей-заливай, да не переливай! Марш давай в часть, там разберут — кто ты да что ты и где на тебе клеймо поставить.

Родион понял, в какую влип беду, и взмолился:

— Отпустите! Христом-богом, отпустите! Не вор я, ничего не крал, и не бродяга, никого не обидел…

— Оно конечно, — рассудительно сказал фараон. — Отчего не отпустить? Будь ты дезертир, или шпион — тогда ясное дело, тебе гроб с музыкой. Чай, ты крещеный? И у нас в душе крест есть. Ежели бы за драку там аль за дебоширство какое, отчего, и отпустить можно. Только ты, видать, под эти статьи не подходишь. Опять же, у кажного предмета своя цена. За драку без пролития крови — желтенькая. А ежели с небольшой кровью — из уха там или из носу — зелененькая. За дебоширство без битья посуды, но с легким рукоприкладством — синенькая. А за хулиганство без увечья и членовредительства — тут красненькая, не меньше. Такса известная. Дальше прискурант не твоего звания и чину. Там уж ежели купец гильдейский в разгул пошел, зеркала бьет, кому чего горчицей мажет и протчее… — Он сложил пальцы щепотью и сделал ими движение, которое на всех языках означает одно и то же: гони монету.

Родион ответил также безмолвным знаком, понятным во всех точках земного шара: уныло развел руками, — дескать, рад бы в рай — грехи не пускают, нет ни гроша.

— Можно вещью какой, ежели имеешь, — сказал городовой. — Почем нынче овес небось знаешь?

Но и вещей у Родиона не было.

Фараон укоризненно покачал головой: раз, мол, так, нечего огород городить.

Красноречивая пантомима кончилась.

— Ну! — сказал городовой односложно.

Родион не тронулся с места.

— Ну! — повторил нетерпеливо фараон. — Много, что ль, мне на тебя слов тратить, чертов лоботряс!

И тогда Родион вдруг кинулся наутек. Но городовой с непредвиденной ловкостью и проворством настиг и сгреб беглеца.

— Куда? Куда? Ты у меня побегаешь, — сказал он беззлобно. — Оно конечно, бегать тебе положено, и мне тебя ловить тоже положено. Давай, давай, не задерживай! По всему видно, из тюремной больницы драпанул.

Родион начал было возражать, но потом сообразил, что лучше прослыть беглым из тюрьмы, нежели из сумасшедшего дома.

Тем временем собралась толпа, громко выражая сочувствие арестованному и презрение полицейскому.

Тогда городовой огласил улицу пронзительным свистком. Мигом сбежались полицейские и дворники.

Родиону скрутили назад руки, так что он и шелохнуться не мог, и доставили в часть в сопровождении такого эскорта, точно государственного преступника.

Часть третья

В поисках страны добра и справедливости

Глава шестнадцатая

Беглец подвергается новому испытанию, еще более страшному, нежели все предыдущие

Столь шумное его прибытие всполошило господ полицейских.

Из-за деревянной перегородки вылез околодочный, подошел к Родиону, внимательно оглядел его своими желтыми, беспокойными, как моль, глазами.

— Стой смирно. Обыскать молодца! — сказал он, прищурясь.

Городовой с бляхой № 428 приступил к делу. Тщательно обыскав арестованного, он нащупал что-то в зашитом кармане гимнастерки. Он не стал отпарывать карман, а вырвал его попросту с мясом, достал это что-то, завернутое в белую бумагу, развернул, извлек фотографическую карточку и подал начальству.

— Это кто? Сестра? Невеста? — спросил околодочный, с интересом рассматривая небольшой кабинетный портрет молодой и очень миловидной женщины. — Тебя спрашивают, таракан запечный! — Он обнаружил надпись внизу под снимком, сделанную мелким, четким почерком и не по-русски. — Ты кто? Православный? — спросил он подозрительно.

— Да.

— А что тут написано, прочитать можешь? Руками не трожь, глазами читай!

На Родиона вдруг глянула Анна, спокойная, нежная, озабоченная и верная подруга его: тот же правдивый, светлый взгляд, тот же добрый, ясный очерк рта, тот же чуть безвольный, упрямый подбородок. А надпись, сделанная по-немецки, содержала всего три слова: Ich liebe dich! Они глубоко проникли в сердце Родиона, эти прекрасные слова: я люблю тебя! Ведь это было первое ее признание.

Конечно, ничего общего не было у его рыжеволосой красавицы с изображенной на карточке хорошенькой и пышной смуглянкой. Но так уж было устроено его воображение, находившее в каждой женщине чудесное сходство с Анной.

С любовью и тревогой смотрел он на Анну, и без слов понятно было всем, как дорог и близок ему ее портрет.

«И как же это я до сих пор не написал ей, — подумал он с болью в сердце. — Милая, милая Анна! — складывалось у него в мозгу письмо. — Простите и не сердитесь. Я не забыл вас и не могу забыть. Но в суете печальных подвигов и тяжких испытаний…»

Его пробудил окрик околодочного:

— Ты что, окосел? Читай!

Но Родиону не хотелось, чтобы околодочный знал, что тут написано.

— Я по-немецки читать не умею.

— Врешь! Как же не умеешь, когда знаешь, что по-немецки написано. Может, ты и кралю свою не знаешь?

Околодочный уставился ему в лицо своими желтыми мерцающими глазами.

— Ты кто, немец?

— Нет, русский.

— А паспорт у тебя есть? Вид на жительство? Нет. А говоришь — русский. Ты, может, татарин или иудей. Нам это неизвестно. Один рыжий, другой черный, у одного харя, у другого рыло, как его, подлеца, отличишь? Правильно я говорю? Правильно. А что с виду молод, так черт всех моложе, а поди как нашкодил! Другое дело паспорт, так сказать вид, документ, бумажка. Скажем к примеру, — продолжал околодочный, хитро и самодовольно щурясь, — пускай с подписью и приложением казенной печати сказано, что ты умный и в здравом уме, а ты будь дурак дураком, круглый идиот, или даже умалишенный, все равно ты умный и, стало быть, в здравом уме. Потому как с подписью и приложением казенной печати утверждено. Понятно тебе или нет? Отвечай!

— Нет, непонятно, — отвечал Родион с отвращением околодочному, который удивительно напоминал унтера Боровчука: та же медлительность и тупость и склонность к философствованию.

— Ишь ты! А это нюхал? — И околодочный повертел перед носом Родиона солидным сизым кулаком. — Ты где живешь? В России живешь, дурак! Без паспорта, без вида человек вовсе и не человек, а так — одно сомнение… Признавайся, из какой тюрьмы бежал?

— Я в тюрьме не был.

— Так где ж ты был? По обличью видно, что беглый. А раз бегаешь, стало нашкодил. От чистой совести не бегают.

Родиона внезапно охватило возмущение и ярость против всех этих людей, которые беспричинно и безнаказанно мучили его, и он закричал тонким, обиженным, смешным мальчишеским голосом:

— Да что вам надо от меня? Никого я не трогал, никому не мешал, никому зла не делал… Занимались бы своими делами, черт вас возьми! Какой там у вас прейскурант взяток… — Он так привык свободно выражать свои мысли, он так привык к этой привилегии сумасшедшего дома, что совсем забылся.

— Не кричи! — остановил его околодочный. — Помни, где находишься. Не кричи, говорят тебе. Ты кричать не смеешь. Я могу, а ты — нет. Ни-ни, и думать не моги.

Родион уже давно умолк, запал его кончился, а околодочный, воспользовавшись поводом, вновь развел философию ленивым, ровным голосом:

— Скажем к примеру, ежели я, Нагорной части околодочный надзиратель Ферапонт Смердяшкин, дам тебе в морду, это ничего, ненаказуемо, потому как погорячился от рвения к государевой службе. А вот ежели ты меня по харе смажешь, околодочного надзирателя Нагорной части, виселицей пахнет, потому как я при исполнении, так сказать… Стало быть, я могу, а ты не можешь. Правильно я говорю? Правильно. Мне положено задержать тебя, уличить и препроводить. А там уж дознаются — кто ты да что ты. Ну, это опосля. А теперь скажи-ка, малый, как твое фамилие?

Но Родион не смел назваться, ведь его, наверное, уже отдали в розыск.

— Молчишь? Опасаешься, значит. Отец, мать есть? Отвечай! Опять молчишь? Ты со мной в молчанки не играй. Отвечай сей момент, кто эта девка? — зарычал околодочный Смердяшкин и ткнул перстом в женский портрет.

Но Родион угрюмо покачал головой.

— Зачем? Чтобы и ее в кутузку, да? — спросил он, содрогаясь при одной мысли, что его Анну могут посадить в тюрьму.

Ему представилось, что начинается новое испытание — его преданности и любви к Анне.

Он отвернулся от околодочного и с удивлением вдруг обнаружил, что захламленная казенная полицейская комната оклеена веселыми, светлыми, серебристыми обоями с птичками. Птички не то сидели на ветвях, не то держали их в лапках и, разинув клюв, неслышно пели. А вокруг блистал погожий день, и такое было странное впечатление, будто это не комната, а цветущий сад.

— Эх, парень! — сказал Родиону городовой, приволокший его сюда. — Мысли — птахи вольные, залетят куда — сам не обрадуешься. Говорил бы лучше — кто да что, тебе снисхождение будет…

Но Родион молчал.

— Ничего! — рявкнул Смердяшкин. — Заговорит как миленький. И не таких ломали. Фитько! Огрей-ка его сплеча. — Но прежде чем Фитько, с заросшим до бровей лбом, приступил было к делу, околодочный отменил свое распоряжение: — Отставить! — Он сосредоточенно молчал, как бы что-то обдумывая. — А ведь я знаю, что ты за птица залетная, — проговорил он наконец стиснутым шепотом, и желтые глаза его колюче сузились, как моль со сложенными крыльями. Он вплотную подвинулся к арестованному, пристально оглядел его, вдруг размахнулся и наотмашь ударил по лицу. — Шпиён! Немецкий шпиён! Вижу, насквозь вижу. Сволочь!

Родион ошалело вытаращился на него, потирая тыльной стороной ладони щеку.

— Признавайся! Сей момент признавайся! — бушевал околодочный Смердяшкин. — Мы тебе выбьем фатерь и матерь из утробы. Затюрьмуем навечно. Фитько! Бей его!

И среди бела дня в призрачном саду, где безмолвно пели пташки хвалу и славу создателю, Родиона Аникеева избили до потери чувств.

Пристав Сыч и его три принципа правосудия

Окровавленного Родиона бросили в сырую, темную каталажку с единственным оконцем, забранным в тяжелую решетку.

Здесь ожидали своей участи опившийся денатуратом мастеровой, который воздал хулу господу богу за то, что с исчезновением водки житья не стало на этой пакостной земле; безбилетная проститутка, из подведенных глаз которой капали черные слезы; обалделый человечек, по неосторожности упрекнувший правительство за то, что оно обещало разбить немцев в полгода, а воюет, поди, уже второй год. Малому тюрьма была обеспечена, его основательно побили, он стонал, как выпь.

Юный узник не успел познакомиться с обитателями кутузки, как его вызвали на допрос к их благородию господину приставу с птичьей фамилией Сыч.

Пристав Сыч Гигантий Иванович был человек с университетским образованием. Для полиции это было редкостью, обычно туда шли всякие подонки — пойманный с поличным шулер или заклейменный пощечиной трус, которого выгнали из полка за то, что отказался от дуэли. Пристав Сыч начал служить в полиции еще со студенческих лет.

Когда на студенческой сходке председатель объявил, что студент третьего курса Сыч должен немедля покинуть зал, как негласный агент полиции, оскорбленный Сыч поправил: «Не третьего, а четвертого курса» — и вышел вон.

С виду это был малозаметный человек со скрипучим голосом и неподвижным взглядом. Но внутри у него клокотало море честолюбия. Эта страсть иссушила ему сердце, наложила на его лицо печать свирепого бессилия. Оно было землисто-серое, изможденное, как у человека, которого изнуряет геморрой.

Когда Сычу доложили, что пойман подозрительный по части шпионажа паренек, который не желает назваться, пристав встрепенулся и навострил уши, как гончая, почуяв близость добычи.

Русское правительство, стремясь оправдаться в военных поражениях и неудачах, кликнуло клич: ловить шпионов! Сыч был рад стараться.

— Нам все известно, — начал он, завидев юного узника, — так что можешь и не говорить, кто ты и откуда. Но для твоей пользы советую тебе сказать. Как тебя зовут? — Он подождал несколько мгновений, но ответа не последовало. — Имени своего не помнишь? И откуда явился, тоже забыл? А зря. Все равно узнаем. Стены имеют уши, окна — глаза, двери — язык. Чистосердечное признание облегчает участь. Теперь этапом домой пойдешь, а потом и каторги тебе мало будет. Эка Фитько постарался! — сказал он вдруг, точно сейчас только увидел, как разукрашен узник. — Это еще ничего. Дознание первой степени. За ней последует вторая, третья степень. Просто бить, бить до увечья, бить насмерть. Но во всех случаях бить.

Родион понял угрозу. Он воспользовался допущенной господином Сычом паузой.

— Даже понять нельзя. Шел человек, спешил на вокзал… вдруг ни с того ни с сего его хватает болван городовой, бляха четыреста двадцать восемь, и тащит в полицию, как последнего воришку…

Пристав Сыч рассмеялся.

— Чудак! — промолвил он снисходительно. — Интеллигентный человек, а чепуху мелешь. Что тебе городовой, мыслитель, Вольтер какой-нибудь? Что станет с империей, ежели городовой начнет думать, рассуждать, вникать в закон, толковать его? Господи прости и помилуй, такое приснится — с ума сойдешь. Городовой — физическая опора империи. Сомневаешься? Сомнение — источник безбожия и смуты, сомнение — дорога в костер и на плаху. Кто сомневается, тот не верит, а кто не верит, тот замышляет. На бога, на царя. Вот и рассказывай как на духу, в чем провинился, на кого замышлял, на что посягал, кого ниспровергал? Будет вздор молоть. Ушам тошно. Ежели ты ни в чем не виноват, как же ты сюда попал? А попал, — значит, виноват. Невинных нынче нету. А в чем виноват — сам знаешь. Ну, а виноват — кровь из носу, а признавайся!

Родион и не пытался вставить словечко в те короткие паузы, которые изредка допускал господин Сыч, чтобы передохнуть. Да и не было смысла возражать, все равно пристав Сыч слушал только себя, сам спрашивал, сам и отвечал. И глаза у него были какие-то странные. Смотреть ему в глаза было неприятно, не потому, что в них была какая-то сила, а потому, что, зеленовато-серые и пустые, они были словно незрячие и глядели на человека, как бы не видя его. Родион вдруг ослеп от гнева.

— Да ведь это черт знает что делается! Бьют за здорово живешь неповинного человека, бьют смертным боем — признавайся, что ты шпион… сущий произвол, беззаконие…

— Клюнуло! — воскликнул господин Сыч, потирая руки от удовольствия. — Это уже другой разговор. Почти признание. Даже можно протокольчик написать. Слыхал рассуждения?.. Беззаконие, произвол… революцией пахнет. А говорил давеча — не провинился. Шалишь, брат! Не провинился, так провинишься. Не ждать же нам, пока бомбы кидать начнешь. Э, нет, ты только подумал, а мы уже тут как тут. Предупредительная система, превентивная, так сказать, юридическим языком.

И пристав, стоя под портретом царя, изложил скрипучим голосом три принципа правосудия, теорию сплошного преступного потока, как он выразился.

— Если двое показывают на тебя, то, по теории наибольшей вероятности, ты виноват. А если ты еще и признался, то вернейшего доказательства и не нужно. Тогда и вылавливай соучастников, всех, кто с тобой в родстве, свойстве, дружбе и любовной связи. Ибо если они и не знали, то подозревали, догадывались, предчувствовали, а не донесли. Как видишь, полностью оправдывается на тебе вся наша новейшая система: во-первых, двое, а именно, городовой, бляха четыреста двадцать восемь, и господин Смердяшкин показали на тебя, что ты шпион. Во-вторых, почему, спрашивается, ты скрываешь свое имя? Ясно, чтобы скрыть свое преступление. А это уже признание. Наконец, в-третьих, почему ты не хочешь сказать, откуда ты родом. Оберегаешь родню, соучастников… вот и вся разгадка. А теперь остается написать протокольчик…

И пока он упоенно писал протокол допроса безыменного злоумышленника, именуя его Бесфамильный, который «признался в том, что замышлял на священную особу государя императора, посягал на священные устои империи, ниспровергал священные основы строя», вконец измотанный «злодей» отдыхал от затянувшегося допроса. Он даже вздремнул. Потом на него стал наплывать отдаленный голос, все приближаясь и приближаясь и скрипя, как арба в степи. Родион вздрогнул и проснулся.

— Подпиши вот здесь и здесь, каждую страницу подпиши, — говорил ему господин Сыч устало.

— Отчего не подписать? — отвечал Родион, сладко потягиваясь.

Но он был не так уж глуп, чтобы попасться на жалкую удочку господина Сыча и подписать протокол своим настоящим именем. Он подписывал: Бесфамильный, как его величал пристав.

— Будет тебе прикидываться идиотом, — проскрипел Сыч сердито и разорвал протокол. — Допустим, дурак тебя задержал, допустим, другой дурак всклепал на тебя. Лес рубят — щепки летят, и нельзя винить в том дровосека. Корчуем крамолу. Оберегать дуб империи — вот главное. Самодержавие, православие и народность — вот на чем святая Русь стоит. А инакомыслящих в кутузку. Так было, так будет. Как в золотое, благословенное средневековье: еретика, ведьму, мятежника — в костер. А порох выдумал — и такого тоже за шкирку и в огонь, к дьяволу в ад. И людям тише, и совести спокойней. Сомневаешься? Но чего же проще, назови свое имя. Скажи нам, кто эта женщина? — Он достал из тощего дела «бесфамильного бродяжки» женский портрет.

Родион тягостно пожал плечами.

Господин Сыч начинал терять терпение, он понимал, что на этом малом ему не поживиться и карьеры не сделать. «А жаль. Хорошо бы признался… глядишь, и дело прогремит на всю Россию. А там его высокоблагородие… его превосходительство Гигантий Сыч…» У него даже дух захватило от этих славных видений.

— Ладно! — сказал он снова. — Мы не варвары и не вандалы, поджаривать тебе пятки не будем и на кол сажать тоже не станем. Но язык мы тебе развяжем. Мы с тобой поступим по-христиански. Как пустынник Варнава, потеряешь сон и не будешь спать три недели кряду. Стоя засыпать начнешь, а мы разбудим. Оплеуха не поможет, затылочек папироской прижгем. Ну, что ты теперь скажешь?

Но Родион ничего не ответил, он спал.

Глава семнадцатая

Юный узник познает истину: везде царит социальная вражда, даже среди социальных подонков

Пыльная дорога привела к тюремному замку с громадными воротами, суровыми башнями, подъемными мостами, широкими рвами.

«Отсюда не убежишь», — подумал Родион и оглянулся на опустевший и прозрачный осенний сад невдалеке.

Деревья стояли в желтых уборах, таких пышных и воздушных, что достаточно, казалось, легкого ветерка, чтобы им разом облететь и осыпаться. А береза поникла ветвями, которые струились в воздухе, как женские распущенные волосы. У Родиона больно сжалось сердце в предчувствии новых испытаний. И вдруг рассмеялся.

— Ты чего смеешься-то? Смотри, не заплакать бы, — сказал удивленно шедший с ним в паре арестант.

— Вспомнил, как меня били в таком вот саду, — ответил Родион.

— А где нашего брата не бьют, — и арестант вздохнул.

Процедура приема нового узника была несложна, но длительна: его засняли в фас и профиль, взяли отпечатки пальцев, записали все приметы и под конец втолкнули в камеру уголовников.

Никто не обратил внимания на новичка, боязливо жавшегося у двери с глазком, в который время от времени заглядывал надзиратель.

Сгрудившись в углу, скрытые вечерним сумраком, заключенные резались в «очко».

Среди них выделялся сухощавый малый с бегающими глазами и остановившимся выражением жестокости и сластолюбия в резких очертаниях рта, по краям как бы усеченного складками. Угрястое лицо его было исполосовано рубцами и шрамами.

Это был вор Васька Воронок. В картах ему не везло, он вымещал свою досаду на немолодом человеке с изящным профилем и заметной плешью на макушке.

— Ну-к что, барин, при крахмальной манишке и при цепочке без бамбера, — сказал Воронок хрипловатым голосом. — А то заложил бы банчок, Казька! Трусишь, пан! Ставлю душные ночи моей марухи против твоей старой шмары.

Казька не отвечал на приставания вора.

Игрока и шулера Казимира Святковского друзья посадили в кутузку для острастки. Он был нечист на руку и плутовал в игре со своими. Если бы он позволил себе нечто подобное здесь, это стоило бы ему жизни. Поэтому в тюрьме он к картам не прикасался, опасаясь нечаянно обдернуться.

— Брезгуешь, падла! — сердился Васька. — Разговаривать не хотишь, шмаровоз! А ну, покажь ладони, живо!

Святковский покорно раскрыл изнеженные ладони, в которые Воронок густо харкнул.

— Зараза ты и сифилитик!

— И что ты пристал? — взвизгнул Казька высоким, злым голосом. — И что ты меня тиранишь? Пижон, пся крев, хулера!

Этого только и нужно было Ваське.

— Ага! Разлаялся, пес паршивый! Вот я тебе сейчас покажу «пся крев», вот я тебе сейчас покажу «пижона и хулеру». — Не торопясь встал, подвинулся к Святковскому, пятившемуся от него, взял его за грудки, встряхнул легонько и, посмеиваясь и похохатывая с каким-то прихлебывающим звуком, словно тянул с блюдца горячий чай, принялся его избивать.

Игроки, радуясь даровой потехе, побросали карты, пропитанные салом и грязью, — такие карты встречаются лишь у гадалок, в тюрьмах и публичных домах. А цыганистый мужик, с серебряной серьгой в ухе, по прозвищу Культяпый — у него на левой руке были обрублены почти все пальцы, — задиристо покрикивал:

— Ой, не могу! Смотри, шары-то выкатил. Ой, лопну, ей-ей, лопну со смеху. Шут гороховый!

Тут вдруг стоявший у двери новичок молча шагнул вперед, молча оторвал от Воронка его жертву и так же молча заслонил Святковского, по испитому лицу которого катились слезы.

Камера изумленно охнула перед безрассудством щенка, осмелившегося поднять лапу на бешеного волка.

— Вот так фрайерок, — сказал Культяпый удивленно.

Несколько секунд Васька ошалело смотрел на юнца, не понимая, откуда он взялся и что тут происходит.

— Ты што? Ты кто? — спросил он наконец, по-бычьи наклонив голову, словно собираясь бодаться. — Ну ты! — И с коротким хохотком ткнул кулаком в Родиона.

Новичок отстранился, но Васька двинул его еще раз и рассек ему губу. Вид крови распалил Воронка, он наскакивал все резвей и нахальней, совсем как петух. Лицо его свело судорогой, а рубцы и шрамы придали ему причудливость мертвой клоунской маски.

Шпана приглушенно гоготала.

Родиону вдруг представилось, что этот угрястый головорез послан ему как вестник грядущих испытаний. Инстинкт самозащиты подсказал ему знакомые приемы джиу-джитсу. И тогда случилось что-то неожиданное и непонятное: Васька Воронок отлетел, стукнулся затылком о нары и замертво растянулся на каменном полу.

Камера притихла и замерла. Никто не ожидал от этого невзрачного паренька такой силы, прыти и ловкости. Да и сам юнец был явно потрясен сокрушительной мощью своего удара. Его широко раскрытые глаза полны были изумления и боли, а окровавленный рот кривился в гримасе страдания и печали.

Он вдруг испугался, не убил ли Воронка, и шагнул было к поверженному, чтобы помочь ему. Но арестанты, боясь, как бы сгоряча мальчишка не прикончил Ваську, схватили его за руки.

— Но-но, не балуй, шкет! — сказал ему Культяпый с уважением. — Охота тебе в каторгу идти из-за клопа…

Васька очухался, поднялся, шатаясь как пьяный. При виде скуластого, бледного мальца, готового, как ему показалось, к нападению, Васька подобострастно и угодливо ухмыльнулся:

— И что ты, корешок? С тобой и пошутить нельзя. Насмерть бьешь, сука!

И тут вдруг юнец закрыл лицо руками и заплакал. Он сам не знал, отчего плачет: то ли от радости, что не убил человека, то ли от горя, что суждено ему, будущему полководцу, идти таким страшным путем унижений, обид и насилия.

И в тюрьме есть честные люди

Камера жила своей обыденной жизнью — от утренней переклички до вечерней: ранняя уборка, вынос параши, незакрашенный кипяток и ломоть хлеба утром, остывшая бурда в обед, двадцатиминутная прогулка, а в воскресенье — долгое выстаивание церковной службы в тюремной часовне и длинные смутные проповеди тюремного батюшки, отца Мисаила.

За малейшее нарушение режима — карцер.

Камера была тесная, с потными стенами, испещренными жалостливыми и похабными надписями. Оконце было расположено так высоко, что луч солнца в него никогда не проникал — ни прямо, ни косо. И только виднелся клок неба, по цвету которого — то нежной синевы, то золотистой белизны перистого облачка — можно было представить себе, как светел и ярок солнечный день.

Иногда Казимир Святковский жаловался Родиону на свою злосчастную судьбу. Он говорил с певучим польским акцентом, усиливавшимся, когда он волновался, и пропадавшим, когда успокаивался.

— Увы, кохана, в этом мире нет справедливости. Мы все получаем не по заслугам. Только одни несоразмерно больше, другие — неизмеримо меньше. Вот и вся разница. О Езус-Мария! Вы скажете, играй честно. Но разве есть честная игра? И что в этой жизни честно? Если один выигрывает, значит, другой проигрывает. Почему же я, а не он? «Пусть неудачник плачет». Я не ропщу, як бога кохам, пусть от стерляжьей ухи да на пустые щи. Но за что же в тюрьму? Говорят, преступление наказуемо лишь однажды. А меня всегда наказывали дважды: в юности выгнали из гимназии, а также из отцовского дома. Потом выгнали из банка, а заодно и жена сбежала. Теперь мало того что раскарамболили в пух и прах, дочиста обобрали, ни кельк-шоза не оставили, так еще вдобавок сюда бросили. О матка боска! Я мог бы легко и благочестиво есть свой кусок белого хлеба с черной икрой, как известные тебе панове, которые утаивают на какую-нибудь недельку-другую ящик гвоздей или связку кож… Но я предпочитаю быть честным шулером, а не мародером. — И в приливе гордости и азарта: — Ах, кохана, какое это удовольствие — пустить колбасой восемь новых колод, четыреста карт, точно ясновидец различая на ощупь узоры всех четырехсот рубашек… Это уже не игра, а искусство, и я уже не шулер, а артист, роковой игрок, компрене?

В ночном сумраке видно было, как дрожат у него руки, словно у запойного.

Родион не питал уважения ни к какому виду воровской профессии. Но в эту минуту перед ним сидел страдающий человек, быть может чрезмерно наказанный, и он не мог не пожалеть его.

По вечерам Воронок негромко пел старую воровскую песню:

Луна озарила зеркальные воды,

В кустах защелкал соловей.

Ах, ночки безумные, ночки сладострастия,

Зачем же вы сменилися зарей.

Люби меня, милка, пока я на воле,

Пока я на воле, я твой.

Нас кича разлучит, ты будешь на слободе,

А я за решеточкой стальной-ой-ой!

Безнадежная горечь звучала в этом его «ой-ой», как стон ярости и отчаяния.

Культяпый слушал песню в каком-то безмолвном оцепенении, потом говорил Родиону, потряхивая серебряной серьгой в ухе:

— Песня глупая, а за душу хватает. Потому кипит душа, спокою нету. Знаю, гуляет девка, она таковская… А выйду на волю — тоже на горе, не миновать мне с ней каторги.

Кто-кто, а Родион понимал страдания любви и ревности. У него у самого разрывалось сердце, когда он представлял себе Анну в объятиях отвратительного парикмахера. И он сочувствовал Культяпому, вспоминая мудрые слова своей матери: «Бабу добротой учить надо, а не вожжой».

— Телка ты, — отвечал ему Культяпый. — Разве ихнюю сестру добротой проймешь? Ее не иначе как вожжой учить, а не поможет, так ножом.

Случалось, Культяпый разряжал свою тоску желчной тирадой:

— Хороший народ на войне мыком мыкается. А здесь шушера никудышная. Святковский — белобилетник, у его грызь, Бесфамильный годами не вышел, да и блажь его томит. А вот тебя, Васька, опасаются. Дай тебе оружие, а ты на первой станции пойдешь канать своим ходом — где там за тобой угонишься. Ну, чего оскалился, содомский грех?

— А ты? А ты? — глупо ухмыляясь, вопрошал Воронок. — В рай захотел, праведник?

— Что я? — горько отвечал Культяпый. — С богатым спорить все равно что против ветру плевать. Жил в батраках, не лучше крепостного. Не оглянешься, как закабалит тебя мироед. А управы на него нету. Я было решил подпалить его, да мужиков пожалел, прискорбело сердце у меня. Ну, я у него тогда коня свел. Свел коня, да не туда. Мужики мне заместо благодарности пальцы порубали. Лютые они до конокрадов… Сведешь коня, смотри уходи за три губернии, никак не ближе. Вот и попортили солдата. А какой бы из меня солдат вышел — первый сорт.

— Ври! Ври! Не соврешь — в рай не попадешь, — захихикал Воронок.

Культяпый побелел от гнева.

— Не займай, чертова лахудра! Смотри у меня, переплюй сторица, не отыграться бы мне на твоей черепушке. На мне крови нету. А в Сибирь мне угодить — самая что ни на есть благодать. Меня, в Россию ветром занесло. Ох, братцы, хороша сторона Сибирь. Просторная. Идешь по елани, только ты да бог окрест да зверь таежный.

Странно было слышать про Сибирь такое людям, для которых страшнее слова не было. Но то, что других пугало, Родиона увлекало и трогало.

Он не прочь бы прогуляться с Культяпым по этой дальней и дикой стороне, где ковыль да ветер гуляют, если бы его не притягивали совсем иные дали. О них он говорил с опаской, но незаметно увлекался, давая волю воображению и уносясь в такую глубь будущего, где люди были все равны перед богом и законом.

Его фантазии о стране добра и справедливости почему-то раздражали зачерствевших людей, вызывая злые и грязные насмешки. Даже Культяпый и тот сердился.

— Чудишь все, — говорил он мрачно. — Соображай, мякинная твоя голова. Разве перед богом и законом все равны? Закон — он для голытьбы, чтоб жили с оглядкой; богатого не трожь, начальству не перечь, этому угождай, того ублажай, этого не моги, а того не смей, туда не заглядывайся, а на то не зарься… Ну а с кем закон, с тем и бог.

— Эх! — возгласил Воронок хмельным голосом. — Жизнь текет, жизнь катится, кто не курит не пьет, тот спохватится. Летошный год взяли меня прямо с нижегородской ярманки. Нарвался на борова. Гляжу, золотой бамбер. Сделал качку, раз-два — бамбер у меня, а рука моя — у его. И влип. Ох, сестрица моя родная, мать благородная, было же там крадено-бито, бито-крадено. Другой такой поры и не запомню. Пожили в свое удовольствие. Деньги прямо под ногами валялись. Лишний раз нагинаться неохота было. И в картах фартило. Играли в «шмоньку». Небось умеешь, Казька? Небось не одну колоду заелозил, ристократ! Четыре сбоку — ваших нет, а ежели десятка — пропал, «жир» называется. До того бражка доигралась, на деньги и смотреть не хотит. Ставят на кон либо любовь, либо фрайера, а иной даже ножичек. Мы на ножичек не шли. Выпороть кого, голышом пустить или по мордасам надавать — это с нашим удовольствием. А чтобы подколоть — ни-ни. Эх, жизня! — сказал он с восхищением, и слюна вспенилась у него на губах.

— Какая это жизнь, — сказал с презрением Святковский. — Грошовая, хуже — нулевая. Сам видел, як бога кохам, как граф Шувалов с графом Строгановым за ломберным столом сражались. Строганов двугривенный уронил и полез шарить под столом. А Шувалов на свече «катеньку» зажег и говорит: «Не посветить ли, ваше сиятельство?» Вот это жизнь.

Святковский презирал воров, и Воронок это чувствовал. Он вдруг пришел в бешенство:

— Куражишься, барин! Белоручка! Чистоплюй! Зараза!

Святковский мигом сник и боязливо подался от него.

Гремя ключами, вошел надзиратель Фомка Кныш с фонарем на поясе и сказал, склонив набок круглую как ядро голову, сидевшую прямо на плечах, без всякой шеи:

— Господин Святковский, в контору. С вещами, господин Святковский! — Он осклабился и движением руки пригласил узника выйти в распахнутую дверь.

С минуту у Святковского был обалделый вид, точно его хватили шандалом по темени. Потом он обдернул на себе куцый пиджачок, пригладил редкие волосы, едва прикрывавшие плешь, выпрямился и быстро, взволнованно проговорил с заметным польским акцентом:

— Матка боска! Наконец-то! Наконец. Мне говорят — миль пардон, а я отвечаю — нет, я этого так не оставлю… — Он преображался с каждой секундой, вдруг подошел к Воронку, плюнул ему в лицо и, выпрямив свой сухощавый стан и гордо вскинув голову, с достоинством проследовал к выходу, не замечая более никого, даже своего недавнего заступника и спасителя.

А когда за ним с лязганьем закрылась дверь, Воронок с искаженным от бешенства лицом сказал Бесфамильному:

— Нашел за кого заступаться, дурак малахольный! Вот погоди, будет тебе ужо… На все якоря поставим… — Он заскрипел зубами от злобы и бессилия.

Глава восемнадцатая

Родион Аникеев встречает в тюрьме старых знакомых, знакомится с новыми людьми и узнает много поучительного

Тюрьма заметно изменила бесфамильного узника. Он стал более замкнутым и менее откровенным. Он не заикался более о своем призвании полководца.

К нему подсаживали слухачей, чтобы узнать его имя и откуда он бежал. Но безуспешно, он умел молчать, когда хотел.

Однако он не склонен был сносить безропотно побои и поношения тюремщиков и дерзко огрызался. Мало того, он еще заступался за других. Он по неделям не вылезал из карцера, где шуршали, бегали, попискивали крысы. Родион боялся их гораздо больше, нежели они его. Они бегали по его ногам и груди, порой касались его лица, и он содрогался, встретясь во тьме с необыкновенно злыми и радужными, как керосин на воде, глазами.

Понемногу узник научился спать, прикрыв лицо ладонями. Если бы не его железное здоровье, едва ли его хватило бы надолго.

В тюрьме Бесфамильного, как он значился в тюремных списках, знали. Его странный нрав придавал ему некоторую сказочность. Однако от него можно было ожидать всякой непостижимости: смирный, кроткий, а Воронка чуть не укокошил.

Конечно, им гораздо меньше интересовались, нежели тем узником, про которого молва прошла по всем этапам. То был политический заключенный по прозвищу Коростель. Он бежал с каторги со своим товарищем, прикончив надзирателя, известного ката и зверя.

Коростеля собирались повесить, как только найдут его напарника. День и ночь с узника не снимали кандалов, он ел и спал закованный в тяжелые цепи.

Люди, однако, поговаривали, что вся история с убийством надзирателя придумана легашами, чтобы извести втихую опасного арестанта. Недаром узника держали в сырой, темной камере, лишив его прогулок и книг.

Родион с волнением ловил рассказы про этого узника.

— Намедни по двору вели, на допрос, что ли, — рассказывал цыганистый Культяпый, покачивая серебряной серьгой в ухе. — Ну, мы к решеткам прилипли. А он в кандалах по рукам и ногам. Сложил руки вместе, как железы позволяют, вроде как здоровкается со всеми…

Шли дни, недели, а Бесфамильного никуда не вызывали, ни о чем не спрашивали, о нем попросту забыли. Он неустанно напоминал о себе, требовал свободы, грозился со временем снести с лица земли все тюрьмы, все было тщетно. Тогда он объявил голодовку, ибо жить дальше так, как он жил — бездеятельно и покорно, он не мог.

Первые дни голодовки были особенно мучительны. Он лежал на нарах в постоянном сумраке, так как свет падал в решетку под потолком и сюда не доходил. Стоило Родиону прикрыть глаза, как среди струящегося звездного потока возникал обыкновенный ломоть ржаного хлеба, такого свежего, теплого и ароматного, какой умела выпекать одна лишь мать. Сны его ломились от яств, он жадно ел и просыпался еще более голодный.

Воронок дождался наконец часа, когда можно было отомстить юнцу. Парень ослаб до того, что уже не мог защищаться; вор втихомолку поколачивал его.

Но тут Культяпый, славившийся чертовской силой, пригрозил Воронку:

— Ты мальца не трожь. Голову напрочь оторву.

Воронок хихикнул, желая обратить слова Культяпого в шутку. Однако юнца оставил в покое.

Потом Родиону и вовсе расхотелось есть; сны его опустели, он совсем занемог. Его перевели в тюремную больницу, которая напомнила Родиону мертвый дом — та же настороженность и подозрительность вокруг, то же недоверие и та же бесчувственность служителей и даже врачей. Все старались выведать у юного арестанта его тайну, даже тюремный священник, отец Мисаил, ласковый старичок с вкрадчивым голосом.

— Кто ты, сын мой? Явившись к престолу всевышнего, что скажешь ты, погрязший в грехе первородном, аки нехристь и язычник темный до крещения?

Но узник никому не верил, особенно попу. Ему пришли на память слова дяди Мити, и он повторил их вслух:

— Не ищите человечности среди служителей бога. Кто предан богу, глух к людским несчастьям.

Батюшка оторопел:

— Побойся бога, что говоришь? Не пасомым судить своего пастыря, аки он есть преемник апостолов Христовых. Все суета сует и томление духа, — продолжал батюшка, изумленный насмешливым безразличием юного арестанта. — После юдоли земной что ждет тебя? Подумай о душе своей, сын мой! Не будет тебе спасения.

Родион пристально посмотрел на него, батюшка даже отвел глаза от его упрямого и недоброго взора.

— А разве для моего спасения вам надо знать мое имя? — спросил узник со злой иронией.

Священник не ожидал такой проницательности от скудоумного юнца.

— Вразумись, сын мой! Сказано в писании: и ежели твой ближний погряз в грехе и упорствует, назови его имя перед лицом господа бога твоего.

Родион вдруг тихо засмеялся, вспомнив потешный анекдот о своем крещении, который любил рассказывать дядя Митя: когда батюшка собрался окунать младенца в святую купель, мальчонка вдруг пустил такую высокую струю, что батюшка, быстро передав его на руки отцу и отряхаясь, в сердцах воскликнул: «Истинно, яко язычник темный до крещения, истинно Иродион!»

Его необъяснимый смех удивил тюремного попа.

— Перед богом все равны, сын мой, — и язычник, и праведник, и названный, и безымянный. Но посвященный иерей есть носитель благодати господней. Я буду молиться за тебя. — Он перекрестил узника и удалился.

Бесфамильным заинтересовался сам начальник тюрьмы Владо-Владовский.

У Владо-Владовского были свои слабости. Он, например, любил птичек, но никогда не запирал их в клетки, а отпускал на волю. В вербное воскресенье он даже отправлялся на птичий базар, чтобы вызволить пленниц.

Как благодушно расплывалось его широкое, круглое, плоское, лоснящееся жиром лицо, когда он отводил свою короткую, толстопалую руку, чтобы высоко подбросить пташку и даровать ей свободу. При этом он умиленно приговаривал квакающим голосом: «Лети, лети, моя душа!» И как менялось это же лицо, вытягиваясь и застывая всеми складками и подбородками, точно студень на морозе, когда он так же отводил руку, сжав ее в кулак, чтобы со всей силой обрушить этот кулак на голову несчастного узника. При этом он так же негромко, добродушно-ворчливо произносил округлые слова: «Мерзавец! Скотина! Сволочь!»

Он считал, что человек, как всякое животное, пуще всего боится боли. Страх перед болью и лег в основу его методики обращения с заключенными. Через боль, утверждал он, познается мир; причинять боль — значит побуждать думать; боль рождает мысль, боль и убивает ее; стало быть, нельзя забывать о пропорциях. Боль — это страх, боль — это кнут. Не будь страха, не было бы жизни на земле. И при нем били, пороли.

«Главная задача, — писал он в секретном донесении, — подавить и поработить нравственно узника, обезволить его и принудить к признанию, пользуясь методами психического воздействия в пределах дозволенного религией и законом».

Устно же советовал своим подчиненным: избегать наружных кровоизлияний, а пытки применять лишь в том случае, когда уже нет надежды, что узник выйдет на свет божий.

Когда Фомка Кныш привел к начальнику тюрьмы юного арестанта, ослабевшего от голодовки, Владо-Владовский сидел за столом под царским портретом.

Перед ним лежало дело Бесфамильного.

«Доношу их высокородию, что энтот Бесфамильный, который есть без фамилии и не хотит в ей признаться, происходит из города Вериги али Варяги и есть политический отъявленный и говорит про царство добра и справедливости, а силы он огромадной и ненароком может насмерть забить».

«Во имя божие довожу до сведенйя вашего высокоблагородия, что юный злодей и в больнице продолжает скрывать свое имя. Он хитер и притворствует дурачком. Лба не крестит. Силы большой. С виду кроток и смирен, во тьме его души сокрыты неотмолимые грехи».

На обоих донесениях было выведено твердым почерком самого Владо-Владовского: на первом — «дурак», на втором — «и дармоед».

Владо-Владовский с любопытством поглядывал на необычайного юнца. В арестантской, не по росту и не по фигуре, серой, словно из мешковины, волосатой одежде, с исхудалым лицом, резким и выразительным, с прямыми, колючими волосами, которые начали отрастать и топорщились в разные стороны, налезая на широкий выпуклый лоб, малый выглядел гораздо старше своих настоящих лет.

Внимание Родиона привлек портрет царя. Государь был изображен во весь свой невысокий рост, в зеленом полковничьем мундире, и столько было в рыжеватом лице его розового елея, что казалось, за спиной у него невидимые крылья. И юный узник вдруг погрозил царскому портрету кулаком.

Владо-Владовский даже рот разинул от изумления, а Фомка Кныш, стоявший у двери, мелко и быстро перекрестил себе живот.

— Ты что, спятил? — спросил Владо-Владовский.

— Нет.

— Значит, прикидываешься?

— И не прикидываюсь.

— Врешь!

— И не вру.

— Как же не врешь? Сперва прикинулся Фомой родства не помнящим, а теперь, прямо сказать, сумасшедшим. Ишь ты, какое выкинул коленце.

Слово «сумасшедший» отрезвило Родиона, он опомнился.

— С детства я встречаюсь повсюду с этим, портретом, — сказал он с горечью. — Но я никогда не думал, что царь может так равнодушно смотреть на злодеяния, которые творятся в его империи. Виданное ли это дело… Хватают среди бела дня невинного человека, избивают, бросают в тюрьму и забывают о нем…

— Твое счастье, что про тебя забыли, — сказал Владо-Владовский спокойно, иронически и заинтересованно. — Давно бы потопал по Владимирке прямиком в Сибирь. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?

— Понимаю.

— И слышишь, что говоришь?

— Я говорю, что думаю.

— М-да. Каков удалец, говорит, что думает. А что же ты еще думаешь?

— А то, — отвечал юнец, не улавливая насмешки в его вопросе, — а то, что, если таких преступников, как я, в тюрьме много, тогда она полна невинными людьми.

— Вот как! Но почему же в таком случае ты отказываешься назвать свое имя?

— Зачем? — отрывисто и напряженно молвил юный узник. — Чтобы замучили всю мою родню?

— Что за ахинею ты несешь, скажи на милость? При чем тут твоя родня? За твои грехи ты один в ответе.

Узник презрительно покачал головой:

— Как бы не так. Господин Сыч на этот счет совсем другого мнения. — И он повторил три принципа правосудия пристава Сыча: если двое на тебя показывают, значит, ты виноват, а виноват — кровь из носу, а признавайся, ну а признался — тут хватай всю родню за соучастие.

Владо-Владовский понимал, что перед ним не простой бродяжка, который не смеет назваться из стыда и боязни — как бы его не отправили этапным порядком на родину. Его подмывало огреть нахального мальчишку по шее разика два, но он сдержался, а только потер руки, так что слышно было, как кожа скрипит.

— Что за вздор. Какой такой Сыч? Ах, Сыч! — сказал он, как бы вспоминая. — Знаю, знаю. Дурак. Впрочем, и дурак бывает мудрецом. Но тогда, спрашивается, к чему твоя голодовка, если ты не желаешь назваться? Какой в ней смысл?

Узник задумался, и по краям его рта обозначились складки горечи и сожаления.

— Может быть, этого и не понять, — сказал он, как бы размышляя вслух. — Но я не мог иначе выразить свои чувства к вам.

Владо-Владовский был поражен ответом, прозвучавшим скорей печально, чем нагло. Он видел, что узник едва держится на ногах от слабости и усталости. И тогда он сказал своим ворчливо квакающим голосом:

— За откровенность хвалю. Ты сядь. Давай поговорим. — Он приказал надзирателю выйти за дверь.

Только сейчас Родион огляделся по сторонам. Кабинет начальника тюрьмы, просторный, высокий, с продолговатыми и узкими окнами, похожими на бойницы, с камином за железной оградой, скорей напоминал старинный замок. И сам Владо-Владовский, этакий благодушный толстяк с веселыми глазами в легкой паутине морщинок и с тремя подбородками, распустившимися как жабо, менее всего похож был на тюремщика.

— Ты птичек любишь? — спросил вдруг Владо-Владовский. — А я люблю. Русский человек не может не любить птичек. Кенарь, например, или щегол как поют, слыхал? А как до самой земли ласточка ныряет, видал? Мое такое соображение: кто не любит птиц, а также рыбной ловли, тот, стало быть, не понимает русской природы. Русский ты человек?

— Да.

— Православный?

— Да.

Он посмотрел на юнца и прищурился:

— Попортили нам татары породу. Иному по всему обличью голубоглазым быть, а у него, глядишь, очи карие и даже чуточку раскосые. Ты не с севера ли, где мордвы много?

— Нет.

— М-да! Ты, похоже, голубятник, — сказал он, отлично заметив, как при упоминании о птицах у юнца оживилось лицо.

— Был, — коротко ответил Родион, вспомнив свою голубятню под железной крышей, и глаза его заволоклись печалью.

— А голуби у тебя какие были? — спросил начальник тюрьмы совсем по-отечески. — Дутыши? Вертуны? Монахи? Чайки?

— Обыкновенные, — неохотно буркнул Родион.

— Небогат, знать, был. Оно и понятно, откуда у рабочего человека деньги. Особливо нынче, когда кругом сплошное мошенство. Ты только вникни: набойки полтинник, куафер без одеколону — четвертак. Дерут с живого и мертвого. А заработки прежние, вот те и камуфлет. Отец твой кто?

— Столяр, — отвечал Родион, смущенный столь вольными суждениями толстяка.

— А ты небось в подручных был у отца?

— Нет, я учился.

— В городском?

— В гимназии.

— М-да. Я так и думал. — И, подойдя к окну и глядя поверх остроконечных прутьев чугунной решетки куда-то вдаль, где за серым тюремным камнем открывался степной простор, мечтательно сказал: — А хороша, братец, сейчас пора в среднерусской полосе. Сидишь на бережку — святая тишина. Слетает желтый лист, сережки сияют на березе, примолкли птички… а в лесу рябина густа и красна, — знать, перезимует сытый дрозд… и медленно ныряет поплавок… Ты орловский или рязанский?

— Я из Варяжска, — отвечал Родион.

— Из Варяжска? — изумился Владо-Владовский. — Помилуй! Да ведь такого города в России нет.

— Почему? Вся средняя Россия состоит из таких городов, — отвечал серьезно Родион, понимая, куда клонит начальник тюрьмы.

— Так, так, — Владо-Владовский был озадачен: не переиграл ли его этот молодчик, прикинувшись простачком.

Родион молчал, с тревогой и тоской глядя в окно на необозримую, выгоревшую, пустынную степь. По краю ее, у самого небосвода, вдоль белых облаков, которые лежали, казалось, на земле, как горы хлопка, бежала вереница телеграфных столбов, бежала к воспоминаниям, мечтам и близким людям.

— Чудак мальчишка! Экой ты упрямый, — брюзжал начальник тюрьмы. — А я с тобой, братец, начистоту, без всяких там подножек и подсечек. Не надоели тебе напрасные молчанки? Я ведь христианин, гуманный человек. Написал было определение: отправить тебя этапным порядком по месту жительства. А где оно — твое местожительство? Скажи, какой упрямец, точно человека зарезал…

С каким облегчением назвал бы себя Родион, будь он уверен, что его не возвратят туда, откуда он так счастливо бежал. Вернуться в мертвый дом — при одной этой мысли у него холодело все внутри.

— Как быть с тобой, ума не приложу, — продолжал Владо-Владовский, опустив на грудь все три своих могучих подбородка. — Есть такой давний закон о безродных бродягах, еще со времен Александра Благословенного. М-да. Устроим тебе порку, выжжем тавро на плечах и груди и сошлем навечно в самые отдаленные места Сибири с ворами и убийцами. — Он говорил с грустью и сожалением, точно в дружеской беседе.

От всего его облика веяло незлобивостью, даже благодушием, а Родион испытывал перед ним необъяснимый страх. С чего, думал он, смотритель централа, известный своей лютостью, возится с ним?

До сих пор все было обыденно и заурядно: вонючая камера, пропахшая потом и мочой, вшивые нары, потные стены, по которым, пробиваясь сквозь густую плесень, стекают ледяные зеленые капли воды; штрафной карцер, темный и тесный собачник, где нельзя ни встать, ни вытянуться на полу во весь рост. И вдруг — эта большая, хмурая комната, как бы взятая из средневекового замка, и толстый начальник тюрьмы, исполненный терпимости и благочестия. Родион был сбит с толку, одурманен, словно глотнул наркоза.

— Ну, говорить будешь? Неспроста ведь молчишь? — снова сказал Владо-Владовский. — И охота тебе в тюряге сидеть?

Но в том и заключались особенности нашего героя, что, воспринимая удары судьбы как назначенные ему испытания, он был уверен, что его и сейчас постигло новое испытание. Правда, от него пока ничего не требовали, никаких невозможных признаний и никаких отречений, а только — кто он и откуда явился.

Следующим днем случилось неожиданное событие. Это было на прогулке. Заключенные шли беглым шагом, заложив руки за спину, шли гуськом по кругу, не смея задержаться ни на миг.

Глазу не на чем было остановиться, вокруг все было серо: над головой — серое небо, под ногами — серый асфальт, со всех сторон — серые стены, усеянные, словно соты, мелкими решетчатыми оконцами. Лишь под водостоком размытые стены побелели, напоминая кости скелета, да из-под разбитого асфальта полезли желтые чахлые травинки, их было так мало, что легко можно было сосчитать.

Но Родион счастлив был и этому убогому пейзажу. Вдруг его кто-то весело окликнул:

— Эй, солдат-доброволец, и ты здесь?

Родион узнал Сашку Гимназиста и помахал ему рукой.

Обоих тотчас лишили прогулки. А час спустя Бесфамильного вызвали к начальнику тюрьмы господину Владо-Владовскому.

Толстяк задал ему всего два вопроса: откуда он знает Сашку Гимназиста и почему тот назвал его «солдат-доброволец». Юный узник ответил, что Сашку Гимназиста он встречал однажды на Старом базаре, а вот почему Сашка Гимназист назвал его «солдат-доброволец», он не знает.

Узникам устроили очную ставку. Сашка Гимназист, почуяв неладное, заявил, что обознался.

Господин Владо-Владовский спокойно и деловито высадил ему два зуба, сказав при этом самым благодушным тоном:

— Не дури, анархист! Не кочевряжься, бандит! Ты же знаешь, я этого не терплю, скотина!

Тогда анархист вспомнил, что видел паренька на Старом базаре и что сам паренек назвался солдатом-добровольцем, только что прибывшим с фронта. О том, что солдат направлялся на испытание умственных способностей в «Графский сад», Сашка Гимназист, очевидно, запамятовал.

Ошеломленный Родион растерянно и тупо молчал. Ему от души было жаль анархиста. Он вдруг решил, что будет полезно для Сашки Гимназиста, если он, Родион, подтвердит, что ни атаман, ни его сорванцы вроде Мишки Хромого, игравшие «в разбойники», не причастны к убийству на Старом базаре. Он сам видел, как ополоумевший часовой доложил атаману, что урки человека зарезали, и атаман закричал с сердцем: «Подлецы, какую игру испортили…»

Владо-Владовский внимательно выслушал юнца. А в глазах Сашки Гимназиста, вытиравшего кровь с губ, испуг сменился выражением признательности и тепла. Его увели.

— Эх-хе-хе! — сказал начальник тюрьмы квакающим голосом, укоризненно качая головой, отчего подбородки его равномерно переваливались справа налево и обратно. — А я тебе симпатизировал. А ты смотри как подвел меня. Что же это ты, братец? Я думал — ты бродяга, а ты, оказывается, солдат-дезертир. Ловко. Пошел мальчишка на войну, а там струхнул и дезертировал — не трудна разгадка. Еще хорошо, что ты не политический. Анархизм — это далеко, как Марс или Юпитер. И выглядит он у нас незавидно, сам видишь… Может, ты социалист? Тогда тебе крышка. С такими разговор короткий — на ключ и тушировать. — Он не раздражался и не гневался, а говорил снисходительно и даже дружелюбно.

Но с этого дня он перестал интересоваться именем узника. Его занимала совсем другая мысль: при наивной общительности и неразумной своей разговорчивости этот юный арестант мог бы, сам того не ведая, стать ухом среди заключенных.

Глава девятнадцатая

Университет Родиона Аникеева

В тот же день Бесфамильного перевели в другую камеру. Предварительно надзиратель Фомка Кныш, который мог двинуть заключенного в скулу, да так, что несчастный потом с неделю валялся чуть живой, избил узника. Делалось это для того, чтобы ни заключенные, к которым его подсаживали, ни сам юнец ничего не заподозрили.

— А, солдат-доброволец, милости прошу до нашего шалашу, — воскликнул Сашка Гимназист. После того как Владо-Владовский выбил ему два зуба, анархист говорил с присвистом.

Нового постояльца камера приняла равнодушно. Что он молод, так здесь были и помоложе его, а что избит, так не он один прошел через эту процедуру.

В камере было народу как спичек в коробке; нары в три этажа, пол, проход до самых дверей — все было сплошь устлано телами. Новичок оказался у двери, по соседству с парашей.

Дневной свет, скупо сочась из зарешеченного под потолком оконца, сюда почти не достигал, здесь было темно и сумрачно.

Какой-то пожилой человек стал на колени и молился. Видимо, он находил в молитве утешение, его глаза блестели влажным блеском. Родион завидовал ему. Но что-то мешало Родиону молиться. Быть может, он плохо верил в бога, как и дядя Митя, этот молчаливый и упорный атеист.

Рядом человек сидел на полу и раскачивался, словно у него что-то болело.

— Ишь как тебя расписали. За что? — спросил он Родиона, перестав раскачиваться.

— Ни за что, — ответил Родион.

— Ни за что, — повторил человек насмешливо. — Ни за что и в каторгу погонят. А все же?

Родион вдруг возмутился:

— Да будь они прокляты. Схватили, избили, признавайся, что шпион. А какой я шпион? — И он заплакал горько, обиженно, как человек, которого мучают и терзают действительно неизвестно за что.

— Ну, ну, бывает, не унывай, парень, ты не один, — утешающе сказал его новый знакомый. — Нынче русская земля шпионами кишмя кишит.

— А вы здесь за что? — спросил Родион погодя.

Сосед усмехнулся:

— По долгу службы.

— Как так? — изумился Родион.

— Очень просто. Я зицредактор, — может, слыхали такое слово? Редактор для отсидки, так сказать.

— Это что же, вроде как в старину нанимали в рекруты за другого?

— Вот именно. Точнее не скажешь. Сразу виден интеллигентный человек.

Первая поучительная история, внушившая Родиону Аникееву ненависть к тирании

Наружность у него была самая заурядная. Это про таких пишут: «Особых примет нет». Да и какие там приметы, ежели про него и не скажешь даже — полный он или худой, маленький или большой. С лица тоже ничего примечательного — словом, ни то ни се, ни рыба ни мясо, ни дичь ни капуста. Костюмчик на нем дешевенький, но аккуратный, башмаки с заплатками, а начищенные, и по всему видать, что свой хлеб не ест человек даром и что жизнь отпустила ему столько благ, сколько ему по рангу положено, ни золотника больше.

— Дело-то мое как будто и несложное, — начал он. — Под последней газетной полосой подпись свою поставил — и получай каждое двадцатое. А что там в газете напечатано — это меня не касается. На то и нанят, подневольный человек. А на поверку-то совсем не просто оказывается. Как что — прощайся с семейством, бери подушку и марш-марш в тюрягу.

Однако скажу, по сравнению с нынешним временем раньше было гораздо легче: разные там опечатки, вроде «корова» вместо «корона». Скажем, «возложил государь император на венценосную главу супруги ворону». Смешно. Штрафом отделаешься. На крайний случай две-три недели отсидишь в предварилке при полицейской части.,

А нынче по случаю военного времени придираются страшно, цензура не то что колонки сымает, а целые полосы. И выходит газета в белых простынях. Время нынче чертовски прямолинейно, никаких подтекстов, каждое слово в строку. Напечатали анонс: смотрите, смотрите, «Тиран падуанский». А в высших сферах говорят: это намек, поношение государя. И газету прихлопнули на две недели.

А газета наша известная на всю Россию — «Мысль». Редактор — умница, талант, блеск, второй Влас Дорошевич. Еженедельные фельетоны на две полосы. Ежели бы не цензура, пропал бы я от этих фельетонов, в тюрьме бы сгнил.

Недавно напечатали сказочку про воинственного южноамериканского диктатора Канальо Камарильо. Дело происходит в Ананасовой республике. «Столетиями это государство пребывало в состоянии застоя и упадка. Оно как бы набрало в легкие воздух и забыло его выдохнуть, и застыло так с полной грудью углекислого газа». Так в сказочке написано. Здорово написано. И вот этот самый Канальо Камарильо, иезуитский выученик, произвел переворот, как самый обыкновенный пистолачо, ну, бандит по-нашему, и стал президентом. А там объявил себя земным богом: сошел-де на землю, чтобы осчастливить людей. А кто сомневается, не верит — в тюрьму его, в каторгу, в застенок, на плаху. Такую мясорубку устроил… махнет белым платочком из окна, глянь — и одел страну в траур. Как папа Климентий — забыл только, под каким номером этот папа действовал, — одним махом он уничтожил всех своих врагов. Объявил их изменниками. А назавтра после их казни приказал вздернуть их судей и прокуроров, чтобы не осталось ни свидетелей, ни следов. Даже протоколы допросов велел сжечь.

«И вот новоявленный Мальбрук собрался в поход на соседнюю державу и стал планомерно и стратегически отступать на новые, заранее подготовленные позиции…» И дальше в том же духе написано.

Прочитал я эту сказочку, — продолжал рассказчик, — ну, думаю, не миновать отсидки. Тут и слепому ясно, что означает «планомерно и стратегически». И действительно, вызывает меня к себе сам начальник охранки Егор Егорович Лихов. Маленький, пухленький, в пенсне, и глазки бесцветно-голубые, этакий рождественский дядюшка, впору на елку вешать. Сперва мораль читал, попрекнул в недостатке патриотизма… тоже Бенкендорф выискался.

«Трудная, говорит, у вас должность, господин Сукачев! Неужто не надоело? В этом году почитай пятый раз сажаем. Больше у нас в гостях, чем дома. Понимаю, должность у вас такая… ха-ха! Цензор что — казенный дурак. А вот вы, господа редакторы, народ хитрый, все фокусы знаете, все лазейки, в какую щель чего тащить. Вот сказочку напечатали про ананасового президента, учредившего якобы монархическую республику. Объявил себя великим жрецом, сперва сам себе поклонялся, потом всех заставил, а инакомыслящих — в кутузку. Хватают направо и налево, за слово и неслово. Все тюрьмы переполнены, и все за покушение на жизнь правителя „с помощью спиритизма, гипнотизма, телепатии, астрологии и внушения безумных мыслей на расстоянии“. Занятно. Но позвольте спросить, господин Сукачев, на кого намекаете?» Глазки у него сделались масленые, губки — глянцевитые, ниточкой.

«Помилуйте, — отвечаю, — какие тут могут быть намеки? Диктатор-то ведь в Южной Америке».

«Вот именно в Америке, да еще в Южной. Перенесено действие в Пизу, и спасен многотомный роман, как говорит поэт. Вы же все-таки человек интеллигентный, господин Сукачев! Ох, уж эти сказочки — самый опасный вид литературы, опаснее бомбы. Иносказательно так расчихвостят, только держись, под самые основы мину подведут, камня на камне не оставят. Тут уж ухо востро держи. Это тебе не современная поэзия: „Гром победы раздавайся“, и не живопись, мазня без смысла и разума. Там, пожалуй, чем бессмысленней, тем отрадней. А в литературе все должно быть предельно ясно, никаких недомолвок, никаких намеков, никаких просторов для толкования».

Ну, думаю, Антоша Сукачев, вот тебе и переплет.

«Но коли усматривать намек, — говорю я почтительно, — то совсем другого рода, ваше превосходительство! Там написано: „Он был рябой, как Дантон и Мирабо“».

«Как же, как же, — отвечает, — помню. Там на сей счет сильно сказано: „Народ боготворил своего президента и, не задумываясь, согласился бы на эпидемию оспы, лишь бы во всем походить на него“. Черт возьми, это похоже на издевку. Не хватает еще, чтобы верноподданные стали думать, что государь император у них вдобавок еще и рябой».

А мне и слова вымолвить не дает, качает лысой головой и смеется.

«Экая, говорит, простота. Рябой не рябой — разве в этом суть? Для отвода глаз все, в целях маскировки. И наплели же вы, божьи простачки! Чем больше уши прячете, тем заметней они вылезают. — Достает он нашу газету и читает отчеркнутое красным карандашом: — „Народ почитал его, как бога. Не было перекрестка, где не стоял бы его монумент, не было квартиры, где не висел бы его портрет. Ежедневно колокола святого Марка вызванивали после „Ангелуса“ гимн, который начинался и кончался словами: „нас осчастливил великий““. Так только о коронованной особе пишут. А чего стоит это мельком оброненное замечание: „Когда он справлялся о здоровье приближенного, упрекая его, что тот слабо бережет себя, все знали, что песенка бедняги спета и что не далее как этой ночью он навсегда исчезнет в застенках тайной полиции“. Не торопитесь, господин Сукачев, это лишь цветочки. Слушайте! „…Народ денно и нощно молился за своего богоданного правителя. А кортесы присвоили ему звания „первого гражданина“ и „первого благодетеля отечества““. — Господин Лихов весело фыркнул и подмигнул мне глазом. — Ну просто великолепно. Кто не знает, что государь император есть первый человек и первый помещик в своей империи. Ну-с, господин Сукачев, вы и теперь станете утверждать, что никаких намеков сказочка не содержит?»

«Безусловно, — отвечаю, — никаких. Добро бы речь шла о монархе, а то ведь там сеньор президент. Да и что общего между безумным южноамериканским узурпатором и наследственным русским венценосцем?»

«Вот именно, что общего, — говорит Лихов с саркастической и ядовитой усмешкой. — На этот вопрос вы сами же и отвечаете. Извольте! „Конечно, президента избирают по закону каждые четыре года и не более двух раз. А сеньор президент избирается вот уже шестой раз, и все поголовно голосуют за него, и прежде всего он сам“. Но послушаем дальше, господин упрямец! Перейдем к войне. — Ловко он сказочку изучил, прямо наизусть шпарит. — „При этом сам верховный ни разу не побывал на фронте, не считая единственной прогулки, совершенной им с молниеносной быстротой в дни глубочайшего затишья. Об этой его славной вылазке не переставали трезвонить газеты. Его полководческий гений был столь велик, что он разъяснял свои стратегические планы не по картам, а по глобусу, на котором, разумеется, не видны были места предстоящих операций, зато отлично видны были расположения материков, стран, морей и океанов“».

Лихов устремил на меня хитрый и победный взор своих бесцветных глаз.

«Надо ли вам говорить, что это списано с натуры, господин Сукачев!»

Я с ужасом слушал его, — и впрямь это было списано с натуры с предельной точностью: и прифронтовая прогулка верховного, обычно отсиживавшегося в ставке в Могилеве, прогулка, которая не сходит и по сей день с экранов, и пресловутый глобус, давно ставший достоянием анекдотов… Я не знал, как объяснить такое зловещее совпадение фактов из биографии южноамериканского тирана и русского императора. Поистине они были похожи словно близнецы, если каждый из них легко узнавал себя в портрете другого.

У меня вдруг мелькнула спасительная мысль.

«Но помилуйте, господин Лихов, с таким же успехом можно утверждать, что все это списано с натуры кайзера Вильгельма».

«Вы с ума сошли. Изображать кайзера таким идиотом? Нет уж, бросьте ваши изысканные зацепки. — И снова давай сыпать цитатами — одна убийственней другой. — „Это новый вид республики с самодержцем во главе, который властен над животом и смертью любого обитателя этой страны. Он самовластно жалует и милует, назначает и увольняет. Даже депутатов в кортесы сам утверждает. Кортесы созываются лишь для того, чтобы узаконить его решения. Правительство — это один человек, кортесы — это один человек, государство — это один человек. И опора его — тайная полиция“. — Господин Лихов устремил на меня торжествующий взгляд своих бесцветных глазок, сверкающих за стеклами пенсне. — Полноте, господин Сукачев! Не стройте из себя дурака. Все, что я прочитал вам, это ведь оголтелый намек. — Чтобы доконать меня окончательно, добавил: — Я перечислил вам так много намеков, что дальше идти просто некуда. И вот вам последнее: „Время его царствования мрачно и пропитано кровью, как губка. Что бы он ни делал, все и всегда вело к крови, к потокам крови, даже когда он хотел одарить народ в день первого своего президентского избрания. Недаром же его народ прозвал „Президент кровавый““. Это уже выходит за пределы всякого намека, господин Сукачев! Это уже прямой удар».

У меня язык присох к гортани. Какое дьявольское совпадение. Кто не знал, кто не помнил Ходынки и темного попа Гапона.

«Вы поняли наконец, господин Сукачев, какая петрушка получается, — снова заговорил Лихов. — Он у вас и первый человек, и первый помещик, и бездарный полководец, и кровавый тиран, и безумец, возомнивший себя богом, и трус, лезущий под кровать, чтобы убедиться, что там не спрятался убийца. Портрет хоть куда. Даже последний штришок не забыли, как божий помазанник юркнул под стул, когда прогремел в киевском театре выстрел Багрова… Самое пикантное, что в вашей Ананасовой республике с ее пророком легко угадывается некое южноамериканское государство и его сеньор президент. А это уже международный скандал. Вот и спросите себя, что сделал бы с вами Канальо Камарильо, прочти он вашу сказочку. Не довольно ли притворствовать, господин Сукачев? Вот погною вас в тюряге, тогда послушаем, как запоете по-ананасски. Там сразу увидите всех четырнадцать распутниц отца Колома».

И посадил, как видите. Газету насовсем закрыли, без права возобновления под другим названием. А, черт, и что теперь будет с моей семьей?

Зицредактор газеты «Мысль» господин Сукачев умолк, охватил голову руками и снова начал равномерно раскачиваться, как татарин на молитве.

— Занятная сказочка, а вернее, памфлет, — сказал волосатый человек, весь обсыпанный табачным пеплом. Он был в пенсне на черном шнурке, которое то и дело сваливалось с его тонкого, кривого носа. — На кого намекает — тоже ясно. — Он вдруг обрушился на эрцгерцога Фердинанда, «собаку из породы Габсбургов, из-за которой началась война». — Впрочем, — добавил он, — собака остается собакой, какой бы она породы ни была и на какой бы псарне ни выросла.

С ним все согласились: да, памфлет направлен против кайзера Вильгельма. Даже завзятый спорщик, длинный и тощий, у которого все было вытянуто в длину — шея, лицо, нос, стал длинными фразами ругать кайзера, а заодно и германский милитаризм, и вандализм немцев, разрушивших Реймский собор, и полицейский режим лоскутной Австро-Венгерской монархии, этой раздутой жабы, которая скоро лопнет.

— Когда Германия будет разбита, — говорил он тоном проповедника, — там установится правление наподобие благоденствующей Британии.

— Не скупо ли? — иронически спросил волосатый, роняя пепел с папиросы и пенсне с носа.

— Истина безначальна и бесконечна и существует в природе сама собой, — отвечал спорщик. — То, что научно обосновано, незыблемо как гранит, и в этом сила великой доктрины. Однако не сомневаюсь, она найдет себе применение прежде всего отнюдь не в варварской стране, едва-едва покинувшей пределы феодализма, которой еще предстоит долгий путь элементарного знакомства с основными правами человека и гражданина…

— Э, батенька! — усмехнулся волосатый и вновь оседлал свой хрящеватый нос покосившимся пенсне. — Никто так умело не опровергает догмы, как сама жизнь. Истина всегда конкретна и не бывает вне времени. Вспомните! Некогда тринадцать варварских американских штатов практически утвердили бессмертные идеи Вольтера и Руссо. И только четверть столетия спустя эти идеи вернулись на свою родину, чтобы разразиться там неслыханной бурей. Самое опасное — жить по устаревшим законам. И черт хотел стать богом, да с хвостом остался. В том-то и дело, батенька, законы человеческие несовершенны. Но абсолютизм — это всегда беззаконие и произвол. Даже Рамзес Второй был более тиран, чем просветитель. И Калигула, введя в сенат коня, лишь остроумно показал, чего стоит этот сенат, аплодирующий коню.

Скуластый, с короткими волосами, топорщившимися в разные стороны, Родион запоем слушал этих умных людей, прикидывая про себя, что пригодится ему для страны добра и справедливости, а что надо отвергнуть и забыть. Здесь всегда что-то обсуждали, о чем-то спорили, говорили на любую тему, по любому поводу, о любой стране, но только не о России. И хотя все понимали тайные намеки и скрытые нападки, но делали вид, что ничего не замечают, следуя древней мудрости: что про соседа, то не про меня.

Здесь были узники самых разных политических колеров. Они ждали этапа в Сибирь. По случаю военного времени ждать приходилось по нескольку месяцев.

Родион снова услышал про узника, который томился в одиночке. Его называли большевиком.

— Мы знаем, — говорил длинный и тощий спорщик, — чего хотят эти крикливые партийные демагоги. Они против войны, но лишь для того, чтобы раздуть мировой пожар. Поджигатели! Они хотят открыть ящик Пандоры и обрушить на мир все ветры зла. Но мы, гуманисты, не дадим вовлечь себя в водоворот кровавых стихий. Они говорят: Carthaginem esse delandam! Карфаген должен погибнуть. А мы отвечаем: поднявший меч от меча и падет.

Волосатый вдруг встряхнулся, так что над ним поднялось облако табачного пепла.

— Ах, вот как! Вам охота остаться в стороне от гроз и бурь. Впрочем, что еще можно ожидать от интеллектуальной верхушки, для которой народ — быдло. Гуманизм — это прежде всего равенство людей и народов. А национальный гуманизм, как и национальный социализм, — это не столько заблуждение, сколько обман, плутовство, политическое шулерство. Не выйдет, господа хорошие! Любая ведьма метит в богоматерь, да на помеле далеко не уедешь. Жалкие идеалисты! Вы всегда были слезами человечества, а не свинцом. Так хнычьте, но не мешайте другим.

Обычно спор их кончался вничью, если не встревал Сашка Гимназист. К нему все относились с большой долей презрения и опаски, видя в нем скорее обыкновенного уголовника, нежели идейного анархиста. Это его раздражало, и он всячески всем досаждал.

— Я не против социализма, хотя я и анархист, — начал он своей излюбленной фразой. — Но там, где власть, там нет свободы. Чего вы хотите? Привести всех к единомыслию? И это вы называете свободой. Но от такой свободы до петли один шаг. Все будут одинаково думать и смогут выражать свободно свои одинаковые мысли. Не станет добра и зла, исчезнет понятие справедливости. Люди будут жить, как в раю. Какая смертельная скука. Но потом Адам увидит, что Ева голая и сам он голый, да еще дурак дураком… Смешно. Ха-ха! Смешно до судорог и самоубийства…

— Заткнись ты! Липа! — крикнул кто-то.

— Не мешайте! Пусть его мелет. Валяй, валяй, голуба!

— Тише, — сказал волосатый, косясь на дверь.

— А мне плевать, — заорал Сашка Гимназист, пронзительно свистя в отверстие выбитых зубов. — Что значит тише?.. Затеяли трусливую игру, боитесь русских слов, доморощенные Талейраны! Только и знаете фанфарные слова. А я скажу вам простые, резкие и грубые слова. Народ — стадо, бредущее в никуда. Я не против социализма, хотя я и анархист. Но невыносимо слушать, как вы кричите о счастье народа и обливаетесь жгучим потом от собственных криков. На чью мельницу льете свой вонючий пот?.. А там какой-нибудь Канальо, как курчонку, свернет вам голову…

Он не успел докричать. К нему подвинулся волосатый и со словами: «Ваша болтовня пахнет доносом» — отпустил ему тяжелую оплеуху.

Поднялся страшный гвалт, все орали скопом. Анархист порывался в драку, его едва удерживал Родион.

Какой-то человечек весело кричал:

— Здорово! Что твоя Государственная Дума.

Его тоже огрели, и он умолк.

Прибежавшая стража навела порядок.

А когда наступило успокоение, к Родиону подвинулся Сашка Гимназист и бешено сказал ему:

— Ты чего меня держал? Ублюдок из «Графского сада»!

Родион похолодел. Значит, Сашка Гимназист ничего не забыл и молчал до поры до времени. Будет ли он и впредь молчать?

Вторая, не менее поучительная история

— Ты что, без документов, малец? — спросил Родиона здоровенный малый с хитрым, шельмоватым лицом, испитым от долгого пребывания в спертом воздухе перенаселенной камеры.

— Да, без документов, — уклончиво ответил юнец.

— Это плохо. В России без документов пропадешь. Чем больше документов, тем способнее. Но тебе, видно, по возрасту еще не положено.

— Все равно требуют.

— Да! Бумажка, брат, великая сила. Один мой знакомый на этих бумажках спятил. По судам затаскали. Ну, он без бумажки никуда. Зуб вырвал — и на это у дантиста бумажку берет. Может, говорит, спросят, почему зуба нет, не маскируешься ли? Цельный комод бумажек набрал. Ничего не поделаешь, сам из-за бумажки страдаю. Без нее плохо, а с ней порой еще хуже. Вот бывает, сделаешь добро, а оно, глядишь, обернется против тебя. Ум, говорят, не всегда служит добру, зато глупость всегда служит злу.

Узник помолчал, как бы вспоминая и раздумывая.

— Выудил я как-то из воды человека, — начал он, — совсем было захлебнулся. Откачали его, а он, дьявол, политический оказался. И принял же я через него муку, вспомнить муторно. Стали меня таскать и мутузить. Почему, зачем спасал, не родственник ли, может свояк или кум… И пошла писать губерния. Такое нагородили — выговорить страшно, прямо под статью о ниспровержении подводят. Не шуточка, Сибирью пахнет. Тьфу, идол! Кабы знал, что из этого воспоследует, я бы его, прохвоста, не токмо что спасать, а утопил бы собственноручно. Я было уже выкрутился из этого дела. Вдруг новая напасть. И пошло все сначала.

Он опять помолчал.

— Река у нас богатая, судоходная, весной разольется — другого берега не видно. Мост с версту тянется. Повадился народ с того моста в воду сигать. Все больше весной, конечно. Как весна наступает, так и начинается эта эпидемия, моровое поветрие. Кто голодать утомился, кому в карты не повезло — разор принял, а кому в любви полное крушение. Словом, по десять происшествий на дню, спасать не успевают.

До того, скажу, развелось самоубивцев, что даже приказ от городской думы воспоследовал: «Для ограждения речной воды от заразы, порчи и отравления трупным ядом, а также из человеколюбия учредить спасательную станцию и за каждого выуженного платить, ежели живой — целковый, а коли утоплый — ничего». Однако и такой во внимание тоже принимается на предмет награды.

Надо сказать, что я рано на самостоятельную стезю жизни вышел, как из городского выставили за неблаговидность поведения: в учительскую с папиросой в зубах зашел по забывчивости, а потом учителя прижал по небрежности. Словом, оставили меня на полпути просвещения и образования. Сколько это я перепробовал разных занятий. В приказчиках служил, был бит и обвинен. В хору пел, но голос пропил. Ничем не брезговал. Наконец стал спасать утопающих, все-таки полезное дело, так сказать, покровительство животных. И потом, думаю, столько дураков кругом, неужто одного умного не прокормят.

Вот и стал я жить-поживать. Проснешься утром спозаранку, прочистишь нос, как пташка крылышки, чайку напьешься — и на мост смотаешься. Гуляю вроде, прогуливаюсь, по сторонам глазею, добычу высматриваю. Ну, да ихнего брата издали видно, народ приметный, повадка известная: идет такой бледный, задумчивый, словно не в себе, одной ногой у престола всевышнего. Ежели студент, то без фуражки, волосы взлохмачены, взгляд потусторонний. А иной по сторонам поглядывает, глазами стрижет — не следят ли.

Однако все больше женщины топились, курсистки там, белошвейки, модистки, Маруси разные. Все чаще от любви и еще от нужды, конечно. Мода такая пошла, даже песню переиначили: «Маруся утопилась». Известное дело, серников нажрешься, а впустую, только вытошнит, потом с неделю мутить будет. Серной кислотой или синильной баловаться неохота, большую муку примешь, прежде чем помрешь. Повеситься тоже хлопотно: веревку доставай, крюк попробуй — выдержит ли?.. А тут с моста сиганул — и будь здоров. Как поется в песне: «Скажи прощай и не скучай!» Опять же скажу, спасать женщину — одно удовольствие. Редко которая сопротивляется. Схватишь ее, а она голову набок и глазки закатила.

Однако работенка, скажем прямо, ненадежная была. Иной день, как на грех, ни души. А тут еще дождь, туман с реки, мозглота насквозь пробирает. Выпить перед работой тоже не полагается, спьяна еще и сам утонешь. Стоишь, зубами кадрили выщелкиваешь. Эх, собачья жизнь! Ну и подойдешь к перилам, — глядите, дескать, люди добрые, православные христиане, вот до чего довели бедного человека, сейчас, натурально, прыгать буду. А про себя думаешь: «Эх, была не была, а вдруг да, на тебя глядючи, какой-нибудь балбес и впрямь решится».

В другой раз подойдешь к человеку и начнешь ему расписывать, какая наша жизнь никудышная: везде обман, лицемерие, воровство, лихоимство, жулья видимо-невидимо, словно саранча, взяточник на взяточнике, казнокрад на казнокраде, ни чести, ни совести, и всяк над тобой начальник, всяк тобой помыкает, и некуда простому, бедному человеку деваться. А слова сказать не моги, мигом в острог упрячут, яко крамольника нечестивого.

Языком я здорово трепать наловчился, такую проповедь отчубучишь — что твой поп. Я даже себе на разные случаи биографии сочинил, ну, по-простому говоря, житие размалюю свое — то разночинцем прикинусь, то из поповичей или из чиновных…

Ну, иной послушает-послушает и скокнет в воду, а другой, глядишь, рассерчает и тебя же за грудки схватит. «Ах ты, — кричит, — толстоносый, такой-сякой подлец, на что человека подбиваешь!» И в акурат норовит тебя с моста спихнуть. Насилу отобьешься.

А один раз так прямо бешеный попался, сковырнул-таки меня. Хорошо еще, я в него вцепился, за собой в реку уволок. Ну а в воде мы с ним сыграли в дамки, раза два окунул раба божьего, он и скис. Потом за его спасение целковый дали. А он от себя еще трешницу прибавил. «Ох, говорит, и набрался же я, братец, страху, на всю жизнь».

Иной раз подойдешь к перилам, склонишься, — мать пресвятая богородица, с чего бы это, самого в пучину манит, так и подмывает — прыгай да прыгай! Стоишь, как петух, привязанный меловой чертой, тянет тебя этакая магнетическая сила… поверишь, крестное знамение сотворить рука не поднимается. Господи Иисусе Христе многомилостивый — только и шепчешь.

А однажды хожу я по мосту и вдруг вижу: человечек из себя неприметный, маленький, белобрысый, по-особому юркий, вроде соспугу, все озирается, зыркает, и в глазах у него — «упокой душу новопреставленного раба твоего, о господи!».

У меня глаз наметанный: ясно, сейчас сигать будет. Я его и засек. Отвернулся, однако, чтоб не мешать ему. А спиной все его повадки чую. Вот к перильцам подходит этакой отчужденной походкой, выпрямляется, вздыхает в последний раз и вдруг — бултых в воду. И я немедля шасть за ним. Обыкновенный самоубивец как в воду сиганет, так сразу давай руками махать: тону, мол, спасайте, православные христиане! А этот сукин кот не всплывает, руками не машет и не кричит. Что ты станешь делать? Пришлось нырнуть. А вода ледяная, дух захватывает.

Эх, работенка, будь она неладная! Пока найдешь его, проклятущего, под водой, душа зайдется. Да и спасать утопающего надо умеючи: упаси бог за руку или за грудки хватать, — каюк, тебя же и утопит. Судорога у него, что ли, в руке какая — мертвой хваткой берет, да. А иной боров — и черт его знает с чего — в воде еще тяжельшей становится. И за такую работу целковый! Срамота. Его, целковый-то, мигом пропьешь, чтоб отогреться. До того заледенеешь, без малого сам покойник. Еще хорошо, ежели утоплого отходишь. А то и вовсе не шиша не получишь.

Нырнул я раз, другой, только с третьего разу углядел его, голубчика, в зеленой воде. Стоит, дьявол, глазищами злобно ворочает и не хотит спасаться. Вот ведь что. Ухватил было я его, а он увернулся. Отбивается, всего меня искогтил, прямо до крови. Однако осилил я его, вытащил. А он в себя пришел и заплакал, и так жалостно… «Ах ты, говорит, рептилья окаянная! Каналья, говорит, ракалья! И что ты со мной сделал? Ирод ты! Жить мне невыносимо среди бесчестия, а лишить себя жизни вторично духу недостанет. И должен я теперь по твоей милости маяться до скончания моего века. Погоди же, говорит, ты, Иуда Искариотский!»

Вот тебе и спасибо, вот тебе и награда. С него-то беда моя и пошла. Отомстил, за добро мое, люто отомстил. Как вспомню, слезами окачусь. Правильно сказано: чем лучше к людям относишься, тем хуже они с тобой обращаются. Вон как дело-то обернулось.

Приспело мне время медаль получать, потому что двадцать пять утоплых тел выловил. Велят мне доставить справку о политической благонадежности. Говорят, положено. Да я и сам знаю: без справки какое может быть определение. Никакое.

Являюсь в присутствие, смотрю, он — тот самый самоубивец. Оказывается, он на этих самых справках сидит, и от этих самых справок ему жизнь невмоготу сделалась. Оно и понятно, ежели принять в разумение: шутка ли, всякому подлецу пиши, что он честный и благонадежный, да тут не мудрено и волком взвыть, в омут кинуться.

Узнал меня, обрадовался, как отцу родному. «А, говорит, толстоносый, с чем припожаловали, любезнейший?» — «Как же, — отвечаю, — до вашей милости, не оставьте вниманием». И досконально разъясняю ему мое дело.

А он с полуслова понимает, улыбается ласково и сладко и говорит лисьим голосом: «О це гарно. Кому-кому, а вам давно пора медалью наградиться. Сколько народу спасли. А на меня уж не серчайте, я кругом неправ, такий дурнесенький хлопчик. Сознаюсь и каюсь. Я тогда, говорит, сердцем был озлобленный и слепой. А теперь, слава богу, отлегло. Вижу, виноват перед вами, благородный лыцарь и подвижник! Простите!» И в пояс мне поклонился.

Меня даже в слезу прошибло. Вон как ловко хитрый хохол прикинулся. Господи, помяни царя Давида и всю кротость его.

Тут он заводит на меня карточку на букву «м» — фамилия-то моя Мандрыка, Иван Спиридонович Мандрыка, и кладет карточку перед собой. «У нас, говорит, так положено, картотека на всю Россию, чтобы знать, кто чем дышит и чего думает. Рептильи и ракальи! Развелось этой нечисти крамольной… шпионов, террористов, студентов и жидов. А что касается вас, господин Мандрыка, так вы не беспокойтесь и будьте благонадежны, в долгу не останусь и вниманием не оставлю». С тем и ушел в соседнюю комнату.

А по прошествии времени выносит мне в запечатанном конверте. «Тут, говорит, все как полагается, с надлежащей подписью и с приложением печати. Не вскрывайте, це, мабуть, государственная тайна». — «Покорнейше, — отвечаю, — благодарим. Распечатывать не будем. Нечто мы не понимаем». Тоже простачком прикидываюсь.

Отнес я этот запечатанный конверт куда следует, сдал его и жду, стало быть, медали жду.

На третий день ночью стук в дверь. Грохот такой, кто раз его услышит, на всю жизнь запомнит. Спрашиваю: «Кто там?» — «Откройте, — отвечают, — свои, полиция и понятые». Вот тебе и свои. А только я ничего не понимаю. С чего вдруг полиция ко мне нагрянула? Неужто опять какого политического выудил? Сам-то я ни сном ни духом, политика не по моей части, больно для меня материя мудреная.

Обыск учинили основательный, половицы подняли, — может, какие прокламации искали или другую какую запрещенную литературу, не знаю. Только ничего не нашли. Куда уж нам до прокламаций. Ну и заграбастали меня, раба божьего. Ордер прокурора на арест предъявили, натуральный. «Не сомневайтесь, говорят, Мандрыка, ордер без фальши, и подпись на нем настоящая, без подделки. Можете убедиться. По случаю военного времени ордера заготовлены впрок». И показывают мне пачку таких ордеров с подписью и печатью, остается только фамилию арестованного проставить.

Пошло следствие, закрутилась машина. То ли с небрежности, то ли по злому умыслу, но только тот самый самоубивец, который писал мне справку о политической благонадежности на предмет получения медали, прибавил две буковки «не», всего две буковки, и получилась справка о политической неблагонадежности. И вся недолга, зарезал без ножа. Как говорится, умный осел мудрее глупого льва. Припомнили мне того утоплого, политического: дескать, был я с ним не то в свойстве, не то в родстве, не то в заговоре. И фамилия у него — как раскапывать стали, — на мою беду, сходная с моей оказалась: меня Мандрыка Иван Спиридонович, его Мандрыкин Иван Иванович. Ну надо же такому случиться. Игра природы, фантасмагория. И смех и грех. Черт их знает, чего наплели. Не сын ли, говорят. Меня никто и слушать не хочет. Вчерашний день пятый зуб выбили. «Попалась, говорят, канарейка, теперь с волей не скоро свидишься. Самое меньшее — пять лет в места не столь отдаленные».

Десятый месяц по тюрьмам таскают. «Ничего, говорят, не унывай, десять месяцев не десять лет, еще натерпишься и наплачешься по этапам».

История эта взволновала Родиона. Но какой-то дядя дернул его за рукав и шепнул ему:

— Ты, новичок, знай: слушать слушай, а язык на замке держи. Тут одних живцов до черта, ты только подумаешь, а уж он, зараза, услышит, да еще услышит не то, что ты думал. И пошел стучать на тебя. Слезам не верь, иные водой плачут. А словам — и подавно. Иной сам болтает, а потом доносит на того, кто слушал и не донес на него. И еще, понимаешь, подлющий прием: наклепают на честного человека, будто в живцах и топтунах ходит, а настоящий тем и пользуется и губит безвинных. — И шепотом поведал: — Понимаешь, он и первый машинист, и первый стрелочник, и первый человек в околодке. А на деле он — рыжий кобель и первая сволочь, и боле ничего. Ну, я и сказал, — верно, подвыпил малость. А меня, понимаешь, в зубы и сюды приволокли. «За что же?» — «А за то, говорят, небось надоело тебе слушать — я первый, я первый… небось про рыжего кобеля выражался, первой сволочью обзывал?..» И опять меня в морду. «Смилуйтесь, — кричу, — ведь это я про Кузькина — соседа моего, подлюгу. Что он за шишка такая?» А мне отвечают: «Знаем мы, про какого Кузькина. Мы тебе покажем шишку, будешь знать, как выражаться про государя…» И в морду, понимаешь, и в морду…

Кто-то неожиданно возгласил гулким, как медный колокол, басом:

— За невинно ввергнутых в темницу и узилище господу помолимся!

И согласованным, удивительно мелодичным хором подхватили:

— Господи помилуй, господи помилуй, господи по-ми-илуй!

Третья и последняя поучительная история

Этот человек заговорил как-то сразу и бурно. Выпалит залпом сотню слов и умолкнет на минуту-другую, потом новая сотня слов и снова долгая пауза, и только пот струится по его серым, заросшим, впавшим щекам. Он до того был потрясен своим несчастьем, что, видимо, ни о чем другом ни говорить, ни думать не мог.

Волосы его были спутаны и всклокочены, помятое лицо измучено бессонными ночами, а глаза сверкали каким-то сумасшедшим блеском, огоньком насмешки, злобы и железного упрямства.

— Началось с обыкновенного котенка. Пристал к нам на даче, ну и прижился. Потешный. С хвоста настоящий породистый сибиряк, а шерсть дыбом, как у вахлака. Мы долго придумывали ему имя. Кто предлагал — Мурзик, Васек. А меня черт дернул, — давайте, говорю, окрестим его пооригинальнее. Что-нибудь вроде Тимофея, Титуса или Маркела. Скажем, Маркел, а фамилию дадим ему Тютькин.

Почему мне взбрело на ум такое имя — объяснить не могу. Забавно. Знал бы, что из этого выйдет, ни за что не стал бы крестным этого невинного создания. Но, как говорят, коли суждено шею сломать, ступенька найдется.

Осенью мы съехали с дачи. А живу я в меблированных комнатах вдовы Марфуткиной, по Бурсацкому спуску. Маркела Тютькина с собой взяли. Жильцов у мадам Марфуткиной было немало. «Ха! — сказал жилец Свистиков, — Маркел, Маркуша — хорошее христианское имя да такому зверю, безобразие». А жилец Миложадов, а вернее, Милозадов — он самовольно для приличия переменил букву «з» на «ж» — ехидно спросил: «А гадить на кухню или на общую лестницу ходить будет ваш Цуцкин?»

Прошло несколько месяцев, котенок повзрослел и начал по ночам давать любовные концерты. И вот тут-то и началось. Однажды поутру пожаловал к нам квартальный по фамилии Пентюх. Дверь ему отворила тетушка Маврикия. Старухе этой всюду мерещилась нечистая сила — всякие там домовые, бесы, недотыкомки, упыри. Ее раза два в году отвозили в «маньяловку», в сумасшедший дом.

«Здесь проживает Маркел Цуцкин?» — спросил квартальный.

«Маркел — это точно, а только Тютькин, а не Цуцкин», — ответила тетушка Маврикия.

«Ага! Это все равно — что Тютькин, что Цуцкин. А давно проживает?»

«Да как с дачи съехали».

«Ага! А теперь где они?»

«Где? Гуляют, — рассмеялась тетушка Маврикия. — Им что? Курить не курит, пить не пьет, по крышам тоже таскаться ему еще пора не вышла. Молод. Но это что?.. Божья тварь… Вот у нас разные люди проживают… Ежели по сути, так только по названию люди, а хуже последней твари… Вон, скажем, Милозадов… оборотень, в Миложадова обернулся… истинный антихрист. А этот… Свистиков… выкрест, жид, татарин… во сне является ко мне и мордует каждую ночь. Вся в синяках хожу. Как в баню мне идти, пластырем синяки залепляю, поверите?..»

«Ладно, ладно, — остановил ее квартальный. — Давай, матушка, про Маркела Цуцкина, а про татарина не надо, ни к чему…»

Но тетушка Маврикия не унималась.

«Не Цуцкин, а Тютькин… и говорить про него нечего. А про жиличку скажу… гулящая она, потаскуха и ведьма… каждую неделю на помеле летает, право. А матерится хуже мужика…»

«К делу, к делу! — прикрикнул на старуху квартальный. — Про Маркела давай, про Маркела Тютькина…»

Но не так-то просто было урезонить старуху.

«И сдался же этот Маркел Тютькин, — закричала она. — А про людей и слушать не хотите… а у нас кругом тут антихристы и черти…»

«Довольно трезвонить! — гаркнул квартальный. — Молчать! Протокол напишем про этого, как его…»

«Тютькина…» — подсказала старуха.

И вот квартальный надзиратель по фамилии Пентюх сотворил протокол, а сумасшедшая старуха подмахнула: дескать, проживает без прописки и без паспорта некто Маркел Тютькин.

И заварилось дело. Сперва штраф прислали за нарушение паспортного режима.

Ну, я, конечно, в полицию: «Что такое, спрашиваю, за что штраф?» А мне отвечают: «Сперва уплатите, господин хороший, а потом и разговаривать будете». — «Помилуйте, говорю, ваше благородие, штраф-то за что? Ведь Маркел Тютькин — это кот, понимаете, обыкновенный кот». — «Знаем, отвечают, для кого кот, а для кого котище. Вы нам очки не втирайте. У нас тут Маркел Цуцкин в бегах… политический, государственный преступник… Понятно?»

Вот тебе и на. Но тут я спохватился: «Цуцкин, говорю, не Тютькин. И потом, это кот, понимаете, кошка… понять-то вы способны?» — «А вы, говорит, не дерзите, господин хороший! Способны мы понять или не способны — не ваше дело. За это можно и к ответу».

И пошло-поехало. Вызвали к прокурору. Тупой попался, как колун. «Кто, — спрашивает, — такой этот Маркел Тютькин? Почему кота, — спрашивает, — назвали Маркел Тютькин? Не есть ли Маркел Тютькин тот самый Маркел Цуцкин, который в бегах?»

Господи прости и помилуй! «Да ведь, говорю, это я сам дал имя коту Маркел Тютькин. У нас, говорю, и собака есть по имени Аста Нильсен». А этот прокурор-недоросль отвечает: «Это ваше частное дело давать собакам и кошкам исторические имена вроде Цезаря или Мессалины. Но Маркел Тютькин или Цуцкин — это реально действующее лицо. Откуда, спрашивается, возникло у вас это имя?» — «Черт его знает, совпадение, случайность». А прокурор ухмыляется этакой гаденькой ухмылкой. «Странная, говорит, случайность, странное совпадение». Ну, тут и я не стерпел. «Почему, говорю, странное! Ваша фамилия, господин прокурор, кажется, Петухов, а я знавал двух Петуховых — шулера и казнокрада. Вот вам и совпадение».

Он даже позеленел от ярости. «Но-но, говорит, прошу не забываться. Довольно, сударь, темнить и путать».

Тут уж и я озлился. «Это вы, говорю, сами путаете, господин прокурор! То вам Тютькина подавай, а то Цуцкина. Тютькин не Цуцкин. И если вы ищете Цуцкина, то оставьте в покое Тютькина».

Тут он взвился, даже заикаться стал. «А вы, говорит, потише, милостивый государь! Кто кричит, тот виноват. Не выйдет, не запутаете правосудие. Для верности следствия, говорит, придется взять вас под стражу».

И что вы думаете, написал, прохвост, определение. Пришлось друзьям взять меня на поруки. Дал подписку о невыезде.

По службе тоже неприятности начались. Сначала сослуживцы смеялись, а потом вдруг прохладцей повеяло. Кое-кто перестал здороваться. А там отстранили меня от преподавания «до выяснения». Я учитель рисования в мирошниковском реальном. В общем, сгустились тучи. В газетке определенного направления вдруг заметка разоблачительная промелькнула: дескать, в некотором месте нашего старинного града Китежа появилось некое животное кошачьей породы, которое на поверку оказалось не то из жидов, не то из выкрестов, не то из масонов, но совершенно очевидного возмутительного образа мысли смутьянства, космополитизма и франкмасонства. Тотчас откликнулась и либеральная пресса, вопрошая иронически: как могли возникнуть в наш век передовых идей и глубочайшей эмансипации, в век пара и электричества, отвратительные сказки про нечистую силу и оборотней? На этот вопрос другая часть столичной прессы отвечала: там, где возможны процессы ведьм и ритуальных наветов, где живое слово поставлено под подозрение, там все возможно, и даже возрождение средневековья.

И вот уже внимание всей благомыслящей, а равно и инакомыслящей России приковано к Маркелу Тютькину.

А меня, раба божьего, не перестают трепать: вынь да положь им Маркела Тютькина или Цуцкина. «Ну хорошо, — говорит прокурор, — допустим, вы так назвали своего кота. Но, спрашивается, почему вы обыкновенному коту дали необыкновенное имя? Почему не просто Васька, а именно Маркел, да еще по фамилии Тютькин или Цуцкин, что одно и то же». — «Маркел, — отвечаю, — это обыкновенное имя, господин прокурор, мужицкое, и святой этот из мужиков. А Васька, Василий, сиречь Василий Великий, чьим именем названы храмы, базилики, это святой необыкновенный. А что касается фамилии, так и собака у нас Аста Нильсен, по имени известной актрисы, а вовсе не исторической персоны».

Прокурор совсем вызверился. «Довольно вам вилять и изворачиваться. При чем тут кот, ежели это человек. Налицо casus delicti — повод для судебного преследования. Пока мы с вами разговаривали по-человечески, теперь поговорим другим языком…» Ну, слово за слово, я ему одно, а он мне десять. Разругались смертельно, наговорил ему с три вагона арестантов. «К сожалению, говорю, там, где должны быть люди честные и разумные, часто сидят лиходеи, хапуги и заплечных дел мастера». Он даже испугался моих слов. «Что вы сказали?» — «А то, — отвечаю, — что слышали». Лицо у него перекосилось, чуть пена на губах не выступила. «Так, по-вашему, все мы здесь лиходеи, хапуги и палачи?» Вижу, перевертывает он мои слова, под новую статью подводит.

«Нет, говорю, господин прокурор, это вы говорите, что все вы здесь лиходеи, хапуги и палачи. А я этого не говорил, и зря вы на меня поклеп возводите. Какой позор! Сказать про меня, человека благонамеренных устоев, будто я сказал, что вы все здесь лиходеи, хапуги и палачи. Никогда я не говорил…» — и давай сначала. Довел-таки его, голубчика, до белого каления. Но разве дураку докажешь, что он дурак? Умному можно доказать, что он глуп, а дураку — никогда. Ну и посадили меня. И сколько сидеть буду, одному господу богу известно. Пока не отыщется государственный преступник Маркел Тютькин или Цуцкин. А может, и не было никакого Маркела Тютькина? А может, вся Россия Маркел Тютькин?..

У Родиона эта история не вызвала ни смеха, ни улыбки. Ему даже казалось непостижимо странным, что люди вокруг него смеются.

Глава двадцатая

Новое испытание, и не последнее

И когда юного узника вызвали на очередной допрос к господину Владо-Владовскому, он начал с того, что вступился за невинных людей, томившихся в тюрьме.

Владо-Владовский был доволен. «Граммофонная пластинка, — думал он, — повторяет то, что на ней написано».

— Чудак мальчишка! — сказал он, благодушно посмеиваясь, отчего тряслись его толстые щеки и многоярусные подбородки. — Невинных у нас нету, это ты зря. Они сами во всем сознались.

— Принудили, вот и сознались, — сказал узник с сожалением.

— Чепуха. Невинного не принудишь. Ты вот не сознался. А ты что, из другого теста? Никого у нас не принуждают. Не приведи господь, дознаются газеты, особливо иностранные. А там, глядишь, и запрос в Государственной Думе. И пропал Петр Петрович Владо-Владовский, столбовой дворянин и камергер, во цвете лет пропал, Принесут раба божьего в жертву, яко Авраам Исаака. И не остановит ангел-хранитель занесенный над ним нож. Разве что панихидку отслужат по невинно убиенному болярину… и амба! — Толстяк говорил лениво и медленно, употребляя жаргонные словечки своих постояльцев.

Он явно дразнил юнца. Родион вдруг ошалел от бешенства, оно бушевало в нем как пламя. И он закричал высоким мальчишеским голосом:

— Где предел лицемерию? Тюрьма набита невинными людьми. Их бьют, порют, мучают, пытают… Уму непостижимо. Все шиворот-навыворот, честных стерегут преступники, трусы держат взаперти храбрецов. Кто такой Маркел Тютькин? Миф это или живой человек? Что вы с ним сделали? Забили, унизили, низвели до уровня котенка. Господи, в какое тираническое время мы живем… — Он говорил быстро, задыхаясь от бессилия и страдания.

Никогда еще стены этого кабинета не слышали ничего подобного.

— Смело! Смело! — молвил Владо-Владовский. — Но если то, что ты наговорил, повторяет лишь сотую долю того, что ты слышал в тюрьме, голубчик мой, какие же там после этого невинные люди?..

Родион испугался.

— Но это я говорю, а не они… — пробормотал он в замешательстве.

— А они что говорят? То же самое. А не говорят, так думают. Святая простота! Недавно вот разыгралась трагикомедия. Напечатали в «Мысли» сказочку про южноамериканского тирана. Небось слыхал?

— Да.

— Цензор не усмотрел крамольного намека. А кое-кто усмотрел пасквиль на государя императора. Святый боже! Как изображен? Сам Грозный перед ним кролик. — Толстяк набожно перекрестился.

— Но говорят, сказочка про Вильгельма Гогенцоллерна, — заметил Родион осторожно.

— Все равно венценосец, божий помазанник. Ты же мыслящий человек. Вот и получается, в кого стрела ни пущена, а попадает прямиком в государя. Иль не понимаешь?

«Как не понимать, — подумал Родион. — Про одного Канальо напишешь, а другой себя узнает». Он заробел и смутился.

— Но я слышал, что это вовсе и не сказочка, а быль, — проговорил он неуверенно.

Владо-Владовский засмеялся каким-то урчащим смехом.

— В том-то и дело, что быль. Правительство наше, по примеру других цивилизованных стран, обратилось с христианским увещеванием к их высокопревосходительству сеньору президенту, взывая к человечности и милосердию.

Перед таким цинизмом Родион и вовсе спасовал.

— Но тогда за что же человека за решетку посадили? За правдивое слово?.. — спросил он в глубоком и неразрешимом смятении.

— Вот именно, — ответил Владо-Владовский, и лицо его вытянулось и застыло в выражении злой насмешливости. — Слово — это уже деяние. Не ждать же нам, пока оно бомбой обернется. Предупреждать надо преступление, пока оно в зародыше, в мыслях, так сказать. Мысль — источник смуты. Ты, я вижу, жаждешь свободы слова. А недостаточно тебе, что газеты выходят под самыми разнообразными названиями: «Речь», «Утро», «Слово», «Мысль». Люди должны жить по слову божьему, а слово божие свободно. И десять заповедей — вот тебе полный свод нравственных истин. Во веки веков! Аминь! Наш народ богоподобный, ведущий и предрекающий. И знать ему надобно не больше того, что положено. Чрезмерное просвещение есть лукошко, полное ядовитых семян неверия и нечестивости. Неведение — вот главное условие человеческого покоя, а стало быть, и счастья. Никакой статистики, никакой информации. Недаром в народе говорится: много знать будешь — рано состаришься. — То ли он вновь дразнил юнца, стараясь поддеть его и возмутить, то ли натаскивал его, словно охотничьего пса перед тем, как пустить в дело.

Но Родион слушал его устало и равнодушно, переступая с ноги на ногу. От долгого стояния у него занемели ноги. Не было надежды, что начальник тюрьмы позволит ему сесть.

Родион смотрел в окно, забранное на две трети в решетку. За серой тюремной стеной с часовым под деревянным зонтом и с большущим колоколом начиналась порыжевшая, по-осеннему притихшая безжизненная степь, и хмурое небо в тяжелых облаках клубилось бесшумно, громоздко и бурно. И далеко на горизонте едва заметной полоской чернел лес.

Родион вдруг нестерпимо затосковал по утерянной воле. И как бывало с ним в особо тягостные минуты, на выручку ему пришло воображение, унеся его в страну будущего. Увы, и там не стало прежней идиллии, ничто больше не возникало по волшебству. Что-то вышло из привычной орбиты, и Родион уже не мог вернуться к своим добрым фантазиям. И страна его изменилась. Люди там жили в таком же расслоении и вражде, как и повсюду на этой бренной, ощетинившейся земле, и безнадежно мучились, обливаясь тяжким потом и слезами.

— Вот ты давеча против тирании кричал, — проговорил Владо-Владовский. — А знаешь ли ты, что такое тирания? Основа всех основ, мать дисциплины и порядка. Все в мире основано на этом принципе: семья, государство, право, религия, которая не терпит даже сомнений. А все эти пресловутые свободы, демократии, равенство, братство, терпимость — злостная демагогия, рассадник анархии и смуты, простор для выскочки, скорлупа, прячущая гнилое ядро безбожия и распутства. Оглянись-ка на себя, где она, твоя хваленая терпимость? Полноте, да понимаешь ли ты, что такое терпимость? Знаешь ли ты, что значит недуг, плохой сон, изжога? Молодость, молодость, вот уж кому менее всего присущи терпимость и чувство меры. Да и откуда им быть? Чувство меры — это мудрость зрелости и опыта. А ты все врешь, фантазируешь, заумничаешь. А кто много врет, тот многого боится.

— Это верно, лжецу есть чего бояться. Но мне бояться нечего. Я не вру, я мечтаю. И кому какое зло от моих мечтаний? — Это было сказано с непритворной наивностью.

Владо-Владовский презрительно фыркнул:

— Не прикидывайся казанской сиротой. Твои бессмысленные бредни о стране добра и справедливости способны отравить чернь пустыми надеждами. Нельзя безнаказанно делать людям добро. Люди всего боятся — смерти, изгнания, нищеты, а пуще всего боли. И они должны бояться. Их надобно держать в страхе божьем, подавлять и порабощать. Ты только вдумайся! Что для одного добро, то для другого зло. Все не могут быть счастливы. Либо я, либо ты. Кто-то должен в тюрьме сидеть — не ты, так я. Вот почему необходимо держать тебя взаперти.

Родион впервые улыбнулся. Васильчиков тоже грозился держать его взаперти до скончания века. Значит, не так уж бессмысленны его мечтания, если они пробуждают у одних людей надежды, у других — страх.

И как случалось с ним не раз, когда воображаемое переплеталось в его сознании с реальным, он живо представил себе смысл постигшего его нового испытания. И он заговорил в обычной своей манере, как бы размышляя вслух. А заострившиеся скулы на исхудалом лице и колючие волосы, полезшие ему на лоб, придали ему воинственный вид.

— Все страх и страх, а где же совесть? Вы же христианин. И много ли проку от человека, которого удалось подавить и поработить? Сегодня он предаст меня, завтра — вас. Сколько бы ни было пней, они никогда не образуют леса. И старый бор не в силах заглушить юную поросль. Таков закон жизни. А вы хотите молодость объявить преступной. Вы боитесь ее. Но разве можно остановить время? Или вы надеетесь повторить сказку про Иисуса Навина? — Он говорил тихо и печально.

Владо-Владовского раздражала манера узника размышлять вслух, и притом столь непозволительно дерзко. Но дело, которому юнец предназначался, еще не закончено, и менять с ним тактику преждевременно.

— Ого, да ты, братец, материалист, — сказал Владо-Владовский шутливо.

— Возможно, — отвечал юнец. — Материализм — это ведь тоже вера, только без чудес и фокусов.

— Да ты атеист, — сказал Владо-Владовский с неподдельным отвращением.

— Очень может быть, — согласился узник.

В следующее мгновенье толстяк с размаху ударил его по лицу. Родион отшатнулся. Это было для него полнейшей неожиданностью, как, впрочем, и для самого Владо-Владовского. Этот добрый христианин мог все снести, только не безбожие, и благочестие его сработало с безотчетностью рефлекса.

— Сукин ты сын! — сказал он ошеломленному узнику в привычной своей благодушно-ворчливой манере. — Смотри, как бы не привел тебя нечестивый твой язык на виселицу. Ты кто? Пыль, прах, труха. И повторяй, как молитву, вставая со сна и ложась спать: я тлен, я червь, я прах. Аминь! — И совсем по-отечески: — А пока что отправляйся, братец, в карцер. И не обижайся! Чудак мальчишка! Назвали тебя «сукин сын», а ты улыбнись. Дали по морде, а ты поклонись. Покойный государь всех своих министров иначе, как сукины дети, не называл. Не обижались. К августейшей ручке припадали. Ступай! М-да! — И многочисленные подбородки его опустились и легли на грудь, словно полукруги колбас.

Глава двадцать первая

Встреча с Лушиным, который открывает юному герою классовую сущность бытия

Неожиданно Бесфамильного перебросили в другую камеру. И вновь его избил Фомка Кныш.

Минуты две простоял Родион как неживой перед кованой дверью с глазком, который как бы следил за каждым его движением.

Он услышал визг и скрип задвигаемого засова, вдруг с отчаянной силой навалился на дверь, стал стучать руками и ногами, плевать в нее. И так же внезапно утих, опустился на каменный пол и заплакал.

Старый обитатель камеры молча смотрел на своего нового соседа, бьющегося в приступе безысходности.

Александру Ивановичу Лушину-Коростелю были знакомы такие припадки смертельной ярости и беспомощности. Он не стал утешать паренька, а без слов потрепал его по плечу.

И точно, это безмолвное выражение участия растопило ожесточенное сердце Родиона. Он заговорил сбивчиво, сумбурно, путано: он устал жить в атмосфере лжи, обмана, притворства, настороженности, недомолвок и вечных опасений.

— Я ничего не понимаю. В чем моя вина? Я еще ничего не успел сделать, а меня заперли в сумасшедший дом. Я только осмелился сказать то, что думал, а меня упрятали за двойные решетки…

В тюрьме не откровенничают, это Лушин давно усвоил. А такая бурная откровенность могла показаться подозрительной. Тем более что Лушину было чего опасаться, ведь он бежал с каторги не один, а напарник его до сих пор в бегах.

Родион вдруг умолк, испугавшись того, что слишком много рассказал о себе, и теперь этот старый арестант с изможденным лицом может посмеяться над ним и унизить его. Сказывалась тюремная выучка подозрительности, недоверия, боязни и настороженности.

Понял ли Лушин тревогу, заставившую юношу замолчать, только он сказал:

— Здесь вернее побольше молчать. В тюрьме молчание — самый надежный вид самозащиты.

В скудном полусвете, как бы застрявшем в ржавых прутьях решетки под потолком, серовато-землистое лицо старого узника выглядело больным. Он сильно оброс, но прямые, мягкие волосы, пронизанные седыми нитями, лежали на голове ровно, и борода тоже не была лохматой и спутанной. Прямой нос, густые брови придавали строгость его взору, а серые глаза смотрели испытующе и доброжелательно. Было в его облике что-то от Христа, как показалось Родиону. Внезапно он увидел, что узник закован в ножные кандалы. И точно Родиона что-то толкнуло в сердце, он даже оглянулся по сторонам, словно опасаясь, что его могут подслушать.

— Я вас знаю. Вас знает вся тюрьма. Вы тот, кто бежал с каторги вместе с товарищем. Вы утопили надзирателя, — сказал он шепотом.

— Нет, мы никого не утопили, это неправда, — отвечал Лушин, оставаясь спокойным и неподвижным. — Он сам утонул. Мы старались его спасти. Все видели, как это было.

— В тюрьме говорят — легаши все выдумали, чтобы легче было с вами покончить, — сказал Родион задумчиво и тихо.

Лушин ничего не ответил. А про себя подумал, что молодца все-таки могли и подсадить к нему.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Двадцать.

— Для предателя ты слишком молод. Но бывают и в этом возрасте.

В камере было совсем темно, хотя до ночи было еще далеко.

Оба молчали, погруженные в свои думы. Родион вспомнил, как его избивали каждый раз, когда переводили в новую камеру, словно напоказ узникам. Не для того ли его подсаживают то к одним, то к другим, чтобы выведать их тайны? Не зря же Владо-Владовский читал в его высказываниях крамольные мысли других заключенных и подбивал его на запальчивую откровенность. Эти внезапные догадки нахлынули как-то сразу.

Родиона обдало ледяным холодом. В ужасе перед тем, что и Лушин способен его заподозрить, он вдруг заговорил как на духу, не тая более ничего. Он выложил всю свою жизнь — несбывшиеся мечты и обманутые надежды, невзгоды и лишения, ниспосланные ему судьбой испытания. Он вспомнил мать и отца, дядю Митю и Анну, которых больше не увидит никогда, и единственного друга, силача Филимона Барулина, с которым они побратались навечно.

При упоминании Филимона Барулина Лушин даже вздрогнул. С удивлением покосился он на юнца, как бы пытаясь найти в нем что-то знакомое. Не о нем ли вспоминал Филимон, именуя его полководцем?

— Крепко же тебе досталось, мальчик! — сказал Лушин участливо. — Даже не верится. Столько ударов и катастроф. — Он немного помолчал. — Зато человеком будешь. Здесь, пожалуй, ни к чему вспоминать имена родных и друзей. В таких местах чем меньше мы говорим о других, тем лучше для них и для нас.

Родион молча кивнул. Он начинал понимать основательность людского недоверия. Ведь еще немного, и Владо-Владовский столкнул бы его в пропасть, к краю которой так ловко и коварно подвел. И он сказал себе, что отныне будет молчать.

За те дни, что оба пробыли вместе, узники подружились. Что-то общее было в причудливо-свирепой биографии Родиона и его, Лушина, и не столько в событиях и поступках, сколько в самом духе исканий и беспокойства о людях. Лушин-Коростель начал свою жизнь тоже неоперившимся юнцом: за участие в студенческих беспорядках его сослали в Сибирь. Два года спустя он бежал, был пойман и сослан еще дальше. Он был неукротим, последний его побег по тайболе был третьим по счету.

Лушин располагал к откровенности, хотя о себе почти не говорил.

Как некогда Шуйский, он спрашивал Родиона, для чего ему быть полководцем и где та страна добра и справедливости, которую он ищет.

Родион охотно отвечал.

— Разве защита отечества не самая благородная идея? — говорил он возбужденно и страстно. — Разве стремление отдать полностью свои способности родине не достойно уважения?.. — Вдруг с недоумением развел руками и добавил вопросительно и печально: — Но пока я еще ничего не нашел, ничего кроме зла и горя.

— Это потому, что ты не там ищешь, — сказал Лушин, — Ты ищешь идеальную, заоблачную страну. Опусти глаза на землю. Ты вот не можешь забыть про мертвый дом…

— Никогда, сколько я буду жить, я не забуду Шуйского, Раскина и Ков-Ковича, — сказал Родион с болью.

— Людей не надо забывать, — мягко сказал Лушин. — А вот страх перед мертвым домом необходимо забыть. И чем скорей, тем лучше.

— Это нельзя забыть, — прошептал Родион.

Они сидели рядом, близко склонясь друг к другу, почти касаясь головами, смутные, неясные, загадочные в сумраке. Было в них что-то общее, таинственно схожее в их исхудалых, сосредоточенных лицах.

— Защита отечества, ты прав, бесспорно благородная идея, — сказал Лушин после долгой паузы. — Но если отечество — страна кнута и рабства, не лучше ли пожелать ему поражения? Или ты хочешь защищать отечество Владо-Владовского?

— Нет, — резко, с ненавистью сказал Родион.

— Тогда зачем тебе война? Для личного возвышения?

— Нет, нет, что вы, — протестующе отмахнулся Родион.

— Тем лучше, — сказал Лушин, тихо улыбаясь. — Личное честолюбие всегда вело к тирании. — Он снова помолчал. — Твоя беда, что ты один. А в одиночку не воюют. Подумал ли ты, каким людям собираешься служить?

Шуйский тоже спрашивал Родиона об этом.

— Одно дело служить сильным и богатым, совсем другое — угнетенным и обездоленным, — продолжал Лушин. — Нет абстрактного добра, нет абстрактной справедливости. Все понятия классовые, непримиримо классовые. В том и бессилие пацифизма, что он борется не с болезнью, а с больным. Пойми, мысль, оторванная от жизни, может привести куда угодно, только не к истине. Если ты будешь служить сильным мира сего, могу заранее предсказать, что станется с тобой, — проговорил Лушин с иронической и злой ноткой в голосе. — Со временем тебе простят твои грехи и странности и даже твою смутную мечту о стране добра и справедливости. Ведь это она привела тебя сперва в мертвый дом, а теперь сюда. Зато тебя пустят на такие дела, что ты ужаснешься, если к тому времени в тебе останется хоть искра совести. Не перебивай, слушай дальше! — сказал Лушин, заметив негодующее движение Родиона. — В каторге я встретил странного человека с не менее странной фамилией Сволочёв. Афиноген Сволочев. Был он приговорен за убийство к вечной каторге. Тихий был, задумчивый, молчаливый. Только глаза какие-то тревожные и безумные, и смотрел он всегда куда-то мимо человека, в одну точку, смотрел тяжело и неподвижно. Время и болезнь крепко побили его, он доходил свои последние дни. «Людского суда не боюсь, — говорил он мне. — Перед людьми кто не виноват. А божьего суда боюсь. Страшно. Не глохнет память и молчать не желает». Он рассказал мне свою жизнь как на исповеди. Мне запомнился его рассказ дословно. Услышишь — поймешь почему.

«Служил я у хозяина смолоду, — рассказывал он, — верой и правдой служил. Был ему предан, как тысяча собак. Что хозяин скажет — закон. Скажет, прыгай в огонь — прыгну, скажет, убей — убью. Я из скопцов, ни семьи, ни родни. Веселый был хозяин, живой, меня сызмала приветил. Щедрый. Монастырям благодетельствовал, чтоб молились за него, а на паперть выйдет — полные карманы медяков, ни одной нищенки не обойдет. А говорил иносказательно, сразу и не поймешь его. „Не то, говорит, понимать надо, что сказано, а то, что не сказано“. Жил при нем старик отец, которого господь бог наказал долгой жизнью. На людях только и слышно: „папаша“, „вы“, „берегите себя“, а с глазу на глаз совсем другие слова: „Чтоб ты сдох, чертово чучело!“ — „Живьем в могилу гонишь“, — отвечал старик в слезах. Чем старик хозяину мешал — уж и не знаю. Мне, бывало, говорил: „Устал старик от долгой жизни. На севере живет народ — чукчи. У них разумный обычай: как наступит старость, бесполезная, тягостная для всех, так они старика отправляют к верхним людям, душат его ремнем. Старик даже сам просит, чтоб его удушили“.

Сжалился я над несчастным стариком и над хозяином и помог господу богу прекратить их страдания. На сонного навалил подушку, он раза два дернулся и притих. Много ли старику надо? Очень убивался хозяин. „Одно, говорит, утешение, что помер отец во сне, не мучился и преставился, как праведник“.

— Но ведь ты убил человека, — сказал я Сволочеву.

— Не я убивал, — ответил Сволочев, не глядя на меня. — Верный слуга что солдат — на нем греха нету. Только ты не сбивай меня с ходу моей памяти, Александр Иваныч! — Он тяжело дышал, и вид его, вид доходяги на краю могилы, ни раскаяния, ни сожаления не выражал, а только досаду на меня за то, что я прервал его рассказ. _ Время, как вода, все заглатывает, — сказал он снова. — Стал хозяин мне про свою „чертову дыру“ говорить, про свое поместье. А поместье — дай боже, но ежели смолокуренный завод ставить, как он хотел, — денег не хватит. Вот беда. И вдруг узнаем, в соседнем уезде мужики пустили помещику красного петуха. „Бывает же счастье людям, — говорит мне хозяин. — У того помещика имение заложено-перезаложено, а он, поди, страховку получил. Не было счастья, несчастье помогло“. Ну, в акурат под духов день „чертова дыра“ и занялась, дотла сгорела. И ни следа, ни соломинки. Мужики в тот день гуляли и бражничали. Скажешь, невинных людей погубил? Невинные — все в каторге. А на воле все кругом виноватые. Только у одних шито-крыто, а у других из воды концы торчат. Оберегал я хозяина, охранял его от бесчестия и дурного глаза. Супруга его, красавица, святой памяти Лариса, с соседом снюхалась. Хороша была женщина. Чудо. В щелочку поглядел — и спать и есть перестал. Упаси бог, думаю, узнает хозяин, грех выйдет — не миновать крови. Гневлив был, а в гневе лют. Бывало, говорил: „Неверную жену утопить мало, замуровать лучше живьем, чтоб подольше мучилась“. Ну, я упредил, поставил с ночи силки над волчьей ямой, она как раз тут на свидание ходила… бедняжка шею и свернула. Упокой, господи, душу ее. Ох и убивался хозяин. Думал, с горя богу душу отдаст. „Сволочев, — говорит он мне, — преследует меня злой рок. Ничего такого не делаю, судьба все делает, а на мне виснет… Разве я желал смерти Ларисы? Бог свидетель, и отца не убивал, и поместья не поджигал…“ Его правда, отец помер — его дома не было, поместье сгорело — тоже в отъезде был. Сволочев знал свое дело, работал — комар носа не подточит. Был у хозяина сынок, весь в мать. Хозяин, бывало, говорил: „Из него, помяни мое слово, подлец вырастет. Все мое состояние на ветер пустит. Чертов выродок!“ Ну, малец вскорости и утонул. Два раза нырял я за ним, два раза окунал его, пока не захлебнулся. Хозяин и вовсе обезумел. „За что, — кричит, — караешь, господи?“ Большой был артист на такие представления. Прикинется Фомой — не разберешь, где слезы, где вода. По прошествии времени опять хозяин жалуется: „Конкуренты, говорит, меня по миру пустят. Мало мне горя, последнюю сорочку снимут“. И заплакал. А мне его слезы — хуже ножа. „Как быть, — спрашиваю, — хозяин?“ — „Уж ежели, — отвечает, — ты не знаешь, так я и подавно“. Не скажу, каким образом, а только спровадил я главного на тот свет, да так ловко, что другой виноватым оказался. Двух зайцев сразу угробил. Ох и радовался хозяин, а с ним и я. „Сволочев, говорит, великий ты человек“. И хуторок мне отписал. Однако стал я с той поры недомогать. Отравой опоили, едва выжил. В другой раз толченым стеклом накормили. До сей поры кишки мои изрезаны осколками. „За что, говорю, казнишь, хозяин? Или не служил тебе верой? Не выполнял твоей воли? Не угадывал твоих желаний? Ты еще только подумал, а я уже сделал. Бог тебе судья. Достиг ты всего, чего хотел. Единовластного богатства, без конкурентов, без жены бесчестной, без сына-подлеца, который промотал бы все твое добро. Всех убрал с твоей дороги, все грехи твои на душу взял“. А он притворился, вроде и не знал ничего, такую ярманку поднял на всю губернию. „Сумасшедший выродок, — кричит, — в тюрьму тебя, в каторгу, в желтый дом“. — „А чем докажешь, хозяин? Копать не раскопать, крови-то не проливал. Только мы с тобой и знаем, да еще бог был меж нас. Неужто откупиться хочешь моей душой?“ Упрятал меня в сумасшедший дом. Вот как отблагодарил за службу. А только ушел я оттуда. Впервые кровь пролил, она и привела меня сюда…»

Лушин умолк и долго молчал. В сумраке лицо его было темное и прекрасное, как на старинной гравюре. И опять заговорил своим негромким голосом:

— Но коли захочешь служить бедным и угнетенным, то и здесь могу предсказать, что ждет тебя. Хозяин ничего не простит тебе и не забудет. Он постарается оклеветать тебя, забросать грязью, ввергнуть в темницу и при первой возможности отрубить тебе голову. Сам посуди! Ты ведь еще ничего не сделал, а смотри, что с тобой уже сделали. Но полководцы нужны народу. Ведь эти господа добровольно не сдадутся. С ними придется повоевать. Путь к свободе всегда шел через неволю, а к миру — через войну. Я где-то читал про немецкого студента, который из крови умудрился добывать золото. Он ежедневно отцеживал по нескольку капель, чтобы сделать кольцо для своей невесты. Кольцо-то он сделал, но невеста успела выйти замуж за другого… — Он тихо засмеялся, и в тишине задребезжали и зазвенели его кандалы.

Засмеялся и Родион.

Испытание, равного которому еще не было

Снова Родиона вызвали к Владо-Владовскому, который встретил его как своего человека, улыбаясь всеми складками на толстом отечном лице.

— Вот что, братец! — сказал он своим квакающим голосом. — Поелико нам теперь уже известно, кто ты, что ты, откуда бежал… — Прочитав дикий испуг в лице юнца, он допустил паузу. — Ну, чего как баран выпучился? Мы не собираемся отправлять тебя обратно. Мы решили тебя освободить. М-да. Для проформы продержим еще денька три-четыре — и с богом.

Изумление, неверие, растерянность, надежда и отчаяние молниеносно сменялись в душе Родиона. Что за дьявольскую игру затеял с ним свирепый тюремщик?

Свобода! Слово стало вдруг зримым и звонким, преображаясь то в бегущий весенний ручеек, то в усеянную цветами поляну, то в живую дорогу, ведущую к родным людям.

Он взглянул в лицо Владо-Владовскому: оно было приветливое, а глаза хитро посмеивались, и от этого казалось, колышутся его многочисленные подбородки. В этом сочетании приветливости и хитрости было что-то зловещее; Родиону вдруг почудилась святочная маска, которая насмешливо, ехидно показывала ему язык и длинный нос.

— Вот подмахнешь бумажки, — говорил Владо-Владовский лениво и негромко, — и дело с концом. Славный ты малый. Бескорыстный мечтатель. В твоем возрасте и я был таким. Время, время, братец, съедает не только волосы и зубы, а и самые благие намерения. Я тебе уже не раз говорил: нельзя безнаказанно делать людям добро. Придет к тебе волк, прикинется овцой, а ты его облагодетельствуешь. А как ты можешь знать, какой он человек? Может, он аспид, ирод, иуда? А бумажки можешь и не читать. Пустая формалистика. Обязательство не разглашать того, что ты тут видел и слышал, даже на исповеди. Сам понимаешь, сор из избы не выносят. М-да. Ну, а эта бумажка денежная… Чему удивляешься? Чудак мальчишка! На дорогу небось деньги нужны. Не поедешь же ты домой в этой арестантской мешковине?.. Свои люди — сочтемся.

Было чему удивляться, от удивления можно было спятить. У заключенного тряслись руки, он весь дрожал, и все у него внутри дрожало. Стыд и гнев поднимались откуда-то изнутри, заливая ему щеки, шею, руки краской.

Так вот она, цена свободы. Сбывалось предсказание Лушина: его пытались купить, сделать полицейским шпиком.

Он уронил бумажки, легшие у ног его, и закрыл лицо руками, как бы пряча от постороннего взора свои страдания и свой стыд. Он слышал, как стучит его сердце.

— Экой ты, право, — сказал Владо-Владовский обеспокоенно. — Церемонная какая барышня, — добавил он с нарастающим недовольством, чутьем угадывая какой-то свой промах. — Ко мне в гости небось хаживал, все видели. Не чаи же распивать нам с тобой. Ты как думаешь? Ты порядком себя замарал. Ходу назад тебе нету.

Узник отнял руки от лица, оно было суровое и мертвое. Он сразу стал старше на добрые десять лет.

До сих пор он спасался от злой действительности в своей воображаемой стране, населенной хорошими, совестливыми людьми. Жизнь безжалостно расправлялась с его идеальной выдумкой, осмеивая и растаптывая ее. Но никогда еще она не выворачивалась перед ним такой уродливой и безобразной изнанкой.

— Я всегда верил… — проговорил он с глубокой печалью в голосе.

Но толстяк нетерпеливо оборвал его:

— А мы не посягаем на твою веру, оставь ее при себе. А нам будешь давать краткие сведения о том, что нас интересует. Даю тебе неделю сроку, подумай. Подпишешь — и ты свободен на все четыре стороны, как ветер.

При виде безумно исказившегося лица узника начальник тюрьмы невольно отступил. И это было счастьем для Родиона, у которого помутилось сознание. Еще мгновение, и он схватил бы тюремщика за глотку. Но то волшебное свойство его характера, которое преображало обыкновенного палача в таинственного чародея, возвратило Родиону его величавое самосознание. И он сказал:

— А зачем мне неделя сроку? Это слишком долго, чтобы убедиться в своей честности. Я сразу скажу вам: я не хочу свободы, купленной ценой предательства.

— Тогда ты сгниешь в тюрьме, — сказал резко и зло Владо-Владовский.

Родион ничего не ответил. Он смотрел на начальника тюрьмы и не видел его, он слушал и не слышал, он прощался навсегда с поманившей его волей.

— Ну ты! — сказал толстяк угрожающе. — Солдату-дезертиру нечего искушать судьбу. В дисциплинарный батальон, в арестантские роты, под первую пулю…

По тому, как сверкнули темные глаза узника, Владо-Владовский сообразил, что этим малого не запугать. Тогда он пригрозил вернуть упрямца туда, откуда тот бежал. Но и эта угроза не подействовала.

Он подвинулся к Родиону, большой, грузный, весь в складках жира, свисавших у него, как курдюк, и наотмашь ударил его по лицу.

С этого дня для Родиона Аникеева начался новый круг изощренных и злобных истязаний. Упорного молчальника по двадцать дней кряду держали в штрафном карцере. Теперь, когда с него был снят запрет и его можно было бить наравне со всеми, Фомка Кныш наверстывал упущенное. А у надзирателя и руки были созданы для такой именно работы — дробить и крошить: лопатообразные ладони, гиреподобные кулаки, крючковатые пальцы.

— Умом тронутый! — приговаривал он. — Христопродавец! Иродово семя! Иуда! Каиново отродье! Анафема!

И когда узник, жмурясь на свет, от которого начинал отвыкать, снова и снова представал пред «всевидящие очи их высокородия», Владо-Владовский диву давался: откуда такая подготовленность у юнца; судя по его грубоватому, скуластому, землистому лицу, никогда не скажешь, что это существо такое волевое и мыслящее. Его высокородие начинал подумывать — а не скрывается ли под этой невзрачной личиной что-то безумное и незаурядно преступное.

Вот когда «смотритель централа» отвел на нем душу, заставляя его плавать на сухом месте, перекатывать без конца граненый карандаш на столе или по команде садиться и вставать, садиться и вставать. А потом самолично бил его, так что узника приходилось отливать водой.

Часть четвертая

Пора подвигов и разочарований

Глава двадцать вторая

Подвиги, которые будущий полководец мог бы и не совершать

В сумерки, когда перегоняли партию колодников с работ, в колонне арестованных вспыхнула драка. Одни дрались, другие разнимали. Драка была инсценирована для того, чтобы отвлечь внимание конвоя и дать возможность бежать какому-то арестанту.

— Тикай, пока не ободрали, — шепнул Родиону цыганистый Культяпый с серебряной серьгой в ухе.

Родион, недолго думая, нырнул за угол и, прежде чем его хватились, оказался в конце переулка.

Густым облетающим кустарником махнул он напрямик к лесу, огненно-красная листва которого волновалась под ветром, как настоящее пламя, разбрасывая, казалось, во все стороны брызги огня.

В лесу было тихо, пахло грибом и древесной трухой, и высохшая коричневая шишка вздыхала и рассыпалась в прах под ногами.

Родион шел безостановочно. Его потрясенный ум еще не освоил радости нежданного побега. Родиону чудилось, что его вот-вот настигнет погоня, и он все ускорял и ускорял шаг. Только сейчас он почувствовал, как устал, измучен после всех перенесенных страданий. У него кружилась голова от голода.

Последние солнечные блики быстро угасали в лесном сумраке. По вершинам медных сосен пробегала красноватая тропинка.

По давней, усвоенной с детских лет привычке воспринимать природу как нечто живое и разговаривать с неодушевленными предметами, Родион вдруг сказал:

— Кто я? Преступник, который не совершил никакого преступления. Умалишенный в здравом уме. За что мне такие напасти? Я всегда верил, что земля населена львами, а не трусливыми шакалами. Еще в детстве меня учила мать: если ты идешь с кем-нибудь лесом, говорила она мне, опереди спутнику, чтобы оградить его от опасности и самому встретить ее лицом к лицу. А среди людей надо остерегаться удара в спину. Люди говорят одно, а делают другое. Говорят о терпимости, а выжигают инакомыслие каленым железом. Говорят о законе, а насаждают беззаконие и произвол. Говорят о любви, а утверждают ненависть. Болтают о милосердии, а готовы содрать с ближнего шкуру. И всякого, кто поднял голос за справедливость, торопятся объявить безумцем или преступником. Если бы люди, — сказал он с глубокой печалью, — не навязывали свою веру силой, на земле было бы пролито гораздо меньше крови.

Хмурые ели стояли, как бы запахнувшись в плащи; шелестели поредевшей листвой кроткие березки; дуб звенел на ветру сухим порыжевшим листом; качался рябой, изъеденный червем малинник, прячась за высокой оградой крапивы; и только косматые, высохшие пихты с необычайно широкими стволами, похожие на древних старцев, не издавали в тишине ни шороха, ни вздоха.

Невдалеке ручей, звонко прыгая по серым валунам, блеснул в последнем луче солнца, и сразу настала ночь.

Внезапно поднялся ветер, нагоняя осенние тучи; лес закачался, зашумел, как водопад; надрывно стонали сосны; ели размахивали мохнатыми лапами; растрепанные березки пригибались к земле, и листья их, сорванные ветром, кружили, как стаи испуганных птиц.

Где-то с треском повалилось дерево, потом другое, третье, слышно было, как ветви их, со свистом бичей прорезая воздух, ударяются с гуканьем оземь.

Родион давно потерял тропинку, он пробирался чащей, пока не выбился из сил. Долго сидел он под деревом, слушая дикий и буйный рокот леса. А когда занялось утро, Родион увидел, что деревья стоят в серой мгле совсем голые и земля покрылась чешуей опавших листьев. А в сторонке сгрудились ели, напоминая католических монахов, которые служат заупокойную мессу.

Родион поднялся и пошел среди свежего бурелома. Шел он долго, босые исцарапанные ноги его очумели от усталости. Он подобрал сук, чтобы опираться на него.

Голод все настойчивей давал себя знать. После недавней тюремной голодовки Родиону было невмоготу переносить чувство голода.

Вскоре дорогу беглецу преградил свежий завал. Сцепившись корнями и ветвями, в беспорядке лежали поваленные бурей деревья, будто на поле недавнего побоища. Земля вокруг была искорежена и разбита, точно по ней стреляли тяжелыми гаубицами. Вдруг дерево, отдираясь от земли и словно вспарывая ее, начало клониться набок и с протяжным стоном и шуршаньем легло к ногам Родиона. Он едва успел отпрянуть.

Сутки плутал Родион по лесу и вконец изнемог от голода и усталости. Ночью его терзал холод, и он не мог заснуть.

Он шел словно в заколдованном сне, не чувствуя своего тела и не сознавая более себя. Он не замечал, что кружит вокруг одних и тех же мест. Ноги его распухли, из глубоких ссадин на лице и на руках сочилась кровь, одежда висела на нем лохмотьями.

В короткие минуты, когда рассудок его прояснялся, он начинал понимать, что заблудился.

Под вечер, когда потянуло сыростью топи, он упал. Он понял, что наступил его последний час. Он вызвал в своей памяти близких людей, чтобы проститься с ними и сказать им, как он их любит и как виноват перед ними. Ни страха, ни боязни перед смертью он не испытывал, а только горчайшее сознание, что жизнь ему не удалась и прошла впустую.

Над ним склонилась Анна, стерла со лба его пот и кровь, и так нежно и сладостно было ее прикосновение, что ему сделалось легче. Он встал и поплелся дальше.

Внезапно блеснул костер вдали, блеснул и погас, вновь блеснул, дразня и пугая едва живого беглеца. Костер возникал то слева, то справа, исчезал и вновь загорался, вдруг вспыхнул ярко и близко, совсем рядом. Родион увидел, что это поздний отсвет заката на белой коре березы. Несколько секунд еще дрожал отблеск последнего луча и потух, и сразу со всех сторон беглеца обступила плотная лесная ночь.

Родион был совсем обессилен.

Над ним рокотал сердито лес. Родиону вдруг послышалось:

— Смирись, человек! У тебя глупое, слепое сердце. Насытится ли голодный, которому снятся яства? Станет ли свободным узник, которому снится воля? Куда ты стремишься?

Но Родион не хотел больше оставаться в лесу, его влекло к людям. А лес, казалось Родиону, преграждал ему дорогу то завалом, то топью, то оврагом с крутыми откосами, и деревья хватали его за руки, царапали ему лицо и хлестали ветвями.

Со всех сторон его обступали косматые исполины, попеременно принимая то облик Васильчикова, то Владо-Владовского.

Ему слышались их голоса:

— Глупец! Искать правду в куче лжи — вздорное занятие! Правд слишком много, чтобы выбрать из них одну настоящую… все люди правы, каждый для себя… Люди! Ты сам говорил: они обрывают мечтам крылья, как это делают дети с мухами, и оправдывают свою жестокость тем, что мечты, как и мухи, бесполезны и вредны.

— Прочь! Прочь! — неистовствовал Родион, мечась в беспамятстве. — Кто вы? Никто не вправе судить человека, кроме как сами люди.

— Почему? Ты к нам пришел, не мы к тебе. Кто звал тебя? У тебя даже паспорта нет. Ха-ха! Ты никогда не выйдешь отсюда, никогда! Это так же верно, как то, что не может в октябре закуковать кукушка…

Лес вдруг смолк; в тишине слышно было бессвязное бормотанье больного. Вдруг сверкнуло вблизи на поляне пламя костра.

Родион остановился, глядя как завороженный на костер, пошатнулся и потерял сознание.

Родион Аникеев попадает к лесным братьям

Очнулся Родион у костра. Рядом с ним косматый мужик в солдатской шинели лакомился печеной картошкой.

Белая, крупитчатая, дымящаяся картошка приковала взор Родиона, он чувствовал ее душистый, горячий аромат.

— Очухался? — приветливо спросил мужик. — Ты первым делом поешь. А потом вникать будем — кто да что. Угощайся давай, тут на двоих хватит.

И пока Родион ел, обжигаясь и чувствуя, как с каждой проглоченной картошкой к нему возвращается частица утраченных сил, мужик исподтишка рассматривал гостя.

— Заблудился аль проштрафился?

— Беспаспортный. Бродяга, — коротко ответил Родион, дрожащей рукой ссыпая себе в рот хлебные крошки.

— Чай, года твои не вышли? Аль молодо глядишь? — сказал мужик.

— Да, — устало ответил Родион, постигший мудрость осторожности и немногословия.

— Одичал ты, — рассудительно сказал мужик, помолчав. — Одежа твоя худая, а время студеное. И приметный ты больно в ней…

Вдали с шумом повалилось дерево.

— Они теперь долго падать будут, — снова сказал мужик, когда стихло. — Ну и буря! Сколько дров наломала. Ты где был в самый вихрь-то? Аль плутал?

Родион ничего не ответил.

В ночи полыхал костер, и свет от него, как бы дойдя до черты, остановился перед отвесной стеной мрака. Когда костер с треском вспыхивал, ночь отступала от него, а когда он начинал затухать, она придвигалась к нему совсем близко. И вспыхнувшая еловая шишка каталась по земле совсем как живая, пытаясь сбить с себя пламя.

Поляну со всех сторон обступал черный лес, глубокий и глухой. Откуда-то из тьмы лесной Родион вышел, а вот откуда — он уже не знал.

Родион вспомнил вопрос мужика и ответил на него с запозданием:

— Да.

Мужик не понял, к чему это парень сказал «да», — слишком далеко отстоял ответ от вопроса.

— Этот лес дурной, даже гриба хорошего в нем нету, — сказал мужик.

Но Родион уже ничего не слышал. Он спал. Сухой и пыльный запах сена наполнил сон Родиона видениями детства, и он улыбался во сне.

Проснулся он среди ночи. Красные и теплые отсветы костра то подходили к нему и гладили его по лицу, то отступали от него, погружая его в ночной осенний холод.

За костром сидело несколько человек. Эмалированная кружка с отбитой ручкой шла вкруговую, каждый осушал ее, запрокидывая голову и громко крякая.

— Долго спит кавалер, — сказал черный мужик в солдатской папахе, чертовски похожий на Пугачева.

— Аль будить прикажешь, атаман? — спросил тот, что угощал Родиона картошкой.

— Зачем? Пусть его отоспится. Как он заставу нашу миновал? Должно, дрыхнет Филька. Взыскать с него. Что же малец-то говорил?

— Ничего не говорил, Василий Иваныч, молчал все боле. Ослаб дюже, еле душа теплится. Поел самую малость и заснул. Тихий, деликатный, по всему видать — из студентов, беглый из тюремной больницы, не иначе.

— Студенты — народ отчаянный, — сказал атаман. — Коли студент — это хорошо, мне как раз адъютант нужон.

— Смеешься, атаман! — молвил косматый мужичонка с досадой. — Лесная-то наша житуха кончается. К холодам время повернуло, заморозки на земле с зарей…

— И чего теперь делать? — уныло спросил усатый и мрачный детина. — Не нынче-завтра морозы грянут. Впору на большую дорогу…

— А тебе это в самый раз, Федька! — отвечал атаман насмешливо. — В большие чины выйдешь. Был ты жандарм, теперича дезертир, а в разбойники метишь. Поймают ежели, тебе по совокупности будет полное помилование. — Он сделал такое движение рукой, как будто затягивал у себя на шее петлю.

Сидевшие за костром весело заржали. А бывший жандарм Федька, грозно матерясь, сказал:

— Ты не трожь меня, атаман! Не растравляй ты мне душу. По твоей милости дезертиром сделался… Ужо тебе…

— Ну, чего выражаешься, — сердито прервал его атаман. — Смотри, рога обломаю.

— Не выражаюсь, высказываюсь! — отвечал Федька упавшим голосом.

Ленивая полудрема слетела с Родиона, он сбросил с себя дерюгу и сел.

— Проснулся, кавалер? — весело сказал атаман Василий Иванович, до чрезвычайности похожий на Пугачева. — Присаживайся к огоньку, гостем будешь. Кто смолоду балует, того хоромами жалуют. А хоромы те в поле-полюшке о двух столбах с перекладиной. — Он засмеялся.

Загоготали и его сподвижники, и лес откликнулся долгим и тревожным рокотом.

— Эй! — крикнул атаман. — Поднести молодцу чарочку.

Но Родион пить отказался.

— Это почему же? — нахмурился атаман Василий Иванович. — Хлеб-соль не обижай, господин студент! — Вдруг смягчился и подобрел, видимо сообразив, что никого этот паренек обижать не намерен, а просто по молодости лет не успел еще пристраститься. — Рассуди, браток, все мы туто захмелеем, а ты один тверезый будешь. Уж поверь мне, нехорошо тверезому среди пьяных, чистая фита-ижица получится.

Родион никогда не пил. В детстве попробовал было однажды тайком из дядиного графинчика, но был пойман с поличным и тут же наказан жестоко: дядя Митя заставил его выпить чайный стакан водки, без всякой закуски. Мальчишку вскорости развезло, ему казалось, что он умирает, а дядя Митя, спокойно глядя на его мучения, приговаривал: «Так тебе, подлецу, и надо. Будет тебе питейная статья. До гробовой доски закажешь».

Чтобы не обидеть гостеприимного хозяина, Родион уступил. Первым же глотком самогонки ему обожгло гортань, и он задохнулся, это вызвало бурное веселье дезертиров. Лишь атаман не смеялся.

— Ладно. Будет с тебя, — сказал он>— хлебом-солью не побрезговал, и на том спасибо. А теперича закусывай чем бог послал.

Как бывает с человеком непьющим, опьянение наступило сразу и круто. Мир двинулся вокруг Родиона быстрой каруселью, от которой его начало мутить. Он попытался остановить рукой эту чертову карусель, тошнотное вращение которой усиливалось с каждой секундой. Ему кланялся лес, куда-то убегая; подмигивали звезды, кружась над ним и почти касаясь его лица; а костер раздувался, как огромный медный паук, перебирая лапками.

Родиону сделалось жарко и буйно. И когда захмелевший атаман сказал ему: «Будешь состоять при мне адъютантом», — Родион рассмеялся и даже погрозил ему пальцем.

— Но-но! — проговорил он заплетающимся языком. — Никаких адъютантов. Мне воевать нужно, а не прятаться… и чехарда эта мне не подходит.

— Осуждаешь? — строго спросил атаман.

— Почему? Кто я такой, чтоб осуждать. У каждого свои причины… Ик! Черт, горечь какая.

Родион умолк и задумался. Разве мог он себе представить, когда отправлялся на фронт добровольцем, какие чудеса с ним произойдут?

Молчали и дезертиры. И атаман задумчиво смотрел на живой огонь костра оранжевыми зрачками.

Кто-то тихо затянул:

Во поле березонька стояла…

Эй, люли, люли, люли…

Заунывно и приглушенно звучала песня в лесной угрюмой тишине под холодным мерцанием осенних звезд.

— Адъютантом при мне не хотишь быть, и не надо, — сказал атаман Родиону дружелюбно, когда смолкла песня. — Живи сам по себе. — Вздохнул и промолвил: — Это ты давеча верно, паря, сказывал: у всякого своя причина, у всякого своя печаль. И никто не знает срока своего. Растревожил ты мне сердце добрым словом. Желаю рассказать тебе, какая моя причина и печаль. Тоже ведь неспроста.

Родион, у которого понемногу хмель стал проходить, молча кивнул.

В костер подкинули хворосту, он затрещал и выстрелил целой башней искр. Пьяные дезертиры подвинулись поближе, а усатый Федька, бывший жандарм, воровато поднялся и ушел.

История атамана дезертиров Василия Ивановича Козликова

— Так вот, — начал атаман Василий Иванович. — Отпустили меня из госпиталя на побывку. В Карпатах, вишь, ранен был разрывной пулей «дум-дум». Разворотило мне грудь, так что докторам на удивление, как я живой остался. Восемь месяцев в госпитале его императорского высочества цесаревича Алексея провалялся. Письмами из дому, ясное дело, не балован, потому сам малограмотный, а баба моя — та и вовсе темная. Выходит, ни она про меня, ни я про нее ничего не знаем. На войне думать и вспоминать некогда, а в госпитале — там вволю навспоминаешься, тоскою изойдешь. Лежал со мной солдатик по фамилии Бакушев, из мастеровых, дюже умный и грамотный. Мастак был по части шашек, ловко он в этой петрушке кумекал. Учил меня уму-разуму. Всякие сказы сказывал про землю и волю, про царей и богатеев, про попов и чиновных лиходеев. Бывало, говорит: «Не будет нам лучшей доли, Козликов, ежели за себя не постоим. Благо, оружие нам в руки попало. Оно нынче козырный туз, его ничем не перешибешь. У нас и разговор теперя другой пойдет — в свои козыри». Его вскорости от нас изъяли. Сказывали, на фронт погнали. Вот тебе и свои козыри.

Так вот, братцы, вышел я, стало быть, из госпиталя и махнул домой. От станции до нашего села Макеиха почитай осьнадцать с гаком. Всю ночь шагал, не присел. И чем ближе к дому, тем беспокойнее. Поди ж ты, два года, как ушел, а там жена, мать и двое малолеток остались. Грызет тоска.

В акурат на заре я и объявился. Смотрю, деревня как стояла, так и стоит. Посреди церковь и дом под железной крышей Акиндина Фомича, а кругом избенки, соломой крытые. А моей избы и вовсе нету. Что за притча! Я даже глаза протер, место перекрестил, на котором хата моя стояла. Нету ее, понимаешь, пустырь, иван-да-марья под ветром клонится.

Тут народ высыпал, бегут православные ко мне, руками машут, а бабы — те и вовсе ревмя ревут и причитают. «Тише, бабоньки! — кричит им натурально старый Михейкин, у него двои на войне. — Дайте человеку пообвыкнуть малость. Приймите в соображение горе его».

Ну я и сообразил. «Когда, — спрашиваю, — стряслось-то?» — «Еще прошлой осенью, — отвечает Михейкин. — Среди ночи занялась изба, как соломинка… едва выскочили…» — «Значит, говорю, живые». И голоса своего не слышу. «Живые, живые, милый, как же, — отвечает Михейкин. — Люди добрые уж расстарались, пособили — кто чем мог. Пожили они тут с недельку, должно, и пошли по миру».

«Вот тебе, думаю, фита-ижица, горькая, думаю, солдатская недоля. Что же мне теперь делать? Куда идти? Где искать горемык-то моих?»

Смотрю, является Акиндин Фомич Добродеев. Все под ним ходят, вся деревня у него в долгу как в шелку.

«Не кручинься, говорит, и не ропщи, защитник царя-отечества! А поживи у нас в свое ублаготворение. Будет тебе уважение и почет сполна».

Обманул сердце мое добрым словом. Пожил я день-другой и не пойму, с чего это мироед такой ласковый, обходительный. На третий день он мне и говорит: «Не сокрушайся, касатик! Ничем не поможешь, а себя изведешь. А пойдешь ежели искать свое семейство, тебе, стало быть, деньжата нужны. Ну, за деньгами дело не станет. Ты мне только землицу отпиши. Тебе она больше ни к чему. А на фронт погонят — и вовсе пропадет все. А я тебе деньжат отвалю за милую душу. Сполна!»

Вот ведь, свинячье вымя, землица, вишь, ему моя приглянулась. «Покорно, говорю, благодарим, Акиндин Фомич, а только землю продавать не будем. Не мужицкое это дело — землю продавать».

На том и разговор кончился. Только по прошествии двух-трех дней сижу это я на бережку, задумавшись. Что делать? Семейство искать — отпуска не хватит, а на фронт возвращаться душа не позволяет. А тишина кругом, облака в речке затонули, а меня тоска ест, злая, похабная солдатская тоска.

Вдруг откуда ни возьмись синий мундир, малиновый околыш, неизвестный мне, стало быть, жандарм.

«Собирай, говорит, свои снасти, кикимора, и следовай за мной по закону военного времени. С тобой кое-кто побеседовать желает. Ясно?»

«А на предмет, — спрашиваю, — чего беседовать-то?»

«Досконально, говорит, мне неизвестно. Но полагаю, стал ты, солдат, задумываться. А задумаешься, как тебя потом такого на фронт пошлешь? Вот тебе и предмет. Засиживаться тебе здесь нечего. Тем паче, говорит, у тебя ни кола ни двора. Так уж лучше, говорит, собирайся подобру-поздорову. Давай-валяй на турецкий фронт, подальше с глаз…»

«Это почему, говорю, на турецкий? На турецкий — не желаю. Мне дед сказывал: с турком воевать не дай бог. Азиат. К нему в плен попадешь, он тебе сперва шахсай-вахсай сделает, шкурку с живого сдерет и на кол посадит — насквозь тебя и проденет. Вон какой он вояка!.. Шайтан его возьми!»

«Будет тебе турусы разводить на колесах. Куда прикажут, туда и пойдешь, хоть к самому черту на рога». Сердитый жандарм попался.

Ладно, думаю, что с ним говорить, что он понимает, жандарм, в душевном преображении.

«Что ж, говорю, господин жандарм, во мне не сумлевайтесь, я — рядовой, нижний чин, на то и присягал. Только желательно нам попрощаться с благодетелем нашим Акиндин Фомичом».

«Можно и не попрощамшись, — отвечает. — Дальние проводы — лишние слезы».

Я было его и так и этак, с собой зову… вижу, не улестить мне его, уперся как бык. Однако кто у нас в России супротив денег устоит. Нет таких праведников. Посулил ему пеночку с молока, он и сдался.

Мы и пошли. Услыхал Акиндин Фомич, что ухожу обратно воевать, да еще на турецкий фронт, обрадовался, засуетился, четверть самогонки выставил. «Пей-гуляй, однова живем. Не поминай, солдат, лихом».

Вижу, хотит он подпоить меня, а там и землю выманить под пьяную руку. До вечера гостевали мы, нагрузились порядком. А жандарм — сучье вымя — все торопит: идем да идем — в одно слово заладил.

Даже Акиндин Фомич рассерчал: «Ты что, — кричит, — торопишь его? Тебе, что ль, воевать аль ему? Дай людям проститься. Сполна».

Не соглашается ни в какую. «И так, говорит, нагрузился уже сверх всякой меры».

Однако уломали мы его. «Ладно, говорит, будь по-твоему, попомни мою доброту, солдат, давай по последней, на дорогу посошок».

Да разве знает русский человек свою последнюю?.. А самогонка лютая. И почал синий мундир бражничать: то целоваться лезет, то драться. Пришлось шашку отобрать. Не унимается. «Сволочи! — кричит. — Не уважаете нашего брата. А кто Россию оберегает от внутреннего врага? Его видимо-невидимо, тьма-тьмущая… жиды, студенты, гимназисты, инородцы, полячишки, шпионы, революцанеры, террористы, социлисты, анархисты, дезертиры, порушители присяги и прочая, и прочая, и прочая нечисть. Гидра многоголовая, дракон многоязыкий… А которые посягают словом и делом на высочайшую особу… А против войны которые?.. А инакомыслящие?.. Сколько их, господи, хоть караул кричи, без малого вся Россия. Моток ниток, вьется вервие, где начало, где конец — сам черт не разберет. Да тут всю Россию перетаскать по тюрьмам надо. Лови! Держи! Вяжи! Тащи!»

Вот ведь какой попался. Я его на пятый день едва водой отлил. «Очухайся, говорю, господин жандарм, этак ты чего доброго всю войну пропьянствуешь».

Зенки продрал, смотрит на меня ровно полоумный, никак не отрезвится. «Что ты, говорит, врешь?» — «Никак нет, — отвечаю, — не вру».

Тут из него натурально хмель весь вышел, он и сгрибился. «И чего ты, говорит, со мной сделал, окаянный? Погубитель ты мой! Теперь мне прямая дорога в тюрьму. А у меня жена и трое деточек. Обездолил ты меня». И слезами заливается, смотреть тошно.

«Эх, говорю, блюститель! Пропитоха ты несчастный, все пропил, осталась одна душа, как у латыша. А еще про деточек лопочешь. В тюрьму не хотишь садиться, воевать ступай. А воевать не хотишь, в лес ныряй, в зеленые дубравы. Там нынче людно».

Обиделся кавалер, взъярился и давай костить меня да материть. «Ты что, — кричит, — крамолу разводишь? Да я тебя… Ты, может, нарочно меня опоил. Запойным я отродясь не был, к пороку сему не привержен. Говори сей момент: какого сонного зелья ты мне подбавил?..»

«Не ори, говорю, скот скотович! Легче тебе будет оттого, что я тебя зельем опоил? Вон Акиндин Фомич еще в себя не пришел, смотри, как его корежит. А ведь его самогонка. Ты чего разорался? Балда! Ты кто теперь будешь? Бывший жандарм, дезертир, изменник родины и присяги, христопродавец. Со мной что сделают? На турецкий фронт — и всего делов-то. А тебя, сукина сына, к стенке, а то за хрип и на перекладину по закону военного времени. И жалеть тебя никто не станет, малиновый околыш! Собаке, скажут, собачья смерть».

Смотрю, скукожился господин жандарм, в ноги повалился. «Не оставь, — плачет, — своей милостью, куда ты, туда и я за тобой, хоть на край света». Видал, краля сыскалась, за мной хоть на край света. Тьфу!

Опьянение совсем прошло у Родиона, и он вдруг возмутился против «зеленых». Он годами рвался на фронт, а его гоняли по тюрьмам и сумасшедшим домам, мысль об этом усиливала его негодование.

— Нашли чем похваляться, — сказал он. — Укрылись в лесу. Спасаете свою шкуру. А там… разве там не люди такие же, как вы… О них вы подумали или только о себе… Они — терпи, а вы — в кусты… — На дезертирах вымещал он всю желчную горечь от пережитого.

Дезертиры сердито зашумели. А атаман пригрозил:

— Попридержи язык поганый. Не то висеть тебе на осине, как пить дать. Даром осина рядом.

Но разве испугаешь нашего героя, особенно когда он в раж вошел, сводя счеты с людской подлостью.

Внезапно из ночной тьмы выступил в полосу света от костра силач и богатырь Филимон Барулин.

В первое мгновение приятели остолбенели, оба не могли выговорить ни слова.

— Гос-поди! Ты ли? Родион Андреич! — закричал Филимон тонким плаксивым голосом и кинулся обнимать друга.

Глава двадцать третья

Друзья узнают, что с ними было за время их долгой разлуки

Когда прошли первая радость и восторг нежданной встречи, Родион спросил, каким образом его друг попал к дезертирам.

Они лежали на вольном воздухе и разговаривали шепотом, так как боялись, что их могут подслушать. Но осенняя ночь расшумелась, и лес бурно кряхтел и причитал, так что среди тьмы и шума ни увидеть, ни услышать их уже нельзя было.

— Очень просто, — сказал Филимон Барулин. — Не везет мне, и только, вот оказия-проказия. Как мы с тобой тогда, Родион Андреич, передовых позиций досягнули, очумел я вконец, ни рук, ни ног не чую. Все спят, а мне что-то не спится. Ведь как спать хотелось, на ходу спал, а теперь и сна ни в одном глазу. Понимаешь, сумление на меня нашло. Всю жизнь, думаю, не смел силе своей воли давать. Ведь это, думаю, ежели разойдусь, сколько я народу перебью, никакой на меня каторги не хватит. Ну и заробел, душой смутился. Тут немец как саданет тяжелым снарядом, аж земля ахнула. Мать пресвятая богородица, царица небесная, у меня дух зашелся. Мне бы оглоблей какой орудовать, а до такого грому дыхание мое не приспособлено. Даже икать стал. Тут и наши вдарили. Такое грохотание — ужас. А я все икаю да икаю, ровно перед смертью. Вдруг, слышу, свисток — в атаку, значит, поднимайся. А ты, гляжу, спишь, да так сладко — будить совестно. Ладно, думаю, я за него повоюю, а он пущай поспит.

Мы и пошли. А кругом, скажу тебе, все горит, грохочет, трясется, ревет, чисто содом, и свет кругом вроде как окровавленный. Страшно. А тут еще молонья блеснула, гром грянул и пошел стегать нас ливень, прямо сказать, кнутами. И опять на меня сумление нашло. Зря, думаю, малого не разбудил.

А между прочим, бегу, винтовкой машу. Вскочили в ихние окопы, смотрю, немец лезет напролом, чума его возьми. Огрел его. Гляжу, другой лезет. Я и этого саданул. За ним третий, и все лезут и лезут, козявкины дети, и все вроде как на одно лицо. А я крошу и крошу, рука занемела. Опосля солдаты сказывали, будто я с полсотни немцев смолол. Только сумлеваюсь, куда мне столько народу побить.

Родион слушал и вспоминал рассказы про Козьму Крючкова. Ведь вот настоящий богатырь Филимон Барулин, а превратили его в паточного Крючкова.

— Я тебе, Родион Андреич, по секрету скажу, — продолжал Филимон, — силенка-то моя так себе силенка, все больше тоска по силе… Я так понимаю: ежели силу не упражнять, каюк, зачахнет. Больно долго ее на привязи держал, она и хиреть стала. Таких, как я, даже посильнее, в наших заозерных краях множество. Вон там Вася Шмонин жил, вот это сила. Поверишь, — бывало, возьмется одной рукой за мельничное колесо, всю мельницу из земли выдернет, точно репу. Ужасная, нечеловеческая сила. А толку-то? Эх, Россия! Сильна мать, могуча, да лиходеев не оберешься!

Он помолчал немного, как бы возвращаясь к нарушенным воспоминаниям.

— Опосля побегли, значит, мы назад, обратным ходом. Смотрю, в колючей проволоке их благородие барахтаются. Наводят они на меня ливарвер и приказывают: «Рядовой, вызволяй меня!» Вот же сучий сын! Я бы его, козяву, и без ливарвера вызволил. Обидно мне, за что человека-то принизил. Однако снял его с колючей проволоки. «Теперь, говорит, тащи, у меня нога перебита». И опять ливарвером играет. Я его, как букашку, раздавить мог. Божья тварь — душа не позволяет. Взвалил его на спину, а он тяжелый, как жеребец, право. А кругом глина, развезло после дождя — шагу не ступить, по два пуда на сапоги налипло. Едва его в околодок приволок. Там его осмотрели, чего-то с ним сделали. Ох и ревел же, словно резаный. Опосля велят мне сопровождать его в тыл, как он шибко ранен и герой, выхаживать его и на руках носить.

Повез я их благородие в тыл. А они все командуют и покрикивают: «Осторожней, скотина!» И как что — так в морду. Очень был злобный человек, люто дрался. А на поправку пошел, мне и вовсе с ним житья не стало.

Эх, думаю, мне бы по силе моей отечество защищать, а меня их благородие, что дело, что не дело, с утра до ночи мутузит и мордует. Дрожишь с ярости весь, а молчишь. Потому мигом схлопочет тебе арестантские роты, очень даже просто, это ему раз плюнуть.

На мое счастье, с ним беда стряслась. Денежные у него дела были, в картишки пробавлялся. Что утром на черной бирже заработает, то ночью спустит. А играли, я тебе скажу, глупей придумать трудно. Левой, правой!.. Легла карта направо — твое счастье, налево — разор принимай. Игра «что-с» называлась. Да. Были у него кумпаньёны. «Их, говорит, убивать мало. (Это он про своих кумпаньёнов, значит.) Попивают, говорит, кофею с коньяком, а, между прочим, каждый четверых зарезал, не меньше». Вот какие господа с ним водились. А тут город засумасшествовал из-за этих самых иностранных денег, валюта называется или как иначе. Торчком торчат все на бирже. Ну и слопали, как говорится, кукиш с маком. Моего-то кавалера какой-то захмелевший офицерик и стукни по неосторожности шандалом. Стукнул — и был таков. Перепугался я насмерть: «Да воскреснет бог и расточатся врази его». Соспугу тоже лыжи навострил. Да не тут-то было. Поймали меня, раба божьего, и хоть к убийству не причастен ни сном ни духом, а судили по совокупности и в арестантские роты упекли. Сам главный сказал мне: «Осудили тебя по вероятию. Ты хоть его и не убивал, но вполне мог убить, не нынче, так завтра. Ты таковский. И дезертиром ты тоже еще не стал, но стал бы обязательно, не нынче, так завтра. Даром, что ль, в бега кинулся?»

Погнали меня на Мурман дорогу строить. Два месяца в арестантском вагоне везли. Это, я тебе скажу, подальше Америки будет. Край дикий, птицу палкой бить можно, до того к людям непривычна. Луна днем взойдет и блестит, как ночью. Радужные свечения ото льда, морозы адские, снег сверкает — глазам больно. Кругом пустыня. Место Имандра называется. Котловина. В этой чертовой дыре на лету птицы замерзают. Больше году мало кто выдерживает. Климат зловредный, и каторга непосильная. Одежки-обувки нету, харч — тюремная похлебка или баланда. Народ мрет как мухи, что ни шпала, то человек лег костьми. И начальство зверь на звере, а пуще всех Садилов Аристарх Феофаныч.

По его приказу сколько народу насмерть запороли — не счесть. Мучитель был и кат. Молились люди: кабы сдох. Силищи был неуемной, ростом коломенская верста, хурло-мурло вроде, понимаешь, из камня вытесано. А нраву угрюмого, все молчит. А скажет за день одно слово «сволочь» и в харю съездит — вот те и весь разговор с тобой. Были мы все для него одинаковые. Кого за что сюда пригнали — в это он не вникал. «Отцеубивцы, крамольники, царю-отечеству супостаты» — только и разговору у него с нашим братом. А были там совсем неповинные люди: слово какое сказал, не подумавши, в победе усомнился, про царя выразился… а то на погоду пожалился. И такой был. «Не упомню, говорит, эдакой холодной весны. Клима́т, говорит, на Руси меняется. С каждым днем — к худшему». Его, голубчика, и замели. Статью пришили: против правительства выражался. Поверишь, там такие люди были — прямо святые. «Признавайся, — велят, — не то хуже будет». Уродовали нестерпимо. Ну и признавались, в чем хошь признавались, все больше на анператора злоумышляли, извести его травой, сглазом, словом и делом. А работа каторжная, сдохни, а урок выполни. И еще цинга косит. Утром глаза с трудом продерешь, смотришь, а в бараке двое-трое покойников. Помолишься: «Прийми, господи, душу многострадального раба твоего», перекрестишься, а слез уже нету, горем выжгло и высушило. Только иной раз и позавидуешь: отмаялся горемыка, а тебе еще сколько мучиться. Красная цена человеку ноль.

А потом тиф напал. Вошебойку поставили, и стали всех поголовно под тиф гнать. У иного прострел или рюматизмы, а его, раба божьего, в тифозную. И получается большой человеческий перерасход, «отходы большие», как это в ведомости фершал писал. А он, прах его возьми, жох, ирод! Ему скоро срок кончался. А отсюда выйдет, его мигом на войну загребут. Так он чего решил, супостат-изверг, — схлопотать себе новый срок. Здоровых людей в тифозные бараки загонял. Большие сотни погубил. До того дошло, человека качает, как тростинку на ветру, от слабости, вот-вот с ног свалится. А в околодок показаться не смеет. Ну, фершалу срок прибавили, как он желал. А только просчитался, козява. Мы ему темную устроили, мешком ночью накрыли… он к утру и остыл. Да. Болел народ с голоду, скажу тебе, страшно. А кормили сырым ячменем. Зерно известное, волосатое, колючее, все кишки изрежет, наскрозь с кровью пройдет. А иные мастаки, которые изловчатся, помоют зерно в дождевой воде, посушат и продают на сторону. Больных — половина арестантов. В околодок и носа не кажут, да и куда их столько… Какой-нибудь доходяга лежит в бараке на соломе, что проглотит, то зараз из него обратным местом и пойдет. Вонище — не продыхнуть. Тут новый фершал чего придумал, язви его в душу. Совать велел больному под нары вроде, понимаешь, противень с негашеной известью. А в нарах дырка как раз под задом у него, он натурально в противень и валит. Лежишь, скажу тебе, такой дух вокруг гуляет, ровно ты в нужнике. Мыслимо ли жить? Я так полагаю, начальству желательно было, чтоб перемер народ. При моей силе мне труднее, много жрать горазд, всегда голодный ходил. Ну, тому поможешь, другому урок сделаешь, — глядишь, общими силами тебе пайку подкинули. Однако начальство этим пользовалось, восхотело меня в живца произвести, в доносчики. Только я этого страсть как не люблю. «Непригоден, говорю, к такому делу, душа мучительства не терпит». Ну и сослали меня за строптивость нрава на отшиб. Это место такое. Болотная низина. Зимой бураны, летом мошкара. От нее черным-черно, солнцу не пробиться. Оттуда редко кто возвернется. А вернется — ниже травы тише воды.

И вот прислали к нам человека. С виду обыкновенный, даже телом щуплый, а душевная сила в нем такая — распни его, а он воскреснет. За ним и молва пришла: достойный, дескать, перед богом и людьми. Крепко его народ полюбил. Совет кому подать, за слабого заступиться, с начальством поговорить — завсегда Александр Иванович. А запоет «Замучен тяжелой неволей» — слезами изойдешь.

Доставалось ему от начальства, а Садилов — тот на него и вовсе вызверился, что тигра лютая. «Не смеешь, — кричит, — петь, кол тебе в глотку!». — «С песней, — отвечает Александр Иваныч, — легше, дорога не так крута. Ослабли люди, в гору кое-как идут, а с горы — ноги не держат». Да разве Садилов-зверь чего поймет? «Я, — кричит, — тебе песню обратно в глотку вгоню, ты ею у меня подавишься».

Стал он посылать его на самые тяжелые работы. А Александру Иванычу это не положено, он голодовку объявил. «Нет, говорит, такого вашего права борца народного тиранить и изголяться над ним». А Садилов злобствует, Аристарх Феофаныч: «Антихрист, — кричит, — кол тебе в глотку! Плетьми запорю. В карцере сгною».

Дни зимой короткие, ночи длинные, а каторга есть каторга. Корчевали мы пни с утра до ночи, при луне и при сиянье радужном. Земля каменная — никакая кирка не берет, рвут ее динамитом. А мы голые, голодные, несчастные… господи твоя воля, день прошел, пятерых недосчитались. Даже песню сложили:

Глухая ночь и день глухой

И ветер свищет над тобой.

Ты получил свое сполна,

Теперь копай, копай до дна.

Кончилась полярная ночь. Деревья почернели — к оттепели примета. Да в коленке мозжит. Солнышко выглянуло, мы и повеселели… Может, и не сдохнем, раз до весны дотянули. Осталось-то нас с полсотни. Все кашляют, дрожат, согреться не могут… доконали нас, из последних силенок живем. А Садилов-зверюга ярится, свирепствует. И такая на меня напала злоба, — взял бы его за глотку, чтоб язык выкатил. Чую, сам погибну, а изведу его. Плоты мы в те поры сплавляли. Работа не больно марьяжная, оступился — каюк, бревнами тебя и накроет. Вот и случилось — Садилова бревном задело и в воду сковырнуло. «Ну, думаю, услыхал господь бог наши моления». Смотрим, всплывает, иуда. Эка промазало. Я тогда оступился нечаянно, его бревном опять и накрыло. Меня самого едва-едва выловил Александр Иваныч, два раза нырял, а Садилова так и не нашли, — должно, унесло, проклятого, под горюч-камень.

«Эх, Филимон, — сказал мне опосля Александр Иваныч, — погорячился ты зря. Потому мертвый Садилов теперь страшней живого. А нам с тобой и вовсе теперь будет крышка. Скажут — с умыслом утопили мы его…» Ровно в воду смотрел. Снарядили было следствие, да только ушли мы с Александр Иванычем… не стали дожидаться намыленной веревки.

Он умолк. Молчал и Родион. Перед ним сидел, нахлобучив на самые брови засаленную солдатскую папаху, в поношенной шинели, пропитанной окопной землей и тиной каторжного торфяного болота, как будто все тот же Филимон, но много старше и много строже. И кто такой этот Александр Иванович? Неужто Лушин-Коростель?

— Он самый, — ответил Филимон горестно. — Скажи, какая недоля у русских людей.

— Горше некуда. — И Родион тихо поведал и про свои злоключения.

— А ты чего теперь делать будешь? Тебе отсюда уходить надо. — Филимон добавил чуть слышно: — Атаман, скажу тебе, мягко стелет. А ежели что не по ндраву — такого даст леща, на всю жизнь скособочит.

Родион не собирался оставаться у «зеленых» и Филимону не советовал.

— Да и какая здесь жизнь — у каждого камень за пазухой. И оружие им для гульбы и шалости….

— О господи! — воскликнул Филимон с злой досадой. — Да ведь и мне, понимаешь, здесь до смерти надоело. Не для того нам сила дадена, чтоб насильничать и охальничать. Пора остепениться. Да только тебе, брат, возраст не вышел. А вот меня, ежели попадусь, опять погонят на край света, а может, и подале, на тот свет.

— На фронте тебя искать не будут. И не найдут, — сказал Родион.

Ветер, как бы промчавшись над вершинами леса, вдруг разрядился всей силой набранного рокота и свиста. А когда стихло, Филимон сказал:

— Верно, Родион Андреич! Спасибо, что надоумил. Умом-то я уж больно сир. На фронте — это точно: семь бед — один ответ. Эх! Все у нас с тобой наперекосяк получилось. Видать, нам одна судьба-планида неразлучная. — Он даже прослезился от умиления и жалости к себе и своему другу.

Как друзья бежали и долго плутали по лесу

Незадолго до рассвета, когда осенний черный мрак встает сплошной стеной, друзья, обманув бдительность заставы, бежали. Они шли без останову десять часов, часто прикладываясь ухом к земле — не слыхать ли погони. Лишь к ночи они решили передохнуть и поспать. Они забрались в пещерку на склоне оврага, — очевидно, в ней жил когда-то отшельник. Филимон закусил из прихваченных скудных запасов, а его друг к еде не прикоснулся, Родиона мутило, он явно недомогал.

Филимон устроил ложе из валежника и опавших листьев и тотчас захрапел, да так мощно, что потревожил летучих мышей, которые с сухим шорохом невидимо проносились под высокими темными сводами.

В голове Родиона смешались воспоминания и думы.

«Вот вы и на свободе, господин полководец! — сказал ему доктор Васильчиков с усмешкой на тугих бритых щеках. — Но свобода-то ваша липовая. Капкан, а не свобода. Да и кто свободен в наши дни? Разве что в лесу среди диких зверей».

«Куда пойдешь из лесу, кавалер? — спросил атаман Козликов. — На фронт? Без документов и сапог?.. Это тебе будет фита-ижица».

«Ага!» — гаркнул городовой бляха 428, и Родион испуганно очнулся. Он весь пылал.

Внезапно в лунном луче, упавшем откуда-то сбоку в расщелину, блеснули зеленые глаза филина. Родион присмотрелся и увидел два большущих малахита на выступе скалы, они излучали во мгле живое трепетное свечение. Луч света, казалось Родиону, переместился и ударил в кучу драгоценных камней.

Загипнотизированный их блеском, Родион смотрел на невиданный костер, который трепетал, мерцал, принимал грозовой оттенок, точно на него ложилась тень, и вновь буйно разгорался.

Каких только камней тут не было: дымчатые топазы; сонные лиловые аметисты; яркие, как весенняя трава, смарагды; меняющие, как хамелеон, окраску опалы; нежнейшая бирюза; аквамарины цвета предзакатного небосвода; розовые и белые жемчуга величиной с ядро грецкого ореха; кроваво-алые рубины и бриллианты чистой воды — эти окаменевшие сгустки слез, — и все это пылало, искрилось, бесшумно буйствовало и рассыпалось каскадами брызг.

Внезапно этот беззвучно клокочущий поток света стал подниматься, как закипающее молоко, и, перевалив через незримые преграды, разлился по всей пещере, наполнив ее сиянием.

Родион растолкал сонного Филимона.

— Смотри! — сказал он ему шепотом. — Смотри! Клад. Блестит как…

Сон мигом соскочил с Филимона.

— Свят, свят. Помстилось тебе. Какой там клад? Стекло это. Никак, занедужил.

— А-а! — сказал Родион, приходя в себя, и провел рукой по горячему, потному лбу. — Может быть. И храпишь же ты…

Филимон засмеялся.

— Это что? Вот Вася Шмонин хропел — это хропел. Поверишь, в Заозерье спит — на Москве слышно. Ну, ложись, Родион. Это у тебя от колготы. Отдохнешь, выспишься, оно и обмогнется. — Он лег и сразу захрапел.

А Родион вновь увидел удивительный костер, из которого вырывались языки пламени, молнии, радуги, озаряя пещеру.

Неожиданно гигантская тень накрыла колдовской костер, он погас; в пещере стало темно. Родион вдруг увидел в своих руках осколки битого бутылочного стекла. Он был ошеломлен. Драгоценности превратились в стекляшки, как только их коснулись его нечестивые руки. Ему сделалось душно, и он шагнул вон из пещеры.

Быстро таяла предутренняя холодная мгла. Она освежила Родиона. Он сделал несколько шагов и потерял направление. Он пошел обратно и совсем запутался. А лес наполнился рассветным гулом, как набатный колокол. Родион испугался леса, населенного лесными духами, химерами, чудищами, и бросился бежать.

Как Родион Аникеев захотел стать поводырем слепца и что из этого вышло

Солнце клонилось к закату, когда перед Родионом открылась опушка, утопая в сугробах рыжей опавшей листвы. Вдали виднелся дымок.

Как ни устал, ни измучен был Родион, он просветлел. Наконец-то он выбрался из лесу. Все же глухая боль щемила ему сердце. Вдруг слезы брызнули из глаз его. Отчего он плакал? Оттого ли, что истомлен и болен, оттого ли, что потерял друга, оттого ли, что жизнь гоняла его безжалостно по кругу лишений, невзгод и неудач?

И тогда он спросил себя: кто же пойдет с ним в страну добра и справедливости? Шуйский мертв, Раскин ушел во тьму безумия, Ков-Кович погиб, Лушин мучается в тюрьме в ожидании казни, а теперь он потерял Филимона.

Слезы не принесли ему облегчения, напротив, ему стало тоскливей и горше.

Перед ним река катила осенние темные, мутные воды. А под деревом на бережку сидел слепой старик, уставясь перед собой блеклыми, почти белыми глазами.

Что-то символическое было в этой встрече; первый человек, которого увидел Родион, выйдя из лесу, был слепой.

— Кто здесь? — спросил старик.

Родион замялся, не зная, что ответить. В самом деле, кто он? И он сказал:

— Человек.

Старик улыбнулся, а может, это показалось Родиону, потому что в мертвые глаза слепца ударил луч заходящего солнца.

— А я тебя давно слышу. Как ты из лесу вышел. Я, сынок, хорошо слышу: лист падает, трава растет, гриб подымается, пыль катится, козявка шуршит — все слышу, даже в человеке что деется — и то слышу. Голос у тебя молодой, а гуторишь, как старик. Знать, горя хлебнул. Ну да ведь люди на то и родятся — погорюют, поглядят всяких снов, все больше дурных, и на погост. Вот тебе и вся твоя недолга. «Подаждь, господи, усопшему рабу твоему вечный покой и сотвори ему вечную память». А звать тебя как? — спросил слепец без всяких переходов и даже не меняя интонации. — Родион, говоришь, вот и хорошо. Авраам роди Исаака, Исаак роди Якова, вот тебе и Родион. Погляди-ка, Родя, не затонули поплавки-то? Поводырь мой — ленивый, пес нерадивый, удочки раскинет, а сам в кусты заберется и дрыхнет. А я голодный.

Родион спустился к воде. Шла волна, поплавки ныряли, становясь дыбком и образуя крохотные водоверти.

У слепого был плохой поводырь, Родион, пожалуй, мог бы заменить его. Он тотчас представил себе, как водит слепого по дорогам, выбирая спокойные и гладкие тропинки, чтобы незрячему было легче ступать. Само провидение посылало ему слепца, чтобы стать его зрением, чтобы слепой вновь увидел мир, увидел землю.

Как бы угадав, что делается в доброй душе юноши, старик попросил:

— Расскажи ты мне, чего видишь… какое небо, какая тучка? Будь ласков. Какой уж год во тьме живу. Раньше еще сны видел, а теперь и снов не стало. Поводырь мой не горазд: «Не могу, говорит, ничего сказать, потому как каждый для себя видит». Вот он какой. Верно сказано: раз возишься с собаками, не жалуйся на блох.

Родион прикрыл глаза, чтобы хоть миг побыть слепым, но во тьме ничего не увидел и даже испугался. Он широко разомкнул глаза и огляделся вокруг.

В полях ложились ранние сумерки, над рекой стлался туман, пронизанный светом заката. В камышах звенели лягушки; с пастбищ возвращались с протяжным мычанием сытые стада; и вдруг далеко-далеко зажегся электрический огонек, такой яркий и белый, словно первая вечерняя звезда. Да, но это только видимая сторона мира, а есть и другая, скрытая от глаз, полная зла, лицемерия, порока и несправедливости.

— Я вроде как зрячий, а тоже ничего не вижу, — сказал Родион виновато и печально.

— Смута у тебя в душе, — ласково сказал старик. — А ты расскажи, тебе и полегчает. Людей боишься, пеньку лесному расскажи… не поймет, зато не выдаст.

Родион усмехнулся. Нет уж, спасибо, кто-кто, а он знал, что значит поговорить с «лесным пеньком».

Внезапно поплавок на воде покачнулся и затонул. Родион схватил удочку и подсек рыбу. Он чувствовал рукой вес суетливой добычи: рыба была крупная и сопротивлялась бешено. Родион умело и не спеша повел ее к берегу, то натягивая леску, то отпуская. Такой хватит, чтобы накормить всех — и слепого, и его ленивого поводыря, и Родиона, умиравшего от голода.

Вдруг над ним выросла огромная тень и прогремел рыкающий голос:

— Попался, ворюга! Чужую рыбу крадешь!

И, получив крепкого пинка в зад, наш герой полетел кубарем в воду следом за своей добычей.

Как Родион Аникеев, вернувшись к людям, был казнен

После холодного купанья, которое устроил ему поводырь слепца, Родиона лихорадило и знобило. Шатаясь от голода и усталости, сильно прихрамывая, потащился он вдоль лесной опушки. Бедняга смутно сознавал, куда идет.

Внизу под косогором дымился синий вечерний туман. Дальше шли дачные поселки, и в рощу вдалеке, точно большая гусеница, вползал поезд. А еще дальше в блеске заката пылал куполами и вышками тревожный и прекрасный город. Скиталец остановился в смятении. Что делать? Куда идти без документов, без денег, без друзей и знакомых? Опять этот большой город с его тюрьмами и сумасшедшими домами.

— Вот вы-то мне как раз и нужны, — сказал ему маленький, толстенький, быстрый как ртуть человечек, невесть откуда взявшись на лесной поляне. — И костюм… и хромота… нет, право, бесподобно. И лицо, голубчик мой, такое лицо… Судя по вашему виду, четвертной билет вам безусловно пригодится. Идет! Согласны?

Родион был рад услышать человеческий голос. Конечно, согласен, на все согласен, лишь бы снова быть среди людей. Но что от него требуется?

— О, сущие пустяки. И займет это недолго, четверть часика, не дольше, — сказал толстяк, увлекая Родиона к небольшой группе людей, стоявших неподалеку среди деревьев.

Люди нервно суетились, переговаривались, волновались.

— Ну наконец-то, наконец! — закричал какой-то человек весь в черном, потом изумленно оглядел Родиона и, повернувшись к толстяку, сказал: — Черт вас возьми, Ханжин! Где вы его раскопали? Когда успели загримировать? Первоклассная находка. Утрем нос зазнавшемуся Кину. Вы объяснили, в чем дело? Превосходно. Надо торопиться, мы и так опаздываем. Скоро совсем стемнеет. — И крикнул в рупор: — По местам, господа! Приготовиться!

Родион ничего не понимал. Он вдруг протер глаза, как бы не веря самому себе.

— Браво, молодой человек! Гениально! — закричал маленький суетливый толстяк. — Продолжайте в том же духе. У вас недурно получается. Станьте сюда, под это дерево. Вот так. Внимание! — Он хлопнул в ладоши.

— Внимание! — повторил за ним в рупор человек в черном. — Приготовиться! Начинаем. Читайте приговор!

Пожилой, хмурый человек в сюртуке прочитал приговор, из которого явствовало, что дезертир приговорен военно-полевым судом к смертной казни через расстреляние.

Тотчас молоденький безусый офицер подал команду: «Взво-од!»

Родион вдруг понял, что погиб. Его более не испытывали, его попросту убивали. И это после всего того, что он пережил, испытал, перестрадал за все эти месяцы и годы. Он мертвенно побледнел, на лице его проступили капли пота. Его потряс озноб.

— За что же? — спросил он трагическим и скорбным голосом.

— Взво-од! — снова скомандовал безусый офицерик.

Солдаты вскинули ружья.

Мысль Родиона работала с предсмертной быстротой. Его убивали, а он даже не знал своего преступления. Он никогда не делал людям зла. Но кто мог знать, что дорога к добру и справедливости такая грязная и кровавая и пролегает среди пороков и злодеяний. Ничто не может изменить его судьбы, отвести от него эти черные дула ружей. Но что такое смерть? Не перекочует ли он в страну грез, где нет больше ни войн, ни вражды, ни ненависти…

Люди были поражены, глядя на новоявленного актера, у которого по лицу текли слезы и шевелились губы не то в предсмертной молитве, не то в прощании. А молоденький, безусый офицерик, явно встревоженный, неуверенно повторил команду в третий раз:

— Взво-од!

Внезапно раздался резкий женский крик мольбы и страха:

— Остановитесь! Не стреляйте!

Но уже было поздно.

— Пли! — прозвучала последняя команда.

В сознание Родиона вошел сухой треск ружей и женский голос, голос Анны — он узнал его.

— Прощай, Анна! Моя Анна! — прошептал Родион.

Тысячи змей вонзили свое жало в его ослабевшее тело, и тысячерукое чудовище толкнуло его в грудь. Сопротивляясь этому толчку и боли, сжавшей ему сердце, он сделал короткий шаг вперед, шагнул еще немного. Совершенно неповторимым движением провел он ладонью по глазам, точно отводил от них смерть, зашатался и рухнул среди ошалелого безмолвия людей.

Внезапно из лесу выбежал Филимон Барулин, большой и яростный, словно вздыбленный медведь.

— Люди добрые! — закричал он при виде распростертого на земле Родиона. — Православные христиане! И что вы с ним сделали? Ой, горе, горе, упустил, недоглядел… — Он схватил на руки бесчувственное тело друга и унес его обратно в лес, подальше от людей.

Глава двадцать четвертая

Друзья покидают лес, чтобы вернуться на войну

Три недели выхаживал Филимон метавшегося в беспамятстве Родиона. Три недели изо дня в день отправлялся он на добычу, чтобы как-нибудь накормить своего несчастного товарища. Уходя, он привязывал Родиона к скале: он опасался, как бы в горячечном бреду Родион снова не ушел из пещеры. А полководец в своих кошмарах и видениях воевал со злом, которое являлось ему в образах чародеев и колдунов, принимая порой обличье то унтера Боровчука, то доктора Васильчикова, то пристава Сыча, то Владо-Владовского.

Наконец больной пришел в себя. Вскоре он уже мог выйти из пещеры без помощи друга, чтобы подышать свежим осенним воздухом. Как бывает после долгой и опасной болезни, он возрождался к новой жизни совсем новым человеком.

Мир прекрасного неизмерим: над Родионом простиралось небо, беспрестанно меняясь, то голубое, то синее, то бледное, тронутое зарей, отливая опалом и наполняясь краской закатившегося солнца. И ветерок, пахнущий мятой, и красноватые лучи заката, которые ложились прямо в ладони, теплые и нежные как пепел. И лес вставал в сиянии осенних красок. Так радостно было Родиону, точно он все это видел впервые.

Однажды Филимон завел беседу о том, куда, мол, им теперь податься глядя на зиму.

Родион видел для себя одну дорогу: на фронт.

— Эх, Родион Андреич! — с горечью сказал Филимон. — Нету ходу простому человеку в России, вот беда. Недаром говорится: курица не птица, солдат не человек. Вот ежели бы тебе, к примеру, не рядовым, а прапорщиком быть или корнетом… тогда и разговор с тобой другой пошел бы, право слово.

— Твоя правда, Филимон Никитич! — сказал Родион после долгого раздумья. — Любой болван в погонах удачливей самого умного рядового. Не век же нам с тобой рыскать по лесу, как зверям.

Он вновь задумался, как быть: что ждет впереди рядового Аникеева, кроме унижения и позора? И почему-то снова вспомнил подпоручика Шуйского, который собирался, скрывшись под чужим именем, бежать на фронт. Родиону представлялась его жизнь этаким клубком спутанных ниток; их уже не распутать, так не лучше ли начать наматывать новую нитку, более прочную?

Последние колебания Родиона решило самое неожиданное событие: в пещеру явился Ханжин, суетливый толстяк.

— Не бойтесь меня, — сказал он с порога. — Я не филер, не шпик, не провокатор. Я счастлив, что отыскал вас наконец и вижу в добром здравии. Моя фамилия Ханжин, кинорежиссер, будем знакомы, Бонифаций Антонович Ханжин. — Видя замешательство приятелей, добавил: — Я случайно увидел вашего товарища. Вы знаете, я уже однажды был у вас. Вы лежали больной, прикованный к скале, как Прометей. Бедный Прометей! В чем его преступление? Он украл с неба огонь, чтобы светить людям. И за это его приковали к скале.

В пещере было полутемно. Обнаженный до пояса Филимон обжимал выстиранную рубаху. От малейшего движения на спине, груди, руках его вздувались и подрагивали, как пружины, мускулы.

— Ваша игра изумительна, — говорил толстяк Родиону, боязливо косясь на его могучего приятеля. — Беру, сказал поэт, кусок грубой жизни и леплю из нее легенду. Да, сеньор мой, это настоящее искусство, которое не знает ни лжи, ни фальши, ни приукрашивания, ни ходулей. Но зачем оно людям? С них достаточно и зауряд-искусства, вроде выпущенных зауряд-врачами студентов с последнего курса.

— Картон, раскрашенный под гранит, — сказал Родион грустно.

— Вот именно, — подхватил Ханжин. — Ничто не потребляют люди в таком изобилии и с такой охотой, как ложь, замаскированную под правду. Козьма Крючков — вот вам вершина. Что ж, дайте людям этот сладостный обман, пусть получат свою долю гашиша, опиума, морфия. То произведение, в котором вы играли, было гораздо лучше. Но в сферах сказали: не соответствует; где это, мол, видано, чтобы во время войны солдат безнаказанно раздумывал — кому, зачем и для чего нужна война. Это безумие. Убрать, говорят, немедленно. Убрал. Там, говорят, еще один человечек: сам крови не проливал, а других вдохновлял и подстрекал. Тоже, говорят, намек, выбросить. Выбросил. Тут, говорят, еще и это надо убрать, и это, и это. Ладно, говорю, тогда позвольте уж и подпись убрать. Э, нет, говорят, этого нельзя, а кто же тогда отвечать будет? Дитя-то все-таки ваше. Нет, отвечаю, оно уже безотцовское… Благонамеренность — не лучший друг искусства. — И снова заговорил о том, какой великий артист сокрыт в молодом человеке, имени которого он не имеет чести и счастья знать.

И тут он разыграл целую мимическую сцену без слов — сложил молитвенно руки на груди, потом широко развел их, закатил глаза, вздохнул, прищелкнул языком, — дескать, ничего подобного я в жизни не встречал.

Он вогнал Родиона в смущение и краску.

— Ну какой я артист, — отвечал Родион, испытывая неловкость за этого бесстыдного льстеца. — Я солдат и хотел бы стать истинным полководцем, чтобы повести людей в страну добра и справедливости.

Напрасно подавал ему Филимон знаки, чтобы держал язык за зубами.

— Разумеется, — проговорил кинорежиссер Ханжин, почтительно вытянув шею, проговорил таким тоном, словно обращался к душевнобольному, — полководец — это великое призвание. Полководцы, в сущности, величайшие люди. — И с ошеломительной легкостью произнес тираду о пользе войны. — Война, — говорил он, — это перманентное состояние человечества. Не было такого исторического мгновенья, когда бы в какой-нибудь точке земного шара не звенело оружие и не лилась людская кровь. Войны были и будут, пока будут те, которые жрут, и те, которых жрут. Предположить, что наступит время, когда люди перестанут воевать, — неразумно и глупо. Люди тогда расплодятся, как клопы. Не будь войн, человечество сгнило бы в самодовольстве и отупении.

Черт возьми, еще никто и никогда не доходил до такого оглушительного восхваления войны. А будущий полководец уже не был уверен в том, что людям необходимы войны и что без войн жизнь на земле невозможна. Он подумал: утверждать, что война есть рычаг прогресса, так же нелепо, как утверждать, что поставщики оружия — миротворцы. Он не успел ничего сказать, вмешался Филимон Барулин, играя своими гарцующими бицепсами.

— Что это ты долдонишь, — сказал он кинорежиссеру. — Бубнишь, бубнишь, а ничего не понять. Не темни! Буде бодягу разводить. Что ж, по-твоему, людей дюже много развелось и надобно их вымаривать вроде клопов? Мудёр ты, козява! Горлохват и брехендей. Все, что говоришь, никуда не годится. Но раз тебе охота воевать, отчего же, воюй на доброе здоровье, мы тебе и слова худого не скажем. Давай, барин, на передовые, в огонь, в самое пекло. Живо! Прощенья просим, пока я тебе костей не посчитал… Я немцев ухлопал видимо-невидимо, мне еще одного гробануть — дело плевое. А ну! — прикрикнул он угрожающе.

Кинорежиссер Ханжин, кланяясь и пятясь задом, покинул пещеру.

Филимон не унимался.

— Эй ты, козява! — кричал он ему вслед. — С твоей рожей да на суд божий, скажут — задом пятишься.

Кинорежиссер уже давно скрылся, а Филимон все еще не мог успокоиться.

— Гляди, какое молебствие развел — то за здравие, то за упокой. Я бы этих воителей, сукиных сынов, — говорил он, распаляясь и скрипя зубами, — я бы их, моя воля, на цепь посажал, как в стародавние времена. Слыхал я сказочку в наших заозерных краях. Будто в некоем царстве, некоем государстве жил да был царек Горох, по прозвищу Неразумный. Драчливый был его августейшее величество. Как на престол взошел, так воевать взялся, воюет и воюет без останову. Ни тебе отдыху, ни покою. Ему и раз по шее надавали, ему и хурло-мурло расписали, — не помогает. Что ты скажешь! В драку лезет, лепило-мученик. Народу извел видимо-невидимо, обнищали люди, можно сказать, до крайности: одна соха на три двора, один конек на три села, одно ружье на трех солдат. Даже поговорка пошла: двое ждут, пока третьего убьют. А тут еще откуда ни возьмись такая травка: кто ее поест, зараз у него всякую охоту воевать отшибает. Это, брат, не выдумка, а сущая правда. В стародавние времена такое бывало. Ну, ясно, царь Горох против той травки и ополчился, указ объявил: травки той никому не есть. Какое там, народ не слушается, пристрастился к травке, спасу нет. И сатанеет от нее, воевать не желает, полные леса и тюрьмы дезертиров. Царек и вовсе ошалел соспугу: свят-свят, пережрутся верноподданные травкой, как ему тогда править сумасшедшей страной?! И давай писать указы: травки той не сеять, не производить, не прикасаться до нее, а ослушника — в темницу. Такое брожение в народе пошло — ужас. Полдержавы под замок посажено, а другая половина стерегет. Царь совсем занемог со страху. Они все, воители, такие, им бы чужими руками да жар загребать. Спрячутся от народа за тридцатью осмью замками, и все стальными да секретными, поди доберись до них. Созвал царек думу думскую и говорит: «Беда, говорит, далеко дело зашло, одни чубатые войска покамест еще держатся. Охрани и помилуй, господь, державу нашу. Не об себе, говорит, забота. Шапка царская с виду легкая, а наденешь — гора каменная. Как бы меня по этой самой шапке не того… И вас не помилуют, дуралеи!» Стал думской люд совет держать, а говорить правду опасается. Кто его знает, чего царек надумает! Любил он меж делом коровок и лошадок рисовать на тонких ножках-палочках, а там вдруг хомуток на шею накинет и вздернет — и пожалуйте к престолу всевышнего. Таковский был царек. Однако мир не без честных людей. Нашелся и тут правдолюб и говорит: «Не велите, говорит, казнить, ваше величество, а велите слово молвить. Травка та крамольная растет, где война происходит. А война нынче всесветная. Мысленное ли дело ту травку выпалывать. Ведь ежели мы такое зафифлясим — мороки и срамоты не оберемся на весь белый свет. Одно, говорит, средствие, ваше величество, войне конец — и травке той конец. Глас народа, ваше августейшее величество, глас божий. Уж ежели, как говорится, весь народ ту травку жрет, и царю не зазорно». Не внял царек совету, приказал советчику голову срубить. Недаром в народе прозвали его Неразумным. А только после этого недолго поцарствовал царь Горох. Руки-ноженьки ему скрутили и на веки вечные заточили в желтый дом…

Сказочка произвела на Родиона самое неожиданное впечатление. Он оглянулся по сторонам, как если бы здесь мог их кто-либо подслушать, потом тихо сказал:

— Уж больно царек-то твой на государя императора смахивает. И до чего все эти царьки похожи. Как две капли.

— Господи, прости и помилуй, — испуганно воскликнул Филимон. — Разве я осмелюсь? Нечто не знаю, чем это пахнет — поношение высочайшей особы… Я и таких горемык повидал в каторге. — И вдруг залился слезами.

— Ты что плачешь? — изумился Родион.

— Как же не плакать, — отвечал верный друг и сподвижник, — сколько, гляжу, кругом невинного страждания. Весь народ исходит слезой и скорбью. Господи Иисусе Христе многомилостивый, — помолился Филимон, — пожалей свой православный народ, заступись за него и дай ему победы над немцем, — может, ему опосля жить станет легче.

Родион Аникеев и его верный сподвижник Филимон Барулин вопреки всем препятствиям отправляются снова на фронт

Филимон Барулин раздобыл Родиону полную форму подпоручика.

Теперь наступило время действовать. Родион долго обдумывал эту рискованную затею и понемногу сам уверился в том, что вправе унаследовать имя и биографию Шуйского, которого нет более в живых.

Все же он постоял в нерешительности перед зданием военной комендатуры; вдруг увидел на углу того самого городового, который тащил его в полицейскую часть, и быстро переступил порог.

Пройдя длинный коридор, он остановился перед дверью с табличкой «дежурный военный комендант», стер пот со лба и нажал ручку двери.

С этой минуты страх перед разоблачением оставил его. Он был спокоен и бледен. Впрочем, достаточно было взглянуть на него, чтобы понять, что он только-только поднялся с одра болезни.

— Вы были ранены, подпоручик? — спросил дежурный военный комендант, подвигая ему стул.

Но подпоручик не сел.

— Контужен. Возвращаюсь из госпиталя на фронт. Остановился проездом и потерял все документы, — проговорил он, словно заученный урок, едва дыша от волнения.

Как только он солгал, ему стало невыразимо стыдно и гадко. Он багрово покраснел.

— Как это отвратительно… — произнес он с неподдельным отчаянием.

— Ну что вы, с кем не бывает, — сказал успокоительно дежурный комендант. — Стоит ли волноваться. Ведь в действующую армию направляетесь, а не в тыл. Завидую, подпоручик! Искренне завидую. Но после двух ранений пришлось, знаете, стать тыловой крысой. Грустно, — сказал он, как бы оправдываясь перед этим юношей, которому, по всем признакам, порядком досталось. — А вы где же были контужены? В каких местах?

Только сейчас Родион увидел, что у коменданта странно потеет половина лица: одна щека совсем сухая, а другая — покрыта бисерными капельками пота.

«Наверно, тоже контузия», — решил он.

Ему незачем было лгать, и он ответил на заданный вопрос:

— Меня землей засыпало. В первом же бою, так что я и не успел войны понюхать. Ночью пришли на передовую, а утром в полевом лазарете оказался. И все мое геройство.

Его правдивое признание тронуло дежурного коменданта.

— Ничего, зато теперь наверстаете с лихвой.

— Постараюсь, — отвечал подпоручик. — Дивизию мне не дадут, артиллерийскую бригаду — тоже едва ли… — Он говорил серьезно, без тени иронии, поэтому его слова звучали шуткой, немного дерзкой, самонадеянной, но все же шуткой.

Комендант засмеялся:

— Молодо глядите, подпоручик!

— Рад бы быть постарше. Впрочем, если судить по испытаниям, выпавшим на мою долю, мне уже не так мало лет. Тем обиднее, что контузия отняла у меня почти полтора года.

— Интересно говорите, подпоручик!

Внезапно где-то забил набатный колокол.

Комендант быстро поднялся и подошел к окошку. Колокол бухал густо, торопливо и тревожно. Над крышами занималось зарево.

— Пожар, видать, основательный. Только далековато, — сказал комендант с оттенком сожаления в голосе. Похоже, будь пожар поближе, он обязательно побежал бы поглазеть на него. — Люблю пожар… смотреть люблю на мрачную красоту бушующего огня, на языки пламени, как они рвутся ввысь, стремясь покинуть эту бренную землю и улететь к звездам… к звездам… — Он как-то странно вздохнул, почти всхлипнул, этот доморощенный Нерон.

Он вдруг заторопился. Вытирая носовым платком потеющую половину лица, он осведомился у Родиона — с какого тот фронта, из какой части, нужен ли ему литер, наконец, как его фамилия.

— Родион Андреевич Аникеев, — ответил подпоручик, спохватился и добавил: — Шуйский.

— У вас двойная фамилия: Аникеев-Шуйский, — сказал дежурный комендант, все записав. — Это редко. Голенищев-Кутузов, Мусин-Пушкин, Юсупов-Сумароков. Приятно познакомиться. Извольте подождать, господин подпоручик, минут двадцать, не более, пока заготовят документы. Посидите, пожалуйста! А уж аттестат, извините, восстановить нельзя. Денежный документ. Такой порядок.

Тут Родион, вспомнив друга, сказал:

— Со мной денщик. Мой старый денщик Филимон Барулин.

— Как? С вами денщик? — удивленно и почтительно переспросил комендант, не сомневаясь больше, что этот невзрачный, грубоватый юнец с плебейским скуластым лицом, вихрастой шевелюрой и умными карими глазами принадлежит к старинной русской знати.

Прошло двадцать очень долгих и очень беспокойных минут, Родион сидел как на иголках. Наконец появился комендант с документами. Он прежде всего подошел к окну. Увы, набатный колокол умолк и зарево заметно уменьшалось. Комендант вздохнул.

Он попросил подпоручика расписаться «здесь вот и здесь» и, вытирая со щеки пот, пожелал ему возвратиться целым и невредимым.

Как только новоиспеченный подпоручик Аникеев-Шуйский вышел на улицу, ему сделалось легко и весело. Даже туманное осеннее солнце проглянуло из-за туч и осветило мир и людей мягким, теплым и нежным светом. Родион подумал, что он, в сущности, не изменился и остался прежним Родионом Аникеевым, а вот мир вокруг него стал другой и люди сделались добрее и человечней.

Он увидел невдалеке Филимона, чье встревоженное лицо вдруг расплылось в хитрой, лукавой улыбке, отчего стало еще круглей и румяней.

С сухим шорохом облетали листья. Они долго кружили, прежде чем упасть, а у самой земли, как бы сделав последнее усилие, вновь взлетали, чтобы в следующий миг с шуршанием лечь в кучу ржавых и мертвых листьев. Но и здесь, на свалке, они еще несколько секунд шевелились, подрагивали, словно удобнее укладываясь.

Друзья шли на станцию, Филимон, как положено денщику, чуточку поотстав. Они шли точь-в-точь как в первый день войны, когда еще совсем не подозревали, сколько горя и обид сулит им будущее.

Глава двадцать пятая

Подпоручик приходит на фронт

Подпоручик Аникеев-Шуйский разыскивал свою часть. Рядом шагал Филимон Барулин, молчаливый и угрюмый.

Армия отступала. Вместе с ней уходили и жители. Прифронтовые дороги были забиты людьми, горбатыми повозками, гуртами. Все это с грохотом и гулом двигалось на восток по сухим разбитым дорогам.

С мычанием и топотом мчались коровы, погонщики едва поспевали за ними, вытягивая их свистящими и щелкающими бичами.

Женщины теряли своих детей, дети — родителей. Маленькая девочка с криком «мамка» подбегала к каждой встречной женщине, совсем по-взрослому заламывала руки и бежала дальше. Она споткнулась и упала, и тотчас исчезла, растоптанная в страшном этом потоке.

Противник то и дело обстреливал дорогу. Приходилось идти обходным путем, прямо по вытоптанным полям. Ноги людей и животных были облеплены спелым зерном. Зерно валялось повсюду, смешанное с пылью и грязью; его давили, топтали, земля была усеяна зерном, точно сплошной массой веснушек. А стада шли с густым и тяжким ревом сквозь густую завесу пыли, призрачно выходя из нее и вновь растворяясь в ней.

Гулко, раскатисто и беспрестанно били в пыльной мгле орудия. Потом показались беспорядочные толпы солдат. Оборванные, грязные, в пятнах засохшей крови, они побросали все, что можно. Беженцы, уходившие от неприятеля, смотрели на них с тупым и горестным безразличием.

— Драпаете, защитники отечества! Убегаете, халдеи! А нас на погибель оставляете! Ироды окаянные! — говорила какая-то старушка с отчаянием и бесстрашием.

— А ты сама повоюй, старая дура! — отвечал ей солдат без раздражения, но с обидой в голосе. — На троих одна винтовка — и та сухомлиновка, хоть пали из нее горохом. Какая же это война? Нечто мы не русские.

— А ты помолчи, земляк! Еще, гляди, нарвешься… — подал голос другой солдат.

— Да ихнего брата туто нету. Они издаля нам в спину стреляют. Вот добежим до третьих эшелонов, там в акурат они нас шрапнелью и встретят… угостят на славу…

— Эх, Родион Андреич! — сказал Филимон и махнул рукой. — Солдату — тому положено, на то он и солдат, казенный человек, защита и оборона. А вот бабы да детишки, им-то почему такое страдание? Вот она война, будь она проклята.

Они шли с Филимоном против течения.

— Не ходите туда, ваше благородие! — сказал Родиону какой-то солдат, блестя глазами, которые казались очень большими и почти синими на покрытом пылью и потом лице. — Там немец. Со всех сторон, ваше благородие! Окружил, значит.

— Это страх вас окружил, а не немец, — возразил подпоручик. — Побежали, а немец все равно нагонит. Да еще потопчет. Уж лучше давайте, ребята, назад, за мной. — Он спросил, где находится Киевский гренадерский полк.

— А пес его знает. Может, и полка-то этого давно уже нету, — ответил солдат, в сомнении оставаясь на месте, тогда как товарищи его уже ушли.

Сперва возникла туча пыли, она росла, приближаясь, крутилась, вихрилась и кувыркалась, застилая небо, вдруг распалась, выпустив стремительный, бешеный, орущий людской поток. И все в нем растворилось, потерялось, исчезло — и стада, и повозки. То была бегущая армия, слепая, бездушная, неотвратимая, как вода, которая прорвала плотину.

— Пропали мы, братцы! — закричал Филимон и бросился в поле.

С грохотом, визгом и воплем падали тяжелые снаряды, вздымая черные султаны земли и дыма.

Родион ткнулся лицом в землю. Он пролежал, казалось ему, вечность, не смея поднять голову. Все в нем дрожало внутри, и кровь струилась толчками. Потом он вскочил на ноги и заорал громким голосом:

— Барулин Филимон!

И над полем, над которым нависла мгновенная тишина, как это бывает, когда взрывы уж улеглись, а люди еще не пришли в себя, прозвучал тонкий голос силача:

— Здесь я, Барулин Филимон.

— Сюда давай, живо!

— Сей момент, ваше благородие!

Вместе с Филимоном к подпоручику подошел уже знакомый ему солдат, обыкновенный крестьянский парень, широколицый, немного скуластый.

— Так говорите, ваше благородие, нагонит нас немец? И потопчет? — сказал солдат, как бы преодолевая что-то тупое и неясное в своем сознании.

— Обязательно нагонит, коли не остановим его.

Солдат посмотрел на странного офицерика с такой простецкой и неказистой внешностью: фуражка сидела у него на оттопыренных ушах, грубые солдатские сапоги собрались гармошкой. И все-таки было в нем что-то такое, что внушало доверие: он не кричал, не приказывал, а говорил по-человечески.

— А куда мы пойдем, ваше благородие? — спросил солдат с сомнением в голосе.

— Закудыкал, кудыкин сын! — проворчал Филимон, — Гляди, нам дороги теперь не будет,

— А ее и так нету, пути-дороги-то, — сказал солдат и простодушно улыбнулся, показав сплошные ряды зубов.

— В свою часть пойдем. Как тебя зовут, земляк? — спросил подпоручик.

— Ларионов Игнат, ваше благородие!

— Да где она, своя часть? Немец со всех сторон, — сказал Филимон, пытаясь унять охватившую его нервную дрожь.

— Вздор. Хоть в преисподней, а свою часть найдем, — ответил подпоручик решительно. — А ну, земляки, пошли! Кто за мной?

Со всех сторон потянулись к нему солдаты.

— Стройся! — скомандовал подпоручик.

Солдаты выстроились, Филимон Барулин на правом фланге, Игнат Ларионов — на левом.

— Смирно! По порядку номеров рассчитайсь! Ряды вздвой! Шагом марш!

Их было одиннадцать, они шли за своим новым командиром искать свою часть, хотя все они были из разных частей. Они шли среди шума, гама, рева и грохота.

Подпоручик приходит на помощь покинутой батарее

Немцы продолжали обстреливать отступающих.

Внезапно совсем близко загремели русские орудия. С пригорка открылась русская батарея, она энергично преграждала немцам дорогу. Видны были клубы дыма, стлавшиеся по скатам холма, на котором она расположена.

Подпоручик понял, что единственный путь у него со своим войском на эту батарею.

— Ох и молодецкая батарея, — сказал с гордостью Филимон, уняв наконец донимавшую его нервную дрожь. — Одна-одинешенька и безо всякого прикрытия.

— А нам все едино, где воевать, — сказал Игнат Ларионов. — Что под Пинском, что под Двинском, а лучше, понятное дело, под Хенигбергом.

— А ты под Кенигсбергом был? — спросил подпоручик.

— Так точно, ваше благородие! Где только не были. Притомились, отступаючи. Поди, другой год бегаем.

Подпоручик ничего не ответил, а только вздохнул.

А Филимон горько сказал:

— Этак и добегаться недолго…

— А что ты думаешь, вполне, — согласился Ларионов. — И вымахнул же ты, любо-здорово, — сказал он с восхищением. — Давно воюешь?

— Как с их благородием начали, так и воюем. Тоже другой год без останову, — ответил горячий и потный Филимон.

— Вот ведь, — сказал Игнат погодя, — сперва за одного убитого немца отпуск давали. Теперь — не меньше как за трех. Ну, мне ни в жисть на побывку не попасть. А ты небось уж побывал дома, может и не раз… — В голосе его слышались нотки не зависти, а насмешки, и синие глаза его светились лукавством.

Филимон тоже улыбнулся, но совсем не весело.

— Нет, брат, не больно мы охочи до крови. Душа не принимает, понимаешь, мучительства не терпит. Разве как разойдемся до самозабвения… только на это нам большие причины нужны.

Артиллеристы, черные от порохового дыма и копоти, радостно встретили нежданное пополнение.

— Михал Иваныч, пополнение прибыло! — закричал какой-то курносый малый.

Михаил Иванович, командир батареи, чьи рыжие брови сверкали даже сквозь слой копоти, лежал на ящиках из-под снарядов, накрытый своей капитанской шинелью. Он был ранен, его знобило, он дышал учащенно. Его ложе было заботливо устроено в тени порыжевшего кустарника, под головой — скатанная шинель. А фуражка, задравшись на затылок, открывала прекрасный умный лоб.

— Вы пришли очень кстати, подпоручик! Из штаба? — сказал капитан по привычке артиллериста громким голосом, немного хрипловатым и неровным.

— Никак нет, сами по себе, — отвечал подпоручик, — искали свою часть. А дальше идти некуда. Бегут наши, вряд ли остановятся…

— Да, бегут, бегут на заранее подготовленные позиции, — сказал капитан с грустной иронией. — А ты оберегай им пятки, как бы на них немец не наступил. Это бы ничего: были бы снаряды… — Он как-то прерывисто, с хлипом вздохнул и плотно сжал губы, чтобы не застонать от боли.

Родион с удивлением и участием смотрел на раненого, который даже в страданиях не терял способности шутить.

На темных щеках капитана пот промыл полосы, они напоминали морщины и. складки, и лицо капитана показалось Родиону изнуренным и старым.

— Вы артиллерист, подпоручик? — спросил капитан, немного отдышавшись.

— Нет. Но я знаю артиллерию.

— Откуда?

Время это прошло, когда Родион говорил о своем призвании. И он ответил:

— Изучал приватно.

— Что ж, попробуйте, — сказал капитан неуверенно. — Возьмите бинокль. — Он устало прикрыл глаза.

— А их благородие, смотри, и орудию знают… — изумился Игнат Ларионов.

— Досконально, — ответил Филимон. — Они все знают, — добавил он доверительно, почти что по секрету. — Не смотри, что молоды, а все военные науки превзошли. Потому они полководец.

— Чего-о? — так же таинственно спросил Игнат.

— Полководец, говорю, — повторил шепотом Филимон.

Игнат Ларионов был поражен: а он-то думал, что это заурядный пехотный офицер, таких обычно презрительно именуют «пехтура».

— Ишь ты! — сказал Игнат с уважением.

Тут вдруг подпоручик и Филимон увидели унтера Боровчука. Он стоял к ним боком, вглядываясь во что-то из-под козырька ладони. Филимон даже, крякнул от неожиданности.

Кузьма Боровчук услышал его восклицание, повернул голову и обмер, выпучив глаза, обрамленные колючими белыми коровьими ресницами. Он решил, что это ему чудится, что он бредит или сходит с ума. Каким образом рядовой доброволец Аникеев преобразился в подпоручика?

Но подпоручик отвернулся и пошел прочь, за ним последовал Филимон, ехидно подмигнув унтеру.

— Что это вы, господин унтер, ровно полоумный какой? — спросил Игнат Ларионов, — Ай чем насолили его благородию и ихнему денщику?

Боровчук беспокойно и растерянно озирался.

— Что ты, милейший! Разве можно, — сказал он жалобно, едва не заикаясь, — Обознался я. — Вдруг закричал визгливым, отчаянным голосом: — А тебе какое дело? Чего пытаешь? Чего душу наизнанку выворачиваешь?

— Намотать бы душу твою, козява, на катушку да пустить ее с горы ко всем чертям в преисподнюю, — пробормотал Филимон, услышав последние слова унтера. — Вот бы сатана возликовал.

По-осеннему быстро вечерело, и туман, смешавшись с дымом, полз над землей и оседал в низине. На развороченной и опустевшей дороге валялись трупы людей и лошадей, разбитое и брошенное военное имущество, и все это медленно погружалось в туман и сумерки, стираясь, сливаясь и расплываясь.

Немецкие орудия отлично замаскировались в кустарнике. Их надо было заставить замолчать.

Подпоручик действовал расчетливо и точно, стараясь не выпускать ни одного снаряда без толку. Наконец-то Родион смог применить свои познания, которыми запасался впрок многие годы. У него было такое чувство, как будто он проделал долгий поход с этой трехдюймовой пушчонкой и знает в ней каждый желобок. И курносый наводчик, который с явным удовольствием повторял его команду «огонь», тоже казался ему очень давним знакомым. И бедный капитан тоже сделался близким, как будто и его Родион давно знал.

— Мучается Михаил Иваныч, — сказал наводчик в минуты затишья с необычайной теплотой в голосе. — С полудня мучается. Смотри, силы какой, ваше благородие! Бывало, ходит по батарее, ничего не боится — ни пули, ни осколка… большой, ражий, фуражка на затылке… с кем пошутит, а кого покроет всеми святителями…

Немецкие снаряды ложились все ближе. По соседству ударил снаряд, подняв ветер и пыль; в кровавом свете взрыва видно было, как взвился человек и упал мешком поломанных костей.

— Нащупал, знать, — сказал курносый наводчик, чьи губы почернели от копоти, и перекрестился. — Уж больно открыто стоите, ваше благородие! Побереглись бы.

— Ничего, — отвечал Родион, — бог не выдаст, свинья не съест. — И, приложив к глазам бинокль, стал осматривать далеко и отчетливо видимые окрестности.

А Ларионов Игнат, подносчик снарядов, подумал: «По младости не разумеет, оттого и пули не боится».

С металлическим щелчком что-то ударило в ствол пушки и рикошетом попало в подпоручика. Родион не сразу почувствовал, что ранен. В рукаве вдруг сделалось очень тепло, и на землю быстро закапала кровь.

— Никак, ранен, Родион Андреич! — закричал Филимон вне себя.

— Пустяки, — ответил подпоручик с досадой. Ему некогда, да и непривычно было заниматься собой.

— Пустяки, пустяки, а перевязать надо, — сказал Филимон решительно.

Рана, похоже, была пустяковой: кость не задело, а только порвало мякоть руки.

Наступило затишье.

— С боевым крещением, подпоручик! — сказал капитан. — Пехотный офицер, а превосходный артиллерист. Когда успели? — спросил он с удивлением и недоверием.

Родион смущенно улыбнулся:

— Впервые игроку всегда везет.

— Неужто впервые? Я когда впервые — из трех два промазал.

— Сейчас так нельзя. Снаряды на исходе.

Капитан с любопытством смотрел на юного подпоручика с такой резкой складкой у губ, какую может высечь лишь долгая и трудная жизнь.

— Сколько вам лет, подпоручик?

— Двадцать.

— Звать-то вас как по батюшке? Молоды, молоды, Родион Андреич, а хлебнули, видно, порядком… — Он вдруг едва слышно застонал и стиснул зубы.

— Что, больно? Очень больно?.. — вырвалось у Родиона в порыве глубокого сострадания.

Капитан взглянул на него темными и блестящими от жара глазами.

— Займитесь своим делом, подпоручик! — Он не выносил бесполезного сочувствия и жалости.

Он знал, что смертельно ранен, и только неправдоподобная воля не давала ему умереть.

Артиллерийская дуэль с немцами подходила к концу, батарея лишь изредка огрызалась. Да и немцы глядя на ночь поубавили прыти. Теперь минуты затишья были чаще и дольше.

Когда снарядов не стало, Родионом на какой-то миг овладело тоскливое чувство одиночества. Он подумал о людях, которые пошли за ним на эту обреченную батарею, и сердце его как бы сжало в кулак.

«Вот когда ты должен показать, на что способен, — сказал он себе. — Ты привел их сюда. Уведи их отсюда. Но как? Куда? Подставить безоружных людей под пули… повести на истребление…» То, что принималось умом, не принималось сердцем.

Подпоручик обошел батарею, полный тягостных и горьких чувств.

Осенний ветер, порывистый, холодный, пронизывал. Люди зябко ежились, утомленные, голодные, молчаливые.

Родион хотел узнать, что они думают о своем безнадежном положении. Дисциплина, присяга, долг — сейчас это были пустые слова, а ему было не до слов. И он испытал большое облегчение, когда Игнат Ларионов спросил:

— Уходить когда будем, ваше благородие?

Не было надобности ни объяснять, ни приказывать, и Родион ответил:

— Как совсем стемнеет. — Помолчал и добавил: — Надо бы носилки сделать для капитана.

— Да ведь они на первой версте душу богу отдадут, ваше благородие, — сказал Ларионов озабоченно.

— Не беспокойся, Родион Андреич! — сказал Филимон ласково. — Ежели что, на себе понесем. Им так вольготней будет. И нам сподручно…

Родион вернулся к капитану и сел возле него на пустой ящик из-под снарядов. Капитан что-то тихо бормотал в полузабытьи.

Окрестности утопали в вечернем сумраке. Сквозь багровеющую мглу небес проступали первые звезды, и трепетный свет их мерцал и таял совсем близко над землей.

Родион молчал, занятый своей тревожной думой. То ли капитан угадал его мысль, то ли сам думал о том же, придя в сознание, только он сказал:

— Придется вам уходить.

— А что еще остается? — отозвался подпоручик.

— Пробиваться к своим, — сказал капитан с едва различимой в сумраке смутной и загадочной улыбкой.

— Пробиваться к своим, — повторил подпоручик и горестно усмехнулся, глядя на множество черных точек, которые передвигались в красноватой мгле: то немцы оцепляли высоту, на которой находилась батарея. И, как бы отвечая своим сомнениям: — А как же иначе? Не сдаться же нам в плен. Мы уйдем отсюда под прикрытием ночи. В лес уйдем. Кругом леса… А леса наши, капитан! Они нас укроют и не выдадут. — Он говорил о лесе, как о живом и таинственном союзнике. И, точно спохватившись, добавил: — Я приказал приготовить для вас носилки, Михаил Иваныч!

Капитан засмеялся коротким жестяным смехом.

— Я уже отсюда не уйду. Моя песенка спета. Даже курить не хочется. Экое сердце крепкое. Но и у железа свой предел. — Он как-то странно всхлипнул и умолк.

— Нет, — сказал решительно и тихо Родион, — вы уйдете с нами. Носилки не сгодятся, на себе понесем.

Он не верил, что капитан умирает. Смерть представлялась ему мгновенной и внезапной катастрофой, как обрыв в пропасть. А это медленное умирание в полном сознании было ему непонятно, тем более что капитан вновь заговорил, правда очень тихим голосом и медленными словами, как бы пробивающимися сквозь незримые преграды:

— Не огорчайтесь, подпоручик! Частные судьбы случайны. Сложись дела здесь иначе, вы бы сюда не пришли и мы бы с вами не встретились. Мы с вами частности… а вот судьба отечества, народа… — И, как бы перебив свою мысль, торопливо добавил: — Моя семья в Рязани… жена, мать, дети… может, доведется, подпоручик! Михаил Иванович Лапин, учитель истории… запомните!

Родион молча кивнул.

Потянуло мятным осенним холодом. Не слышно было ни гула, ни грохота, в ночной тишине из низины явственно доносились голоса и картавый вороний говор.

Далеко-далеко, у самого края ночи, иногда раздавалось глухое и тяжкое артиллерийское кряхтение, и небосвод в той стороне быстро разгорался и багровел, отливая металлическим блеском, — казалось, его раскаляли на невидимых жаровнях. Тускнели и гасли звезды, и ветер принес горклый запах гари.

— Пал смертью храбрых… так и скажите, — снова проговорил капитан, передохнув немного. — Смешные вещи приходят вдруг на память… оливковый пузатый корсиканец… он проходил по этим местам… — Капитан засмеялся своим странным, протяжным смехом, точно протирали песок.

Родион подумал, что капитан бредит. А Михаил Иванович говорил медленно и внятно и удивительно ясно, глядя прямо перед собой с улыбкой удивления и недоверия.

— Кто мог знать, кто мог подумать… самодержавная Россия и вдруг вступилась за честь узурпатора. Я как-то сказал своим гимназистам — Бонапарт был великий человек, но если кто и открыл дорогу простым людям, то уж верно не он, а Великая французская революция. А Бонапарт прикарманил ее заслуги и прикончил ее, как настоящий бандит… Если вдуматься, так все эти честолюбивые Бонапарты — величайшие преступники…

Родион слушал его со странным чувством недоумения и сострадания. Ему было жаль капитана, жаль до отчаяния, и совсем не хотелось заступаться за своего вчерашнего кумира, он давно понял — Цезарь заслужил удара кинжалом.

— Да, я так сказал, — продолжал капитан, переводя дыхание, — меня в два счета из казенной гимназии турнули. Поди знай… нечаянно нагнешься и ударишься виском об острый угол… и все. Я туда-сюда, со мной никто разговаривать не хочет… Удар бичом гораздо легче переносится, чем это беспрестанное подхлестывание плеткой. Меня узнавать перестали, да. Насилу добился приема у попечителя округа… семья же. — Капитан облизнул горячие потрескавшиеся губы. — Сухой такой, прямой, худущий — доска в пенсне. Выслушал и говорит: «Тут вот Мережковский, профессор, заметный деятель, а оказался растлитель малолетних девочек. Сбежал за границу, прохвост!» — «Позвольте, говорю, ваше превосходительство, но я не понимаю ни сравнения, ни параллели…» А он смотрит точно сквозь меня и свое бубнит: «У нас хлопот хоть отбавляй. Стараемся идти в ногу с цивилизованной Европой, а нас на каждом шагу язвят и жалят. С процессом Бейлиса — мы вроде как и осудили и не осудили, и да и нет сказали… а нас варварами на весь мир ославили». У меня глаза на лоб полезли. «Господи, но какое это все имеет отношение ко мне?» А он свое: «А про Дрейфуса забыли, голубчики… как их честил господин „Я обвиняю“. Тоже дикарями обзывал. Зачем же кумушек считать…»

Капитан был очень возбужден, он весь пылал и говорил отчетливо и зло. И Родион уверенно подумал, что опасения Ларионова — умрет, мол, капитан на первой версте — неосновательны.

— Я снова заикнулся про Наполеона. А доска в пенсне отвечает: «Наполеон был великий человек. И Нострадамус был великий. И мало ли их было, великих, и у нас… Нечего нам глаза колоть — страна варварская, недалеко ушла от Ивана Грозного…» — И снова этот странный смех капитана, похожий на рыдание.

Родиона даже холодом подернуло.

— Говорят, самоуверенный невежда непогрешим — чего не знает, того и вовсе нет, — проговорил капитан усталым, но все еще возбужденным голосом. — Я вдруг вспомнил поучения этого самого попечителя: детей пороть надо в детстве, чтобы не пришлось их пороть, когда они вырастут… то, чего нельзя достичь словом, можно достичь розгой… Чудесно! Не правда ли? Но зачем я пришел к нему? Я ему про Фому, он мне про Ерему, в огороде бузина, а в Киеве дядька… С тем я и ушел, даже сказать не мог, о чем мы с ним разговаривали сорок пять минут. Только одно и усвоил: это астролог Нострадамус предсказывал, наступит пора — тюрьмы переполнятся людьми, которые не умеют держать язык за зубами… доколе, господи! — Голос капитана стал тише и глуше.

Капитан очень утомился, и как-то сразу ослаб, и на лице его вместе с бледностью густо выступил пот.

Родион за последние два года наслышался так много всяких дичайших нелепостей, что и эта быль его не удивила и не поразила.

— Еще хорошо, что так кончилось, — сказал он. — Могло бы хуже…

— Кончилось… война началась… — сказал капитан с коротким смешком, напоминающим всхлипывание. Он закрыл глаза и впал в полузабытье. Он учащенно и трудно дышал и тихо бредил. Вдруг, как бы вынырнув из бреда, отрывисто и внятно произнес: — Подпоручик, где вы? Я плохо вижу.

— Я здесь. — Родион близко склонился над ним, но капитан его уже не видел.

Капитан что-то еще сказал, но слова едва поспевали за бешеным дыханием и были такие искаженные, что понять их нельзя было. И неожиданно на полуслове он потерял сознание.

Родион сидел над умирающим оглушенный и подавленный. Лицо капитана менялось, желтея и заостряясь, глаза тускнели, взор останавливался.

Подошли солдаты, и Игнат Ларионов, крестясь, прочитал молитву:

— Господи Иисусе Христе многомилостивый, прийми с миром душу раба твоего…

И, точно услышав эти отходные слова, капитан глубоко и чисто вздохнул, вытянулся и умер. И лицо его, казалось старое, изможденное, разгладилось, исчезли морщины и складки, и Родион увидел, что умер совсем еще молодой человек.

С мертвящей тоской и болью в сердце Родион смотрел на усопшего, ему хотелось плакать, но у него не было слез, ему хотелось молиться, как это делали солдаты, но у него не было слов молитвы, он больше не верил в бога.

Он видел, как умирали люди, и сам встречался со смертью, но он никогда не понимал, что такое смерть. И вдруг понял и содрогнулся от отчаяния.

Капитана похоронили тут же возле пушки, с которой сняли затвор, сделав ее непригодной. Ни речей, ни слез не было над свежей могилой.

«Все забудется, — думал Родион. — Скажут, умер за родину. А что такое родина? Земля, на которой ты родился? Земля твоих предков? Земля твоих тревог, забот и радостей? Или это право свободно жить, думать, говорить и молиться? Народ и отечество не всегда одно и то же». Он точно спорил запоздало с мертвым. И на память ему пришли слова Лушина: «Когда отечество — страна кнута и рабства, не лучше ли пожелать ему поражения?»

Немцы подобрались вплотную к расположению батареи.

— Рус, рус, капут! — кричали они.

— Шалиш, козявы! — отвечал Филимон, швыряя в них гранаты.

Подпоручик понимал, что ему надо сказать солдатам перед выступлением какие-то напутственные слова, но таких слов он не нашел, и тогда он отдал приказ начать прорываться в лес, как завещал покойный капитан Лапин.

Глава двадцать шестая

Такого похода полководец еще не знал

В поздний предрассветный час, когда ночная осенняя тьма особенно густа и непроглядна, а немцы перестали жечь ракеты, русские двинулись в прорыв.

Для немцев это было неожиданностью. Они считали, что раз батарея окружена и уничтожена, то кучка уцелевшей орудийной прислуги уже никуда не денется и подождет до утра.

По ночам немцы предпочитали не воевать, а штыковых боев всячески избегали. Этим и воспользовались русские. Действуя штыком и гранатой, они устремились к лесу. А Филимон, объятый великой яростью, схватил за ноги какого-то долговязого немца и, размахивая им, как медведь бревном, проложил себе и своему подпоручику с забинтованной рукой дорогу.

Русские были уже близко к лесу, когда немцы стали снова жечь ракеты и окатили их пулеметной очередью. Подпоручик приказал солдатам рассыпаться. Они ползли по-пластунски, приникая к земле, когда взлетали ракеты и звонко лопались, наполняя сумрак коротким и певучим сиянием.

До лесу добралось четырнадцать человек, многие были ранены. Все были безоружны, — кроме нескольких карабинов, у них ничего не осталось, даже патронов к этим карабинам.

Как ни утомлены были люди, но подпоручик не позволил им передохнуть.

Всходила заря, искрясь и сверкая в осевших на землю каплях тумана.

Лес вставал обнаженный, безжизненный и неподвижный, и такая была тишина, что хруст валежника под ногами, казалось, рождает эхо.

Вилась тропинка, переплетенная тугими узловатыми корнями деревьев; спутанные кучи валежника напоминали сбитую колючую проволоку. Потом вокруг поднялась густая темная хвоя, и в лесу сделалось сумрачно, таинственно и холодно. И скрип дерева был глухой и безжизненный, как во сне.

К вечеру люди совсем выбились из сил. Ночь была с изморозью и плотным ледком на болоте. От опавшей листвы, почерневших пней, даже от стволов деревьев веяло мозглой сыростью. Солдаты жались в своих худых шинелях и не могли согреться. А костер зажечь не смели.

— Что, брат, устал, Ларионов Игнат? — спросил подпоручик, опускаясь на пенек подле него.

— Ничего, ваше благородие! Выдюжим, — отвечал Игнат Ларионов, посинев от стужи. — Кругом лес, нашенский, русский… — Он почти в точности повторял слова подпоручика, сказанные капитану Лапину. — Летошний год зима была сиротская. Нынче, по всем приметам, лютая будет. Наплачется, ох и наплачется немец. — Он говорил самозабвенно, с какой-то горькой радостью, и чувствовалось, что он способен все перенести, лишь бы заморозить неприятеля.

Они сидели рядом, обтрепанные, похожие друг на друга, с черными, изможденными и заросшими лицами и горящими глазами.

— Облютел народ в войну, Родион Андреич! — сказал Игнат Ларионов. — Под Пинском-городом казачки́ девку насильничали. Плачет, бедняжка. А казачки смеются. А она с моей сестренкой одно лицо, вспомнить страшно.

— Да, война губит и портит людей, — сказал подпоручик. — А ты откуда родом? — спросил он погодя.

— Курский.

— Я тоже из тех мест. Рядом.

— Она вся, Россия, рядом. Недаром говорится — земляки, как все мы с русской земли.

— А ты чего, Игнат, до войны делал? — спросил Филимон, которому всегда было трудно помалкивать, когда другие разговаривали.

— Чего? Хрестьянствовал. — И, как бы что-то вспомнив, засмеялся, открыв полный рот белейших зубов. — Я спать ужас как любил. Меня папаня не иначе как «сонливый байбак» называл.

— А кто спать не любит? Моя воля — спал бы и сны смотрел, — сказал Филимон. — И время быстро идет, и сны чудные: все зеркала да паркеты. Сядешь на чем сидишь и поехал, и в зеркало на себя смотришь, какой ты есть неписаный красавец… и нос картошкой, и волос с рыжим отливом… поглядишь-поглядишь и плюнешь…

— А мне все больше снилось, будто летаю, — сказал Игнат Ларионов, — Летаю-летаю, что твой ангел. А потом шмякнешься, да еще головой, ну и проснешься. Глядишь, а это тебе на голову кошка села, скотина. В другой раз бадейка свалилась, и тоже на голову, гудит башка ровно с похмелья. А папаня смеется: «Крепкий у тебя котелок, Игнашка, прямо сказать, чугунный — все от него отскочит, и ничто в него не вскочит…»

— Это он зря, в крестьянском хозяйстве ремесла много, и котелок у тебя варит, — сказал Филимон.

— На войне и пустой котелок варить начнет.

Все засмеялись. А подпоручик подумал: малый неглуп, умеет смеяться над собой; это дураки обычно смеются над другими.

— Птицей свистеть можешь? — спросил вдруг подпоручик.

— А как же, — отвечал Ларионов, хотя и не понял, к чему этот вопрос. — Чай, деревенский я житель.

— А ну попробуй!

Ларионов подумал немного, облизнул сухие губы, защелкал соловьем, потом пустил тонкую трель и засмеялся.

— Соловьем не годится, — остановил его подпоручик. — Какой там осенью соловей. Не для забавы спрашиваю. В дозор пойдешь. Лесом идем. Тут на страже надо быть. — Он не забыл свое горячечное блуждание по лесу и чувствовал себя как во вражеском окружении.

— Вона! — только и сказал Ларионов. Этот юный подпоручик все больше и больше изумлял его: собрал бегущих солдат, привел на батарею и увел их оттуда; и еще говорит, что делает все по приказу покойного капитана. На войне Ларионов научился разбираться в людях, он встречал таких, по-солдатски выносливых, терпеливых, скромных и смекалистых умельцев. Он вдруг выпрямился и засвистел дроздом, синицей, иволгой.

— Здорово у тебя получается, — сказал Филимон с улыбкой.

— А птицы везде поют одинаково, — сказал Игнат задумчиво. И, вспомнив что-то свое, далекое и невозвратимое, прибавил со вздохом печали и досады: — Нету проку в войне. Война добру не учит, будь она неладная.

— Верно, — согласился Филимон. — Братская могила на полста душ. И кто ее, войну, придумал? Воевал бы кому охота, а то народ сгоняют, стреляй-пуляй…

— Болтаете — одно смутьянство, — буркнул унтер Боровчук.

Он старался не попадаться подпоручику на глаза, как бы худа не вышло. Но Филимон уже был наслышан про тайные козни унтера, который нашептывал людям: дескать, непонятно, куда подпоручик ведет их, может даже в плен.

— Эй ты, милейший! — сказал он, употребляя излюбленное обращение унтера. — Не туда нос суешь. Медали тебе за это, ей-ей, не будет, а по шее заработаешь. Запомни, козява! Не в тылу пробавляешься. Слухачей да фискалов везде не уважают. А в иных местах им и вовсе темную делают. Ненароком заснешь на мху, а проснешься в аду…

А Игнат Ларионов молча, без слов сделал такое движение рукой, как будто оттянул затвор на невидимой винтовке и выбросил стреляную гильзу. Кузьма Боровчук струхнул.

Четверо суток тащились люди лесом, одичав от голода и осенней стужи. Переходы становились короче, а привалы чаще.

Никогда не представлял себе Родион даже в своих фантазиях такого странного похода. А он побывал — в воображении, разумеется — и в снежных заносах, и в ледяных дебрях, и в дремучих горах, и в знойных пустынях, где люди умирали от жажды.

Люди обтрепались донельзя, отощали и еле плелись. Даже Филимон, выносливый как верблюд, и тот начал сдавать. Особенно ослабли раненые. У них загрязнились бинты, покрывшись ржавчиной крови. Раненый подпоручик отдал им свою сорочку на бинты. Рана его оказалась далеко не пустячной, рука распухла и болела; еще хорошо, что левая.

Чтобы приободрить людей и не дать им впасть в уныние, Филимон рассказывал всякие были и небылицы. Однажды он рассказал сказку про «Добряка и его волшебную дудочку».

— Давненько дело было, братцы! Еще при царе Долдоне. Жил-был человек по прозвищу Добряк. Какое ему по святцам имя было — никто не упомнил, Добряк и Добряк. Умелец был на все руки. Как говорится, и жнец, и швец, и в дуду игрец. А дудочка у него была не простая, а волшебная: как чего на ней сыграет, так всякое его желание сбывается. Прослышал народ про дудочку и повалил валом. Ясное дело, кому лошадку, кому телочку, а кто тяжким недугом занемог. Ну а Добряк, бывало, только и скажет: «Ступай, мил человек, будет у тебя то, что просишь…» Однако, ежели коровенку или лошадку кому подарит, глядишь, скотинка из табуна или стада богатея пропала. И возроптали богачи. А чего делать, не знают. Потому как подарена лошадка в Рязанской, а пропала в Астраханской. Ищи-свищи ветра в поле. Хитрый был мужик, далеко видел…

Усталые, голодные, изнуренные солдаты сперва слушали его рассеянно, но понемногу стали вникать. И когда унтер Боровчук на зевке протянул: «Охота тебе лясы точить», — Игнат Ларионов отрезал: «Не встревай, милейший!»

— Так вот, братцы, — продолжал Филимон, все более оживляясь, — приказали судейские изловить Добряка, как порушителя закона и порядка. А только где его поймаешь, ежели у него, как говорится, не сто рублей, а сто друзей. Его и легавыми травили, и ворюг к нему подсылали, чтоб похитили волшебну дудочку. А свирель-то заколдована и в руки никому не дается. Ну, тогда стал мордовой судья его заглазно судить, сперва за плутовство и мошенство — на пять лет без зачету, опосля за лиходейство каторгу дал, а там за колдовство, с лукавым будто снюхался, еще прибавил… глядишь, сто лет каторги и набежало… «Споймаем, говорит, когда, будем его катовать по всем статьям — на дыбе, колесе и колоде». Вот ведь, козява, — сказал гневно Филимон, — бездушный был человек.

А в те поры царь Долдон затеял войну с соседней державой. Объявил царский манифест: дескать, что было, то было, а теперь в единении сила! — хучь еврей, хучь татарин. Вроде прощеного воскресенья.

И Добряка с его волшебной дудочкой к высочайшему царскому двору призвали. Однако сперва в баньку сводили — не обрезан ли, наглядно, — опосля до самого допустили. Через тридцать восемь залов проводили, и кажная на стальном засекретном замке. Вот невидаль. А царь со всей свитой, при полковничьем мундире, в генералы себя еще не произвел, а главнокомандующим назначил.

Поглядел на Добряка, а руки не подал. Не сподобился, знать, простолюдин, хоть и волшебник. Ну, Добряк обижаться не стал, человек с понятием, всяк сверчок знай свой шесток.

И говорит ему царь Долдон: «В годину, говорит, испытаний простили мы тебя и призвали. Мы, говорит, желаем воцариться навечно над всей землей, мы, говорит, неприятеля, ясное дело, шапками закидаем. Однако желательно нам, чтоб в кажной шапке было по бомбе, оно так вернее. Сделаешь, озолочу, а нет — кочан с плеч смахну!» Ишь ты, какой грозный.

А Добряк поклонился как положено и отвечает: «Рад бы угодить вашему величеству, а только не в моёй это власти».

«Тогда, — говорит Долдон, — дай мне двадцать тысяч пушек».

«И это не могу, — отвечает Добряк. — Я не бог и ничего сотворить не могу. А могу только отдать то, что отниму у другого».

«Вот и отлично, — говорит царь, — отдай мне пушки моих врагов».

«И это не в моёй силе, ваше величество! По справедливости иной раз и зло осмелюсь сделать, только ежели оно на поверку добром обернется. А тут что получается? Одно смущение. Потому слезы материнские — они повсюду одинаково горькие».

Царь досадует: «Не такой, говорит, уж ты могутный, как об тебе болтают. И в сопелке твоей проку не дюже. Видать, наплели люди. У самого такая сила в руках, а живешь убоже некуда». — «А мне, — отвечает Добряк, — с тем уговором и сила дадена: себе не угождать, людям добро делать».

Смеется царь Долдон. «Эка, говорит, хватил, чудак! Кто его знает, что такое добро. Недаром говорится, что русскому здорово, то немцу гроб. А ты в лихую годину отечеству пособить не хотишь». Даже прослезился Долдон.

«Да ведь, ваше величество, — отвечает Добряк, — ежели бы воевали правители, про них можно сказать, какие хорошие, какие плохие… А воюют-то народы. Про народ как скажешь — какой хороший, какой плохой. Народы — они все умные, у кажного свой талант…»

Посмурел царь Долдон. Надоел ему Добряк до припадку. Однако про колдовскую дудочку помнит и сердить Добряка опасается.

Отпустил царь Добряка. Однако повелел своей претайной канцедралии готовить втихаря суд над ним. Вероломный был царек.

Ему говорят: «Ваше величество, за что же судить, раз прощен и помилован. Манифест дали». Смеется царь Долдон: «Бог дал, говорит, бог взял». — «Негоже, говорят, ваше величество, ежели мы такое зафифлясим, скажут — беззаконие. Страмота на весь белый свет».

А царь Долдон уперся и ни в какую, хоть теши ему кол на голове. «Экие, говорит, дураки все мудрецы в моёй империи. Судить-то за провинность один раз судят, верно, а вот наказывают всю жизнь. Это только смертью можно разок наказать. Опять же помилован, верно, за прежние грехи». Тоже не дурак был его величество. И повелел «быть посему», Добряка изловить живым али мертвым, а дудочку колдовскую изничтожить.

Однако ушел Добряк, скрылся в народе. И пошел скитаться по белу свету. И ходит он по сей день со своей волшебной дудочкой…

Филимон умолк. И люди молчали.

— Вот это да, — сказал Игнат Ларионов.

А унтер Боровчук мрачно покачал головой и ничего не сказал.

Филимон уже давно пристально поглядывал на унтера, на удивление крепкого и выносливого. И вдруг, словно осененный догадкой, спросил:

— Милейший! Отчего это у всех сапоги в усохшем зерне, а у тебя и борода?

— Привык бородой землю подметать, — пошутил Игнат Ларионов.

Но шутка смеха не вызвала. А Боровчук тупо уставился на Филимона, будто не понимал его; вдруг у него заходил кадык, точно он что-то глотал.

В следующее мгновение Филимон отпустил ему увесистую затрещину. Вместе с зубом унтер выплюнул неразжеванное зерно.

— Ах ты иуда! — сказал Филимон с презрением. — Думал, не видим. Какой ты есть человек? Лабуда — вот ты что.

— Обыскать стервеца! — закричал Игнат и даже побледнел от гнева.

— Смилуйтесь, ваше благородие! — взмолился Боровчук.

Но подпоручик с отвращением отвернулся от него. У Родиона мелькнула злая мысль — не пора ли рассчитаться с унтером, который на какой-то миг вдруг снова обернулся перед потрясенным Родионом в злобного и коварного чародея. Но Родион вовремя опомнился: не ему, полководцу, потворствовать самосуду.

Унтера обыскали и нашли мешочек с зерном, висевший у него на гашнике.

Солдаты угрожающе зашумели, готовые от горького солдатского сердца тут же прикончить унтера.

Боровчук стоял белый и трясся.

— Болесть у меня, братцы! Не терпит голоду нутро, — твердил он как помешанный.

— Чего с ним возжаться! Чертов недоносок! — закричал солдат, совсем ополоумев.

Но подпоручик властно приказал:

— Не трогать! Посчитаемся, как из лесу выйдем. Теперь не время.

Потом подпоручик разделил зерно между всеми, дав побольше раненым.

— Ваше благородие, и мне хоть долю-то дайте, — осмелел унтер.

— Ты свое сожрал, милейший! — сказал ему Филимон назидательно. — Подумал бы о своей душе, Кузька! Смотри, еще раз на чем споймаю — будет тебе аминь. Вот те крест — святая икона.

А Игнат, поостыв немного, сказал:

— Скажи спасибо Родиону Андреичу. Не то бы тебя вмиг распатронили. Поставишь свечу угоднику своему, как из лесу выйдешь… — И с кривой гримасой неловкости и страдания добавил: — Ежели бы тебя засчитали, как убитого немца… а так неохота совесть поганить…

И пустяк на войне грозит гибелью

То ли от чрезмерной усталости, только дозорные не досмотрели, и, выйдя на опушку, отряд безоружных и вконец изнуренных людей напоролся на немецкую разведку.

Немцы тотчас окружили русских солдат. В рубищах, полуживые от изнеможения и голода, шатаясь от слабости, русские были ошеломлены случайной и неожиданной ловушкой, в которую попали.

Немецкий сухощавый лейтенант в сапогах с необычайно твердыми голенищами от особой прокладки, которые молодцевато облегали его икры, оглядел пленных холодным и угрюмым взглядом и спросил по-русски:

— Какой будет старший?

Вперед вышел подпоручик. Он ничем не отличался от своих солдат: он был так же обтрепан и измучен, а звездочки на погонах защитного цвета потускнели, и рассмотреть их сразу было нельзя.

Неожиданно унтер Боровчук, потрясая кулаками, закричал дико, безумно:

— Говорил… упреждал… не поверили, дураки! А он — нате выкуси — куда привел. Сволочь! И какой он подпоручик? Под моим началом служил… с дружком своим… — Унтер точно поперхнулся, испугавшись, что сгоряча упомянул силача Барулина, и стал озираться на солдат. Но они с ненавистью смотрели на него, не веря ни одному его слову. После истории с зерном от него можно было ожидать и не такого поклепа.

— Пожалели волка… — тихо шепнул Филимону Игнат.

— Мухомор проклятый, не растоптали вовремя, — пробормотал Филимон и заскрипел зубами.

— Так ты не офисир? — сказал Родиону немецкий лейтенант с презрительной усмешкой на длинном, как у лошади, лице, кивая тяжелым и тугим подбородком, напоминавшим подвешенную торбу с овсом.

Ошеломленный подпоручик помедлил с ответом. Он словил на себе взгляды своих солдат, которые смотрели на него с недоумением, не понимая его смущения и растерянности. И немец глядел на него с такой откровенной брезгливостью, точно он и не человек вовсе, а скотина. Краска гнева и стыда залила Родиону лицо.

— Мало ли что болтает человек… обезумел от страха и голода… — медленно подбирая немецкие слова, проговорил подпоручик и пожал плечами.

— О, вы говорите по-немецки, — удивился немец.

— Так же, как вы по-русски.

— Трудно поверить, что вы могли служить под началом этого получеловека, — сказал немецкий лейтенант. — Впрочем, все русские — дикие люди. И воюют как дикари. Когда сопротивление бессмысленно, сдаются… а не затевают такой нелепый переход по лесу без оружия и пищи.

— Сопротивление никогда не бывает бессмысленным, — сказал подпоручик по-русски.

Лейтенант что-то шепнул своему солдату, тот мигом достал банку консервов, одним движением ножа вышиб из нее дно и подал лейтенанту.

Чуть прищурясь, немецкий офицер зацепил ножом кусок мяса и бросил его пленным, как собакам. Но люди, у которых при виде мяса жадно загорелись глаза, не тронулись с места.

Лейтенант продолжал бросать им куски мяса, все больше распаляясь от злости и отвращения к людям, которые, несмотря на то что были до полусмерти побиты лишениями и невзгодами, вели себя совсем не так, как ему бы хотелось. Он ожесточался с каждой минутой и швырял им куски мяса прямо в лицо, швырял с яростью, ненавистью и неистовством. Он и Боровчуку швырнул, но унтер застыл и замер, не смея даже моргать глазами.

Немецкие солдаты восторженно гоготали над выдумкой своего офицера. Подпоручик не сводил взора с немецкого лейтенанта. Что такое плен, Родион знал по рассказам Шуйского, а теперь он воочию увидел. Мысль Родиона лихорадочно работала: во что бы то ни стало, хотя бы ценой своей жизни, он должен спасти людей, которые все перенесли и претерпели, чтобы уйти от плена, и трагически угодили в плен, когда до своих было рукой подать.

Он заметил, как Филимон от слабости прислонился к дереву и прикрыл глаза. Родиону представилось, что силач навалился на дерево, пытаясь свалить его плечом. Не оттого ли по лицу силача струится пот и оно подергивается от напряжения? Родион понял замысел своего друга: дерево, падая, накроет немецкого офицера, и тогда Родион откроет пальбу из нагана, который он сумел припрятать; а там в сутолоке и свалке удастся отнять у немцев оружие. Все это представилось так отчетливо и реально полководцу, что он весь внутренне напрягся, стараясь мысленно передать всю свою волю силачу. У него было такое физическое ощущение, как если бы и он, помогая Филимону, навалился на дерево. Ему слышалось, как оно скрипит и хрустит, отрывая корни от земли. Счастье еще, что протяжный лесной шум заглушил эти звуки.

Немцы были поглощены своей унизительной и похабной забавой. Вдруг совсем близко загремела пальба.

Лейтенант обеспокоенно оглянулся в ту сторону. В то же мгновенье подпоручик выстрелил в него из нагана. И в то же мгновенье из-за поворота показался казачий разъезд.

Артиллерия бьет по своим

Он с трудом открыл глаза. Странно, глаза его раскрыты, а кругом темно. Но темнота эта какая-то мягкая, нежная и не слепая, чувствуются в ней едва уловимые проблески света. Родион начинает понимать, что он лежит на животе, лицом в теплую подушку.

Мягко и ритмично покачивается он в подвесной койке, и поезд как будто делает прыжки на стыках рельсов. И кто-то говорит в ночной тиши: «Очнулся, понимаешь, а что такое со мной, не пойму. Вроде как лежу на ничейной земле…»

И чудится Родиону, будто он вновь заплутался в лесу. Лес стоит мертвый и беззвучный, странно и безжизненно дрожат его листья и даже иглы, дрожат, как закипающая вода. Со всех сторон тянутся к Родиону мохнатые лапы деревьев, чтобы схватить его, но обламываются и рассыпаются в прах, как только он прикасается к ним. И от этого ему жутко. И вдруг Анна таинственно выглядывает из-за дерева и безмолвно зовет и манит его. Пересиливая боль, он ползет к ней, но она раздваивается, как отражение в колеблющейся воде, потом множится, словно в осколках разбитого зеркала. Теперь уже из-за каждого дерева глядит Анна и кивает ему рыжей головой, прекрасной в сиянии позднего заката. Какая из них настоящая? Стоит ему потянуться к ней, как она отступает куда-то в туман и мглу. А он зовет ее — Анна! Анна! — и голос его жалобно и однотонно скрипит, как обломанный сук на ветру…

И опять кто-то говорит над ним: «Лежу, стало быть, на ничейной земле и думаю, кто на меня наскочит — свои али чужие? А тут снарядом вдарило. Понимаешь, свои ведь, свои, а бьют по своим. Мастаки, сукины дети, бить по своим…»

И опять представляется Родиону, будто выводит он своих солдат из лесу. Боже, как они изнурены, кожа да кости, они шатаются от истощения и слабости. Вот они идут, четырнадцать человек, оборванные, голодные, с землистыми лицами, такие же черные, как лесная тропинка, по которой они вышли из лесу. Перед ними дорога вся в выбоинах и ямах, по ней недавно прошла война. В кюветах валяются разбитые повозки, обглоданные вороньем трупы коней. Воздух отравлен тяжким запахом разложения и падали, и такая тишина вокруг, что хочется кричать. И далеко-далеко, насколько хватает глаз, простираются вытоптанные, разрытые снарядами и занесенные хлебным зерном поля, точно какая-то вьюга намела эти сугробы ржавого и погнившего зерна.

А Филимон тихо и обиженно укоряет подпоручика: «Зря сетуешь, твое благородие! Мысленное ли дело — завалить плечом дерево. Вот ежели бы Вася Шмонин — он может… не только дерево, лес завалить способен. А нам не по ноздре. И отощали мы, обессилели…»

И вдруг картина меняется: упитанный полковник обходит строй и поздравляет полуживых героев, особо благодарит он подпоручика Аникеева-Шуйского за доблесть и личную отвагу, за то, что, будучи ранен, вывел людей из окружения без потерь, и пристегивает к груди его солдатского «Георгия».

В этот момент, словно салютуя, раздается внезапный артиллерийский залп, не то запоздалый, не то преждевременный. Слышно, как летит снаряд. И прежде чем звучит команда «ложись», снаряд разрывается за спиной у людей, пробравшихся с такими мучениями наконец к своим. Кого наповал убило, кого сшибло с ног, а подпоручика хватило осколком пониже спины. Какая мучительная рана, какая мучительная и постыдная, точно осколок настиг его, когда он обратился в бегство. От одного этого сознания у Родиона резко подскакивает температура, им снова овладевает бред.

И снова встает картина: раненые, повсюду раненые, лежат на траве, на соломе, покрытые грязью, кровью, пылью и хлебным зерном, стонут, плачут и умирают. И кто-то говорит: «Добро бы пуля. Пуля — дура слепая, она редко попадает, одна на тыщу, и то шальная. А вот артиллеристы, те метко бьют, язви их в душу, особливо ежели по своим…»

И подпоручик Аникеев-Шуйский, обливаясь жарким потом, кричит жалобным голосом: «Артиллерия бьет по своим!» — и порывается куда-то бежать. Но его крепко держит верный Филимон, сопровождающий раненого героя.

Глава двадцать седьмая

Губернаторская дочка Лизанька

Госпиталь находился под покровительством дам-патронесс. Среди них была губернаторская дочка Лизанька, которая одевалась под девочку, играла роль девочки, порой даже сюсюкая, особенно когда разговаривала по-французски. Белокурая, она, вероятно, была бы красивой, если бы не стекловидная неподвижность, как у куклы, голубых глаз и удивительное для ее юного возраста выражение жестокости в очерке большого сладострастного рта.

Иногда она являлась в черной косынке с красным крестом, в черном платье с белыми манжетами, похожая на монашку, и тогда ее маленькое, беленькое, кукольное лицо приобретало какую-то аскетическую отрешенность и суровость.

Но какое бы платье она ни надевала, прическа ее всегда была неизменной — волосы зачесывались с затылка кверху на манер шиньона, оголяя шею. Прическа эта была в моде в начале прошлого столетия, и называлась она à la guillotine. Так именно причесывались французские аристократки, перед тем как взойти на эшафот и положить голову под нож гильотины во времена Великой французской революции.

Лизаньке прическа шла, обнажая ее маленькие, розовые уши и высокую, статную, быть может, чересчур тонкую шею.

Ей нагадали, что в госпитале она найдет своего суженого. Она с места в карьер влюбилась в «железного подпоручика», пораженная его трагическим лицом, всегда серьезным, без улыбки, с печальным выражением тревоги и доброты в карих глазах.

«Железным подпоручиком» Родиона прозвали врачи, изумленные его терпеливой и стоической выносливостью. Он всегда помнил, что полководцу не пристало ни охать, ни жаловаться, ни стонать. Он молча обливался потом, теряя порой сознание от боли. Осколок засел у него вблизи позвоночного столба, лишь после второй операции миновала опасность. Рана в мякоть руки тоже оказалась не безобидной, нагноилась и дала флегмону. Но теперь все уже было позади, даже перевязочная, где и сильные люди дрожат как в лихорадке.

Лизанька засы́пала подпоручика надушенными треугольными записочками, написанными крупным детским почерком на голубой бумаге. Она называла его «мой герой, мой рыцарь, мой кавалер».

Сначала он не обращал внимания на эти нежные секретки, сыпавшиеся на него градом. Но понемногу среди однообразия госпитальных дней, невыразительных как календарные листки, они завладели его пылким воображением, тем более что он давно мечтал получить от Анны хоть что-нибудь в ответ на свои письма.

Наконец подпоручик поднялся. И тогда он был удостоен приглашения в губернаторскую гостиную.

Был февраль с резким солнцем, блещущим на снегу; мохнатые, заиндевевшие деревья, сверкая голубоватой белизной, вставали среди сугробов безжизненно прекрасные, точно выгравированные, и печной дым поднимался над крышами, рисуясь в легкой морозной мгле прямыми, чуть лиловеющими полосами.

Возле губернаторского особняка дежурил городовой у серой полосатой будки, знакомой на Руси еще с павловских времен. В ней было что-то от арестантских халатов и верстовых столбов. Черт возьми, не этот ли городовой тащил когда-то Родиона за шиворот в полицейскую часть?

Подпоручик быстро прошел мимо городового, взбежал по мраморной лестнице, застланной ковровой дорожкой вишневого цвета. На площадке Родион столкнулся со своим отражением в высоком до потолка зеркале и на миг остановился, с удивлением рассматривая низкорослого офицера с бледным, скуластым лицом, большим хмурым лбом и топорщившимися во все стороны каштановыми волосами. Он выглядел гораздо старше своих лет. Солдатский «Георгий» гармонировал с его внешностью.

Лизанька почти всегда таскала на руках маленькую белую сонливую болоночку, которая на близорукий глаз вполне могла сойти за муфту.

Иногда Лизаньку сопровождал ее врач с ассирийской бородой, томными глазами педераста и очень длинными пальцами музыканта. Модный знаток тибетской медицины, он лечил ее по новейшему методу мельчайшими дозами того самого вещества, которое якобы вызывает болезнь. Лечил он ее от худосочия, прописав ей сорок два сорта сладких крупиц его собственного изготовления. Их нужно было принимать каждые два часа по десять зерен в строго расписанном самим врачом порядке.

Головка Лизаньки не была приспособлена к тому, чтобы удержать такое обширное расписание. Дабы ничего не спутать, она стала передавать лекарства своей милой болоночке. Та с удовольствием грызла разноцветные сладкие крупицы, становясь день ото дня все беспокойнее и злее.

Подпоручик чуть было не сел на нее, но вовремя спохватился, почувствовав тепло свернувшегося в кресле комочка. Все же этот комочек едва не оттяпал ему пальцы…

В губернаторской гостиной предпочитали говорить о чем угодно, но только не о войне.

— Уйти в лес, к природе, подальше от грозы и бури, — ленивым голосом разглагольствовал Бирюльков, чиновник для особых поручений, «губернаторский барбос», как его прозвали. — Переждать грозу в лесной сторожке. Пусть ягода утоляет голод, родник — жажду, пусть хворост обогревает, а трава смягчает ложе… и пение птиц услаждает слух…

На взгляд раненого подпоручика, пантеистическая философия Бирюлькова во время войны смахивала на призыв к дезертирству, о чем подпоручик без стеснения и дипломатии напрямик сказал.

«Барбос» даже побледнел от такого обвинения.

— Помилуйте, господин Аникеев-Шуйский, нельзя же так прямолинейно понимать…

— Если можно так прямолинейно выражать свои мысли, то почему нельзя их так же прямолинейно понимать, господин Бирюльков! — возразил подпоручик.

— Браво, браво, молодой человек! — сказал весело штабс-капитан Войков.

После ранения в голову у Войкова дергалась бровь, он как бы слегка подмигивал; порой даже получалась неловкость, особенно для дам, когда он сопровождал двусмысленную остроту этаким игривым подмаргиванием.

— Наслышан про ваши подвиги, подпоручик! — продолжал Войков. — Рассказывают прямо чудеса.

Родион грустно усмехнулся:

— Какие там чудеса. Никаких подвигов и никаких чудес. Когда пришла пора истинных подвигов, я выбыл из строя, как чурка в городках.

Все были тронуты его скромностью.

А губернатор из обрусевших немцев, Фаддей Фаддеич фон Нолле, которого в народе звали просто «ноль», а губернаторша с глазу на глаз именовала «старый, жалкий павиан», сказал с неистребимым остзейским акцентом:

— У вас феликодушный русский туша́, подпоручик! Похфально. Кто хочет получайт по заслугам, должен их вполне иметь и не ждать геройства от других. Как это говорится: как аукается, так и откликается. Вы настоящий солдат. — Из глаз его, казалось, капает патока, а губы умиленно сложились сердечком, словно для поцелуя.

— Великолепно сказано, ваше превосходительство! — воскликнул Бирюльков в восторге. — Настоящий солдат, послушный, исполнительный и не думающий. Да, да, думающий солдат опаснее бомбы.

Нечто похожее слышал Родион от пристава Сыча: «Что тебе городовой, Вольтер какой-нибудь, что ли?» А еще раньше унтер Боровчук внушал ему: «Солдату думать не положено, я за него подумаю, а за меня их благородие думать будут, и так до государя и господа бога включительно».

— Думающий солдат — какой огромный смысл, — сказал подпоручик. — Быть может, мои слова покажутся вам странными, господа! Но кто еще так жгуче и отчаянно ненавидит войну, как солдат. Да это и понятно. Убийство противно человеческой природе, а война — это прежде всего убийство. Какое счастье для солдата, что он не знает, в кого попадет выпущенная им пуля. Маленький человек, он мечется у подножия всех этих тяжелых гаубиц, броневиков, огнеметов, пулеметов, баллонов с газами… какое разнообразие орудий убийства, истребления, уничтожения. Когда подумаешь, — продолжал подпоручик горько, — что в этот миг умирает солдат в окопах, в блиндаже, в плену, на лазаретной койке…

Он живо представил себе всех тех, кто погиб. Он вспомнил капитана Лапина, боль защемила ему сердце, и на глаза выступили слезы, он закрыл лицо руками, чтобы не видели, как он плачет.

Слезы раненого героя, к тому еще контуженного однажды, как и его своеобразные речи, никого не удивили, а Лизаньку растрогали.

— Браво, браво, подпоручик! Похвальное слово солдату — как это приятно и нужно, — сказал штабс-капитан Войков. — Смиренный русский человек, ты на него намордник надень, а он только взглянет на тебя и кротко скажет: «Умирать будем».

Он презирал Бирюлькова и говорил про него, что «барбос» имеет лишь видимость тела во всех измерениях, как мыльный пузырь. Бирюльков тоже не оставался в долгу и в ответ говорил, что Войков страдает манией величия и гуляет только со своей тенью. Стоило «барбосу» сказать «да», как Войков тотчас заявлял «нет».

Продолжая разговор о солдате, о народе, Бирюльков вновь сказал с привычным апломбом:

— Спору нет, чернь надо учить, но книги необходимо контролировать, дабы оные были благонамеренны.

Усиленно дергая бровью, Войков возразил:

— Человек — величайшее чудо на этой земле. Он заставил себе служить огонь, воду и земную твердь, он научился плавать под водой и летать по воздуху и разложил природу на составные элементы. А вы, господин Бирюльков, говорите о нем такими тусклыми и серыми словами.

— А какие вам еще нужны слова? — вспыхнул Бирюльков. — Все живые существа в конце концов плачут одинаково, у всех слезы льются из глаз да по носу…

— У крокодила тоже слезы льются из глаз… от удовольствия, когда он жрет, — сказал Войков насмешливо. — Только средневековые тираны старались держать народы в невежестве. Это их глубочайшая ошибка. Невежественный народ гораздо трудней держать в узде, в послушании и повиновении.

В разговор вступил отец Софроний, грузный и волосатый как ломовая лошадь, местный деятель союза архистратига Михаила-архангела.

— Вельми мудрое замечание ваше, Василий Тимофеич, — сказал он, по-своему толкуя слова Войкова. — Послушание и повиновение, а прочее от лукавого. Война есть божественное испытание всех добродетелей людских, искупление грехов мирских, божий гнев и божий перст, возмездие за пороки и преступления.

Отца Софрония поддержал профессор Карбункулов, пожилой одутловатый человек с холеной бородкой и в золотых очках:

— Русский народ всегда был вольнолюбивый. Славные русские землепроходцы не корысти ради, не в погоне за соболями и золотоносными жилами перемахнули через Берингов пролив. А ради извечной воли, той воли, ради которой святая Русь спасла Европу от нашествия вандалов. Двести пятьдесят лет татарского ига пошли России впрок, научив ее терпению и выносливости. Вот почему с ней трудно воевать и невозможно ее покорить. Никогда, господа, Россия не зарилась на чужое. Но то, что искони ей принадлежало, на чем красовался Олегов щит, должно быть ей возвращено, дабы ей выйти на широкие просторы мировой истории, пролегающей ныне на океанских путях, а не на путях внутренних морей. Того требует историческая и нравственная справедливость. А потому вперед на Дарданеллы!

Его речь, построенная по всем правилам риторики, катилась легко и плавно, словно на колесах, и была покрыта аплодисментами.

— Браво, господин профессор, браво! — воскликнул штабс-капитан Войков. — Я вполне разделяю ваши воинственные устремления. Я рекомендовал бы вам, Юрий Аполлинарьевич, побывать на передовой недельку-другую, чтобы убедиться, что и солдаты хотят того же, что и вы. И коли, даст бог, уцелеете, господин профессор, я уверен, вы станете еще более энергичным сторонником этой блистательной теории «дранг нах Царьград». И дел у вас будет гораздо больше. Ведь побежденные никогда не согласятся со своим поражением, а победители никогда не позволят оспаривать свою победу. Побежденные станут втайне точить оружие мести, а победители — готовиться к отражению этой мести. Сегодня придумали всякие иприты, люизиты, завтра придумают войну чумных и холерных бактерий. А там, глядишь, и лучи какие-нибудь. В одно прекрасное утро обнаружится, что воители прикончили человечество.

Высказав столь жесткие и ясные мысли, он тут же, по обыкновению своему, напустил туману:

— А может быть, человечество и заслужило своей участи. Что ж, человек непознанный и нераскрытый — сам себе судья и сам себе палач. И бог мог ошибиться, создав земную твердь.

«Вот человек, — думал Родион, — который заслуживает войти в страну будущего».

Тут молчаливый модный доктор, знаток тибетской медицины, тоже вставил свое словцо. Он был медлителен и важен, как бонза, и отцеживал слово за словом, точно золотые крупицы. Войков про него как-то заметил: «Из семинаристов, которые уже с первого класса говорят басом».

— Микроскопические дозы яда, принимаемые изо дня в день, сделали Митридата неуязвимым для яда. Вот основной принцип новейшей медицины, господа! Он мудр, как змий, и стар, как божий мир, этот принцип. А опыт убедительней всяких слов, — сказал модный доктор, строго и выразительно взглянув на Лизаньку, которая благодаря его лекарствам пополнела и расцвела.

В это время болонка, напичканная до одури его сладкими пилюлями, вылезла из-под стола, яростно тявкнула и кинулась на доктора с отчаянным лаем.

— Примите сии знаки благодарности, Модест Андроныч! — сказал Войков любезно и мило. — А все же странная ваша наука. Не то что, скажем, математика, где что-то дается и что-то ищется. А у вас ничего не дается и все ищется.

Пора было к столу. Об этом возвестило появление хозяйки Маргариты Павловны, в меру декольтированной, в меру напудренной и не в меру полной. И при этакой своей полноте, начисто стершей все линии ее тела, она как бы проплывала через весь зал, кивая головой направо и налево.

Гости поднялись ей навстречу с радостным умилением на лицах в предвкушении ужина, всегда обильного, щедрого, изысканного: одних расстегаев было восемнадцать сортов, и все приготовлены самой Маргаритой Павловной по рецепту деда, нажившего на этих самых расстегаях добрый миллион. Иные гости, как отец Софроний, до того отяжелевали за ужином, что встать из-за стола уже не могли и засыпали.

Губернаторская гостиная

В губернаторской гостиной подпоручик стал своим человеком. За ним ухаживали, им восторгались, папенька обвораживал, маменька обхаживала, готовая поделиться с ним поразительными открытиями, которые она делала ежедневно, как, например: земля вертится вокруг солнца; жизнь на земле гораздо старше, нежели об этом сказано в священном писании, — правда, на сколько именно старше, Маргарита Павловна еще не выяснила; а доченька, прижимаясь к подпоручику в темноте и блестя в сумраке прекрасными кукольными глазами, кокетливо шептала: «Ах, дорогой мой герой, мой рыцарь, мой кавалер, маменька еще запрещает мне жить половой жизнью». Она вся дрожала, чуть слышно бормоча: «Умираю».

Родиону лестно было среди людей, которые смотрели ему в рот, ловя каждое его слово. Ему льстили в глаза, а за глаза называли «гибрид холопа с барином», о чем простушка Лизанька поспешила сказать ему, оскорбленная за своего «рыцаря» всеми клетками любвеобильного сердца.

— Это все Бирюльков изощряется. Гадкий, гадкий Бирюльков! Он ненавидит вас, ненавидит из ревности… Боже, покарай Бирюлькова! — говорила Лизанька, заливаясь слезами.

Подпоручик успокаивал ее, говоря, что лай губернаторского барбоса его обидеть не может. В ночном сумраке Лизанька была неподвижна и неразличима, и Родиону вдруг стало казаться, что это Анна. И он сказал:

— Какое счастье, Анна, что вы со мной. Порой мне кажется, что это сон. Ведь такое счастье может только присниться.

По счастью, у Лизаньки, как у лютеранки, было два имени — Анна-Луиза, и ей нравилось, что он называл ее так, как никто другой.

— Но откуда вы знаете мое второе имя? — спросила она и засмеялась ненатуральным прерывистым смехом.

Родион смущенно и неловко молчал: это была не Анна. А Лизанька то лукаво щебетала, то озабоченно думала вслух, то сюсюкала, то жеманно сердилась, вдруг положила ему голову на плечо и притихла.

— Почему вы молчите? — спросила она низким грудным голосом, совсем как у Анны. — Какой вы смешной, милый и смешной. — И слова были тоже Анны.

И снова казалось Родиону, что это Анна, и он тихо шептал ей:

— Анна! Моя Анна!

Шел шестнадцатый год. Война была проиграна, это все понимали. А проигранная война ведет к волнениям и мятежам, это тоже все понимали. Чувствовалась близость грозы. В Государственной Думе открыто говорилось о немецком засилии при императорском дворе, о принцессе дармштадтской, необъяснимо преданной лжесвятым и темным старцам.

Но в губернаторской гостиной профессор Карбункулов упрямо твердил:

— Германия обречена. Она жрет мармелад из бураков и курит табак из крапивного листа. Ее придется расчленить. Дать ей занятие на доброе столетие. Иначе, чего доброго, мы снова услышим «Дейтшланд, Дейтшланд юбер аллее!»

— К сожалению, это не решение вопроса, Юрий Аполлинарьевич, — отвечал Войков, подмаргивая. — Знаете ли вы песенку, господин профессор? «Двенадцать негритят пошли купаться в море… один из них утоп, ему купили гроб». Так они тонут один за другим. Но когда остается последний, они начинают воскресать, тоже один за другим. И вот уже снова «двенадцать негритят играют на просторе…». Увы, победители боятся — как бы кто-нибудь из них не усилился. В поисках равновесия они начинают нянчиться с побежденным и вынянчивают его на свою голову.

— Ах, господа, оставим споры. Когда мы не знаем, что сулит нам завтрашний день, не лучше ли вовсе не задумываться о нем, — сказал меланхолично Бирюльков, не подозревая, что повторяет слова Горация.

Как-то зашел разговор о потустороннем. Родиона это не занимало. Но когда заговорили о таинственных мирах, быть может обитаемых, подпоручик оживился. О, далекие миры и сказочные страны — это его стихия.

— Мне думается, что сказания об ангелах — это не более как воспоминания. о той поре, когда на землю прилетали существа из других миров. Они не всегда были миролюбивы. Оттого одни прослыли ангелами, другие — демонами. Прилетали же позднее уэллсовские марсиане, — сказал он таким тоном, как если бы речь шла не о фантастическом романе, а о живой и недавней действительности.

Подпоручик говорил чересчур серьезно, все решили, что он дурачится. И только Войков, который давно заметил, что сочинители смешных вещей, как и комедийные актеры, частенько в жизни весьма сумрачны, спросил его так же серьезно:

— Но почему же ваши таинственные гости сейчас не прилетают?

— Возможно, они разучились летать, — ответил Родион задумчиво. — А возможно, некому стало летать. Кто знает? Быть может, наступает наш черед.

— Боюсь я одного, — сказал Войков с лукавой усмешкой. — Если мы, дети единого человеческого рода, не можем ужиться в мире, что же будет с нами, когда мы откроем населенные миры и разумных существ? Они могут оказаться совсем не похожими на нас. Мы станем, естественно, питать друг к другу страх и отвращение.

Но Родион верил в человеческий гений.

— Мне грустно, — сказал он, — когда я слышу, что человек за тысячелетия далеко от варварства не ушел. Вокруг костров все так же пляшут дикари, сжигая ведьм, книги и еретиков. Я верю: то, что было с человеком, грандиозно, но еще грандиозней то, что будет. Я где-то читал или слышал, не помню. Представьте себе, господа, озорного мальчишку, который слепил снежок. Представьте себе, что это мальчишка титанический и он сумел сжать в кулак охапку, ворох, гору снега. Какая невероятная энергия заключена в таком снежке…

— Представляю, — сказал отец Софроний. — Ибо ваш образный снежок, Родион Андреич, сжат рукой всемогущего нашего создателя. И в этом величайшая тайна мироздания. По милости к излюбленному чаду своему господь бог приоткрывает ее в малой толике. Слыхал я, ведутся опыты над искусственным оплодотворением. Осанна им! Ибо поелико добьются искомого, тем самым раскроют величайшую тайну непорочного зачатия святой девы Марии.

Войков тихо засмеялся и возгласил:

— Восславим, господа, миры падшие и миры ушедшие. Наверно, и они были такими же беспокойными и сделались жертвами собственных козней в поисках счастья.

— А что такое счастье? — спросила вдруг Лизанька глухим, низким голосом.

Все сразу притихли и умолкли перед этим тревожным и смутным вопросом.

— Мне снился странный сон, — продолжала Лизань-ка. — Какие-то люди спешили. Я спросила их: «Куда вы?» Мне ответили: «На главный вокзал». И я пошла с ними на главный вокзал. Там я увидела длинный состав, переполненный людьми. А те, что не попали в поезд, суетились, волновались и плакали. И вдруг я прочитала надпись на вагоне: «Земля — Вечность». Я увидела в окне мужчину с маленькой девочкой на руках и спросила: «А зачем вы берете с собой эту чудную крошку?» Он ответил: «Мой старший сын, убитый на войне, прислал мне письмо. Он пишет, что ему скучно, и я везу ему сестренку». — «Но ей рано умирать!»— закричала я в тоске и страхе. «Что поделаешь, — отвечал обреченный пассажир, — все людские дороги ведут к могиле, мы все умрем, весь мир умрет, и на нашем пепле вырастут цветы, черные цветы смерти…»

Лизанька говорила, печально покачивая головой на тонкой, длинной, тщательно оголенной шее, с которой волосы были подобраны à la guillotine.

— Что ты говоришь, дитя мое! — воскликнула Маргарита Павловна. — Ах, доченька, голубушка! Счастье девушки в замужестве. Не засидеться в старых девах. А там вся блажь пройдет. Замуж, замуж, замуж! — повторила она трижды, точно кнутом стегая дочь. И голос ее, обычно с оттенком не то щебетанья, не то кудахтанья, стал злым и грубым, и лицо с мясистыми щеками, словно отлично пропеченный румяный расстегай, сделалось тусклым, раздраженным и несчастным.

— А как славно рассказали, Лизавета Фаддеевна! — сказал тонким голоском кастрата маленький, юркий старичок с редкими седыми кудряшками и поросячьим розовым лицом.

Это был известный автор исторических верноподданнических романов, за которые их сочинитель Милий Мирков и получил из рук царя два ордена — Станислава и Владимира. Поговаривали, что последнее сочинение принесет ему Анну на шею. В либеральных кругах его прозвали Мирков-девятый, очевидно по ассоциации не то с чеховским Ивановым-седьмым, не то с черносотенным столпом Марковым-вторым.

— Не пишут нынче так, — продолжал он. — Перевелись пииты на Руси, не слышно струн баяна, словно не было до них Гомера и Горация. И философия измельчала, падши до Льва Шестова и Васьки Розанова. Камо грядеши? Попалось мне недавно творение, уж и не помню названия его. Проглядел и ахнул. Довлеет не к добру творение сие. В годину смертного страждания вкладаше персты в раны окровавленной отчизны. Замышление на достославные стязи россиянские. Не неговать, а поганить надобно ворога, аки нехристя и иудея. Творение будет изящным, коли будет насущным в благонамерении и благомыслии. А замышление крамольное не может быть изящным. Аз рече, аз бо есмь слуга отчизны и престола: воззри, господи, на нечестивых, пусть изыдут из храма твоего, аки оглашенные в час моления. А творение крамольное — да предано огню. Погибоша аки обре.

— Отчен, отчен верный мысль! — вскричал вдруг губернатор. — Толь-Толич, где моя очка и мой речь?

Анатолий Анатольевич Бирюльков тотчас протянул ему очки и речь, которую губернатор собирался произнести на выборах предводителя дворянства.

Очки он надел, а речи читать не стал. Лысый, сутулый, с бескровно-желтыми ушами, отливающими восковым блеском, он вдруг ощерился, как бульдог, и, дико корежа слова, выпалил на одном дыхании. Сначала ничего понять было нельзя, только и слышно было: запретить, запретить, запретить. Понемногу обозначился и смысл его речи: запретить пьесы, в которых убивают царственных и сановных особ или царственные и сановные особы убивают сами, запретить «Гамлета», «Отелло», «Макбета», не говоря уже о всех Генрихах и Ричардах, изгнать с подмостков и те пьесы, в которых угадывается малейший намек на пороки режима, запретить «Ревизора», «Горе от ума», «Свадьбу Кречинского»… А вот «Роман», «Трильби» — эти пьесы трогали губернатора до слез. Сняв очки, он вытер намокшие глаза.

Он вспомнил про заготовленную речь, оглядел всех кроткими глазами, увеличенными стеклами очков, откашлялся в тишине и начал читать:

— «Милостивые государыни и милостивые государи! Мы переживаем трудные времена. В заботе об управляемой нами губернии, дабы стала она примерной для всея Руси, мы решили в единении с духовной властью установить дни постные и дни говения, вечера торжеств и вечера отдыха, дни венчаний и дни молебствий, дни панихид по убиенным воинам и дни ликования по случаю побед, время, когда кричать „ура“, и время, когда петь „осанну“. И пусть „аллилуйя“ разносится по весям вместе с колокольным благовестом. И повсюду пусть царит божие слово, тишина, порядок, спокойствие и благодать, как по команде „смирно“. А ослушников и нарушителей пор-роть, пор-роть, пор-роть…» — трижды прорычал губернатор и вновь ощерился и умолк.

Было тихо, и в этой тишине словно молотом стучало в мозгу у Родиона:

«За такие речи даже обезьяна Мардарий признал Пафку Дракина сумасшедшим».

Глава двадцать восьмая

Нет, никому из них не войти в страну будущего

Губернаторская гостиная представляла собой огромный зал в колоннах, с лепным потолком и с люстрой в виде грозди электрических белых свечей, которые освещали простершего крылья ангела на потолке.

Под сенью этого ангела по субботам происходили танцы, в которых особенно отличался Толь-Толич Бирюльков. С появлением подпоручика он получил от Лизаньки, пр словам штабс-капитана Войкова, «отскоч по всем статьям». Но он не унывал. Танцевали польку-кокетку, падекатр, мазурку, вальсы и неведомо как проникший сюда «верблюжий танец», который входил в моду на Западе. Распорядителем танцев был месье Антуан, кумир дам, властитель золотой гостиной, где играли в карты.

В отлично сшитой визитке, с гладко зачесанной головой, так что недурно маскировалась плешь, с томным лицом кинозвезды вроде Мозжухина или Худолеева, он был безумно вежлив и приторно любезен. Пересыпая певучую свою речь с легким польским акцентом французскими, немецкими, английскими словами, он возглашал: «Медам! Месье! Кавалеры меняют дам!» Или: «Милостивые государыни и милостивые государи, не будем тратить драгоценное время. Стол не должен страдать. За дело, за дело, господа! Faites vos jeux, messieurs!»

A в ненастные дни

Собирались они

Часто;

Гнули — бог их прости! —

От пятидесяти

На сто.

Родион готов был биться об заклад, что месье Антуан и есть тот самый шулер Казимир Святковский, с которым его свела судьба в тюрьме. В том и было преимущество Родиона, что он узнавал всех, а его — никто. Он не танцевал, в карты не играл, у него было много времени для наблюдений.

Играли обычно в «железку» — шмен-де-фер. Месье Антуан играл безукоризненно и — странно — почти всегда проигрывал, проигрывал беспечно и весело.

«Почему так, — спрашивал себя Родион, — профессионал-шулер, а проигрывает? Может, это такой прием?» «В картах, кохана, нет везения, есть только умение, — поучал его некогда Святковский, открывая ему секреты своего ремесла. — И заметьте, настоящий игрок никогда не выигрывает. Это плохой стиль — выигрывать. Зато загребают соучастники, особенно когда игра идет, так сказать, на спуск со всеми дольщиками и мазунами. Компрене?»

Но тогда кто его партнер? Не Бирюльков ли? Или на пару с шулером умно и ловко работает офицер-инвалид? Родиону приятнее было бы подозревать Бирюлькова.

Как-то в домашнем театре разыграли сцены из «Дон Кихота», инсценированного Войковым. Сам Войков исполнял рыцаря печального образа, он очень подходил для этой роли, «протяженно сложенный», как он говорил о себе, худой, костлявый, с нервным тиком и медленным голосом. И вот в сцене, когда странствующему рыцарю попадается навстречу клетка со львами, воображаемая Дульсинея Тобосская — Лизанька — явилась Дон Кихоту и предложила ему сразиться со львом в ее честь.

Рыцарь удивленно и печально поклонился своей даме и направился к клетке царя зверей, который гневно метался среди железных прутьев. Бирюльков это здорово делал. Все мигом разбежались, лишь Санчо Панса, которого играл подпоручик, остался, вопреки воле режиссера. Он стоял в двух шагах от Дон Кихота, открывшего клетку со львом, и блестящими глазами пожирал всю эту грубо сооруженную бутафорию, которая, однако, казалась бедному фантазеру самой действительностью.

Зверь, который только что бесновался, присмирел, отполз в дальний угол клетки и затих, повернувшись к рыцарю задом.

Ничто не мешало Дон Кихоту начать свой монолог. Но в этот миг к нему подвинулся его верный оруженосец и сказал с необычайной естественностью и простотой:

— Не надо, ваша милость, сражаться с этим смирным зверем. Поберегите себя для подвигов иных. Он слишком жалок. С таким сразиться — немного чести. А может быть, страдания и неволя сломили его…

Дон Кихот, изумленный тем, что Санчо Панса действует совсем не по роли, нетерпеливо ответствовал:

— Друг мой, не всякому смирению верь. Порой оно бывает притворным и фальшивым. А этот лев ниспослан мне судьбой, как самый, быть может, мой великий подвиг. — И дальше он повторил положенные ему слова, прося слугу, коли доблестному рыцарю суждено пасть в поединке со львом, оповестить об этом Дульсинею Тобосскую.

Но Санчо Панса не послушался своего господина.

— Мой бедный Дон Кихот! — сказал он печальным голосом, — Не ценят здесь наших заслуг и подвигов наших не ценят. И, кроме насмешек и пинков, других наград нам ждать не приходится. Безумный рыцарь, непризнанный, осмеянный, униженный, доколе будешь ты сражаться с ветряками? Ты весь изранен в борьбе со злом и людской подлостью. О старый, злобный мир, кривое зеркало свободы и мечтаний!..

Речь Санчо не имела ничего общего с текстом Сервантеса. Но об этом мало кто знал. А голос подпоручика, от природы поставленный, звучал так искренне и взволнованно, что зрители невольно заслушались. Войков даже немного отстранился, чтобы получше рассмотреть подпоручика, явно похищавшего его роль. Черт возьми, на репетициях он исполнял роль Санчо Пансы почти бесцветно, а здесь вдруг какой трагический накал, даже внешность его исполнилась какой-то скорбной выразительности — бледное лицо, растрепанные волосы, ниспадающие на высокий лоб, и взгляд, устремленный куда-то вдаль, точно подпоручик видел то, о чем говорил.

— Не ты ли, Дон Кихот, был среди гладиаторов, распятых вдоль Аппиевой дороги? — продолжал подпоручик тихим и глубоким голосом. — Не ты ли был среди первых христиан, брошенных на растерзание львам? Великий и ничтожный Рим, он вымостил плитами дороги до самого Черного моря, а рыб для стола патрициев откармливал человеческим мясом рабов. Какая страшная пора! Век водопровода и калориферного отопления, прекрасных особняков и божественных изваяний, век людоедства и скотоложества, разврата и величайшей тирании. Век позолоты, крови и грязи. Самый воздух империи был насыщен испарениями пороков и преступлений. И тогда ты пришел на землю, великий Дон Кихот, в облике Христа и дал людям милосердие, которого они жаждали. Человек тогда-то и стал человеком. Не ты ли, Дон Кихот, прошел сквозь тьму веков невежества и рабства? Среди костров, пахнущих паленым человеческим мясом… А когда блеснул ярчайший свет ножа гильотины, ты был среди санкюлотов… Бастилия не рухнула сама собой…

Слушатели замерли, кое-кто стал хмуриться. Лишь Лизанька блаженно внимала, вытянув высокую, тонкую шею, на которой изящно сидела маленькая голова с прической à la guillotine. И еще Бирюльков, высунув голову из-под сшитых ковриков, изображавших львиную шкуру, ловил каждое слово подпоручика, чтобы погубить его. Войков был смущен и даже испуган странными речами подпоручика, в которых угадывались опасные намеки. Это уже не было игрой, — казалось, сам Дон Кихот горестно раздумывает вслух, не видя никого вокруг себя. Надо было немедля прекратить рискованную импровизацию: бог весть куда могло завлечь контуженного подпоручика его безумие.

— Браво! Браво! — закричал Войков. — Ты прав, мой верный Санчо Панса! Довольно Дон Кихоту сражаться с ветряными мельницами. Пора сразиться с ветром, гоняющим их крылья. Всему на свете свое время, всему под небесами свой час. Были времена расцвета и упадка, возрождения и застоя. На смену язычеству пришло христианство с его ранним милосердием и поздним лицемерием. Нагорная проповедь стала основой христианской цивилизации. Ныне наступают новые времена. Христианская цивилизация, которая учила людей страдать и терпеть, кончается. Ты прав, мой Санчо Панса! Век личности угасает, на смену ей поднимается безликая солдатская масса. Она терпелива и вынослива, и после веков праха и ничтожества манна небесная для нее величайшее благо. Ей обещали царствие божие на небесах, она жаждет царствия божьего на земле. Ее ничто не остановит — ни кровь, ни дым пожарищ. Внемлите голосу предостережения: «Близок есть уже при дверех!» Счастлив, говорю вам, тот, кто уцелеет, и тот, кто умер, но уж счастливей всех тот, кто не родился.

Войков говорил, подергивая бровью и как бы подмигивая с ехидством и игривостью, и это придавало его речи оттенок гаерства и шутовства.

— Страшитесь, господа! На смену тирании божественного духа идет тирания жестокой и грубой материи, — сказал он, играя шпагой, которую вынул из ножен, готовясь сразиться со львом. — Но не покориться же нам безумствующей волне и, опустив руки, пойти ко дну. Нет, господа! Когда начинается лесной пожар, между зверьми наступает инстинктивное перемирие. Все одинаково спасаются от надвигающегося огня, самого страшного чудовища на этой земле. Все бегут к воде, овцы и волки, ягнята и тигры, и стоят рядом, не помышляя ни о нападении, ни о бегстве. Не пора ли, господа, и нам вспомнить об этом перемирии? Забыть распри, подать друг другу руки.

— Сфятые слова! — закричал губернатор со слезой в голосе. От волнения буква «ф» вырвалась у него со свистом, как струя пара.

— Аминь! — возгласил Бирюльков и юркнул с головой под львиную шкуру.

— И это говорит Дон Кихот? — спросил подпоручик голосом, полным драматизма. — Откуда вдруг такие речи? С каких пор Дон Кихот стал поборником тирании? Бедный Росинант, куда привез ты своего хозяина! Его всю жизнь преследовали монах, солдат и палач. А ныне он готов подать им руку. Но если так, то и ему заказана дорога в страну будущего. — На миг он как бы выдохся и умолк. — Теперь понятна мне несмелость ваша, Дон Кихот! — проговорил он вновь звучным голосом. — Понятно и презрение льва. Что ж, коль вы не смеете сразиться с немейским львом, опустошающим окрестности похуже мора и чумы, тогда позвольте мне. — С этими словами он взял из рук оторопевшего Войкова шпагу, настоящую старинную шпагу из губернаторской коллекции, и громко воззвал: — Эй ты, трусливый зверь, выходи на поединок!

Но Бирюльков, следуя роли, вновь повернулся к доблестному рыцарю задом.

— Эй, ты! — повторил подпоручик, который уж и впрямь видел перед собой огромного чудовищного льва. — Проклятый трус! Какой ты лев! Ты волк, ты помесь волка и гиены. — И, сделав выпад, ткнул льва шпагой в зад.

Бирюльков дико взвизгнул, выскочил из клетки, волоча за собой коврики, и бросился прочь, держась рукой за зад.

Раздался взрыв хохота, и бедный наш фантазер мигом пришел в себя. Он видел, как хватается за бока и чуть не плачет со смеху губернатор, как звонко смеется Лизанька, буйно заливается Войков, и еще кто-то хохочет во все горло. И сам подпоручик, растерянный, ошеломленный, охваченный смущением и тоской, судорожно и криво улыбнулся.

Пока разыгрывалась вся эта сцена, воспринятая зрителями как блистательная игра незаурядного актера, на губернаторской кухне Филимон рассказывал обалделой челяди сказки про ратные подвиги своего славного полководца и конечно же и про свои собственные. Как они вместе на знаменитой батарее отражали натиск целой немецкой армии, как горстка героев пробилась сквозь немецкую армию и ушла в лес, как их благородие вывел полуживых людей из лесу и как перед всем строем облобызал его полковник и прицепил ему на грудь солдатского «егория».

— Но в этот самый секунд жахнуло снарядом и ранило их благородие в непотребное место, извиняюся, которое пониже спины и повыше колен… — Филимон даже всхлипнул от умиления.

Как был наказан «губернаторский барбос» и за что подпоручик был выслан из города

Подпоручик застал свою Дульсинею за гаданьем.

Светловолосая, с пышной прической и наморщенным лбом, она сидела над старинной книгой «предопределения судьбы с помощью хиромантии и астрологии». В этой книге было сказано, что каждый человек рожден под каким-нибудь небесным знаком, предвещающим богатство, удачу, счастье или, напротив, самую жалкую и горестную участь нищеты, изгнания и смерти. Увы, узнать, под каким небесным знаком ты рожден, не всякому дано. Для этого нужны познания по части астрологии. Здесь мог бы ей помочь Войков, который и обучил ее этому хитромудрому занятию. Но она не хотела посвящать его в свои тайны. Хиромантия для ее головки тоже была чересчур неверной и путаной «наукой». Оставались для определения судьбы простые таблицы.

Их было двенадцать — по числу месяцев в году; на каждой изображен был драгоценный камень, который имел свое значение и соответствовал тому или другому месяцу. Январю, а Лизанька родилась как раз в январе, соответствовал гранат — камень искренности и постоянства. Но вот беда — именинницей она была в ноябре, которому соответствовал хризолит, означавший неверность, измену и легкомыслие. Раздираемая столь жгучими противоречиями, она попросту сходила с ума.

К тому же она не знала, кому отдать предпочтение — подпоручику, чей камень — изумруд — сулил любовь и нежность, или Бирюлькову, чей камень — рубин, камень войны и буйства, — предрекал ему великие воинские доблести. А между тем Лизанька хорошо знала, что по характеру Бирюльков дезертир. Все это вызывало смятение в душе злосчастной полудевы. Увидев на пороге подпоручика, Лизанька мгновенно убедилась, что любит только его и верит только в его звезду.

— Ах, дорогой мой кавалер! — проговорила она свистящим шепотом, задыхаясь и вся пылая, словно только что отошла от кухонной печи. — Я несчастна. Мне все время выпадает аметист — заботы и огорчения, смарагд — слезы и печали, топаз — горе и отчаяние. — Обняв Родиона и прижавшись к нему всем своим сразу отяжелевшим телом, она зашептала ему стыдливо и гневно те грязные сплетни, которые кто-то распространяет про него, будто наш герой — никакой не герой, а был ранен в самое непристойное место, когда повернулся к неприятелю спиной. — Ах этот Бирюльков! Это чудовище, монстр! — сказала она, отстраняясь от Родиона и трагически заламывая руки. — Это его, его проделки. Я знаю. Я ненавижу его. Боже, покарай Бирюлькова. Только дуэль, только кровь может смыть оскорбление. И я молю господа бога, чтобы он смилостивился над вами, мой герой, мой кавалер, мой рыцарь!

Но подпоручик был более смущен поведением Лизаньки, нежели оскорблен «болтовней» Бирюлькова. Он вовсе не жаждал крови. Лизанька была ошеломлена и шокирована трусливым миролюбием своего кумира:

— Как, — воскликнула она, — вы прощаете его? Но ведь это равносильно пощечине. О, мой бог, мой бог! За что караешь ты меня так жестоко, за что ранишь и терзаешь самую верную и преданную душу!

Напрасно подпоручик старался успокоить ее, резонно объясняя ей разницу между пощечиной и непроверенной сплетней. Лизанька была несчастна, она начинала подумывать — не права ли молва, развенчавшая ее героя.

Вечером, не зажигая огня, молодые люди засиделись за круглым столиком из красного дерева. В сумраке они едва касались пальцами блюдца, которое вертелось на разграфленной бумаге, постукивало и дребезжало и вдруг останавливалось у той или иной буквы. Понемногу складывалось имя духа и его мрачные, темные предсказания, навевавшие на всех жуть. «Гнев мой накроет вас, как лава расплавленная. Аминь!» — пророчествовал дух.

«Ах!» — стонала Лизанька. Ей казалось, что на нее, как раз на затылок, где начинаются шейные позвонки, веет потусторонним холодом, стальным холодом ножа гильотины, она близка была к тому, чтобы лишиться чувств. И только чересчур смелое прикосновение чьей-то ноги под столом — наверно, Бирюлькова — прибавляло ей силы и бесстрашия. Ах, если бы это был ее несмелый и нескладный подпоручик, она была бы счастлива! А дух в умиротворение ее испуганной души шептал ей: «Грешен тот, кто сознает свой грех, а вы безгрешны и девственны».

Подпоручик ничего не замечал вокруг себя — ни колких взглядов, ни насмешек, ни намеков, ни ветреного поведения Лизаньки. Он весь поглощен был предсказаниями духа, сулившего победу русскому оружию. А подпоручик знал, что на фронте нет снарядов и мало винтовок.

Незаметно пальцы его коснулись блюдца слишком ощутимо. Тут он почувствовал, что какая-то спиритическая сила тянет блюдце из-под его пальцев. Он попытался попридержать его. Тогда кто-то больно ударил его по руке. Он отстранился, а блюдце быстрей завертелось, стуча и дребезжа. Тотчас раздался голос Бирюлькова, он вызывал дух мифологического героя, который, как известно, обратившись в бегство, был ранен в зад. «Барбос» переборщил. Он заставил героя рассказать подробности своего ранения и бегства.

В темноте слышались приглушенные смешки и хихиканье. Но веселье сразу смолкло, как только зажгли свет: лицо подпоручика было темнее тучи.

Не говоря ни слова, он подошел к «барбосу», защемил ему нос двумя пальцами и повел через весь зал. При этом в лице подпоручика было такое трагическое выражение страдания и скорби, как будто ему невыносимо больно было делать то, что он делал против своей воли, по неустранимой необходимости.

Среди мертвой тишины особенно резко прозвучали истерический вопль Лизаньки и отчаянный визг «барбоса». Тогда подпоручик отпустил его и, глядя на Бирюлькова, схватившегося за свой побелевший нос, сказал:

— Противно, когда трус выставляет себя героем. Но совсем отвратительно, когда трус смеется над героем. — И вышел прочь.

Час спустя к нему прибежала Лизанька. Она была в восторге, она была в таком состоянии, как будто наглоталась гашиша. Ее голубые кукольные глаза расширились и приобрели какой-то стеклянный блеск.

— О мой герой, мой рыцарь, мой кавалер! Убей его, убей! И я тебе отдамся, — бредила она, сжимая своего подпоручика в объятиях, не приносивших Родиону ни радости, ни удовольствия.

Похоже, после всего того, что случилось, дуэль, которой так жаждала Лизанька, была неизбежна. Но подпоручик с отвращением думал о дуэли, он наперед знал, что убьет Бирюлькова. А зачем, кому нужно это бесцельное убийство? Родиону оно ни к чему. И он обрадовался Войкову, который пожаловал к нему.

Подергивая бровью и подмигивая, Войков произнес речь о том, что путь к совершенству идет от подчинения авторитетам к их ниспровержению, ибо авторитеты, которые сначала возглавляют колонну, со временем начинают отставать и плестись в хвосте.

— А потому, сударь, никаких дуэлей. К черту! Не слушайте никого, не делайте глупостей. Глупость умного гораздо заметнее глупости дурака. Этот губернаторский барбос укрылся от фронта в тыловых канцеляриях, ходит в должность и обольщает инфанту. Говорят, не повторяй клеветы, если ты не хочешь стать ее соавтором. Трагедия бездарности в ее бездарности. А он к тому еще слишком глуп, чтобы заметить, что у него недостает ума. Но он всадит вам пулю в живот и прослывет героем. Трус, прослывший храбрецом, — это уж не такая редкость. Не будьте же простаком, не подставляйте свою шкуру под пулю какого-то байбака и лоботряса. Ах, дорогой, заблуждения искренности всегда трагичны. Вы защемили ему нос — совсем как у Достоевского, великолепно, пусть остается с носом. А самолюбие?.. Рак тоже самолюбив: краснеет, когда его варят. А коли барбос хочет смыть позор, — пожалуйста, своей кровью на фронте. Молчите, юный друг мой, не надо слов. Не откровенничай даже с другом, ибо дружба тоже не вечна. Такова восточная мудрость. Хочешь знать, что думают о тебе люди, спроси себя, что ты думаешь о них. Адье! — С порога обернулся и добавил: — Но если он будет настаивать, рассчитывайте на меня, я буду вашим секундантом. Если он ухлопает вас, я ухлопаю его. Мне просто приятно будет отправить на тот свет вслед за умным дурака.

— Виват!

Подпоручик был тронут добротой и великодушием Войкова. «Он все-таки достойный человек», — подумал Родион, а вслух сказал, прикладывая руки к груди:

— Благодарю, от всей души благодарю. Здесь таких, как вы, мало. Но я знаю места, где хороших людей гораздо больше. — И он поделился доверчиво своими мечтаньями о стране добра и справедливости, где нет ни зла, ни лжи, ни подлости, ни гнета.

— Браво, подпоручик! Это гениально! — отвечал Войков, казалось хитро подмигивая ему. — Интуиция — это чутье разума. Вам остается выработать конституцию этой выдуманной страны.

— Не говорите так, я не выдумал ее! — воскликнул Родион с волнением, заблестевшим в его глазах. — Она существует. И конституция ее проста: люди все равны и все свободны, и все должны работать, и всё принадлежит всем. Единственный вид собственности — на мысль, и то до тех пор, пока она не обнародована. Да и может ли мысль принадлежать одному человеку? Ведь она возникает одновременно у многих, только редко кто способен ее выразить и еще реже — написать. Я согласен пройти тысячи и тысячи миль, преодолеть любые препятствия, я согласен драться с чудовищами и драконами ради этой прекрасной страны будущего. Пусть не я, пусть другие придут в эту страну, а я останусь неведомым солдатом, павшим ради счастья людей…

Он говорил с фанатической убежденностью, глаза его блестели от слез, лицо светилось верой и волей, и Войкову сделалось не по себе перед этим фанатиком.

— Ого! — сказал он. — Да ваша страна воинственна.

— А идеи всегда воинственны, — отвечал Родион. — Непримиримо воинственны. Они рождены разумом. А в природе нет ничего более дерзкого и более воинственного, нежели человеческий разум. Да и какой мир может быть между Галилеем, Коперником и святейшей инквизицией? То, что непостижимо создано богом, постигается разумом. Только оружие разума — доводы и доказательства, а не костер. И если разум не согрет любовью к людям, он темен, жесток, бесчеловечен. — Произнеся столь бурную тираду, Родион смутился и замолчал.

Губернатор Ноль страдал бессонницей. Снотворное на него уже не действовало. Он придумал свою усыпляющую систему: сперва считал до ста, потом до тысячи. Но это не мешало ему думать, вспоминать, копаться в давних обидах и былых неудачах. Он ворочался, кряхтел, пыхтел, мешая спать своей благоверной, окончательно откочевавший от него в соседнюю комнату.

В эти бессонные часы его озаряли поистине гениальные мысли: он приказал снять в городе все железные и чугунные ограды, чтобы перелить их в пушки; теперь весь этот лом и хлам валялся и ржавел на задворках. Надо бы, думал он, музыкальные вечера начинать и кончать гимном. Надо бы, думал он, чтобы благомыслящие люди, как чиновные, так и духовные, читали свои речи, проповеди, даже тосты и спичи по бумажке, дабы не вкралась какая-нибудь ошибка или обмолвка, особенно нежелательная в военное время. А еще лучше, пусть любая печатная строка, даже визитная карточка, носит внизу гриф: «Дозволено цензурой».

Старость печальна не только немощью и болезнью, но и воспоминаниями о том, что не сбылось. А губернатор Ноль вынашивал великие замыслы. Он, например, считал, что иудейское племя лишнее на земном шаре.

Русские Сысои, размышлял он, тьма-таракан (он и в мыслях коверкал русские слова). Никакой добротной основы. Погромы, ритуальные — вздор. От Христа до Маркса все мутят. Тут надо радикально и поголовно — на костер навалом, дешево и сердито. Война временно приостановила развитие его могучих идей. В своей патриотической речи он даже высказал такую мысль, что «все русские люди поднялись на врага, как некогда Иудея на филистимлян». Это его выражение было расценено либеральной печатью как дань новому времени.

Однако спать все же надо, и Фаддей Фаддеевич начинал усложнять свою усыпляющую систему, прибавляя к трем три, к семи семь, к девяти девять и т. д. Это занятие понемногу утомляло, он сбивался со счета, зевал, вновь сбивался, вдруг открывал глаза, а в окно сквозь плотные гардины уже брезжило утро.

После недолгого, беглого сна Фаддей Фаддеевич поднимался совсем разбитый и в таком ослепительном раздражении, что к нему боязно было подступиться. В довершение ему нынче привиделся дурной сон, а он был суеверен: никогда не начинал дела ни седьмого, ни тринадцатого, ни в понедельник — тяжелый день, ни в пятницу — рак пятится; боялся дурного глаза и дурных примет; при встрече с монахом плевал через левое плечо, окурок растаптывал только левой ногой и верил, что сны под среду и пятницу сбываются.

В таком именно настроении его застала весть о злополучной дуэли Бирюлькова, которого он терпел, и бешеного подпоручика, которого терпеть не мог. Но чего не сделаешь для дочери? Ведь шестой год пошел, а может, даже и восьмой, как крошке исполняется все двадцать да двадцать. Но все имеет границы. А этот ничтожный подпоручик позволил себе безобразные намеки насчет взяток. Всему свету известно, что губернатор взяток не берет даже борзыми щенками. Но каждый благомыслящий человек должен понимать, что правитель губернии, такой бескорыстный и деятельный, не может жить на те шесть тысяч, что получает от казны в год. И благодарные граждане, по частному сговору, с аккуратностью часовых стрелок доставляли губернатору недостающие тридцать тысяч.

Фаддей Фаддеевич только что встал, собрал себя по частям: надел очки, вставил зубные протезы, всю ночь мокнувшие в стакане с водой (они были превосходно сработаны «полезным евреем» Мордковичем), подпоясал бандажом свою двухстороннюю грыжу, положил подушечки на мозоли, которые мучительно ныли даже во сне. Он слушал чиновника, расхаживая по комнате в халате и ночном колпаке с кисточкой, обрюзгший, рыхлый, мясистый. Он сердито ворчал про себя, ударяя на букву «ф», слышалось какое-то злое кошачье фырканье. Ожидался приезд царя, что само собой представляло источник тревог и беспокойства. А тут вдруг эта дурацкая дуэль. Губернатор побагровел и внезапно заорал:

— Фигнать фон! Фон его фигнать! Фон из губерния!

Подпоручик ждал секундантов Бирюлькова, чтобы сказать им, что никакой дуэли не будет, что он вовсе не намерен убивать человека, даже если этот человек — Бирюльков. Но вместо секундантов к нему явился посланец от губернатора. Его превосходительство решительно воспротивился какой бы то ни было дуэли в военное время. А если господам дуэлянтам охота пролить свою кровь, то пусть отправляются ко всем чертям на фронт и там проливают ее за царя и отечество.

Подпоручик слушал чиновника и с любопытством наблюдал, как у того двигается из стороны в сторону длинный, острый, кривой и багровый нос.

— А потому, — продолжал бесстрастно чиновник, — его превосходительство предписывает подпоручику Аникееву-Шуйскому в двадцать четыре часа покинуть пределы города и губернии.

Подпоручик улыбнулся, подпоручик рассмеялся, подпоручик захохотал, чем вверг в изумление, неудовольствие и гнев губернаторского посланца. Его, подпоручика, высылали, это было неслыханно. Еще хорошо, что его успели «комиссовать» и дать ему полуторамесячный отпуск. Он с удовольствием покинет губернаторскую гостиную с ее шулерами, черносотенцами и болтунами, которые, по выражению Войкова, играют в либерализм, как в кегли, — с холостым грохотом и треском, покинет и Лизаньку с ее утомительной любовью. Он давно понял, что как ни мила Лизанька, она всего лишь тень Анны, его совершенной Анны, и он почувствовал себя снова виноватым перед той, которую любил и обожал навеки.

Последний штрих, без которого картина была бы неполной

В тот августовский пасмурный день, когда подпоручик и его денщик шли на вокзал, чтобы покинуть город, прибыл проездом из ставки государь император. Навстречу августейшему гостю вышла манифестация с портретом рыжего голубоглазого человека в полковничьем мундире. Она остановилась подле памятника поэту.

На постамент взобрался бородатый дядя в поддевке и лаковых сапожках, подстриженный в скобку. Вобрав голову в плечи, расставив толстые ноги и натужно выпучив глаза, он раскатисто, низко и трубно рычал: «Ур-р-ра!» Точно человекоподобное животное, разинув черный рот, издавало это протяжное, угрожающее, гулкое и злобное рычание. И вся толпа, словно загипнотизированная, заревела в один голос: «Ур-р-ра!» Родион с изумлением и тревогой присматривался к людям, как будто впервые в жизни увидел такие потные, багровые, исступленные лица, полные тупого и пьяного восторга.

Показался царский кортеж. В открытом автомобиле меж двух дородных генералов сидел маленький рыжеватый полковник. Вид у него был боязливый и неуверенный. Откинувшись на мягкую спинку сиденья, он как будто старался забиться поглубже и спрятаться за полнотелыми своими придворными.

И, глядя на него, Родион вдруг вспомнил сказочку про царя Гороха Неразумного, мигом обернувшегося перед буйным воображением подпоручика южноамериканским тираном, которому достаточно было махнуть платочком, чтобы платочек окрасился кровью. И тогда подпоручик стал торопливо пробираться сквозь толпу, чтобы уйти отсюда. Но толпа плотно сжимала его, и он начал наступать людям на ноги. Ему помогал Филимон, проталкиваясь локтями и кулаками. Кто-то взвизгнул от боли, кто-то завопил истошно, наступило замешательство. И вдруг, словно подстегнутые внезапно пробудившимся инстинктом страха перед незримой опасностью, люди ринулись врассыпную, оголив целый опустевший квартал, по которому среди цепей полицейских проезжал насмерть перепуганный царь и его свита.

Часть пятая

Время терять и время находить

Глава двадцать девятая

Возвращение блудного сына

Ранним сентябрьским утром, пахнущим яблоком даже в городе, Родион прибыл домой в сопровождении своего верного Филимона.

Они пошли от вокзала тою же дорогой, которой два с лишним года назад уходили на войну. Все было по-старому, разве только появились длинные «хвосты» за хлебом и керосином, и много изможденных женских лиц, много нищих, калек, увечных, и повсюду поломанные тротуары, облупленные дома, заржавевшие трамвайные рельсы…

Вид родного города взволновал Родиона. Он шел, заметно прихрамывая, обеспокоенный мыслью о родных, о которых ничего не знал вот уже более двух лет. Вот выгоревший дом с черными орбитами окон, и Родиону вспомнилась кукла, которую он спас. Он грустно улыбнулся; с тех пор совершил он немало подобных подвигов.

У Родиона сильно билось сердце, когда он приблизился к рабочему поселку, который тоже обветшал.

Родион вдруг увидел Анну. Она шла от единственной на весь рабочий поселок водопроводной колонки, шла ему навстречу, подоткнув юбку, обнажив загорелые крепкие икры, с двумя полными ведрами на коромысле, перекинутом через плечо.

Она совсем не изменилась, рыжая, статная, с повязанной на голове косынкой, из-под которой выбились, сияя на солнце, огненные кудри, с желтоватым, как спелая антоновка, лицом и прекрасными серыми глазами под темными крыльями бровей.

Родион остановился и оцепенел, не в силах вымолвить ни слова.

Анна не сразу узнала в этом маленьком, стройном и тонком офицерике своего давнишнего ухажера, над которым, грешница, и она, бывало, потешалась втихомолку. Она было прошла мимо и вдруг, словно от какого-то внутреннего толчка, обернулась, побледнела и застыла. В следующий миг кровь густо кинулась ей в лицо.

— С полным встречаю, — сказала она в замешательстве, повторяя безотчетно те же слова, что говорила два года назад при последнем свидании.

И точно так же и он повторил безотчетно однажды сказанные слова:

— Можно, я помогу вам?

— Не надо, мы привычные, — ответила она смущенно и опустила ведра на землю.

Как будто не было двух лет разлуки, даже слова были те же, что и тогда. Но оба чувствовали, что они сами сделались совсем другими людьми, и прежние слова их, такие скупые и незначащие, теперь полны, однако, иного смысла и значения.

И такое ликование наполнило сердце Родиона, что он выхватил из кобуры наган и разрядил в воздух все семь его патронов.

— Что ты делаешь, сумасшедший! — закричала Анна ни жива ни мертва от испуга и восхищения.

— Салют в вашу честь, Анна! — отвечал он.

— Какой вы дурашный! — сказала она с каким-то новым чувством восторга и удовольствия, не сводя с него глаз, как будто, кроме них двоих, здесь больше никого не было.

Офицерская форма шла к нему, придавая ему какую-то грацию и обаяние. И все, что он говорил и делал, не казалось более ни странным, ни чудаковатым.

— Еще палить будете, ваше благородие? — почтительно спросил Филимон Барулин.

На выстрелы сбегался народ. Люди недоумевали — с чего это офицерик поднял стрельбу на весь околодок. А узнав сына столяра, они и вовсе изумились: вот так чудо, блаженный паренек, и вдруг — подпоручик с денщиком. Что за притча! И еще устроил потешную пальбу в честь чахлинской Нюрки. Счастье ее, что Никанор не здесь, не то показал бы ей салюты, «отделал бы под три нуля», как говаривал сам парикмахер.

Когда Родион завернул к отцовскому дому, из-за плетня выскочила знакомая собачонка и кинулась на него с лаем и визгом. И то, что она не узнала его и встретила как чужака, показалось ему дурным предзнаменованием и наполнило его недобрым предчувствием.

Неутолимая печаль

Андрей Иванович крепился до последней минуты, он еще успел покрасить полы, а мать помыла их квасом, чтобы краска не отставала. В комнатах пахло свежей краской.

Старый столяр лежал среди пузатых комодов и шкафчиков, сработанных его руками по рисункам времен Павла и Екатерины. Он лежал высоко на подушках, темный, с запавшими щеками, висками и глазами. Братец Митя побрил его, и теперь сухая, цвета пергамента кожа на лице его почти просвечивала. Он умирал от рака голодной смертью. Глоток воды возвращался тотчас с кровью.

При виде сына Андрей Иванович просиял, румянец вспыхнул на его серых как пепел щеках, и тусклые, полупогасшие глаза зажглись и засветились блеском радости и жизни.

— Сынок мой! Сынок! Бог привел тебя! — проговорил он, задыхаясь от волнения и что-то отталкивая от себя обеими руками, как будто самую смерть, близко надвинувшуюся на него.

Сын молча и бережно обнял отца и заплакал.

Странно, он еще мог плакать после всего пережитого. А он думал, что слезы уже иссякли у него и сердце его ожесточилось. Но нет, он плакал горестно и неутешно, плакал от жалости и сострадания к отцу, плакал оттого, что его собственная жизнь была такая неясная, запутанная, плакал от горького сознания своей вины перед родными.

— Ну, ну! — сказал отец посветлевшим голосом. — Не плачь, сынок! Собрался было я смотать удочки, да вишь, ожил. Я теперь спокойно уйду. Старая, говорил я тебе, не уберусь, не повидавши сына. Это мне за смирение. Господь бог услышал меня. Садись, старая! И ты сядь, братец Митя! А ты постой, сынок! Дай погляжу на тебя. А это кто? — спросил он, с удивлением разглядывая мощную фигуру Филимона, чинно стоявшего в дверях.

— Ежели про меня, папаша, так я, выходит, ихний денщик, — пояснил Филимон Барулин, осторожно переступая с ноги на ногу, чтобы не кряхтели под ним половицы.

Но Родион сказал:

— Какой он денщик! Только по названию. Он мне как старший брат…

— За это тебе, добрый человек, господь бог воздаст, — сказала мать со слезами.

— На добром слове покорнейше благодарим, — ответил Филимон и поклонился ей в пояс.

Потом умирающий захотел остаться с сыном наедине. Все вышли.

На стуле возле кровати стояло зеркальце, которое не убрали после бритья. Посмотревшись в него, Андрей Иванович с усмешкой сказал:

— Страшон больно. Ну, ты, сынок, не бойся меня мертвого, я и живой-то мухи не обидел. — Он был очень слаб и говорил едва слышно и медленно.

Он захотел узнать, как Родион стал офицером и за что получил солдатского «Георгия».

Родион коротко ответил на второй вопрос, за что достался ему солдатский «Георгий», обойдя молчанием первый; не мог же он сказать отцу, что он самозванец.

Рассказ его растрогал отца до слез.

— Эх, сынок мой! — сказал старик и всхлипнул. — А я все боялся, думал, в кого ты такой? Помню, в малолетстве ты в самый ледоход поскакал по льдинам спасать слепого щенка. Едва сам не утоп. А вырос — в огонь за слепой куклой полез. Я тоже всю жизнь ненужные вещи мастерил. — Он снова всхлипнул. — А теперь вижу: полководец, знать, не пустая блажь.

Столяр утомился и впал в дремоту. Он был счастлив, что слышит голос сына. Ему мерещилась счастливая пора, когда, бывало, качал и подбрасывал сына, посадив его к себе на колено. Мальчик взлетал, словно на качелях, хмурясь от напряжения, что придавало его детскому лицу необычайно взрослое выражение.

Вдруг Андрей Иванович вздрогнул и проснулся с тихим стоном.

— Нынче дел у живых много. Ступай, сынок! — Он благословил его и отпустил, наказав прислать мать.

Он не хотел никого мучить видом своих страданий.

Два мечтателя, дядя Митя и Филимон Барулин

На радостях дядя Митя клюкнул. С ним на пару выпил чистого спирта и Филимон. Сперва они поговорили о войне, о родине, а потом зашла речь о подпоручике.

— Человек что надо, папаша! — сказал Филимон. — Ума и доброты — палата. И бесстрашен.

— Верно, — подтвердил довольный дядя Митя. — Весь в меня. Только вот одного не пойму, с чего это он себе вторую фамилию пристегнул. Одной, что ли, ему мало? Аникеевы — люди незнатные, зато честные. А Шуйский кто?

Филимон этого не знал, а может, не хотел говорить.

Захмелевший дядя Митя начал рассказывать одну из удивительных своих историй.

Шел он как-то весной лесом. Начиналась гроза. Он и повесил ружье на сук, чтобы не привлекать железным дулом молнии. Темнело. Весенней ночью в лесу неприятно. Летом — ничего, зверь сыт, а от человека спастись дело плевое: юркнул за дерево — и поминай как звали. А весной жутковато. То тетерев из-под ног стрельнет, то летучая мышь крылами прошелестит, то сова захохочет. Да и зверь голодный только поднялся из берлоги. Страшно. И нападет на тебя оторопь, душой смутишься…

Филимон слушал, совсем по-детски разинув рот. И Родион остановился на пороге и стал слушать. Эта история ему была хорошо знакома, но с каждым разом она становилась как новая. Точно перелицованный костюм — сразу и не поймешь, что вещь ношеная, и даже изрядно.

Большой, с косматыми бровями, сам похожий на медведя, дядя Митя был в полной егерской форме, купленной по случаю. Вместе с охотничьими сапогами и альпийской шляпой доверчивому дяде Мите всучили необыкновенную куртку канареечного цвета в зеленых, красных и голубых разводьях.

— Говорят, медведя издалека слышно, — продолжал дядя Митя, слегка заплетаясь. — А тут такой попался, поверишь, травинка под ним не шелохнется. Ну и повстречались мы с ним носом к носу. Должно, из-под ветру шел, не учуял меня. Смотрю, в ногах у зверя медвежонок крутится. Пропал, думаю, на медведицу нарвался. Что делать, а? А медведица на дыбы встает.

Обычно в этом месте дядя Митя допускал паузу, чтобы слушатели могли воочию представить себе, как громадный и свирепый зверь, поднявшись на дыбы, вот-вот готовый задрать злосчастного охотника, тихо и яростно фыркает.

— Вижу, спасенья нету, — снова проговорил дядя Митя. — Я тогда, недолго думая, шасть на дерево. Медведица бросить дитенка не решилась, за мной не полезла, а взяла меня в осаду и давай реветь. Поверишь, всю ночь меня на дереве держала. Раза два попробовала дерево тряхнуть, — может, свалюсь, как спелый плод. Только уж когда совсем развидняло, сняла осаду, ушла, проклятая…

Тут дядя Митя увидел племянника на пороге, прервал свой рассказ и радостно, хотя и не совсем твердым голосом, приветствовал героя. Он хотел было даже поклониться ему земным поклоном, но вовремя спохватился: уж больно некрепко держался на ногах.

— Почет тебе и уважение, славный георгиевский кавалер! Воскресил ты отца, Родя, а вместе с ним и меня. Спасибо тебе! — Он снова сделал попытку поклониться племяннику, но не устоял на ногах и с маху сел на стул. — Да, — сказал он, — окосел старик. Но мозг прозрачен, как стекло. Не посрамил ты, Родион Андреич, свой род и свою фамилию. И за это тебе великое спасибо. Солдатский «Георгий» для офицера наипочетная награда… за пустяки не дается. Помню, Алексей Николаевич, генерал-адъютант Куропаткин, под этой самой… как ее… Гаолян… Ляоян… спьяна запамятовал. Бывало, говорил: «Дмитрий Иваныч, а Дмитрий Иваныч, дорогой мой!… Э-э… А-а!…» — Вдруг, качнувшись вперед, затем назад, спросил: — А что, не спрашивали тебя про твоего дядю, а? Где живет, что поделывает отставной военный фельдшер? Тело, брат, бренно, а душа бессмертна и живет в делах и подвигах. Но одни свершают подвиги, другие воспевают их. И ежели тебя спросят, Родион, где живет твой дядя, в богатом доме, или в лачуге, или под открытым небом, ответствуй смело: живет мой дядя среди простора своего воображения. Он поэт, твой дядя. Старый чудак, отставной козы барабанщик, пьяница и неудачник, охотник и враль, но честный человек. Он может превратить хижину во дворец, а единственную березку под окном — в рощу. Река по велению его фантазии выходит из берегов и возвращается обратно в берега. А дождь, выпавший из тучи, вновь обращается в тучу. Но даже сам господь бог не может оживить опавшие листья и вернуть их на ветви дерева. Ик… — По какому-то странному, совершенно необъяснимому ходу хмельной мысли он вдруг спросил, пристально, пытливо и тупо уставясь в лицо племяннику: — Но почему Шуйский, откуда Шуйский, кто такой Шуйский, а?

Сперва отец допрашивал, теперь дядя Митя. Бедный самозванец был в замешательстве.

Но тут на выручку подоспел верный друг и приятель. Филимона разобрал хмель. Наступала пора неудержимой хмельной словоохотливости и красочных воспоминаний. Сперва Филимон вспомнил, как вызволил из колючей проволоки офицера, который потом оседлал его и чуть не заездил насмерть. Без всякой связи вспомнил, как они «с его благородием Родион Андреичем сражались на батарее», как вышли из окружения и долго плутали по лесу… И почему-то закончил со вздохом: «От войны добра не жди ни русский, ни немец».

Родион слушал его с интересом, хотя и не узнавал событий.

А дядя Митя пялил осовелые глаза и тихо, сонно покачивался, что-то невнятно бормоча.

— Ну вот, — сказал вдруг Филимон, отрезвев, — он теперь сонный, как тетерев. И мне спать охота.

Глава тридцатая

Юный герой и его Анна

Обуреваемый тягостными думами, Родион вышел в сад.

Яблони кряхтели под тяжестью своей непосильной ноши. Урожай яблок был невиданный.

«К долгой войне примета», — вспомнились Родиону слова дяди Мити.

А люди устали от войны, ненавидят ее и не хотят воевать, и он, полководец, бессилен помочь людям.

Его раздумье было прервано приходом рыжего Васьки, славного голубятника, которому, уходя на войну, Родион оставил своих голубей. Этот честный малый, услышав, что возвратился Аникеев, поспешил к нему, чтобы отчитаться перед хозяином богатой голубиной стаи.

Васька почти не изменился, разве что рыжеватое лицо его возмужало и рябинки выступили отчетливей и как будто их больше стало; зато Родион переменился, не потому ли Васька держался с ним несмело и заискивающе говорил ему «вы».

— С чего это ты мне стал «вы» говорить? Или не узнаешь меня? — сказал Родион печально.

— Нет, узнаю, как же… — отвечал Вася, немножко даже оробев перед прямотой Родиона. — Да и как не узнать… Небось с малых лет вместе были… — И все же сказать Родиону «ты» не решился.

— Неужели одежда меняет человека? — спросил Родион, вкладывая в этот вопрос какой-то особый смысл. — Или она делает человека лучше и умнее?

— Да нет. Непривычно. Как говорится, по одежке встречаем… — сказал Вася без фамильярности, но не угодливо.

Ничто как будто не изменилось вокруг — и голуби целы, и белый Яшка жив, и «Реальная энциклопедия медицинских наук» красуется на полке, сияя золочеными корешками, а только вот отец умирает и Анна стала совсем другой.

Ложились сумерки. Пришла Анна справиться о здоровье Андрея Ивановича. Она пришла с, улицы, а уходила через сад, самой короткой дорогой.

С тех пор как отставной военный фельдшер спас ее от смерти, она запросто наведывалась к Аникеевым.

Парикмахера Чахлина тоже коснулась война; он сумел зацепиться и где-то околачивался в тыловом штабе.

Увидев Родиона, Анна не поспешила уйти, а, зная его застенчивость, первая заговорила с ним:

— Надолго приехали?

— Нет, ненадолго.

— И опять на фронт?

— Да.

Он сорвал и подал ей большущий георгин, багрово-темный, почти черный, с кривыми, острыми, как молнии, лепестками. Она прижала цветок к груди, вдруг нежно спросила:

— А что с ногой-то? Ранен?

— Да, — ответил он односложно.

Он вообще говорил о себе мало и не всегда понятно. Давно ли он гонял голубей? Как будто вчера, а точно сто лет назад. Война! Каждый год ее может сойти за десятилетие.

Анна слушала его с трепетом, прижимая к груди георгин, который, казалось ей, сквозь кофточку касается ее горячего тела. Куда девалась ее развязность, ее дерзкая насмешливость? Она робела перед этим офицериком, словно то был не забавный паренек со странностями, а совсем новый человек. Его постаревшее лицо без слов сказало ее прозорливому сердцу, как много страданий он перенес.

Они пошли из сада, спустились к реке, над которой тянулась березовая роща. На фоне угасающего дня роща казалась высокой и прозрачной. Слышно было, как падают листья в сентябрьской тишине. В прогалинах виднелся закат на далекой опушке. Но когда они подошли поближе, оказалось, что это костер, без присмотра горящий на вытоптанной траве. Родион вспомнил, как однажды в полубреду принял закат за костер.

— Так часто бывает, — сказал он, — примерещится светлая опушка, а подойдешь поближе, глянь, а это топь.

Они стояли над костром, глядя на огонь, языки которого торчали, как зубья пилы. И Анна вдруг заговорила о его письмах. Она перечитывала их так много, что они отпечатались в ее мозгу до последней точки, как фотографические снимки. Первое письмо возбудило в ней любопытство, второе — изумление, третье — страх. Она сама не понимала, что с ней делается. Ей хотелось плакать, а она смеялась.

— А мой, бывало, говорит: «Чудная ты стала, Нюрка, то плачешь, то смеешься и говоришь заумными словами». А потом вдруг перехватил письмо. Ох и досталось мне, до того вызверился, думала, убьет… — Она увидела, как подобрался и потемнел Родион, и поторопилась успокоить его: — Ну, надо мной не очень-то покомандуешь, я за себя постою… чугунком отходила его, как бабка молитвой, — он потом с неделю примочки прикладывал…

Лицо ее раскраснелось в свете костра. Родион погладил его, оно было гладкое и горячее.

— Я люблю тебя, — сказал он негромко, приблизив свое лицо к ее лицу и глядя ей в глаза, в зрачки, окруженные светлым золотисто-серым ободком. — Я люблю тебя и не знаю, что люблю в тебе больше — тело, душу, сердце? Но разве оттого, что я люблю вот этот березняк, я перестал любить горы, по которым лазал мальчишкой, степь, в которой родился, море, о котором всю жизнь мечтал?..

Анна положила ему голову на плечо и слушала, прикрыв глаза. Она никогда не слышала таких слов, она даже не знала, что есть такие слова. Они действовали на нее как чары, они делали ее стыдливой, робкой и покорной. Такой любви она ждала всю жизнь. А он рассказывал ей, как она спасала его в лесу, на поле брани, в бреду и перед казнью, одним прикосновением своим возвращая ему стойкость духа, терпение и самую жизнь. Он ничего не забыл, даже то, что хотел бы забыть.

Анна не совсем понимала его, но слова его были сладостны, навевая смутные грезы, неясные мечтания, смятение и тревогу.

Родион вдруг подумал: как мог он спутать ее с кем-то, принять кого-либо за нее? Ведь и Лизанька и Манька Вольная несли в себе лишь частицу его Анны. И все же он вспоминал их с теплым чувством признательности.

Он скоро уедет. Будет ли она ждать его? Он говорил, прижавшись к ней щека к щеке.

Огонь костра шипел и как бы уползал в сгустившийся ночной сумрак.

Они пошли обратно, тесно обнявшись. В сухом, прохладном воздухе пахло осенью.

Незадолго перед рассветом, когда началось медленное таяние ночной тьмы, Анна отдалась Родиону в саду. Они долго прощались, все вновь и вновь сжимая друг друга в объятиях. Уже светало, когда они расстались.

Родион поднялся к себе на чердак, где еще пахло голубями, стойким запахом детства и мира, который не смогли вытравить годы войны. Ему не хотелось спать. Он стал у слухового оконца и долго смотрел на город, который светился вдалеке неисчислимыми огнями. Они вспыхивали во тьме то здесь, то там, как бы переходя с места на место и словно отражаясь в темном небе неутихающим мерцанием звезд. И где-то далеко-далеко у последней линии земных огней, быть может там, где они сливались с небесными, вставал неугасимый пламень горящего газа над фабричной трубой, разливая в небе зарево и отбрасывая зловещий отсвет на всю округу.

«Огонь, — подумал Родион, — доброе божество, пока люди не вдохнули в него свою бешеную душу. Пламя взрыва не светит, огонь пожара не греет…»

Он по привычке размышлял вслух. Его бормотание разбудило Филимона.

— Ты чего не спишь, твое благородие? — спросил он, зевая и крестя себе рот.

— Не спится. И сам не пойму отчего. — И, так сказав, Родион вдруг ясно понял, что не спится ему оттого, что он несчастлив, да, несчастлив. Он почувствовал это с первой минуты, как переступил отцовский порог. Его угнетало чужое, самовольно присвоенное имя. Мир его воспоминаний, его былых радостей, тревог и печалей не принадлежал ему больше, он не смел прикоснуться к своему прошлому без того, чтобы не ощутить гнет и стыд своего самозванства. Отец недоверчиво удивлялся, дядя Митя открыто сомневался, даже мать смотрела на него с боязнью и сожалением, как будто догадываясь, что он, ее сын, не тот, за кого выдает себя. Его Анна любила не рядового Аникеева, а подпоручика Шуйского, точно вместе с офицерской формой он напялил на себя обличье другого человека.

И Родион проклял тот час, когда решил укрыться под чужой личиной. Как ни велика, ни благородна цель, она не может оправдать ни порочных, ни преступных средств; более того, порок отравит ее, а преступление запятнает кровью и грязью.

— Ничего я не добился, — сказал Родион в тяжком раздумье. — Был рядовым — и все мое было моим, а сделался подпоручиком — и сам себе стал чужим, и потерял семью, родню… Близкие люди не узнают меня. Даже соседская собачонка, которую я кормил, не признала меня.

Филимон насторожился. Ведь это он подал Родиону мысль о самозванстве, его была затея, он во всем и виноват.

— Твоей вины тут нет, — отвечал ему Родион. — У каждого своя голова на плечах. — Он был слишком честен, чтобы сваливать на кого-либо свои грехи и промахи.

Филимон сидел на койке, неподвижный в ночном сумраке как идол.

— Давай тогда, твое благородие, играть обратно, — сказал он простодушно. — Это даже легше, чем всклепать на себя чужое имя, право. Разжалуют тебя в рядовые, двинем с тобой на фронт… Не сомневайся только и не терзай себе душу… и меня пожалей!..

Но Родион лишь усмехнулся. Увы, это невозможно, и не потому, что разоблачение грозит ему арестантскими ротами, отнюдь, а потому, что, приняв на себя чужую личину, он пустил к себе в душу этого нового человека. Нет более рядового Аникеева, нет и подпоручика Шуйского, а есть только подпоручик Аникеев-Шуйский. Он хотел добра, мечтал о добре и ради добра пустил в свою жизнь ложь. Теперь ему приходится притворяться. А честный человек должен всегда быть самим собой. Истинный подвиг в том и заключается, чтобы, не изменяя ни людям, ни себе, идти честно к цели.

Филимону не понравились суждения Родиона, больно заумны.

— А я так подумакиваю: куда как просто — хоть горшком назови, а только в печку не сажай. Что из того, что назвался подпоручиком Шуйским? Все равно, как был, так и остался рядовым Аникеевым. Да и ходу у тебя другого не было. С волками жить, по-волчьи выть! — Он напомнил ему сказочку про царька Гороха Неразумного, который воспретил своим верноподданным есть чудесную травку, вызывавшую отвращение к войне. — А что из этого получилось? На поверку один царек и свихнулся. Что поделаешь? Уж коли все травку жрут, ничего не поделаешь, и ты жри.

На Филимона напал вдруг страх: уж не вселился ли в Родиона, словно злой дух, этот треклятый Шуйский, который окончил свои дни в сумасшедшем доме. Филимон обмахнул себя крестным знамением.

Он любил Родиона и считал его великим человеком, призванным украсить Россию. Теперь он стал думать, как выгнать из него это бесовское наваждение.

Родион зажег спичку, чтобы закурить. В коротком свете ее он увидел густую паутину у самого окошка. В ней запутались мухи, они уже успели высохнуть. Того, кто соткал эту паутину, уже не было в живых, но крепкая его сеть продолжала улавливать и губить живых.

«Если паука увеличить в тысячу раз, он станет самым страшным хищником на земле», — подумал Родион.

По мановению его фантазии паук вдруг превратился в гигантское чудовище, опутавшее весь мир железной паутиной из колючей проволоки. Родион видел, как корчатся и гибнут люди в этой колючей проволоке, видел Шуйского и Раскина, доведенных до безумия, Ков-Ковича и Лушина, брошенных в казематы, Лапина и Варнавицкого, размолотых на войне…

Когда-то Шуйский говорил ему, что проигранная война таит в себе зародыш новой войны. Нечто подобное говорил и Войков. Какой-то заколдованный круг, война порождает войну. Это не радовало полководца. Зачем ему война, если она не нужна людям? Нет, не будет мира на земле, пока жив этот паук. И страна добра и справедливости станет величайшим обманом и величайшей ложью, если в ней прекратится борьба угнетенных против угнетателей.

По привычке Родион раздумывал вслух, а дружок его слушал.

— А ведь дело говоришь, Родион Андреич! — сказал Филимон. — Оно, пожалуй, и верно, запутались людишки-то в сетях, а выбраться не могут. Солдату замирение нужно, а мужику — земля, вот и весь сказ.

Полководец и брадобрей

Когда на заре Анна вернулась домой, то нашла там мужа. Он приехал в командировку. Добрые люди уже осведомили парикмахера, и он обдал жену ушатом отборной брани. Ударить ее он не посмел, опасаясь «малахольного», чудом достигшего офицерского чина. Она молча и виновато слушала, как он склоняет слова «сука, шлюха, потаскуха». Она не смела огрызнуться, как в прежние времена, когда не чувствовала себя грешной перед богом и виноватой перед людьми.

На другой день, безуспешно прождав ее, обеспокоенный Родион отправился к ней.

Его встретил сам Никанор Чахлин. Оба были ошеломлены и растерялись. Наш герой не нашел ничего лучшего, как сказать, что зашел побриться. При виде «малахольного» парикмахеру показалось, что он сейчас сойдет с ума. Но он был солдат, и невольно вытянулся во фронт перед золотыми погонами, и кратко ответил «слушаюсь» с угодливой и жалкой улыбкой.

На военной службе он отъелся, лицо его было круглое, гладкое и лоснилось. Пушистые усы, которые были некогда его украшением, пришлось опростить и сильно поубавить, дабы у рядового был «соответствующий вид». Теперь над верхней губой его красовалось что-то похожее на небольшую щеточку, которая судорожно подергивалась, когда он сердился и гневался.

Родион бесстрашно сел в кресло обезумевшего от ревности парикмахера, который мот бы и зарезать его.

Анна едва не лишилась чувств, услышав голос Родиона. Дверь была приоткрыта, и Анна с ужасом глядела, как муж наливал из чайника кипяток, как шел к креслу мелкой неверной, вихляющей походкой загнанного человека, как долго правил на ремне бритву, пробуя ее на зазубренном ногте большого пальца, который от таких проб удивительно деформировался, стал толстым, тусклым, весь в складках.

Потом Никанор тщательно намылил щеки подпоручику, в последний раз провел бритвой по оселку… У него дрожали руки. Но как только он коснулся бритвой лица клиента, рука его обрела привычную уверенность и твердость, и он единым махом снял мыло со щеки подпоручика и так же привычно и угодливо спросил: «Не беспокоит-с, ваше благородие?»

Он был отличный мастер и очень мирный человек. И Родиону вдруг неловко стало перед ним, но тут же подумал об Анне и ожесточился против ее насильника.

Услышав этот обычный вопрос «не беспокоит-с», Анна потерла лоб тыльной стороной ладони и обессиленно опустилась на стул с какой-то дикой, блуждающей, безумной улыбкой. Она больше ничего не слышала, а только тихо молилась про себя, чтобы господь бог и царица небесная остерегли и помиловали ее милого.

Родион встал с кресла, машинально погладил бритые щеки и вдруг сказал:

— Отпусти, Никанор Пантелеич, Анну. Не держи ее.

— Никак нет, — отвечал парикмахер, ухмыляясь болезненно, — она моя законная супруга, перед богом венчанная.

— Но она не хочет этого.

— Мало что не хочет. Она, чай, православная, — отвечал парикмахер, все так же ухмыляясь, но теперь уже со злобой и ненавистью.

— Насильно мил не будешь, Никанор Пантелеич! Цепями к себе не привяжешь. Уйдет она от тебя.

— А мы через полицию востребуем, ваше благородие! Наше законное право. Чай, в христианской стране живем. — И вдруг понял, что ничего не стоит его законное право, что через три дня кончится его командировка и кончится власть его над Анной. От гнева и беспомощности он даже заскрипел зубами. — Ты не тронь ее, твое благородие, — произнес он хрипло и отчаянно, — не тронь лиха, пока дремлет.

Родион подумал, что этот человек, доведенный до отчаяния, способен на все, как скорпион, который в минуту смертельной опасности жалит самого себя и подыхает в жестоких корчах от собственного яда. А его, Родиона, не будет рядом, и некому будет защитить Анну.

— Хорошо, — сказал он. — Не трону. А кончится война, поговорим. Но и ты не тронь ее. И язык завяжи. Запомни! Пальцем тронешь, убью.

И парикмахер снова послушно ответил:

— Слушаюсь, ваше благородие!

Глава тридцать первая

Как парикмахер Никанор Чахлин выведал тайну и предал славного полководца

Тщетно старался парикмахер разузнать правду о подпоручике, которого жаждал погубить. Он чувствовал, что тут дело нечисто. С чего вдруг этот недоросль и недоучка стал офицером, да еще с двойной фамилией. Но все точно в рот воды набрали.

Тогда коварный парикмахер зазвал к себе в гости отставного военного фельдшера, а заодно и Филимона Барулина.

Он угостил их слегка очищенным мутно-сиреневым денатуратом. Анна поставила им угощение, а сама удалилась на кухню.

— Ну, — сказал дядя Митя, потирая руки, — пропустим по маленькой. По первой не закусывают. — Он опрокинул шкалик, поморщился, крякнул и звучно понюхал корочку черного хлеба.

— А вторая — со свиданьицем, — поддержал его Филимон.

Сперва болтали о разных разностях, потом окосевший Филимон расхвастался:

— Силенка у меня ничего… не жалуюсь. Не то, конечно, что у Васи Шмонина… так ведь он и в наших заозерных краях чудо.

— А это кто — Вася Шмонин? Не слыхал про такого, — сказал дядя Митя в изрядном подпитии.

— С нашей стороны мужик, — отвечал Филимон, икая. — Ну, дербалызнем, братцы! Прощай вино, здравствуй донышко. — И он прищелкнул языком. — Сторона наша заозерная, лесная, глухомань. А народ едреный — сплошь кулачные бойцы. На масленой сойдутся стенками, только кости хрупкают. Сперва, ясное дело, ребятишков пускают, для задору. Поглядят, как мальчонки петушатся, ну и сами в раж войдут… и пошла чесать губерния. А Вася Шмонин впереди. Мне тоже грех прибедняться. Ежели по-настоящему, у меня, братцы, вся грудь в крестах должна быть. Право!

— Ну, — фыркнул парикмахер.

— Вот те и ну! — отвечал Филимон с оттенком досады. — Ваше здоровье, Дмитрий Иваныч! На дорожку посошок.

— Давай, давай! Пей разом, не моргни глазом, — отозвался дядя Митя и опрокинул шкалик, морщась и передергиваясь.

— Вот, к примеру, первый крест за что мне полагался, — продолжал Филимон. — Пошли мы в разведку вдвоем. Осень бормочет, ветер скулит, дождик шебуршит. Черт, думаю, с ней, с разведкой, еще, чего доброго, нас в плен заарканят. Дойдем до перелеска и махнем обратно. Только подумал, глянь, двое с пулеметом. Земляк-то мой не шибко смелый, аж посинел со страху. «Давай, говорит, тикать, как бы не ободрали». Я тоже так разумею: каюк нам, коли не дадим стрекача. А у самого руки дрожат, ровно собрался кур воровать. Только навострились, а двое с пулеметом руки задрали и орут: «Рус, рус, давай плен». Ну, мы их за милую душу и защучили. Вот и посуди, двое пленных, пулемет исправный, два винта, богатая трофея. Вот тебе и «Георгий».

— Да-а! — смущенно растянул дядя Митя. Он и сам любил приврать, но куда ему тягаться с этим бравым вралем.

А парикмахер Никанор Чахлин и вовсе обалдел.

— Ну и ну! — сказал он, осклабясь, и вдруг подмигнул Филимону: мели, дескать, Емеля!..

Но Филимон не замечал ни насмешливых взоров, ни едких восклицаний его.

— Вон случай был, — продолжал он, чубатый, сияющий, золотясь и лоснясь в свете лампы. — Немец одолевать стал, в окопы к нам полез. Я, натурально, уложил одного, смотрю, другой лезет. Я и его, ан третий прет, четвертый… С нами бог и крестная сила, стал их крошить, рука занемела. Опомнился, ни боже мой, такую груду народу навалил, самому страшно стало. А мне говорят: «Много ты немцев покрошил, Барулин! Будет тебе за это большая награда. Страшон ты в ярости, сущий зверь».

Дядя Митя вдруг понял, что вовсе не завирается Филимон Барулин, не бахвалится, а с тоской вспоминает неоцененные подвиги свои. Кто-кто, а дядя Митя понимал человеческую тоску о несбывшихся надеждах и мечтаньях. Всю жизнь он сам мечтал о подвигах, а поди, остался в ничтожестве и сокрушении.

— Ну и как, награды не дали? — спросил он печально.

— Верно, не дали, — подтвердил Филимон, похоже отрезвев на минуту. — Да и бог с ней, с наградой-то. Не надо мне ее, не хочу я ни славы, ни крови. Можешь ты это понять, Дмитрий Иваныч?

— Могу, Филимоша! Сам из того же теста. И племянник у меня такой же. Бывало, обидит меня кто, ну и закипит сердце, отплатить обидчику охота. А только подумаешь: утверди меня, господи, на истинном пути, — и стихнет сердце. В том и вся разница: добрый — тот подумает, а злой сделает. Выпьем давай! Под столом встретимся, — сказал он с пьяной скорбью.

Зато парикмахер Никанор Чахлин ничего не нашел в речах Филимона, кроме хвастовства, бахвальства и вранья. Ему было скучно слушать, он уже жалел, что пригласил этих бездельников и хвастунов.

— Ох и льешь, ушам весело и тошно, — сказал он, хихикая. — За вином великий воин.

Филимон еще не был расположен драться, не дошел еще «до градуса».

— Лил я пулю, цирюльник, а получил ты дулю, — сказал он презрительно. — Да и что ты понимаешь? Ну и ну — только всего и слов-то у тебя. Что ни скажешь — половина не годится. Разве так, за здорово живешь «Георгия» дадут? Нашему брату только березовый крест заработать легко. Козява ты! В наших краях корове колоколец на шею подвешивают, чтобы не заблудилась, дура. Вот и ходит по земле и брякает, чтоб все, значит, слышали, что идет корова. Ты погляди, у меня наград полно, вся грудь в крестах. Не видишь, ослеп, что ли? Может, глаза тебе песочком протереть? — Он говорил грозно.

Парикмахер струсил, и усы у него задрожали. Но Филимон отвернулся от него.

— Эх, папаша, Дмитрий Иваныч! — молвил он, потный, багрово-красный. — Не в ту войну воюем. Не заметили наших подвигов. Нам бы с Родионом Андреичем в генералах ходить, а мы едва в подпоручики вылезли, и то самовольно…

— Как так самовольно? — спросил вдруг парикмахер, пробуждаясь от хмельной одури.

— А так вот, назвался — и все тут…

— Ты бы помолчал, Филимоша! — сказал дядя Митя, чего-то испугавшись.

— Молчу, молчу, Дмитрий Иваныч! — отвечал Филимон, прикладывая палец к губам, — А ты, козява, не выпытывай, — бросил он парикмахеру. — Я тебя насквозь вижу. Вон в наших заозерных местах жил человек, проживал, и все его дразнили: «Дурак, дурак!» Он и надумал перебраться в другое место. Никто, мол, его там не знает и никто не будет дразнить. Ан только сутки прожил, а его опять все дразнют: «Дурак, дурак!» Этого не скроешь, цирюльник!

Неверная жена всегда вызывает презрение к обманутому мужу. А парикмахера Филимон презирал вдвойне: ведь этот чертов Никанор стал поперек дороги подпоручику, да и сам был хуже всяких слов мужик. Филимон вдруг начал рассказывать историю:

— Жил в наших заозерных краях мужик. В кондукторах служил на железной дороге. Силы был несказанной. Про меня что говорить, Вася Шмонин и тот перед ним щенком выглядел. Подкову гнул, груженый воз поднимал. Только нравом был буйный и заливал — смотреть страшно. Солоно от него бабе приходилось. Явится домой грязный и пьяный — ублажай такого. Баба — она обхождение деликатное любит… ну там пощекотать ее, по заду хлопнуть играючи… а чтоб по морде или иным грубым манером, упаси бог, этого баба не терпит. Особливо ей обидно словесное обхождение. А кондуктор этот, прах его возьми, и на язык был дюже лют. Ну, ясное дело, от такой жизни баба в разгул пошла, обзавелась хахалем. А кондуктор наш и узнай. Известное дело, люди постарались. Каждый ближнему своему насобачить горазд. Подался кондуктор до дому сам не свой. От станции до деревни восемь верст, он еще засветло пришел. И прилег в леску охолониться. — Филимону уже жаль было бедного обманутого кондуктора, такого сильного и такого униженного, по-мужски жаль. — А время тянется, как чумацкий обоз по степи, — продолжал, пьяно покачиваясь и не глядя на парикмахера, Филимон. — Однако глянь, и ночка настала. Горько кондуктору до своей избы вором красться. Смотрит, действительно, ставни замкнуты, тонкой щелкой светятся. Припал глазом — верно, не наврали люди, пируют полюбовники, язви их в душу. Холодным потом обдался. Опять же говорит себе: «Ты потише, Диомид Федорович! Охолонись! Не давай сердцу воли, попадешь в неволю». Постучал в окошко. «Отворяйте, говорит, как бы худа не вышло». Ну что ты будешь делать? Впустили его. «Здравствуйте, говорит, любезные! Не ждали? Я и сам ничего такого не ждал. Садитесь к столу, ешьте-пейте и меня допустите. Худа вам покамест не будет». Наливает хахалю чарку и велит ему: «Пей!» Тот, ясное дело, перечить не смеет, пьет. А на самом лица нету, руки-ноги трясутся. А кондуктор достает складной ножик, нацепляет на него мяса и опять велит: «Ешь! С ножичка ешь!» Хахаль ест, как приказано, с ножичка, давится, а ест. «А что, — говорит кондуктор, — приятственно тебе с чужого ножичка мясо есть?» — «Нет, — отвечает хахаль, — неприятственно». — «Зачем же тогда на чужое мясо заришься? Ай свое приелось?» Молчит, козява. «Ну ладно, — говорит тогда кондуктор, — попировали, будет. Теперича возьми ее в охапку и катись отсюдова с ней на все четыре стороны к чертовой матери». Тут хахаль, натурально, взвился. «Ты что, дьявол, — кричит, — сдурел? Да ведь у меня семейство, жена, детишки…» Ишь, обормот! «А по мне, — отвечает ему кондуктор, — хоть переходи в магомеданскую веру». Тут уж и хахаль освирепел. «Ах ты, — орет, — барсук поганый, не уследил за бабой… на себя и пеняй». Вишь, как оборзел. Услыхала баба такие речи, взвыла, в ноги мужу повалилась. «Прости за ради Христа меня, окаянную, помилосердствуй! Отведи душу, как тебе желательно, все стерплю». Чует кондуктор, не уйти ему от греха, вот-вот порешит обоих. Однако уж больно хахаль-то никудышный, мусорный человечишка, лабуда. Из-за такого да в каторгу… опять же дашь ему бубны, тоись в хурло-мурло, а там не остановишься, с гневного сердца насмерть забьешь. Взял он тогда охломона, как кутенка взял, и выбросил за дверь, прямо на проезжую дорогу. Хорошо, как на дороге грязь не высохла, она ему вроде перины была. С той поры стал хахаль, однако, грудью недомогать, кашлять стал, черной кровью харкать… А с бабой расправа еще короче: заладил кондуктор лупцевать ее, кажин день мордовал. Как свеча сгорела бедняжка. Ему бы одним разом душу отвести и смириться. Только не утолил лютости, запил горькую, силу потерял и околел под забором. Вот ведь… — Он замолчал, сам подавленный этой историей.

И все молчали.

Филимон глянул на парикмахера, у которого лицо сделалось кирпичного цвета, и с внезапной хмельной яростью стал рассказывать про подвиги Родиона Андреича, перед которыми бледнели подвиги его, Филимона, как бледнела его сила перед силой Васи Шмонина.

— А куда было ему идти, ежели он рядовой, нижний чин? — говорил Филимон; его окончательно развезло. — Одна у него дорога, и та Владимирка. Я и говорю ему: «Ничего, говорю, не выйдет, хватит тебе, брат, таскаться по тюрьмам и сумасшедшим домам. Должон ты стать офицером». Он себя и произвел. Был такой подпоручик Шуйский, царствие ему небесное, в сумасшедшем доме преставился… примечательный был человек: ума палата, сердце золотое, душой прямо Родион Андреич, только постарше…

Парикмахер весь застыл, боясь слово пропустить; у него от напряжения вспотели руки и глазки сверкали, как у разъяренной крысы.

С дяди Мити хмель мигом сошел. Он понимал, чем все это пахнет для Родиона.

— Эх, Филимоша!.. — произнес он с укором.

Но Филимон умилился и разжалобился до слез от своего рассказа.

— Сперва все хорошо было, — говорил он. — Все его признали за подпоручика. И на фронте, и в госпитале, и сам губернатор, и его дочка Лизанька. Надушенные записочки все нам посылала. А как где застукает подпоручика, так на нем виснет и шепчет: «Ой, умираю». Совсем потерялась барышня. Только в последнее время сомнение на него нашло. «Раньше, говорит, мое было мое, а теперь, говорит, я не я и лошадь не моя. Вроде как подменили, говорит, меня. Был Аникеев, а теперь стал Шуйский, и никто меня не признает, даже соседская собачонка». Извелся его благородие совсем. Я, глядя на него, сожалею и печалюсь и слезы лью… — И действительно, по лицу Филимона текли слезы.

Опьянение Филимона достигло зенита. Он снова взглянул на парикмахера и вдруг осатанел от ярости, вспомнив и насмешки его, и дурацкое хихиканье…

— Слюнтяй! Живоглот! — заорал он диким голосом. — Никаношка! Губы развесил, козява! В холуях у холуев ходишь. Вот я тебе сейчас задам хурло-мурло. Господи Иисусе Христе, — взмолился он, воздев глаза кверху, — отпусти ты мне грех великий и дозволь его разок стукнуть. Хоть он и православный, а поганей нехристя, даже последнего охального немца.

Насмерть перепуганному парикмахеру пришлось бы отведать убийственной руки Филимона, если бы, на его счастье, не прибежала Анна. Ее потряс рассказ Филимона, а упоминание о губернаторской дочке Лизаньке подняло бурю ревности в ее сердце.

Наш герой еще раз унижен в своей любви к Анне

Она была сама не своя. Так вот, оказывается, каков ее милый, которому она бросила под ноги свое доброе имя и свою жизнь и сделалась посмешищем в глазах людей.

Она бежала, не видя дороги. Одним духом махнула она по крутым ступенькам к нему на чердак, задыхаясь от бега и не в силах выговорить ни слова.

Родион сидел задумчивый и печальный. Он горевал об отце и печалился об Анне, которую ему предстояло скоро покинуть, оставить ее среди чужих людей, на произвол постылого муженька.

И вдруг появилась Анна. С головы ее свалился платок, открыв спутанные ветром медные волосы.

Родион порывисто поднялся ей навстречу. Но она отстранилась от него, размахнулась и со всей силы ударила его по лицу. Он отшатнулся от нее с недоумением, с невыразимо жалобной и скорбной улыбкой.

— За что? — И тотчас понял, что заслужил пощечину за уговор с парикмахером.

— За все про все, — ответила она и еще раз ударила его по щеке. — Еще спрашиваешь? Будто не знаешь? — быстро, взахлеб проговорила она, не переводя дыхания. — Подлый ты притворщик! Небось не забыл Лизаньку… как жарко целовался с ней по углам… «Ой, умираю, ой, умираю!» — передразнила она ту, к которой смертельно ревновала своего любезного самозванца.

Родион оторопел. Откуда она все узнала? Он сам обязан был рассказать ей обо всем. Теперь она может и не поверить ему. И поделом. Но разве его вина, что в каждой женщине он готов увидеть частицу своей божественной Анны? И так ли велика эта вина, если он ни разу не переступил грани? Но поймет ли его Анна?

Он растерянно молчал, от этого она еще пуще разъярилась.

— Ага! — закричала она торжествующе. — Значит, правда. Шкодливый кот! Бесстыжие твои глаза! — Она продолжала кричать, но теперь уже о другом, еще более страшном и непоправимом, и у Родиона похолодело в груди. — Невелика тайна, коли дружок спьяна выболтал. Никакой ты не подпоручик и не Шуйский вовсе, а дезертир и стрикулист… обломал дельце-то… — Она старалась наибольней ужалить Родиона.

Она совсем сошла с ума, ослепленная ревностью, обидой, злобой, готовая убить себя, убить его.

Она не давала ему слово вымолвить.

— Ну и проваливай к своей Лизаньке, кобель! Где уж нам против губернаторской дочки устоять… все надушенные записочки посылала… А я что? Простая русская баба. Разорил ты мне жизнь, окаянный! Душу погубил… впору в омут кинуться… Погоди, отольются тебе слезы сиротские… — Она отвернулась, кинулась прочь и исчезла, прежде чем Родион опомнился.

Анна бежала, сама не ведая куда. Гнев ее не утих: пусть его посадят в тюрьму, пусть его погонят в арестантские роты, пусть сгноят в каторге, пусть… пусть… она уже и не знала, какой еще казни подвергнуть «изменщика и погубителя». И в то же время что-то в душе ее перевернулось и возникло какое-то новое, странное чувство, никогда не испытанное ею, и это было не чувство стыда, не злобы, не досады и обиды, а какое-то смешанное, непонятное, неотвязное чувство, и оно причиняло ей такую жгучую боль, как будто сердце ее было разодрано в клочья.

А перед глазами стоял ее юный любовник с этой его потерянной, нестерпимо горестной улыбкой ни в чем не повинного человека.

Анна вся дрожала. И вдруг, припав лицом к коре дерева, заплакала в темноте ночи навзрыд, хрипло, устало и безнадежно. Ей самой было страшно от чувства любви, пожиравшего ей, как пламя, нутро. При одной мысли, что она может потерять Родиона, у нее мутился разум.

Глава тридцать вторая

Смерть отца

Андрей Иваныч проснулся среди ночи и сказал жене:

— Старая, посиди со мной, пока я помру. Чувствую, теперь уже скоро. Живых не тревожь, мать, я с ними простился. Помру когда, ты их и разбудишь!

— Бог с тобой, Андрей Иваныч! Гляди, тебе лучше, — ответила кроткая Аграфена Федоровна.

Он ничего не сказал, а только тихо улыбнулся. Да, ему было лучше, но он по наитию знал, что это улучшение вроде последней вспышки догорающей керосиновой лампы.

Человек, думал он, не знает того, что было с ним до рождения, потому что с ним ничего не было и его самого не было. И после смерти, наверно, ничего с ним не будет и его самого не будет. От этого сознания умирающему не было тягостно, уж очень он исстрадался от долгой болезни и уж далек был от всего живого и не боялся смерти, понимая неизбежность ее для всего сущего. Но после него оставался сын, и обостренным чутьем уходящего он чувствовал всю нескладность сыновней судьбы.

— Позови, мать, отца Василия. Хочу собороваться и причаститься святых таинств, — сказал он погодя тихо и спокойно.

Пришел старичок священник в черной рясе, с серебряным крестом на груди.

После совершения обряда умирающему, похоже, полегчало. Он лежал с закрытыми глазами, длинный, костлявый и землистый. Не слышно было его дыхания, порой казалось, что он и вовсе мертв. Но Аграфена Федоровна знала, что он живой и не спит, а думает о чем-то своем, ей не всегда доступном и понятном.

Всю жизнь прожила она с мужем душа в душу. Она не помнила, чтобы он когда-либо обидел ее грубым словом, окриком или самовольством. Он был человек безропотный и жил среди людей смиренно.

И, думая о муже, Аграфена Федоровна снова и снова задумывалась о сыне; о нерадивом и блаженном сыне. Чувствует материнское сердце — натерпелся сынок горя и обид вдосталь. За какие такие заслуги офицером сделался? С чего у него другая фамилия? И любовь закрутил с мужней женой. Того и гляди, перережет ему глотку Никанор. От смутных догадок и предчувствий у нее болело невыносимо сердце.

«Господи, вразуми его и просвети! И помилуй его царица небесная!» — молилась она беззвучно.

Умирающий открыл вдруг глаза и сказал отчетливо, как бы угадав в точности горькие думы жены:

— Сын наш с виду неказистый. Ветер тростник не ломает, и молния березку не тронет. Не мучайся, Граня! Бог охранит и сбережет его. Только не попутал бы его этот Шуйский.

Это были последние его слова. Он глубоко и шумно вздохнул, прикрыл глаза и впал в беспамятство. Лицо его сразу заострилось, дыхание стало учащенным и вырывалось из горла со свистом, грудь трепетала.

Аграфена Федоровна неслышно сидела подле него, она не звала его, не плакала, чтобы не мешать ему. Грех прерывать таинство смерти. Окликнешь умирающего, а он потом еще дольше мучиться будет.

Пора было будить живых. Но Аграфена Федоровна хотела еще хоть немножко побыть наедине с умирающим. Скоро он уйдет от нее навсегда, и одно ей утешение, что не долго переживет его. Только сына жаль.

Аграфена Федоровна почувствовала, как кто-то вошел в комнату и стал за ее спиной. Она знала, что это сын.

Похоже, начиналась гроза, поздняя осенняя гроза. В окна заглядывали молнии, глухо и отдаленно рокотал гром. Со стуком ударялись в оконные стекла порывы ветра.

Еще в детстве слышал Родион, что по народному поверью вещая и слепая птица сова ударяется в освещенное окошко, за которым умирает человек, как бы зовя его за собой. Родион стоял, сцепив пальцы на груди. На душе у него было тяжко, и ни в какие слезы излить эту тяжесть нельзя было.

Внезапно умирающий широко открыл глаза и воскликнул: «Света мне!» В этот миг сверкнула молния, озарив его преображенное лицо, полное выражения усталости, печали и покоя, наплывающего вместе с золотистым сиянием смерти.

Как-то сразу оборвалось дыхание, унялось и трепетанье груди, старый столяр вытянулся и умер.

Аграфена Федоровна закрыла мертвому глаза, подвязала подбородок платком и снова села на прежнее место. И сын остался стоять за спиной у матери.

И тогда она тихо сказала, не поворачивая головы:

— Беспокоился Андрей Иваныч о тебе, сынок! Не попутал бы тебя Шуйский.

При мертвом отце Родион не посмел уклониться от ответа.

— Я хотел служить России как лучше, мама! — сказал Родион так же тихо. — А Шуйский был честный человек. Он любил Россию и умер за нее.

— Аникеевы люди честные и смирные, — проговорила мать в тревоге и печали.

— Нету ходу Аникеевым, мама! — с горечью сказал сын.

— Все равно идти надо прямой дорогой, — сказала мать строго, не сводя глаз с мертвого. По лицу его скользили тени, как бы оживляя его, и казалось, то дрогнут ресницы, то поднимется бровь, а то губы чуть шевельнутся в кроткой, все понимающей улыбке. Мертвый как будто слушал, понимал и сочувствовал.

— Я всегда шел прямыми путями, мама! — отвечал Родион. — А они приводили меня на край пропасти.

Мать повернула к нему лицо и взглянула на сына испуганным, недоуменным взором.

— Но разве ж ты один был? — спросила она. — Кругом народ. Или ты, как в детстве, ребячился — сам генерал, а войско в уме. А куда идти генералу без войска?..

Родион низко опустил голову. Это его и погубило — он жил с народом, а словно рядом; он был генералом без войска. «В одиночку не воюют», — вспомнились ему слова Лушина.

Пришел дядя Митя и стал рядом с племянником. Он привык к мысли, что смерть брата близка. Но как ни подготовлены люди, смерть близкого человека всегда неожиданна. Дядя Митя не плакал, а без слез прощался с покойником, жалобно бормоча:

— Как же ты, Андрей Иваныч, а? Убрался, а? — Он как-то сразу одряхлел, сгорбился и стал меньше ростом, пришибленный и жалкий. — Не там ты жил, где надо бы, не с теми, брат, людьми, — сказал дядя Митя и всхлипнул.

Он зажег свечи, потом пошел за гробом.

Смерть не обезобразила столяра. Под простыней с какой-то режущей отчетливостью обозначились острые углы плеч, резко очерченные ребра, тяжелые узлы колен. А лицо было удивленное и доброе, с грустными складками у губ и живыми морщинками у глаз и с тем вопрошающим выражением, которое все еще сохраняет что-то от жизни, и не верится, что человек мертв. И никакой суровости и величавости не было в этом лице, на которое смерть еще не наложила свой нестираемый грим.

От всего вокруг веяло холодом, от черных окон, от пузатых комодов и шкафчиков, даже от подушки, на которой покоилась голова усопшего.

Где-то под напором ветра открылась и жалобно стонала дверь. Эти стоны пробуждали в памяти Аграфены Федоровны плачевные деревенские причитания, и она стала произносить горестные слова, но беззвучно, так что только шевелились губы.

Еще была ночь, еще не остыло тело мертвого, а уже пришли живые, чтобы обрядить его, отпеть и проводить на погост.

Покачивались огоньки свечей, похожие на пчел, порой даже чудилось жужжание в тишине. А старый священник с чувством выводил: «Со святыми упокой, Христе, душу раба твоего».

Под окнами шуршал сад, а когда налетал ветер, казалось, шумит в листве дождь.

Родион неотрывно смотрел на отца, менявшегося с каждой минутой, и терзался мыслью, что был при жизни его мало внимателен к нему.

Жизнь отца была недолгая и скудная. Это был талантливый самоучка и неудачник. Что завещал он сыну? Неужто ему, Родиону, суждено повторить судьбу и участь пустоцвета, каким были и отец и дядя Митя?

Бегство

Внезапно в комнату вошел Филимон. На нем не было лица.

— Беда… — сказал он Родиону рвущимся шепотом. — Жандармы. Тикать надо.

Его трясло. Протрезвясь, он уже не помнил, что наболтал спьяна. Но ощущение у него было такое, будто он что-то ляпнул и это привело сюда жандармов по милости проклятого цирюльника.

«Вот и хорошо, — подумал Родион. — Вот и развязка». И еще подумал он с облегчением, что кончилась для него темная пора притворства, лжи и тайны.

Вдруг вспомнил о побеге Филимона с каторги, о Лушине, которому поимка Барулина грозила виселицей, и сразу нашло на него спокойствие и решимость.

— Сбегай за моей сумкой. Шинель прихвати. И жди меня у калитки. Живо!

— Слушаюсь! — ответил Филимон шепотом.

Несколько секунд Родион стоял опустошенный и неживой, потом подвинулся к матери, погруженной в свое горе, и сказал ей чуть слышно, точно опасаясь, что его услышит усопший:

— Мать! — сказал он, назвав ее так, как называл ее всю жизнь отец. — Мне нужно уйти. Задержи жандармов. Обо мне не беспокойся! — добавил он, увидев, как побелело ее лицо и губы и даже глаза. — Мне мало что грозит. Но мои друзья в большой опасности.

Мать не заплакала, а молча перекрестила сына. Она-то хорошо знала, что сын ее не способен на преступление.

С любовью и нежностью погладил Родион сложенные на груди шершавые руки мертвого отца, в которые как будто впиталась древесная пыль.

В дверях он столкнулся с дядей Митей, принесшим гроб.

Старый мастер, готовясь к смерти, уже давно соорудил себе из дубовой колоды гроб. Всю жизнь он мастерил мебель с вычурной и затейливой резьбой, а для успения последнее свое жилище сделал строго и аккуратно, с резным крестом на крышке. Мать долго сердилась на него за эту причуду, но понемногу свыклась с ней и даже приспособила гроб под хозяйственные нужды — хранила яблоки.

Когда дядя Митя прислонил крышку гроба к стене, по всей комнате разнесся аромат яблок, и этот аромат пробудил вдруг у Родиона воспоминания о счастливых часах, проведенных с Анной под крышей чердака, где так же пахло крепким яблочным настоем.

— Давай, Родион, уложим отца, — сказал дядя Митя, посапывая носом, как ребенок после долгих слез.

Родион ничего не ответил. Слезы сжимали ему глотку. Он поцеловал край гроба и вышел.

У калитки, которая вела на соседнюю улицу, он услыхал, как забарабанили в ворота и с треском высадили их.

Филимона он нашел на условленном месте. Силач терпеливо и тревожно ждал, слушая, как шумят и рыщут по саду жандармы с фонарями.

— Идем! — сказал ему Родион коротко, принимая из рук его походную сумку и надевая ее через плечо.

Вдруг наклонился, подобрал горсть сухого песку и бросил в темное окно, за которым ему мерещилась Анна. Ему хотелось проститься с ней; быть может, она не спит.

Прошла минута, никто не выглянул. Филимон огорченно вздохнул.

Анна проснулась среди ночи, охваченная недобрым предчувствием. Точно ей приснился страшный сон, и она тщетно пыталась его вспомнить. Который час? Она как будто и не спала вовсе. В окне блеснула молния, зарокотал гром. Было томительно душно.

За тонкой перегородкой — она слышала — ворочался беспокойно Никанор. Где-то он пропадал до полуночи, а потом заперся подальше от нее, ровно занедужил. Он теперь побаивался ее.

Она вконец истерзалась, ей было больно и стыдно, что она обидела своего милого в такой час, когда умирал его отец. Она казнилась за строптивость и необузданность своего нрава. И, ревнуя Родиона, она ненавидела его за свою женскую неодолимую слабость, которая делала ее бесстыдной перед людьми.

Она услышала шуршащий стук в окошко и сначала подумала, что это дождь. Вдруг вскочила и начала лихорадочно одеваться, вся дрожа и не попадая в рукава кофточки. Крадучись, она выскользнула из дому. Но вокруг не было ни души. И только открытая садовая калитка, скрипевшая на ветру, да следы на мокром песке говорили о том, что здесь был Родион.

Черными ночными задворками подпоручик и его верный Филимон выбрались в степь.

Бушевала гроза. Повторяясь и множась, гром раскалывался с таким грохотом, что земля дрожала. Не успевали утихнуть последние раскаты его в глубине ночи, как рождались новые, постепенно нарастая и рассыпаясь над головой множеством ударов. Такой гул стоял кругом, точно где-то в горах происходил обвал. А молнии словно кривыми турецкими ножами вспарывали гулкую темень, озаряя пустынные и первозданные степные просторы.

— Ну и погодка! — сказал Филимон, с которого ручьями стекала вода. — Погоню-то, пожалуй, отложат. Куда уж за нами гоняться в такую ночь. Не огорчайся, твое благородие! Подадимся на фронт. Где там нас найти. Ищи иголку в стогу.

Родион ничего не ответил. Он шел быстрым шагом, закусив губы.

Нужно было выйти на ближайшую станцию, до которой восемь верст, а там сесть в первый попавшийся эшелон.

Родиону вспомнилась первая ночь на фронте, когда гроза слилась с артиллерийской канонадой в удивительном сновидении и он проспал атаку. Не от той ли ночи пошло его лихолетье? И вот он окольными, глухими путями прошел по кругу жизни и вернулся к той роковой ночи. Она вновь шумела и рокотала вокруг него грозой и ливнем. Не спит ли он? Круг замкнулся, точно капкан. А что он сделал, чего достиг? Ему страшно было подумать. Что толку в том, что он совершил уйму подвигов? Они были бесплодны, как призрачный клад драгоценных камней, которые мигом превращались в стекляшки, как только к ним прикасались нечестивые руки. Жалкий мечтатель! Он спас куклу, оставив в огне живого ребенка; он был расстрелян, но только холостыми зарядами. Во всем усомнился Родион, даже в Анне.

Он жил впотьмах, не видя того, что видел Лушин и чутьем сердца понимала мать. Он слышал ее голос: «Сам генерал, а войско в уме». То, что было понятно людям, оставалось для него немой и долгой тайной, и это сейчас усиливало его смятение и отчаяние. Не пора ли очнуться и начать все наново?

Далеко позади остались последние лачуги предместья. Шум ливня стихал, молнии сверкали реже, и гром удалялся, глухо и ворчливо погромыхивая.

Внезапно Родион остановился и заговорил быстро, гневно, горько:

— Да, да, верно, все верно. Я не Шуйский и не подпоручик… Я был в сумасшедшем доме, и в тюрьме был, и у дезертиров был… верно, все верно. Но я никогда не был сумасшедшим, и дезертиром не был… и преступником… Как же ты поверила, Анна?

Филимон испуганно слушал бред подпоручика. Ведь это он растрезвонил про злоключения и подвиги Родиона. Господи боже мой, выходит, он и погубил подпоручика. В который раз? По простоте предаст, по доброте спасет. Он слезно винился перед Родионом.

Горестно было слушать Родиону его признания.

Не зная, как загладить непоправимую свою вину, Филимон вдруг обрушился на неверных, переменчивых баб.

— Вон у нас в Заозерье, — сказал он, — жил старикан. Ему почитай без малого сто было. А крепкий был, язви его в душу, и нравом бешеный — чисто сатана. Разъярится — себя не помнит. А рукомесло у него было сапожное. Сидит при фартуке, дратву сучит, полный рот у него деревянных гвоздочков, и еще чего-то курлычет, вроде журавля. Вот раз под добрую руку говорит своей старухе: «Что скажу тебе, старая, пожили мы с тобой знатно». А старуха старая-престарая, на весь рот один зуб торчит, и глухая — плюнь ей в ухо, не услышит. «Чего, — спрашивает, — бормочешь?» А он опять: «Хорошо, говорю, пожили мы с тобой, старая!» — «Ничего, — отвечает, — может, и хорошо, уж и не помню». Тогда старик говорит ей: «А что, говорит, старая, скоро нам преставиться. Кто перед богом не грешен, перед людьми не виноват. Небось тоже грешна, любезная, а?» — «Окстись, — отвечает старуха. — Старый ты безмен с ржавыми гирями. Всю ты жизнь зазнавался и заносился, а слепой был и дурак дураком. Хорошо, я такая, соблюла себя. Другая показала бы тебе, ветродуй старый!» Ну, ясное дело, старикану лестно, смеется. «Все вы, говорит, Евины дочки, верные до случая, а подвернется случай — только бог и знать будет. Старая ты кочерга, гляди, как скрючило, помирать ведь скоро, что уж теперь с тебя возьмешь. Признайся, ведь был грех…» Слово за слово, и дернула нелегкая старуху. Всю жизнь вракала, а тут праведницей прикинулась. «Верно, говорит, только разок и согрешила. Сладок грех, все забыла, а его помню… подмастерье твой… рыжий, весельчак, пойдет в пляс, искры из-под сапог сыплются…» Старик слушал-слушал, ухмылялся все, не верил — брешет старая, дразнит его… И вдруг белее белого сделался да как хватит старуху колодкой по башке — из нее и дух вон. Его потом судили. Трясется, дрожит весь и плачет. Ему церковное покаяние определили. Вскорости и он помер. Все плакал, звал жалобно старуху, укорял ее: оговорила, мол, себя напрасно, в смертный грех ввела его.

Рассказ Филимона еще более подавил и без того угнетенного подпоручика, подавил своей жестокой правдой о женской неверности и непостоянстве.

Наш герой переходит от слов к делу и утверждает силой оружия социальную справедливость

Вдруг где-то вдали блеснул огонек.

Унылая сторожка стояла на отшибе, светясь тусклым, точно из слюды, оконцем. Дверь была настежь, слышался гул голосов.

— Ставлю на кон Лядовку, — говорил кто-то сиплым голосом. — Сорок шесть дворов, триста душ и не соломой избы крытые, а железом и шифером. Одного хлеба в летошний год взяли на большие тыщи.

— Врешь! Знаю я твою Лядовку. Истинная блядовка. Мужики там — кобели цепные. А Братовка моя хоть и не богатая, зато люди там христарадные.

— Христарадные… тоже скажешь. Да твоей Братовке называться бы Иудовкой. Мужики там сплошь душегубы, топорами секутся. На рождество снегу не выпросишь, да еще по шеям накостыляют.

— Буде вякать! Это тебе не Царство Польское. Там действительно… а Братовка — деревня как-никак, а русская, православная…

Друзья заглянули в оконце. Под светом плошки, в густом табачном дыму люди резались в очко, резались азартно и свирепо. И ставкой в их игре были волости, уезды и губернии. А судя по одежде и сумкам, то были нищие.

При виде офицера и здоровенного солдата игроки повскакали с мест, но Родион успокоил их:

— Не пугайтесь, добрые люди! Мы вам не помешаем. Позвольте погреться и обсушиться у огня.

— Пожалуйте, ваше благородие! — неуверенно сказал приземистый, крепкий и нестарый человек. — Куда путь держите? В такую ночь добрый хозяин собаку не выгонит.

Раскат грома, удаляясь и стихая, прошел где-то стороной.

— Значит, хозяин недобрый, — отвечал гость, примащиваясь подальше от зло и едко дымившей печурки.

— На станцию идем, божьи люди! — сказал откровенный Филимон, от уха до уха улыбаясь. — Да вишь, заплутались малость.

— Это смотря какая вам станция желательна, — отвечал нестарый человек. Он, видимо, был здесь коневодом. — Ежели Гремячи, тогда права держаться следовает. Ненадежная только станция, полна малиновых околышей. А вот ежели Собакино, тогда в акурат обратно идти. Оно конечно, дальше, зато вернее. — В его черных глазах весело и лукаво играло отражение колышущегося огонька плошки.

— Дозвольте спросить, уважаемый! — снова сказал очень вежливый Филимон. — Нам любопытственно, с чего это здесь сход божьих людей? Или, натурально, биржа какая? Я как у их благородия Вышеславцева в денщиках жил, царствие им небесное, их по карточному делу шандалом порешили… Тоже они все время на биржу бегали, как говорилось в ихней кумпании, деньги делать…

И опять тот же нестарый человек разъяснил:

— По случаю войны почитай на два года опоздали. Потому нас нынче мало собралось. Да и Россия поубавилась. Царство Польское, Курляндская губерния, Лифляндская, Эстляндская — поди, какой ломоть немец откусил. А раньше, бывало, сойдутся кажные три года под эту кровлю калики перехожие со всех концов матушки-Руси. И происходит раздел — где кому побираться на законном основании. Отвели тебе губернию, скажем, там ты и промышляй. А в чужой приход — ни-ни, башку напрочь оторвут.

Игроки вновь принялись за прерванное занятие, и опять посыпались на кон волости, уезды, губернии.

— Читинскую возьмешь, Силыч? — спросил старичок фальцетом.

— Нет. Туды раньше трех лет не доберешься. Время нынче быстрое, переменчивое, а три года — срок чрезмерный. Давай чего поближе, — отвечал все тот же нестарый человек, выступая теперь в роли банкомета.

— У меня поближе одна Бутурлиновка осталась. Ить мне тоже жить надо, Силыч! — просительно сказал старичок.

— Бутурлиновка — это пойдет. Подходяще, — равнодушно и лениво отвечал банкомет.

Началась игра. Стало очень тихо. Слышно было, как прерывисто дышит старик, принимая дрожащей рукой грязную, засаленную, согнутую совком карту. Такие карты Родион уже видел в тюрьме.

— Довольно. Бери себе, — сказал старик севшим от волнения голосом.

Банкомет поплевал на черные пальцы и всей ладонью снял карту, прилепившуюся к другой. У него тоже заметно дрожали руки. Банкомет набрал двадцать. Старик побледнел.

— Везет тебе, Силыч! — сказал он с кривой и недоброй усмешкой. — Как теперь жить буду? До нитки спустил.

— А ты в дальнюю Сибирь подайся! Там края богатые и безнадзорные, — посоветовал Силыч с любезным безразличием.

— А доберусь туда как? На шармака?

— Христовым именем. Не промышлять же будешь. А ненароком, идучи в свой удел, это можно, не запрещается.

Подпоручик сидел в оцепенении от усталости и горя. Глядя на нищих, разыгрывающих в карты Россию, он думал о том, что и он тоже распоряжался добром, которое ему вовсе не принадлежало. Всю жизнь он обманывался, принимая зло за добро, лицемерие за искренность, ложь за правду, и он изнемог под бременем долгой и бесплодной борьбы с призраками.

— Может, и вы карточку поставите, ваше благородие? — спросил вдруг банкомет, хитро подмигнув Родиону.

Но бедный малый шуток не понимал. Что мог поставить он на карту? Утром у него было все — доброе имя, положение, любовь женщины, надежды… Как зыбка и неверна людская власть, людской почет, людская жизнь, куда ничтожней, чем право нищенствовать.

— Правильные слова, ваше благородие! — подхватил банкомет, по-своему толкуя слова необыкновенного гостя. — Все мы побираемся на этой земле.

— И-эх! — закричал вдруг буйным фальцетом старичок. — Христолюбы! Попрошайки! Нища братия! Проигрался в дымину. Побираться негде, хоть подайся на луну. Отыграться дай, Силыч! На кон ставлю прошлогодний снежок, четверговый дождик и все грехи русские от прощенна воскресенья.

Громовой хохот потряс сторожку, огонек убогой плошки пришел в неистовство и чуть было не погас. А когда стихло, Силыч сказал сурово:

— Но-о! Без шуток! Что мое, то мое. И это свято. Сам когда-то все профинтил. И не было мне снисхождения и милосердия от тебя, святой паршивец Николашка! Но я зла не помню. Могу дать по уговору: уплотишь оброк. — И черные глаза его люто сверкнули.

— Пол-России захапал, мироед! — сказал старичок фальцетом и плюнул в сердцах.

Родион с удивлением подумал и тут, же сказал:

— Странно, даже среди нищих тот же волчий закон — сильный хватает за глотку слабого. И слабый покорен, запуган, забит…

Черный Силыч мрачно ответил:

— Нехорошие у тебя думки, твое благородие! Ты чего хотишь, всех поровну обездолить? На всех одну халупу с нарами. Оно понятно, откуда и куда бежишь. Да тебя удавить мало, антихрист!

Нищие побросали карты, сгрудились вокруг гостя, не выражая, однако, ему сочувствия. Более того, они, похоже, взяли сторону своего вожака.

— Пойдем-ка, твое благородие! — сказал Филимон. — Видал, какая оказия-проказия. На ус наматывай. — Повернувшись к черному Силычу, не без ехидства добавил: — Возгордился, козява! Погоди, еще с тобой в свои козыри сыграем.

Но подпоручик и не думал уходить.

Никогда еще Филимон не видел подпоручика в состоянии такого хладнокровного бешенства. Родион отвернул шинель и вынул из кобуры револьвер. Наступила невероятная тишина. Даже Филимон струхнул.

— Твое благородие, опамятуйся!

— Не мешай, Филимоша! Словами зла не победить!

Силыч совсем заробел.

— Господи! Ваше благородие, смилуйтесь!.. Да я что… я ничего… — Он даже икать стал от страха.

— В бога веруешь? — спросил подпоручик властно.

— Верую.

— Крест есть?

— И есть.

— Доставай!

Трясущимися руками Силыч расстегнул ворот рубахи: рядом с крестом висела ладанка.

— Что у тебя в ладанке? — спросил подпоручик, держа Силыча под дулом револьвера.

— Ни-и-чего! — заикаясь ответил Силыч.

— Врешь! — взревел старичок. — Там у тебя наши расписки, ирод!

Нищие поняли, что происходит, и разразились криками:

— Обобрал всех, иуда! Так его, ваше благородие!

— Снимай ладанку, — приказал подпоручик.

Силыч пал на колени и взмолился.

— Снимай ладанку, — повторил Родион. — И поторапливайся.

В ладанке оказались расписки и четыре золотые десятирублевки. Расписки подпоручик разорвал и бросил в огонь печурки, а золотые монеты передал общине на раздел.

Силыч закричал, упал на пол и стал кататься и рвать на себе волосы.

Но Родион еще не закончил расправы.

— Не кричи! Слушай и повторяй за мной.

Стоя на коленях, ополоумевший Силыч повторял дрожащим и рвущимся голосом:

— Клянусь перед богом и людьми. Отказываюсь от всех приходов, кроме того, который положен мне общиной. Возвращаю людям их права, которые я отнял силой, хитростью и в лукавой карточной игре. Клянусь не мстить и не требовать обратно ни расписок, ни золота. На том целую крест. А коли нарушу клятву, пусть община меня изгонит и побьет камнями, аминь!

Бескровными губами Силыч поцеловал крест. Нищие безмолвствовали. Подпоручик и его денщик покинули сторожку.

Небо вызвездило. Зарницы обжигали темный небосвод. Пахло осенней травой и прохладой.

— Ишь, скряжники, — проговорил все еще возмущенный Филимон. — Таких и свет не видывал. Нищий на нищем не ищет, а тут из-за ломтя друг другу глотку перервут. Страсть. И хуже всех Силыч! Аспид, самоуправец, истинный тиран. Смотри, как народ в дугу скрутил. Что ты скажешь?

— А что тут скажешь? Подержит человечек хоть немного власть в руках и начинает понимать, какая это сладостная игрушка, глядишь, и уж не хочет ни за что с ней расстаться. Вот и не надо, чтобы эта игрушка надолго застревала в одних руках. — Он, похоже, отвечал каким-то своим мыслям. — А Силыч что — ему уж не подняться. Что он без долговых расписок? — Родион помолчал, занятый своими беспокойными мыслями. — Слушай! — сказал он вдруг. — Если попадемся, назовись тогда чужим именем.

— Это почему же? — насторожился Филимон.

— Чтобы не дознались про Лушина.

Но Филимон отказался.

— Уважил бы, Родион Андреич! — сказал он угрюмо. — Нечто мы без понятия. Только как крещен, так и помру. Сам небось видишь, какая с тобой петрушка получилась. Ты его, Шуйского, на порог пустил, а он, нечистая сила, тебя же из собственной шкуры выжил. И бродим мы с тобой по степу чисто волки.

Родион рассердился:

— Садовая твоя голова! Соображай! Дознаются про убийство надзирателя, Лушина повесят и тебя заодно.

До сознания Филимона впервые дошла мысль — сколь велика опасность, он даже ахнул.

— Царица небесная, смилуйся! — Он истово перекрестился. А помолчав, уныло сказал: — Не выдюжим, Родион Андреич! Характер такой! Твоя правда: садовая моя голова. Нету во мне хитрости, лукавства нету, умишком сир и наг. Где уж мне чужим именем назваться.

Родион пожалел, что обидел друга, крайне чувствительного к бранным словам, унижающим человеческое достоинство.

— Ты уж прости, Филимон Никитич, страшно мне за тебя.

Арест подпоручика и его сподвижника

Предчувствие не обмануло Родиона. На станции их уже ждали жандармы.

— Снова нам не повезло, брат! — сказал он Филимону с печальной усмешкой.

Тогда верный друг и сподвижник стал кричать, что виноват во всем, что это он подбил их благородие всклепать на себя чужое имя, а теперь из-за его пьяной болтовни они оба попадут за решетку. Потом разразился слезами. Напрасно успокаивал его подпоручик. Силач был неутешен.

— Сердце у меня как чижик, и слезы близко лежат, — отвечал он, не обращая внимания на насмешки жандармов.

Как всегда, когда нужно было применить силу, он робел из опасения, как бы по неосторожности не изувечить человека.

Но когда усатый жандарм назвал его слезливой бабой, Филимон ощерился:

— Вы со мной потише, господин! А то ведь я ненароком душу могу вытрясти… — Он поднял огромный придорожный камень и пустил его с горы с такой силой, что камень покатился, как мяч, подпрыгивая.

Жандарм струсил.

— Но-но! — сказал он без прежнего нахальства. — Не балуй!

Арестованных погнали в город мощеной дорогой, которая привела их в рабочий поселок.

Был ранний час. После ночной грозы мир вокруг сиял светом и осенними красками. Небо было синее и глубокое, медленно падал и кружил желтый лист, точно бабочка, которая помахивает крылышками. Солнце, окруженное красноватой короной лучей, как бы светило из глубины сводчатой арки. И арестованные, без ремней, в окружении жандармов, шли в эту раскрывшуюся перед ними арку, навстречу мягкому и теплому осеннему солнцу.

Весь поселок высыпал встречать арестованных и провожать на погост столяра. Обе процессии встретились на околице.

Похороны были бедные. Соседский мальчонка нес крест впереди, а за гробом шел старик священник, помахивая кадилом и негромко, привычно и быстро произнося слова молитвы:

— Во блаженном успении вечный покой подаждь господи усопшему рабу твоему новопреставленному Андрею и сотвори ему вечную память. — И сам же тихим, дребезжащим голоском подпевал: «Ве-э-эчная па-а-амять!»

Жандармы не позволили Родиону приблизиться к мертвому отцу, а один из них, усатый, что дразнил Филимона, насмешливо сказал подпоручику:

— Больно, видать, вы смелый, сбежали — отца не похоронили.

— Врешь, козява! — вознегодовал Филимон. — Не бегал их благородие, меня спасал от тюрьмы и каторги, садовая моя голова!

— Молчи! — испуганно сказал Родион.

Мать и дядя Митя, отделенные от Родиона погребальными дрогами, замерли, словно громом пораженные.

Он вдруг увидел в толпе Анну. Платок свалился с головы ее, и рыжие волосы сверкали в блеске солнца, как нимб мученицы, оттеняя мертвенную бледность ее лица и огромные серые глаза.

Только сейчас, в эту страшную минуту, она поняла, где пропадал муженек до полуночи и зачем приходил среди ночи к окошку ее несчастный полюбовник.

Сложив руки с мольбой на груди, она виновато, безумно и отчаянно смотрела на Родиона, и губы ее не то дрожали, не то шептали слова молитвы и прощания.

И он ответил ей взглядом, полным любви. Всю свою волю вложил он в этот взгляд, без слов приказывая ей держаться стойко и молчать. Но, видимо, это было свыше ее сил. Она вдруг рванулась к нему и, прежде чем ее успели остановить, обняла своего милого и залилась слезами, припав к нему на грудь рыжей головой. Лишь миг держал ее в своих объятиях Родион, но и этого мгновения было достаточно, чтобы наполнить его сердце счастьем, она любила его, не подпоручика Шуйского, а его, бедного и неудачливого Родиона Аникеева.

Жандармы грубо оторвали ее от Родиона и погнали арестованных дальше.

Мать вдруг закричала, простирая руки к Родиону:

— Сынок мой!

Родион обернулся, на лице его выступила какая-то судорожная, потерянная улыбка, и он помахал матери рукой. И столько страдания было в его улыбке и в этом прощальном жесте, что многие потупили взор, а кое у кого блеснули слезы.

Глава тридцать третья

Снова тюрьма

Друзей разлучили. Снова Родион проходил по знакомому кругу: у него взяли отпечатки пальцев, засняли в фас и профиль, тщательно выискивая «особые приметы», и водворили в одиночку военной тюрьмы, сохранившей особенности старого острога, вплоть до тягучей переклички: «Слу-уша-ай!»

Измученный Родион опустился на привинченную к полу железную койку с черным от пота и грязи соломенным тюфяком и задумался. Он снова был пленником злых и темных сил, которые преследовали его с жестокой неотступностью.

Долго сидел он, охваченный скорбью и унынием, глядя прямо перед собой слепым и тяжким взором на стену, испещренную надписями. Он видел мать и Анну, которым принес так много горя, и мертвого отца, с которым не простился.

Он не слышал, как принесли ему тюремную баланду, и не видел надзирателя, который, что-то сказав ему, унес остывшую похлебку. Он не запомнил, сколько времени просидел, застыв как камень.

С протяжным скрежетом отъехала дверь, обитая железом, на пороге встал тюремщик и возгласил:

— Аникеев-Шуйский! На допрос!

Следователь Филаретов, чиновник военного времени, ожидал увидеть ловкого плута и пройдоху, сумевшего втесаться в офицерскую среду и околпачить чуть ли не самого губернатора, и был поражен видом арестованного: одежда на нем обветшала, шинель, побывав на фронте, обтрепалась, покрытые засохшей грязью сапоги обносились, как будто он возвратился из дальнего и трудного похода, претерпев неисчислимые лишения и невзгоды. И лицо его, усталое и печальное, никак не вязалось с представлением следователя о выжиге и проныре.

«Грустные глаза, — сказал себе следователь скептически, — бывают и от несварения желудка, и от неверности жены». Он сам страдал и от болезни желудка, и от непостоянства жены и горько смеялся над тем и другим, и над собой, и над всей своей неудачной и беспорядочной жизнью.

«Человек, который состоит из сплошной двугорбой буквы „ф“ — Феоктист Фролыч Филаретов, не может не страдать запоями», — говорил он, когда на него находила полоса.

Следователь Филаретов был человек честный: взяток не брал и строго соблюдал закон, без поблажек и послаблений. И поэтому жилось ему трудно. Но он не ожесточился и не делал зла ради зла, а это уже было добро.

Лжеподпоручик вошел к нему, заложив руки за спину, как полагается заключенному, и Филаретов удивился:

— Вы, видать, уже сидели в тюрьме?

— Да, дважды, — отвечал арестованный, еще более изумив следователя непривычной откровенностью.

— А за что, позвольте спросить?

Тихо и неловко улыбаясь, Родион рассказал, как впервые был арестован по нелепому и трогательному поводу. Маленькая девочка резвилась на лужайке. Такие лужайки бывают и в черте города: две-три березки, не огороженные забором, и свежая, весенняя, еще не вытоптанная травка. Девочка ловила солнечных зайчиков, которые пускал ее дед. Она расшалилась. А тут подошел трамвай, девочка вскочила в вагон, а хромой дед остался. Девочка заметалась, начала кричать, она совсем по-взрослому заламывала руки. Кондуктор попался черствый и злой. Тогда Родион дернул за веревочку колокольчика и остановил вагон. Вожатый затормозил слишком круто, люди попадали в проходе, кто-то ушибся. Люди рассердились, а кондуктор вызвал городового. И Родиону пришлось сутки посидеть в участке среди воров и проституток. Некому было выручить его, ведь он сын бедного столяра…

Следователь улыбнулся.

— Наверно, и в другой раз попали по такому же поводу, — сказал он и больше не стал об этом спрашивать.

Он раскрыл лежавшую перед ним на столе тощую папку с надписью: «Дело лжеподпоручика Аникеева-Шуйского». В ней было всего две-три бумажки.

— Ничего, — сказал он небрежно, похлопывая по папке, — она скоро располнеет, разбухнет и даже размножится. Садитесь, подпоручик! Поговорим.

«Так начинал допрос и Владо-Владовский», — подумал Родион настороженно.

Резкий свет лампы падал на лицо следователя, испитое, сероватое, с мешками под глубокими глазными впадинами, неопрятно выбритое. Судя по лицу его, он погряз в нужде, подумал Родион.

Следователь прикурил от папиросы новую папиросу, погасил в пепельнице среди кучи окурков еще один и, со вздохом затягиваясь дымом и пуская его ртом и носом, сказал:

— Следователь в некотором роде и духовник. Разреши долг, яко же и аз власы. Так молила об отпущении грехов у господа бога великая блудница Мария Магдалина. И ей простилось.

— Куда уж мне до Марии из Магдалы, — сказал Родион с неожиданной иронией в голосе.

— Вы не лишены юмора, — значит, живой человек.

Следователь задал Родиону несколько вопросов о его сословии, образовании, биографии. Родион отвечал коротко, откровенно и правдиво.

— Вы были рядовым?

— Так точно.

— И самовольно произвели себя в подпоручики?

— Да.

— Зачем вы это сделали, позвольте спросить?

— А затем, чтобы избавиться от неравенства и солдатского бесправия, — ответил Родион.

— Та-ак! — растянул следователь и вновь улыбнулся как-то странно и загадочно. — Да, сыну бедного столяра яблоко само в рот не упадет, — сказал он с неожиданным сочувствием, угадывая в нем смятение и протест простолюдина. Он сам был из разночинцев и знал, что такое унижение от неравенства и бедности: начальство подавало ему два пальца, этого он простить не мог. — Вы где же воевали рядовым? — спросил он.

— А я и не воевал. Не успел. Ночью на передовую пришел, а утром в лазарет попал.

— Вы были ранены?

— Засыпан землей.

— Позвольте, а тут написано, — он заглянул в папку, — точно, был ранен.

— Это уже когда я подпоручиком стал.

— Так, так. Стало быть, рядовой Аникеев был контужен, а подпоручик Шуйский — ранен. — И вновь в голосе его послышались нотки участия.

— Я никогда не был Шуйским, а всегда был Аникеевым-Шуйским, — поправил Родион.

Следователь устроил подпоручику очную ставку с его денщиком.

Странные слова денщика, сказанные при жандармах, будто бы он был зачинщиком и подстрекателем в деле самозваного подпоручика, возбудили особый интерес следователя.

— Так ты, стало быть, знал, что подпоручик самозванец? — спросил его строго Филаретов.

— А как же, сам одежу добывал, — ответил Филимон со своей честной и прямодушной улыбкой на круглом лице, с которого и тюрьма не смогла согнать румянец.

— А ты знаешь, что тебе за это будет?.. Арестантские роты, простофиля!

Филимон вдруг вознегодовал.

— Вы, вашескородие, нас не стращайте, — сказал он с важностью и достоинством, как оскорбленный в своей невинности человек. — Потому как мы ничего не боимся. Мы все претерпели и все превзошли. В окопах гнили, крапиву, навоз толченый курили, цыгарку на десятерых, с одной винтовкой на троих — и та сухомлиновка! Двои ждут, пока третьего убьют. Что с нами сделаешь?.. В каторгу сошлешь, дорогу строить… что ни шпала, то душа… — Он спохватился, что не туда занесся, и тревожно оглянулся на Родиона. — На фронт обратно, вашескородие, только и всего делов, — сказал он сурово и решительно. — И ты, Родион Андреич, обратно рядовым станешь. Вертаемся на фронт, где нам и быть положено, согласно высочайшей воле царя и отечества. Довольно нам в тылу слоны слонять. Надоело смерть, одно лихоимство кругом. Только с покойников хабары не берут. Кто побогаче — от войны откупился, в тылу баклуши бьет. Ни порядка, ни закона. Станешь прежним Аникеевым, тебе прежнее уважение будет, как ты есть русский солдат. И я тебе по гроб жизни благодарный. Сколько раз от душегубства спасал… Никогда, слышь, тебя не оставлю… — Он прослезился.

Следователь слушал эти удивительные речи, полные искренней и наивной солдатской откровенности.

А Родион не сводил с друга грустного взора и думал о том, что вот поверил в него этот добрый силач, и пошел за ним, и отдал ему свою чудесную силу, и обманулся в нем. Родион вдруг низко поклонился другу и товарищу и сказал:

— Прости ты меня, Филимон Никитич! Виноват перед тобой. Завлек благородными помыслами и погубил. К честной цели не ведут бесчестные пути. Вот когда ты спасаешь меня от позора и бесчестия. Пишите, господин следователь! На нем никакой вины нет. Виноват во всем я один.

И Родион, к ужасу и восторгу своего сподвижника, стал подробно показывать, как, возомнив себя полководцем, пошел добровольцем на фронт, как проспал атаку и был направлен на испытание умственных способностей, как бежал из сумасшедшего дома и попал в тюрьму, как бежал из тюрьмы и попал в лес к дезертирам и как, выйдя из лесу, был расстрелян.

Фантазии и злоключения лжеподпоручика тронули следователя.

— К сожалению, — сказал он, — Немезида слепа от рождения. Она видит только закон, а человека не видит. Вы же только то и делали, что нарушали закон.

— Меня заставляли нарушать, — сказал с сердцем Родион.

— Для судей это не оправдание. Дело ваше простое: разжаловать в солдаты — и воюйте себе с вашим приятелем на здоровье. Но всяк судья судит на свой манер. У иного в памяти сложены все установления и законы за последние четверть столетия. Все у него в порядке, только ума нет. Уж он обязательно выищет подходящий закон, — хорошо, если еще в крепость упечет, а то в арестантские роты… А что такое арестантские роты в военное время? Смертники.

Родион понимал, что ему не миновать арестантских рот. Он слишком хорошо знал всех этих судей, смотрителей, приставов, надзирателей, унтеров, губернаторов, царьков, узурпаторов. В памяти его жили все те люди, которые были олицетворением зла и гнета, и те, которые, подобно ему, стали их жертвами.

Следователь выслушал его гневную и злую речь.

— Это записывать не будем. Ни к чему это и к делу не относится, — сказал он с усмешкой и скрылся в табачном дыму.

Следователь старался облегчить положение подпоручика. Но тут неожиданно открылось, что Филимон Барулин и есть тот самый силач, который вместе с Александром Ивановичем Лушиным (по партийной кличке — Коростель) бежал с каторги, прикончив надзирателя Садилова.

Следователь допросил Филимона.

— Бежали — это точно. А убивать не убивали, — отвечал Филимон. — Дело-то как было: он сперва упал в воду, а потом гляжу — всплывает, подлюга. Тут, значит, я и оступился, его бревном и накрыло.

— Стало быть, умышленно утопили, — сказал следователь.

— Никак нет, без умысла. Нечто мы не христиане… нечто я злодей какой, чтоб губить христианскую душу без покаяния… Господи твоя воля. Меня самого едва Александр Иваныч выудил, не то и меня, болярина, записали бы в поминание.

— А почему бежали сразу?..

— Выпал случай, вашескородие! В каторге жизнь какая… К примеру, пригнали на торфяное болото восемьсот арестантов, а через два месяца их почитай с полсотни душ осталось… Ждать не приходится.

Дело приняло новый оборот. Срочно привезли Лушина. Он постарел, но был так же красив, с лицом Христа, как казалось Родиону. На первом же допросе Лушин показал: Филимон нечаянно оступился и чуть было сам не утонул. А Филимон твердил, что Лушин «к утоплению Садилова и вовсе касательства не имеет и даже старался утоплого выловить, два раза нырял».

Выяснилось, что и Родион знавал Лушина по тюрьме. Его допросили: знал ли он об убийстве Садилова. Он ответил, что слышал.

— А что вы думаете об этом? — спросил следователь.

Родион ответил:

— Я знаю Барулина и знаю Лушина. Они не такие люди, чтобы умышленно кого-то убить. Значит, они по нечаянности утопили человека. И бог им судья.

Потянулись дни, недели, допросы, очные ставки. Чтобы не ослабли мускулы, Родион часами колесил по темной камере с отсыревшим углом, в котором осыпалась штукатурка, и с потной электрической лампочкой, горевшей день и ночь. Родион освежал память, повторяя изученные им дисциплины и языки; фехтовал и упражнялся в приемах разных видов борьбы, и удары его были тем точней, что он видел перед собой своих врагов.

Тюремщики, наблюдая его в глазок, считали его помешанным.

Единственной отрадой для подпоручика были книги, которые следователь разрешил ему читать. И еще одну услугу хотел было оказать он Аникееву-Шуйскому перед тем, как уйти в запой: выделить его дело особо, ограничившись обвинением лжеподпоручика в самозванстве, а денщика его в сокрытии этого самозванства. Но понемногу дело осложнилось: прибавилось обвинение в дезертирстве и еще в том, что подпоручик знал и о побеге Филимона с каторги, и об убийстве Садилова. Все же следователь не предполагал, что дело обернется для лжеподпоручика Родиона Аникеева-Шуйского так круто и катастрофически.

Суд над лжеподпоручиком и его сподвижником

Они шли среди конвоя, заложив руки за спину, без ремней, Родион немного впереди, в гимнастерке из сукна цвета хаки, за ним Филимон в стеганых солдатских штанах.

Был серый, тусклый день. Но в тот момент, как узники переступили порог суда, выглянуло солнце, ударило в цветные стекла витражей и как бы выткало на полу многоцветную дорожку. То тускнея под ногами, то разгораясь всеми цветами радуги, эта веселая, пестрая дорожка привела узников в зал судебного заседания и погасла.

Подсудимых поместили за деревянным барьером. По обе стороны стали конвойные с шашками наголо. Суд происходил при закрытых дверях, и, кроме нескольких военных, никого не было. Зал судебного заседания с высокими сводами и готическими узкими окнами в решетку напоминал чем-то старинный католический собор. Вот-вот, казалось, послышатся звуки органа.

Пожилой, рыхлый секретарь суда огласил обвинительное заключение, в котором обстоятельно говорилось о том, как «доброволец Аникеев, именуя себя подпоручиком Шуйским, дезертировал с фронта, сманив рядового Барулина, чей ум не соответствует его грубой физической силе».

«Потом, — как гласило обвинение, — вышеозначенный Аникеев был арестован и водворен в тюрьму, как беглый из больницы, в коей находился на испытании. Но из оной тюрьмы тоже бежал и, всклепав на себя имя благородного дворянина и офицера императорской службы, сей самозванец и дезертир в чужой ипостаси отправился на войну снова, где и был вскорости ранен в непотребное место, повернувшись спиной к неприятелю».

— Странная логика, — сказал с искренним недоумением подсудимый. — Рваться на фронт, для чего присвоить себе чужое имя, и одновременно дезертировать с фронта никак невозможно.

— Обвиняемый! — спокойно и внушительно сказал председатель. — Отвечать надо только «да» или «нет», и ни слова больше.

Это напомнило Родиону поучения унтера Боровчука, и он невольно засмеялся. Председатель Иван Иванович Маслюков принял его смех на свой счет и осерчал.

— Обвиняемый Аникеев, присвоивший фамилию, звание и чин подпоручика Шуйского, — сказал он, не повышая голоса, — предупреждаю, вы находитесь не в балагане, а в суде, ведите себя пристойно.

На это Родион ничего не ответил, а только пожал плечами.

Председатель усмотрел в этом его движении оскорбительную двусмысленность, тем более что другой подсудимый странно хмыкнул.

— Обвиняемый! Не паясничайте! Предупреждаю. Почему вы взяли имя Шуйского, а не другое, менее громкое и не такое старинное? Отвечайте!

— Шуйский умер, — отвечал подсудимый, — его в природе больше не было. У меня осталась его тужурка, карточка его невесты… я много перестрадал из-за нее…

— Так вы и невесту у него отбили?

— Нет, я принял ее вместе со всем, что было ему дорого. Вместе с его именем я принял все, что принадлежало ему.

На него нахлынули воспоминания, и на глазах его блеснули слезы.

— Что за околесицу вы несете, Аникеев? Я задаю вам простой вопрос: почему вы назвались именем Шуйского? Отвечайте!

— А разве я не отвечаю? Он умер. Это был замечательный человек, мой друг. Я хотел бы быть похожим на него.

Ответы были искренние, правдивые, но странные и неясные. Они раздражали председателя, которого к тому же изнурял ужасный геморрой. От операции подполковник Маслюков решительно открещивался, ссылаясь на слабое сердце. Он опасался выздороветь, это грозило бы ему фронтом. Он стоически переносил страдания. Он не мог сидеть прямо, а только боком, на одной половине зада, как вольтеровская служанка Кунигунды. Его желтое, отечное, отмеченное недугом лицо нетерпеливо и запальчиво подергивалось, особенно когда подсудимый отвечал не так, как положено.

Подполковник достал носовой платок и вытер вспотевший лоб.

— Где вы с ним встретились? С Шуйским?

— В больнице. Нас обоих загнала туда война.

— Загнала! — повторил председатель с язвительной и злой усмешкой, как будто одно это слово вконец разоблачало проходимца, который прикинулся патриотом, а на поверку оказался обыкновенным дезертиром. — Загнала. А говорите, что пошли добровольцем. Зачем же вы тогда пошли?

— А затем, что искал Жар-птицу, — отвечал подсудимый без тени улыбки.

— Какую еще Жар-птицу? Не говорите загадками.

— Я по призванию полководец, — сказал обвиняемый таким тоном, как будто речь шла о вещах самых обыденных. — Я тогда так думал, — поправился он.

Председатель поперхнулся от неожиданности и тотчас решил: «Симулянт». Он побагровел и выпалил короткими, судорожными залпами:

— Притворяться! Прикидываться! Не выйдет!

Подпоручик отрицательно покачал головой:

— Никогда я не притворялся. Я верил в свое призвание, но потом я понял, что людям от войны нет прока. Говорят, война — это испытание лучших свойств, а на деле — это смерть, голод, болезни, распад семьи и торжество пороков. Говорят про героев, а герои лежат в земле, начисто обглоданные червями…

— Что такое? — воскликнул председатель и оглянулся по сторонам, точно не веря ушам своим, точно искал подтверждения у окружающих, что не ослышался.

Двое судей, оба в чине штабс-капитана, смотрели на подсудимого — один с иронией, другой — с невозмутимым равнодушием.

— Обвиняемый! — сказал председатель. — Придержите язык за зубами. Предупреждаю.

Начался допрос Филимона Барулина. Силач ухмылялся от неловкости и смущения перед судом.

— Филимон Барулин, сын Никитов, тысяча восемьсот девяносто третьего года рождения, — возгласил председатель.

— Барулин, вашескородие, Филимон Барулин, это точно, — все так же улыбаясь, отвечал обвиняемый. — А какого года рождения, не знаем.

— Отвечай только на вопросы, — сказал председатель строго.

— Слушаюсь, вашескородие! — Филимон вдруг оробел перед этим важным и величавым барином с густыми бакенбардами во всю щеку.

— Ну-с, Филимон Барулин, — начал председатель и поморщился от резкой геморроидальной колики, пронизавшей его насквозь. — Помни присягу, говори правду, только правду.

— А как же, вашескородие! Зачем неправду говорить. Отроду к этому не привержены…

Председатель оборвал его:

— Вот что, усвой правило — молчать, когда тебя не спрашивают, и отвечать коротко, когда тебя спросят. Понял?

— Так точно, вашескородие! Понимаем: молчи, пока не спрашивают, а спросят когда, отвечай покороче. — Он улыбался невинно и бесхитростно, невозможно было предположить, что он лукавит или строит из себя простачка.

И председатель подумал, что этот недалекий парень такой и есть, каким кажется. А Филимон был развязен и болтлив от избытка тревоги и беспокойства.

— Давно знаешь Аникеева? — спросил председатель.

— Как же, вместе на войну шли, вместе песни играли: «Последний нонешний денечек…»

— Отставить! Не пустозвонь!

— Слушаюсь, вашескородие!

Председатель снова достал носовой платок и вытер лицо и шею. Он начинал уставать от этого необычайного солдата.

— Подсудимый Филимон Барулин! — начал он снова. — Только чистосердечное признание перед судом и перед незримо присутствующим здесь государем императором (он полуобернулся к портрету, висевшему над судейским столом), только чистосердечное раскаяние послужит тебе снисхождением. Скажи-ка, когда ты с Аникеевым дезертировал с фронта?

— Чего? — с неподдельным изумлением спросил обвиняемый. — Помилуйте, вашескородие, почто такую обиду нам учиняете?.. Помирать будем, вашескородие! Разве ж мы не русские люди? Мы с Родион Андреичем только к войне приохотились…

— Это кто такой Родион Андреич?

— Как кто? — не переставая изумляться, молвил подсудимый. — Да их благородие господин подпоручик Аникеев-Шуйский — вот кто.

— Какой он подпоручик, — презрительно заявил председатель. — Самозванец он.

— Это конечно, как есть, — согласился Филимон Барулин и вздохнул. — А что нам было делать, посудите сами, вашескородие, — сказал он с подкупающей искренностью. — Куда было нам идти? Как говорится, влево пойдешь — в тюрягу угодишь, а вправо — еще хуже, в богоугодное заведение, где людей на цепь сажают. Выходит, куда ни кинь — везде клин. И дошел Родион Андреич, извиняюся, до точки. «Должон, говорит, воевать, а меня в тылу приковали, как Пролетея к скале».

— Что, что такое? — чуть не взвизгнул председатель, давясь от смеха.

Беззвучно трясся от душившего его хохота военный прокурор — и все на нем тряслось: и толстые щеки, и тяжелый захребетник.

А Филимон Барулин продолжал говорить, плутовато ухмыляясь:

— Тогда мы и говорим: «Нету, говорим, нашему брату рядовому ходу. Что же нам, в дезертирах околачиваться? Не миновать нам арестантских рот…»

— Стало быть, признаетесь, что были дезертирами, — сказал военный прокурор, мигом перестав смеяться.

Это было первое замечание, сделанное им по ходу судебного следствия. Слишком для него было все очевидным и слишком ничтожными представлялись ему те люди, которых ему предстояло обвинять, и задавать им какие-либо вопросы он считал ниже своего достоинства.

Спохватился и председатель.

— Значит, признаетесь, обвиняемый Барулин, что были с Аникеевым дезертирами.

— Ни боже мой, — ответил Филимон, а про себя подумал: «Ой, батюшки-светы, сам на своей шее петлю затягиваю». — Нам в дезертирах прозябать не с руки было, — сказал он серьезно. — Нам воевать необходимо было надо, для того и подпоручиком назвались. Мы об том только и гадали, во сне видели — как бы поскорее да на фронт. У нас на фронте делов, как у зайца в лесу троп. Недаром нам солдатского «егория» пожаловали. Сам полковник облобызали их благородие. «Спасибо, говорит, за царскую службу». Да только тут, как на грех, снарядом жахнуло его, беднягу, Родиона Андреича, прямо осколком в то место причинное, откуда ноги растут… не везет нам, да и только.

Все снова смеялись, а Филимон, словно не понимая их веселья, говорил взволнованно и гневно:

— А вы такое премерзкое слово в нас кидаете: дезертиры. Эх, вашескородие, в человека легко репьем кинуть, глянь, его всего и облепило. Как можно? Мы такие дела на фронте вытворяли — чудо! А что получилось? Лучше бы не начинать вовсе. Был рядовой, стал офицером, а теперь обратно в нижние чины… в козявы, значит. Нам бы с ним на фронт, вашескородие, за Россию жизнь отдать. — Он говорил с искренним волнением, вызывавшим у судей почему-то смех. И он озлобился на них. — Не нашел подпоручик счастья, извелся вконец, заскучал, потерял покой. И то сказать, нелегко жить в двуличье… У него своя Анюта, приболела к нему всей душой, ни к чему ему прохиндейничать, с губернаторской дочкой возжаться…

— Какая еще губернаторская дочка? Что ты мелешь? — перебил его председатель с недоумением.

— Никак нет, мы в полном соображении, — отвечал Филимон. — А губернаторская дочка Лизанька — это точно, она чуть было его не обкрутила. Пантоминным способом донимала его, без слов, значит. Со стороны ежели смотреть, вроде как гримасы строила, хурлю-мурлю, так сказать. Обаловать его задумала. И чего он в ней нашел? Юрод — да еще с вывертом. Квелая она, малявка, ну, по-нашему, кожа да кости… одним словом, мымра.

Судейские рассмеялись. А обвиняемый Аникеев низко свесил голову. Он слушал показания Филимона, которые шаг за шагом восстанавливали печальную историю подпоручика, самозванца и авантюриста.

— И с лица она тоже вроде кукиш наизнанку, — продолжал Филимон, не обращая внимания на взрывы хохота. — А мамаша ейная всяких слов смешнее: спереди два ведра, сзади корыто и бадья, шеи никакой, и голова что тыква… А сам губернатор — немец, слова русского по-русски не скажет, все «фы» да «фы», а Филимон у него «Вильмон»… и порядок у него в губернии полный, по слову божьему, а ослушников порют…

— Будет глупости болтать; — остановил его председатель, утомленный этим потешным и небывалым допросом. — Это все к делу не относится.

— Я и говорю, вот именно, не относится, — подхватил Филимон самым добродушным и глуповатым тоном. — У него своя Анюта, своя родня, искони русская. Зачем ему в немцы лезть? Тьфу, басурманово отродье. Он простой русский человек, и нечего ему на чужое добро зариться. От добра добра не ищут.

— Отставить! — хмуро и резко произнес председатель. — Экой ты болтун, голова пухнет. Отвечай на вопрос: ты подтверждаешь, что этот человек есть рядовой и дезертир Аникеев?

Филимон насторожился и помрачнел.

— Рядовой — это точно, подтверждаю, а что дезертир — не подтверждаю, никак нет.

— А на следствии показал, что дезертир. Как же это у тебя получается? Вот в протоколе написано…

— Не я писал, вашескородие! Я кресты ставил. Грамоте не сподобился. Родион Андреич обучать было начал меня, так сцапали… Эх, — молвил он в сердцах, с внезапным приливом бешенства, — я бы этого карася, наклепал который на нас, уж расписал бы я ему, поганому цирюльнику, хурло-мурло на славу… Душу из него винтом вынул бы.

На этом допрос его прекратился. К судейскому столу был вызван свидетель Чахлин.

Когда Чахлин, заикаясь от страха, начал давать показания, Филимон вдруг закричал вне себя:

— Ах ты Иуда Искариотский!..

Председатель предостерегающе постучал пальцем по столу.

А Чахлин сделался как мертвец. И хотя он был огражден от силача конвойными и высокой загородкой, он дрожал всем телом. Его показания стали сбивчивыми, сумбурными. Председатель рассердился и велел ему замолчать.

Потом привели свидетеля Лушина. Он был в кандалах, они гремели при каждом его движении, и Филимон, поняв вдруг, что и его тоже вскорости закуют, приуныл.

— Лушин Александр Иванов сын, по прозвищу Коростель, тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года рождения, подследственный каторжанин, находящийся в бегах, — возгласил председатель, — расскажите суду, когда и при каких обстоятельствах вы встречались с Аникеевым?

Лушин ответил:

— Несколько дней мы пробыли с ним в одной камере.

— А он знал, что вы беглый каторжник?

— Не думаю. Я, по крайней мере, ему об этом не говорил.

— Обвиняемый Аникеев, вы знали, с кем сидели в камере?

— Знал.

— И о том, что он обвиняется в убийстве, тоже знали?

— Знал. Но я также знал, что он никого не убивал.

— Откуда вы это могли знать, Аникеев? — спросил председатель.

— Об этом знала вся тюрьма, — отвечал подсудимый. — Да и какой смысл убивать было Садилова? На его место другой станет. Это только на руку тюремщикам. Недаром в тюрьме поговаривали, что вся история с убийством Садилова — сплошная выдумка, чтобы легче было прикончить Лушина втихаря.

— Молчать! — резко и сердито сказал Маслюков. — Вы слишком много позволяете себе. Вздор какой! Прикончить без суда и следствия — это даже не по-христиански. А мы христиане и живем в православной стране. Садитесь, обвиняемый Аникеев! — И снова обратился к Лушину, который слушал Родиона с блеском одобрения в темных глазах: — А вы говорите, что об убийстве Садилова он ничего не знал.

— Убийства не было, — отвечал Лушин. — Побег с каторги был, а убийства не было.

— Как так не было? — Маслюков даже опешил.

— Да, не было. Садилов упал в воду, а плавать не умел. Барулин кинулся спасать его, споткнулся, нечаянно задел бревно, оно и накрыло обоих. Садилова спасти не удалось, его унесло сильным течением.

— Это как же, Барулина удалось, а Садилова уж не удалось? — ехидно заметил молчаливый военный прокурор.

— Да, к сожалению, — серьезно сказал Лушин.

— К сожалению… волк овцу пожалел, — насмешливо промолвил председатель.

И опять Лушин серьезно сказал:

— Конечно, Садилова трудно сравнить с овцой. Он был плохой человек, его все ненавидели. Но все отлично понимали, что значит для заключенных его гибель. Мы и пытались поэтому его спасти.

— А бежали…

— Да ведь обязательно обвинили бы нас, что мы его утопили. Мы и бежали.

— Барулин, так ли это было?

— Истинная правда, вашескородие! Как перед богом, — ответствовал Филимон со слезой в голосе. — Вот крест — святая икона. Не таковский Александр Иваныч, чтобы врать. Дважды нырял, чуть сам не погиб. Святой он человек. Недаром вся каторга его почитала, самые отпетые и те перед ним шапки снимали…

— А на следствии другое показал, — перебил его председатель. — Зачитываю. «Как стал всплывать, подлюга, тут, значит, я и оступился, его бревном и накрыло». Что теперь скажешь? Ведь ты умышленно оступился, не иначе чтобы утопить человека.

— Никак нет, в душегубстве неповинен.

Неожиданно председатель обратился к Родиону Аникееву:

— А вы что скажете об этом убийстве?

— Я там не был.

— А если бы были?..

Аникеев посмотрел на председателя, не без умысла задавшего ему столь каверзный вопрос, потом перевел взор на Лушина.

— Эти люди мои друзья. Я всегда был бы с ними.

Такой ответ поразил всех и очень повредил Родиону.

Вмешался обвинитель, изощренный и тонкий крючкотвор:

— Обвиняемый Аникеев, вы все время твердите, что никаких преступлений не совершали. Так ли это?

— Да, так. Единственное мое преступление — что я назвался чужим именем.

— Допустим, — согласился обвинитель. — Но почему же вы так поспешно бежали, не похоронив отца?

— Бегут всегда поспешно, — печально ответил Родион. — Все равно жандармы не дали бы мне похоронить отца. А я должен был подумать о других.

— Яснее.

— Со мной был Филимон Барулин, я боялся за него. Я боялся за Лушина.

— Ах, вот как! — подхватил обвинитель, весело глядя на этого легковерного малого. — Вы были обеспокоены участью государственного преступника Лушина, бежавшего с каторги и обвиненного в убийстве. Похвальное беспокойство. Вы, может быть, не знали, что Филимон Барулин беглый каторжник?

— Нет, знал.

— Тем не менее вы всячески укрывали его от правосудия. А вы знаете, как это называется на языке закона? Как же вы после этого смеете утверждать, что не совершали никаких преступлений? Да ведь вы погрязли в преступлении с головы до пят.

В своей буйной обвинительной речи он объявил рядового Аникеева опасным пацифистом и презренным пораженцем. Он заявил, что рядовой, нижний чин — это существо, которое стоит на последней ступени общественного развития и легко поддается одурманивающей пропаганде.

— Это тем опаснее, что народ наш с детской непосредственностью воспринимает такую пропаганду, — гремел обвинитель. — Только представить себе на миг, что станется с людьми, если на земле прекратятся войны! Люди расплодились бы и задохнулись в тесноте, грязи и скученности. Примером тому могут служить китайцы. Их слишком много. Они никогда не вылезут из нищеты, болезней и пороков. Цивилизованные народы должны ввести ограничение рождаемости, если они не хотят впасть в первобытную дикость и выродиться до скотоподобия. Война есть тот великий регулятор, который поддерживает в мире равновесие. Одного столетия без войн достаточно, чтобы человечество зашло, в непоправимый тупик, чтобы восторжествовала анархия и революция. Я утверждаю, что под видом заботы о людях пацифисты и всякие противники войны стремятся к их гибели. Антивоенная пропаганда во время войны равносильна деяниям вражеских лазутчиков и шпионов.

Даже памятный Родиону кинорежиссер Ханжин, певец военного психоза, не дошел до такого неудержного восхваления войны. Родион невольно усмехнулся воспоминанию.

Прокурор принял его усмешку на свой счет.

— Истинная скромность — безусловный признак большой культуры, — сказал прокурор с издевкой. — Отдадим же дань скромности и культуре подсудимого. Он скромно умолчал о том, что был сумасшедшим, дезертиром, самозванцем и даже дошел до того, что ограбил нищих. Где уж нам тягаться с ним! На его стороне «величайшие» идеи, а на нашей — всего лишь бедный маузер. И мы должны использовать этот маузер, если не хотим, чтобы этот «искатель правды роковой» отрубил нам головы. — Речь свою он закончил патетически, повернувшись к Аникееву и обращаясь к нему: — Вам угодно улыбаться, обвиняемый, пожалуйста, улыбайтесь, только с петлей на шее.

О Барулине он сказал скороговоркой: для этого обманутого и темного солдата, которому предстоит еще один суд, хватит пока что вечной каторги.

Свое последнее слово Родион начал так, как если бы отчитывался перед собой во всей своей жизни с ее печалями и неудачами. Он говорил негромким, задумчивым голосом, порой грустно и тихо улыбаясь, как будто видел свои несладкие воспоминания:

— Жил юноша в стране варяжской. Он с детства ловил молнии голыми руками, а когда подрос, стал мечтать о такой стране, где люди жили бы в мире и согласии. И он пошел искать по свету эту страну.

Слова прокурора «искатель правды роковой» воскресили в его памяти сказку, которую он когда-то слышал, про юношу, всю жизнь искавшего правду. По волшебству своего воображения Родион сам превратился в этого юношу! Не он ли долгие годы странствовал в поисках страны добра и справедливости? Не он ли дрался с драконами и чудовищами, прошел по кругу жесточайших испытаний? Разве не его испытывал чародей, принимая облик то грубого, тупого унтера, то тонкого и умного врача, то злобного смотрителя тюремного замка? Сперва от него требовали, чтоб он отрекся от мысли, потом потребовали, чтоб он отрекся от веры. Сомневаться, говорили ему, значит злоумышлять. Какое неслыханное лицемерие! То, что не терпит сомнения, основано на лжи. Познавать — значит сомневаться. Любое творение рождается в муках сомнений, открытию предшествуют тысячи экспериментов.

Огромная машина насилия обрушилась на маленького, слабого человека, от него требовали измены и предательства. А он всегда думал, что мысль свободна и нет таких цепей, которые способны заковать ее. Какое страшное заблуждение! Мысль — вот самый страшный враг деспотии и фанатизма. Есть невидимые цепи, они способны заковать даже самую дерзкую, самую бесстрашную мысль, сделать ее покорной, безгласной и угодливо-послушной. Муштруют мысль, как солдата в строю, надели на нее намордник, и еще говорят, что она разучилась кусаться. Страх, лишения, побои, пытки — это еще не полный перечень средств принуждения и подавления. Голос Родиона дрогнул и прервался под наплывом тяжелых воспоминаний.

Речь подсудимого была удивительна, он как бы бредил наяву, рассказывая не то сказку, не то быль. Сначала его слушали с улыбкой иронического снисхождения. Сказочность и певучесть его речи, его бледное лицо, горящий взгляд, растрепанные волосы, полезшие на высокий лоб, весь его облик внушал удивление и любопытство. И никто не заметил, как обвиняемый заменил сказочного юношу собой и заговорил в первом лице:

— Я понял наконец, что нельзя ловить молнии голыми руками и справедливость нельзя утвердить без насилия. Я боролся как умел. Меня запирали, я убегал… Я понял, что у рядового Аникеева нет будущего. Как ни благородны его стремления, они обречены. И тогда я и назвался Шуйским. Я лишь исправил социальную несправедливость. Ведь человек рождается ничем. Почему, — повторил он незабываемые слова Шуйского, — из двух тропинок, бегущих в одну сторону, одна ведет к удаче, другая — к гибели? То, что говорил и делал сын столяра, нижний чин, рядовой, казалось всем бредом и блажью, а то, что говорил и делал подпоручик, стало разумным и самобытным. А ведь оба мы повторяли друг друга, как две капли. Оба мы восставали против зла, бесправия и тирании…

Пока он рассказывал свою забавную историю, председатель не мешал ему, но последняя фраза заставила насторожиться подполковника Маслюкова.

— Что такое? Обвиняемый обязан держаться положенных рамок. — Мгновенная боль геморроидальной колики пронзила его раскаленной иглой, и он закричал жалобным голосом: — Предупреждаю!

Но подсудимый вновь вернулся к своей неуязвимой манере, продолжая рассказывать сказку про юношу, который наконец достиг дремучего леса, где обитала Правда. Здесь царила первозданная глушь. Деревья переплелись в невиданном хаосе, из одного корня поднимались осина и ель, сосна и дуб. Страшные птицы охраняли замшелый замок. Юноша постучался у ворот. Появилась старая ключница, едва передвигая ноги от старости. «Я хочу видеть Правду», — сказал ей юноша. «А зачем она тебе?» — спросила ключница сорочьим голосом. «Я обещал людям найти ее». — «Проваливай, проваливай, — сказала старуха сердито, — много вас, искателей, шляется по миру». Она хотела захлопнуть перед ним ворота, но он помешал ей. «Послушай, женщина, — сказал он, — если ты рождена женщиной и сама была матерью, ты не можешь так поступить со мной. Я слишком много страдал ради того, чтобы попасть сюда. И я не уйду, хотя бы мне пришлось простоять здесь всю жизнь». Старуха помедлила. «Ладно, — сказала она, — пусть будет по-твоему. Жди в деревянных хоромах, пока Правда выйдет к тебе». Юноша стал ждать и все представлял себе, как отворится дверь и выйдет к нему писаная красавица. Но день прошел, второй, наступил третий, а никто к нему не вышел. «Не обманут ли я?» — подумал он с гневом. Только подумал, вдруг слышит, старческие шаги шлепают. «Не иначе, — решил он, — эта чертова ключница идет сюда». И впрямь входит она, с кривой клюкой и сама кривая, согнутая, безобразная, чуть не рассыпается на ходу. «Ну, говорит, что скажешь, человече? Упрям ты и настойчив. Зачем ты хотел меня видеть?» — «Тебя? — удивился юноша. — Нет, ты мне не нужна. Мне Правда нужна». — «А я, — отвечает, — и есть Правда». Юноша рассмеялся, а старуха обиделась. «Ну, чего смеешься? Или ты воображал, что Правда — юная особа в шелку и бархате? Дивишься, что я стара и безобразна? Да ведь и ты уже не молод. Состарился, пока меня искал». Понял юноша, что не лжет старуха, ужаснулся и лицо закрыл руками. «Боже мой, — простонал он, — пусть моя жизнь пошла впустую, но что я скажу людям?» И тогда старуха сжалилась над ним и шепнула ему тихо: «А ты им солги!»

И снова воображаемое переплелось в мозгу Родиона с реальным.

— Как? — закричал он, возвращаясь к действительности. — Мне солгать? Мне, повидавшему так много зла и горя, что мозг мой поседел?.. Я ненавижу ложь. Я видел в тюрьме невинных людей, приговоренных в общей сложности к тысячелетию тюрьмы и каторги. Это ли по-христиански, господин председатель? А по-христиански ли под предлогом военного времени отправлять в ссылку тысячи и тысячи людей, чья вина сомнительна хотя бы потому, что их боятся судить гласно? Там, где нет гласности, господствует ложь и лицемерие. Где нет гласности, нет и права, нет закона. А порки, истязания, пытки? А шпиономания? А выселение из прифронтовой полосы целого народа, огульно обвиненного в шпионаже, с детьми, увечными, старцами? А убийства при попытке к бегству? А одичавшая цензура, готовая запретить все газеты и пересажать всех редакторов? А поражения на фронте? Наши солдаты поистине герои, ежели они еще воюют без снарядов и винтовок. Я был на войне и в заточении, я видел мертвый дом и лесную глушь. И везде я видел одни лишь страдания, неравенство, тиранию, гнет и скорбь. Как печальна наша Россия, господа! Ее лучшие умы томятся в тюрьмах, окопах и сумасшедших домах… — Он закрыл лицо руками и умолк, весь сотрясаясь от беззвучных рыданий.

Речь подсудимого усыпила было председателя; внезапная тишина разбудила его. Подполковник Маслюков насторожился, вдруг заморгал глазами, как филин, которому в зрачки ударила струя острого дневного света и ослепила его.

— Что такое?! — закричал он не своим голосом. — Вы сошли с ума, Аникеев! Еще одно слово, и я лишу вас слова.

— Я это знаю, — отвечал обвиняемый, отнимая руки от лица. — За это вы меня и судите, что я не могу молчать. Найдется ли здесь хоть один человек, который был бы так же невиновен, как я и Филимон Барулин? Филимон означает любимый. Вот он, любимый сын народа, силач и богатырь, на позорной скамье, как последний злодей.

Филимон смотрел на друга восторженно-преданными и мокрыми от слез глазами. Но председатель остановил подпоручика и велел ему говорить только о себе.

— А что мне о себе говорить? Не помню, кто это сказал: если бы его обвинили в том, что он украл Эйфелеву башню, он немедля бежал бы из Парижа. А что делать человеку, которого обвиняют в том, что он украл луну?..

Кое-кто засмеялся, а председатель предостерегающе постучал по столу.

— Я все сказал. Я вышел из народа, я был с народом всегда и повсюду, в казарме, в окопе, в лазарете, в тюрьме и сумасшедшем доме…

— Ах, так вы были в сумасшедшем доме! — вскричал вдруг председатель, как будто это было для него новостью. — Так вы были в сумасшедшем доме! — повторил он таким тоном, словно хотел сказать: «Ну, тогда нам все ясно и понятно». Он вцепился в эту фразу, как собака в кость, повторяя ее без конца.

— Но разве вы за это судите меня? — удивленно и грустно спросил подсудимый.

Председатель вдруг сообразил, что зря подчеркивает все время это обстоятельство, чем оказывает обвиняемому неоценимую услугу. Душевная болезнь смягчает вину, снижает ответственность, служит снисхождением, вызывает сочувствие. Судить больного грешно. А подсудимый отлично использовал «льготы безумца», не отвечающего за свои чересчур вольные речи.

Небольшого роста, лохматый, с сединой в топорщившихся волосах, с худым, трагическим лицом, на котором особенно заметны стали скулы и темные горящие глаза, смешно поддерживая одной рукой штаны, чтобы они не свалились, а другой потрясая в воздухе, он выкликал отрывистые фразы. И голос его гулко звучал под сводами готического зала.

— Уму непостижимо! — воскликнул он. — Мысль, слово, чувство, данные человеку богом, закрепощаются по мании тирана. Миллионы людей трепещут перед ним и благодарят его за то, что он отнял у них право и свободу. Рабы целуют свои цепи, прокаженные — свои гноящиеся язвы. Доколе же? Тирания и фанатизм — вот трагический источник людских бедствий. Как бы ни назывался тиран, пусть даже пророком, он все равно тиран. Дайте человеку истинную свободу, чтобы он был сыт и никого не боялся, и он станет богом. Уничтожьте тиранию собственности — и на земле будет рай. Пусть я погибну, идея моя вечна. И нет такого оружия, которым можно ее уничтожить. Пока жив человек на земле, жить будет мечта его о добре и справедливости. Еще много тьмы вокруг. Но я верю, тьма будет рассеиваться, а свет разгораться, и наступит день, когда светом зальет всю нашу землю…

С упорством маньяка он продолжал говорить и тогда, когда председатель лишил его слова.

Председатель объявил перерыв.

Крамольные речи в военное время оказали Родиону Аникееву плохую услугу, ему вынесли смертный приговор.

Когда Филимон услыхал, что его друга осудили на казнь, он сделался как безумный.

— Господи! — закричал он сам не свой. — И чего только они с тобой делают, Родион Андреич? Окаянные! Сперва от войны угоняли, а теперь и вовсе убить задумали. Нехристи! — Он заплакал в голос.

Последний час полководца

Февральским полуднем Родиона втолкнули в камеру смертников.

Он был так измучен долгим судебным разбирательством, что мигом заснул, как только приник головой к стене.

Его спокойствие удивило тюремщиков, заглянувших в глазок на двери. Все-таки он был приговорен к смертной казни. А он спал тихо и улыбался во сне. Он проснулся среди ночи.

В зарешеченное оконце под потолком струился слабый свет поблекших звезд.

Появился отец, высохший и бескровный.

— Не простился ты со мной, сын! — сказал он печально.

— Не мог я, отец! — сказал сын виновато.

— Знаю. Живых спасал.

— А никого не спас.

— Не твоя вина. Попутал тебя Шуйский, — сказал отец с горечью.

— Нет, Шуйский был святой человек. Он снял с глаз моих первую повязку. Спасибо ему за первый луч света. Но повязок оказалось слишком много…

— Все равно ты честно служил людям, Родион! Всегда думал о них больше, чем о себе. И теперь они пойдут за тобой.

— Куда? — горько спросил Родион.

— Но разве ты один? — повторил отец незабываемые слова матери. — Каждый приходит для чего-то. Один — чтобы показать людям, как надо жить, другой — как не надо. Всю жизнь промолчал я, сынок! Не оттого, что сказать было нечего, а оттого, что сказать не умел. Человек, думал я, весь в себе. Но ежели бы мне жить после тебя, сынок, твоей стезей пошел бы… В глухую ночь, Родион, даже короткая молния может осветить верную дорогу. — И едва внятно: — Боишься смерти?

— Может быть, — ответил сын так же чуть слышно. — Смерть — она темная и косматая, как туча. Не хочу я ни страха, ни смерти.

Но отец покачал головой:

— Человеку ее не понять. Люди живут и умирают — каждый по-своему. Люди тебе уже ничем помочь не могут, сынок, да поможет тебе господь бог.

…Родион не сразу понял, кто эти люди, наполнившие камеру звоном ключей и шпор. Боже мой, подумал он радостно, сколько друзей пришло проводить его — и Раскин, и Ков-Кович… и мать, и Анна, его Анна…

— Осужденный, вы готовы? — спросил военный, в котором Родион узнал обвинителя, и мигом возвратился к плачевной действительности.

— Разве еще ночь? — удивился узник.

— Нет, уже светает.

— А я думал, казнят людей глухой ночью, когда мир спит, — сказал Родион.

— Для вас мы сделаем исключение, — ответил обвинитель со злой усмешкой.

— Хорошо, я готов. — Это было сказано с такой простотой и сдержанностью, что даже обвинитель смутился.

Осужденный шел среди конвоя, пугая людей своим спокойствием.

Его вывели во двор, похожий на каменную коробку с откинутой крышкой в виде звездного неба.

После темной, затхлой камеры свежий и влажный воздух ударял в голову, как брага; он был по-весеннему гулкий и пах смешанным ароматом земли, печного дыма и воды даже здесь, в тюремном дворе.

Странно, не было ни помоста, ни виселицы. Значит, повешение заменили расстрелом, все-таки хоть в этом преимущество подпоручика Шуйского перед рядовым Аникеевым, подумал Родион и улыбнулся.

При виде этой улыбки людей взяла оторопь.

Осужденного поставили у стены, на которой обледенела вода от потаявших за день сосулек. Напротив выстроились солдаты. Родион смотрел на них с недоумением. Не их ли встречал он в своих блужданиях? Как похож этот крайний солдат на Игната Ларионова.

«И он меня убьет», — подумал Родион и снова тихо и печально улыбнулся.

Его улыбка нагоняла на людей беспокойство. Всем было явно не по себе, все были хмуры. Обвинитель развернул бумагу и при тусклом свете тюремного фонаря зачитал приговор: «По совершении гражданской казни над самозванным и преступным подпоручиком Аникеевым-Шуйским Родионом сыном Андреевым подвергнуть оного за измену отечеству смертной казни через повешение». Он допустил паузу, очевидно затем, чтобы дать осужденному время подумать над своей страшной участью и самому насладиться долгой минутой ожидания казни.

Родион слушал, нахмурив большой и сильный лоб, вдруг засмеялся коротким судорожным смехом.

— Удивительно, — сказал он в тяжелой тишине, — судили рядового за самозванство, а осудили подпоручика за измену. Несообразно.

Люди ошеломленно и тягостно безмолвствовали.

— Молчите! — бросил обвинитель резко. Он не зря сказал на суде: «Улыбайтесь, только с петлей на шее», он был уверен, что этот отважный болтун сдаст перед лицом смерти. Тем ненавистней был ему юнец, которому бесстрашие не изменило и в последнюю минуту. Он был мертвенно-бледен, гораздо бледнее осужденного, и читал скороговоркой, так что и не понять было, почему смертная казнь рядовому Аникееву заменялась двадцатью годами каторжных работ с лишением прав состояния и вечным поселением в Сибири.

Увы, в столице было неспокойно. Государственная Дума, не стесняясь и не боясь, разговаривала в полный голос о поражениях армии и виновниках этих поражений. Левая пресса осмелела, и кое-где появились первые вести о невиновном подпоручике, «ставшем жертвой холопского одичания».

Родион пришел в себя в камере, закованный в кандалы по рукам и ногам. Малейшее его движение вызывало скрежет и лязг железа. Кандалы были тяжелые, они как бы накрепко привязали его к земле, чтобы он не мог оторваться от нее.

Часть шестая

Смерть на восходе дня

Глава тридцать четвертая

Что нашел освобожденный Родион Аникеев…

Друзья были освобождены из крепости Февролюцией, по выражению Филимона Барулина. Их вынесли из тюрьмы на руках среди красных знамен, которые как бы полыхали в блеске яркого предвесеннего солнца.

После долгих февральских морозов наступила оттепель. Потепление было такое устойчивое, что обманутые почки кое-где начали набухать. Под ногами снег слипался и твердел почти как асфальт. Бежала с крыш вода, обламывались сосульки, с грохотом срывался лед в водосточных трубах, и в воздухе пахло весной.

Родион был смущен, растерян и даже испуган бурными почестями. Похоже, и Коростель чувствовал себя не лучше. А Филимон слезно умолял спустить его на землю, а то как бы греха не вышло — не дай бог, неосторожным движением еще придавит кого-нибудь.

Родион искал глазами в толпе своих родных, мать, и Анну, и дядю Митю, о которых беспокоилось его сердце.

Лишь к вечеру Родион и его верный сподвижник попали в рабочий поселок.

Ранние зимние сумерки медленно ложились на землю, прихваченную легким морозом. В чистом воздухе еще не испарились остатки талой влаги, накопившейся за день. Над рабочим поселком поднималась черная снеговая туча, она обложила небо подковой, и все, что было под ней, вставало во мгле едва различимо, призрачно и тревожно.

Вот и знакомая колонка с наледью вокруг. И вдруг Родион увидел чахлинский домик, заколоченный и пустой. У него больно сжалось сердце от тягостного предчувствия.

Родион увидел на пороге мать и дядю Митю. Мать обняла его и тихо заплакала.

— А где Анна? — спросил Родион хриплым голосом.

— Ушла Аннушка, — ответил дядя Митя, неловкий, растерянный, печально качая головой.

— Как ушла? Куда?

— Куда — не сказалась. С нищей котомкой ушла, — сказал дядя Митя и всхлипнул.

Шатаясь переступил порог родного дома Родион.

Всю ночь сыпал снег, крутилась поземка и выла надрывно последняя злая февральская вьюга.

— Никаношка — тот давно пропал, — рассказывал дядя Митя племяннику, насупив мохнатые брови. — Как дознались люди про иуду, ему житья не стало. Очень он еще Аннушки боялся — не прирезала бы его. А она, бедняжка, все твердила: виновата, мол, перед тобой и должна грех замолить. А как узнала, что тебя приговорили, совсем не своя сделалась. К нам и вовсе перестала заходить. Не могла на мать смотреть. А мать, сам знаешь, кроткая, слова не скажет. А иная кротость хуже всякой казни. Люди потом сказывали, как Аннушка из поселка уходила. Поклонилась на прощанье: «Простите, люди добрые!» — с тем и ушла. — Он всхлипнул и замолчал.

Родион слушал с какой-то опустошенностью в сердце. Что погнало Анну из дому? Где ему теперь искать ее?

Он вдруг почувствовал себя чужим в родном доме, среди пузатых шкафчиков и комодиков, которые он всегда любил. Он словил себя на том, что ему боязно смотреть матери в глаза.

Несмотря на холод, он переселился на свой старый чердак, где не пахло больше ни голубями его детства, пи яблоками его юности.

По ночам он спускался в сад и бродил по нечищеным дорожкам среди предвесенних запахов земли.

Подолгу простаивал он перед заколоченными окнами чахлинского домика. Он видел Анну то в золотой раме освещенного окна, и свет от нее как бы падал во тьму сада и освещал прошлое; то с черным георгином у груди, мрачным и прекрасным; то на размытой дороге с жалкой нищенской сумой.

«Зачем ты ушла?» — спрашивал ее Родион.

«А к чему я тебе такая? — отвечала она со своей озабоченной, доброй и нежной улыбкой. — Где уж нам против губернаторской дочки?.. Я что — простая русская баба».

Что-то, видно, сделал он такое, чего не должен был делать, а может, сказал что-то такое, чего не должен был говорить. Он чувствовал невыносимую вину перед ней. Найдет ли он ее когда-нибудь?

Однажды Родион услышал знакомый голос под окном:

— Эй, Родион! А Родион! Откликнись!

Родиону вдруг послышался голос его детства: «А дутыши мои у тебя? Сколько выкупа возьмешь?» И точно по волшебству он перенесся в те далекие годы, полные сказочных чудес и подвигов.

И тотчас возникла Анна. Она шла от колонки с засученными рукавами и подоткнутой юбкой, так что виднелись ее загорелые икры, и несла два полных ведра. «Позвольте, я помогу вам», — сказал Родион робко. «Ничего, мы привычные, — ответила Анна, опуская ведра на землю. — С полными встретила — знать, к удаче», — сказала она, поправляя свои медные волосы, выбившиеся из-под косынки…

Огрубевший голос Васьки вернул Родиона к действительности.

— Родион, а Родион! Выглянь!

Родион торопливо выглянул на лестницу.

И Вася, который в последнюю их встречу не осмеливался говорить ему «ты», сейчас заговорил так дружески и просто, как если бы они и не разлучались никогда.

— Что, брат, засел как сыч? Не погонять ли нам голубей, по старой памяти? — Его рябоватые скулы осветились доброй улыбкой.

Улыбнулся и Родион, поняв дружеский порыв своего детского приятеля, который хотел как-нибудь отвлечь его от его кручины.

— Куда уж нам с тобой гонять голубей, Вася! Не мальчики.

— Это верно, — согласился Вася. — Еще люди засмеют. Ну, тогда давай просто поглядим. Небось Яшку-то не забыл? Умный голубь, даром что не говорит.

Нет, Родион ничего не забыл.

Он спустился вниз.

Василий был одет по-воскресному, в черной косоворотке и лаковых сапогах, с красным бантом на груди, и веснушчатое лицо его празднично сияло в лучах раннего солнца.

Из города наплывал гул колоколов. Приятели молча миновали чахлинский заколоченный домик.

— Ты сказал — люди засмеют, — проговорил вдруг Родион. — Они могут, насмерть засмеять могут. Нет ничего страшней и злей людской насмешки. Хуже божьего гнева.

Василий понял, о чем говорит Родион. Ему неловко было перед Родионом за людей, которые засмеяли его рыжую Нюрку. Он очень жалел Родиона, великодушие, бескорыстие и отвагу которого помнил с малых лет. Теперь ему казалось, что он всегда знал и даже первым открыл, какой человек Родион Аникеев.

— Не от злого сердца, Родя! — сказал он неуверенно.

— Не скажи, друг! — сказал печально Родион. — Иной смеется от зависти, другой от немощи, а все больше от глупости. Жестокая вещь — человеческая глупость. Осмеивает доброту, и честность, и верность. А кто? Ханжи и лицемеры. Что им душа, когда у самих нет никакой души. Ни совести, ни жалости, ни сострадания. — Он говорил с таким горьким чувством, что Васе стало больно и обидно за него.

— Не гневайся на людей, Родион! У них понятие какое — что не понятно, то и смешно. Я вот слесарек не шибкого еще разряда, а все хочу по-своему делать. А мастер Лука Фомич смеется: «Ты, говорит, Васька, дурак, ты, говорит, раньше досягни до моего предела, опосля по-своему делать будешь. Не чудачь! Людям смешно».

Впервые в жизни Родиона кто-то другой, а не он защищал людей.

Голубиной стаей заправлял меньшой братишка Васи, веснушчатый, курносый Сережка. С ним-то Родион и поднялся на голубятню. Но здесь было очень тесно, и мальчик остался на лестнице перед самым входом.

На голубятне было полутемно, аккуратно засыпаны кормушки, голуби лениво и сыто клевали. Родион вдруг увидел Яшку. Старый, тучный голубь сидел, сонно нахохлившись, лоснясь в сизом свете дня белым оперением. Родион позвал его, но Яшка и не замечал своего бывшего хозяина. А когда Родион приблизился к нему, Яшка, сердито ворча, отошел от него.

— Что ты, старый друг, а не узнаешь, — проговорил Родион растерянно и горько. — Я раньше думал, одежда не меняет человека, — продолжал он, как бы раздумывая вслух. — Еще как меняет. Человек в солдатской шинели — солдат, в арестантской мешковине — арестант. Но в какие бы одежды ни рядили человека, он остается человеком. — Родион закрыл лицо руками и умолк.

В полумраке голубятни маленькому Сереже казалось, что он плачет, у него защемило сердце от жалости. Мальчик понимал: если человек разговаривает с голубями, как с живыми людьми, и рассказывает им про свои боли и печали, значит, разговаривать с людьми ему невозможно. Наверно, не поймут. Случалось и ему, Сереже, делиться своими детскими переживаниями с собакой или с тем же голубем. От них, по крайней мере, не услышишь: вырастешь, оголец, узнаешь.

Мальчик тихо подошел к Родиону и без слов погладил его по плечу. Родион поднял голову — он не плакал — и взглянул на Сережу с большой нежностью и добротой.

— Ты, наверно, играешь в войну? — спросил Родион.

— Играю, — ответил мальчик и тут же поспешил добавить — А только всегда русских, а немцев не играю.

— Плохая игра — убивать людей. Если бы нам с детства внушали, что война — это страшное зло, воевать людям стало бы гораздо сложнее, а может, даже и невозможно.

Мальчик нахмурился, и веснушки на лице его собрались густыми пятнами.

В полумраке тихо о чем-то своем ворковали голуби, не замечая людей, как и люди, поглощенные разговором, не замечали их.

Уже несколько раз Василий окликал снизу Родиона и Сережку, не понимая, чего они там застряли…

В эту ночь Родион долго и задумчиво стоял у слухового окна на своем чердаке.

Во мгле далеко за мостом светились городские огни, а в рабочем поселке лишь кое-где тускло мерцал, едва пробиваясь в окна, свет керосиновых ламп. Родион вспомнил свои давние мечты о той поре, когда в рабочий поселок придут электричество и водопровод.

Он услышал шаги на скрипучей лестнице, усталые и грузные шаги матери, и поспешно открыл ей дверь.

— Осторожно, мама! Тут порог высокий, — сказал он.

— Знаю, сынок! Не забыла.

В желтом свете огарка ее длинная тень протянулась по полу и, как бы надломившись у плинтуса, поднялась по покатой стене до потолка. Было в этой тени что-то утомленное, согбенное и безнадежное. И Родиону жаль стало мать, с которой он за все эти дни ни разу не поговорил.

— Заперся ты от людей, Родион! — сказала она тихим голосом, опускаясь на единственный табурет возле раскладушки с маленькой подушечкой и серым волосатым одеялом. — Тяжко тебе, сынок! Знаю. Сердишься на мать.

— Нет, нет, — торопливо сказал Родион. — Разве можно сердиться на мать?

— Можно, коли виновата. А только на мне вины нету. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Спервоначалу и я не понимала. И откуда было мне понятие взять? Всю жизнь прожила с твоим отцом, жалела его, уважала… А тут такое — умом и не понять. А сердце материнское — оно когда и слепым бывает. Тебя когда жандармы гнали в город, повстречался ты с покойником… Мне не легше было… у меня последнего сына забирали… А она кинулась тебе на шею при всем народе. Мужнина жена, а не постеснялась ни людей, ни покойника.

Мать, похоже, укоряла и осуждала Анну.

— Если бы она не кинулась ко мне, я никогда не узнал бы правды, — сказал Родион с болью.

— Но люди-то этого не поняли, — сказала мать.

Она сидела в большом черном платке, иночески отрешенная и покорная, положив на колени свои огрубевшие в труде, жилистые и сморщенные руки, и глаза ее светились жалостью и страданием.

Глядя на материнские руки, Родион вдруг вспомнил свое детство, овеянное теплом их, и почувствовал неизъяснимую вину перед матерью. Она дала ему жизнь и вдохнула в него душу, наполнив ее воинственными и дерзкими мечтаниями. Не она ли своими песнями и сказками про народ заронила первые семена мечты о стране добра и справедливости? Так река берет свое начало из тьмы подземного ключа.

Родион опустился перед матерью на колени и, спрятав лицо в ее ладонях, заплакал. Она стала гладить его по волосам и утешать:

— Вернется Аннушка, вернется, сынок! — Раньше она сердилась на Анну, считая ее виновницей несчастий сына, а теперь жалела ее, поняв, что сын стал виновником ее несчастий.

— Нет, мама! Она никогда не вернется. Уж коли бог встал меж людьми, они бессильны. — Им вдруг овладело злое и яростное чувство, он резко поднялся и, отойдя к окошку, проговорил с ненавистью — Страшная сила этот бог. Придумали ее люди. И стали рабами своей жестокой выдумки.

Мать с ужасом смотрела на него.

— Побойся бога, Родион! Что ты говоришь? — сказала она в страхе за сына и перекрестилась.

Но он махнул рукой.

— А что ему до нас? Как нам до букашек, которые ползут у нас под ногами…

Наутро Родион покинул свой чердак, чтобы снова вернуться к людям.

На радостях дядя Митя выпил. А захмелев, отставной военный фельдшер начал вспоминать про какие-то свои революционные заслуги, о которых Родион до сих пор не знал.

— Всю жизнь под низкими сводами жил, — говорил дядя Митя, грозно шевеля мохнатыми, кустистыми бровями. — Всю жизнь искал доброту в людях. Не во дворцах, а в хижинах искал. Ибо сказано: «восстали цари земные и князи, собрались вместе на господа и Христа его». — И вдруг сердито сказал: — Болтают, будто в бога не верую? Поклеп и несуразица. Как это можно без бога, без извечных заповедей?..

Родион изумленно слушал дядю Митю. Неужто мать рассказала про их ночной разговор?

— Без попов это можно. Это они господним именем посылают на войну и на плаху. А без бога — ни-ни. Бог внутри нас, — сказал дядя Митя, пьяно покачиваясь. — Кто совестью его называет, а кто — душой… Один верит в царствие божие, другой — в загробную жизнь или переселение душ… Но все верят в великое воскресение из мертвых, ибо жизнь бесконечна…

— И верно! — сказал со вздохом Филимон Барулин, не позволяя себе более заходить за тот градус опьянения, когда он становился драчливым и буйным.

Родион не вмешивался в разговор. Если, думал он, бог сотворил человека, тогда человеческие возможности ограничены, но если человек создал бога, тогда они беспредельны. И, как бы замыкая свои мысли, вслух сказал:

— Я где-то слышал: когда господь бог увидел свое двуногое создание, он с тревогой спросил себя: неужто это я его сделал, зачем я это сделал и что оно теперь сделает со мной?

Все засмеялись.

Родион Аникеев вступается за правду

Родиона Аникеева, героя и жертву царизма, приглашали на все благотворительные вечера в пользу раненых и увечных воинов, его кандалы, от которых еще не сошли натертые браслеты на его ногах, были проданы с аукциона. Их купил за громадные деньги Тит Титыч Пососухин, чьим именем окрещена была рабочая слободка.

Большой, тучный, с круглым лицом, толстой шеей и необыкновенно подвижными руками, порой, казалось, вращавшимися, как крылья ветряка, Пососухин обычно начинал и заканчивал свои речи именем господа бога. Не так давно молил он бога, «чтобы не пала ответственность на главу венценосца в час, когда решается судьба родины и династии». Теперь он славил «удивительного, былинного, чисто русского подпоручика, которого самодержавный произвол держал под замком», и, потрясая его кандалами, «за которые так дорого уплачено, разумеется, подпоручиком», молил, чтобы помог господь бог многострадальному народу русскому довести войну до победного конца.

Зал дворянского собрания был битком набит, повсюду виднелись красные розетки в петлицах и красные бантики, повсюду слышалось: «господа, граждане, товарищи». А Родион думал, почему чествуют его, а не Коростеля, почему Филимона и вовсе не пустили в зал, а поместили где-то на кухне, как в старое время, когда подпоручик гостил в губернаторской гостиной, а его денщик — среди челяди и дворни.

Гремели оркестры, стреляли хлопушки, осыпая нарядных дам серпантином, кто-то читал стихи:

Народу русскому — я скорбный ангел мщенья!

Я в раны черные, в распахнутую новь

Кидаю семена. Прошли века терпенья,

И голос мой — набат! Хоругвь моя как кровь.

Родиона окружила толпа поклонников, среди которых было немало женщин. Многие женщины были от него без ума. Он выглядел гораздо старше своих лет, лишения и горести избороздили его высокий лоб морщинами, глубокие складки легли по краям губ, седая строчка пронизала непокорную шевелюру и глухой скорбью наполнились темные глаза.

Но он ни на кого не смотрел, тоскуя по утерянной Анне; она чудилась ему повсюду, но он уже не мог спутать ее ни с кем, он не находил больше ни в ком сходства с ней.

Шли дни за днями среди бесконечных манифестаций, митингов и словопрений, не смолкавших под сводами бывшего генерал-губернаторского дворца, а ныне Дома народных организаций, где разместились все партии, которых было немало.

— Граждане! Господа! — взывал бывший военный следователь Филаретов, которого Родион еще издали узнал по зеленоватому цвету испитого лица. — Будем реально смотреть на вещи. Долгие невзгоды и неразумное царское управление пошатнули дух русского солдата. Помимо всяких там патриотических и революционных побуждений, необходимо создать систему личной заинтересованности каждого солдата и каждого офицера. Подумайте только, что такое пятерка жалованья для рядового? Пустое, на зубок не хватит. А двести целковых для офицера, позвольте спросить, когда кругом все вздорожало в десять раз? Обидная насмешка. Надо ввести поощрительную систему: взял пленного — получай десятку, а с пулеметом — четвертной… Это поднимет боевой дух армии.

— Но позвольте! — закричал кто-то с места. — А ежели в одно прекрасное утро миллион русских захватит миллион пленных, это что же будет тогда? — полный разор государству.

— Ну, до миллиона не дойдет, — снисходительно заметил Пососухин. — А и дойдет, благодарение господу богу, тоже не беда. Ежедневные расходы на войну гораздо больше.

Родиону стыдно было от этих рассуждений, как будто русский солдат был наемником, которого легко купить за десятку или четвертной.

Менялись ораторы, но суть их речей была одна и та же: «война до победного конца». Эсер Арамов, театральный говорун, топал ногами и вопил чуть ли не с пеной у рта; меньшевик Ошеров запрокидывал львиную голову и в патетический момент речи резко выбрасывал вперед руку, так что у него срывалась и летела в публику отстегнутая манжета; этот ораторский прием он перенял у Вандервельде, когда был в эмиграции. Профессор Хмелюков — в аккуратной бородке и золотых очках — поучал ровным монотонным голосом:

— Что значит бесталанность администрации? Англичане обитают на островах, вдали от своих колоний, а живут припеваючи за счет индусов и китайцев. А мы нищенствуем, хотя все наши колонии у нас под боком. Надо обновить администрацию, освоить окраины, разбавить туземцев русскими. И тогда великая Россия быстро догонит такие передовые страны, как Англия и Франция и даже Америка. Господа марксисты твердят, что за спиной войны стоят картели и тресты, что пружина войны — это пресловутый закон прибавочной стоимости. Экой, простите, мудреный вздор. Что это, измена или глупость? Стремление к освободительному господству было присуще во все времена всем великим народам. От Чингиз-хана до Бонапарта, от Рима до России. Вы называете это империализмом, а мы — величием и славой родины.

Пососухин одобрительно кивал головой и, привычным движением сближая ладони, как бы беззвучно аплодировал.

На трибуне появился поп-расстрига, по фамилии не то Затворницкий, не то Задворницкий, копия отца Софрония из губернаторской гостиной, и говорил он в сходном духе и сходным языком:

— Что будет, видно будет, а что было, то потерялось во времени. Не доискаться человеку истины, ибо тайне несть предела. Люди, не обижайте друг друга, ибо каждый из вас может быть обижен перед лицом господа своего. Кто прощает обиды — добр, а кто помнит — умен, ибо сделавший обиду может повторить ее. Но тот, кто забывает обиды, глуп, ему уготовано седло и горсть сена. Зато тот, кто помнит и не забывает обиды, тот справедлив. Порой мы обижаем ближнего без умысла. И вот вам притча: я устал и остановил извозчика, не ведая, что за углом этого извозчика дожидается человек, опаздывающий к умирающему. Я не хотел его обидеть. Но таков удел — один теряет, другой находит, один возвышен, другой унижен, один ублажен, другой обойден. Пути господни неисповедимы. Тот, кто был первым гонителем христианства, и тот, кто первым отрекся от Христа, стали его первыми апостолами. Сильные, будьте милостивы к слабым, богатые — к бедным, имущие — к неимущим. Посягнувший на собственность сродни вору и разбойнику. Не вынуждайте же мужика стать вором, а рабочего человека разбойником, ибо вы будете соучастниками. Имеющий уши да слышит. Имеющий глаза да видит. Аминь! — И этот златоуст тоже требовал «довести войну до победы».

Тем разительней звучали речи большевика Лушина-Коростеля. Долгое пребывание в тюремном заточении наложило отпечаток на его бледное красивое лицо. Он снял бородку и теперь не казался Родиону похожим на Христа. У него было лицо не страдальца и не печальника, а решительное, волевое и мужественное.

— Вы утверждаете, — говорил он эсерам и меньшевикам, — что наши идеи текут из одного источника и что этот источник сама природа. Но из одного источника берут начало и день и ночь. Вы тоже хотите социализма, только через двести лет, вы тоже против войны, но только после победы над Германией, и обязательно с аннексией и контрибуцией. И вы согласны отдать землю мужикам, но только с разрешения Учредительного собрания, чтобы не обидеть помещиков. Как видите, наши идеи заметно отличаются, как день от ночи.

Такие речи Коростеля вызывали неистовую злобу и ярость у всех его противников, а Пососухин призывал «кары господни на преступные главы демагогов и богохульников». При этом гибкие, словно бескостные руки его разыгрывали самую выразительную пантомиму, то прижимаясь молитвенно к груди, то призывно поднимаясь к небу, то раскрывая миру объятия во весь широкий свой размах, то опускаясь в изнеможении долу, но лишь затем, чтобы тотчас вновь начать свою вкрадчивую, бешеную, неутомимую игру, настолько выразительную, что она вполне могла заменить живую речь.

Внезапно Лушина-Коростеля объявили немецким шпионом и призвали к ответу. Ему пришлось скрываться и прятаться, как в ту пору, когда он бежал с царской каторги.

Все это казалось Родиону диким, безумным и непонятным. И тогда он вступился за правду.

— Я родился и вырос на рабочей окраине, там нравы простые, а язык людей прямой и резкий, — начал он в своей манере, как бы размышляя вслух. — С человеком можно сделать все, что угодно. Но его нельзя заставить не думать. И чем круче борьба с мыслью, тем вернее ее пробуждение. Я знаю, как велико могущество слова. Слово способно убить и способно воскресить, оно может вознести и может низвергнуть. Вот почему деспотия в первую очередь подавляет свободу слова. Не становимся ли мы на этот путь, лишая целую партию свободы слова, запрещая ее газеты и громя ее типографии? Не есть ли это конец всякой свободе? По всей стране разносится, как гул набата: «война до победного конца». Но об этом не грешно спросить тех, кто четвертый год гниет в окопах: нужна им война или не нужна, хотят они воевать или не хотят. С вулканом не спорят, вулкан не перекричишь. Не ждите, когда он начнет действовать. Глупец тот, кто тщится усмирить действующий вулкан. Самый умный говорун тогда окажется дураком и болтуном…

Его речь была воспринята как курьез. А в хмелюковской газете появился пародийный отчет за подписью Пти-Бабеф: «Настала гулкая пора, пора извержения, землетрясения и кораблекрушения, пора загробных духов, спиритических предсказаний и мессианского пришествия. Зреет буря. Уцелеем ли мы?»

О пропавших часах и уцелевших «хутлярах»

Однажды, возвращаясь с митинга, на котором привычные ораторы повторяли привычные вещи, Филимон вдруг сказал:

— Грызет меня сомнение, твое благородие! И мы с тобой пострадали от царского прижиму, и Александр Иванович заступался за народ и пострадал, и Тит Титыч, говорят, пострадали… Спасибо им, обласкали, велели на кухне накормить до отвалу. И этот… как его… очкастый пустозвон Хмелюков, тоже, слыхать, пострадал, и бородатый, от крестьянского союза который, опять же заступался и пострадал. Почитай, вся Россия. Ну, про других ничего сказать не могу, не знаю. А про бородатого козла доподлинно знаю, за кого заступался и за что пострадал. Желаешь ежели, могу рассказать, Родион Андреич!

И он поведал подпоручику препотешную историю:

— Сидел я в пересылке, еще до каторги, стало быть. Острог как острог: утром капиток, в обед похлебка, вечером опять же капиток. Сидишь в одиночке, давишь вшей и скучаешь. Таракану и тому обрадуешься. А тут вваливается мужик, степенный, бородатый, с лица малость припух, вроде как его разок-другой по харе стукнули. Сперва молчал, должно опасался меня. Однако к вечеру притерпелся и давай выкладывать. Дюже мужик убивался. «Такой, говорит, надежный был слуга царю-батюшке, и такая, говорит, со мной оказия-проказия приключилась: за оскорбление августейшей особы государя-анпиратора в тюрягу укатали».

Звали его Авдей Гордеич, а по фамилии Злыднев. «Управлял, говорит, мирскими делами, казны не крал, бедняков в бараний рог не гнул, заботой о солдатских вдовицах и сиротах не гнушался, особливо о вдовицах». Такой благомысленный мужик, до слез умилил меня, вроде «Иже херувимскую» поет.

И вышла ему, смиренному Авдею, высочайшая награда — именные часы.

Прослышал народ, валом повалил, проздравляет. «Спасибо тебе, говорят, Авдей Гордеич, мирское спасибо, что соблюдал обчественный интерес без корысти».

А Марья Гавриловна, супруга ихняя, и вовсе загордилась, дурёха, будто ей государева милость вышла. Разоделась павою, самовар со стола не сходит, кругом народ толпится, ровно в Христово воскресенье.

Долго ли, коротко ли, а требуют Авдея в волостное правление для вручения высочайшей награды. Смотрит Авдей, сам исправник сидит, с жиру лоснится, кабан, хоть пусти его на мыло, на государев патрет щурится и говорит: «Так и так, говорит, великая тебе, Авдей Гордеич, честь выпала и счастье. Именитый ты теперь человек на всю губернию, может даже на все Великие, Малые и Белые России. Служи и впредь верой и правдой престолу и отечеству. Ура!»

Грянули «Боже, царя храни», а у Авдея от умиления и вовсе голос пропал, слезами молча окатывается. Спели гимн, опосля исправник снова говорит: «Подойди, говорит, поближе, Гордеич! Еще ближе. На вот, возьми! — И тихим шепотом, так что одному Авдею только и слышно: — Вот, говорит, какая пренеприятная оконфузия приключилась, форменная история с географией, часы-то погорели, одни хутляры остались. Уж не взыщи!» — И подает Авдею эти самые хутляры.

Глядит Авдей, внутри синим шелком обито, а именных часов действительно нету. Мужика аж в жар кинуло. «Чай, думает, часы-то, поди, тоже не последнего сорту». Ему бы проглотить обиду со слезой. Против рожна не попрешь. На Руси святой воров и хабарников пруд пруди. Однако не стерпел, такая его, видать, досада взяла, так бы и вцепился исправнику в бороду. И говорит: «Эх, говорит, сколько это кругом выжиг и воров. Все кругом воры». Тут он на высочайший патрет глянул, как их анпираторское величество ведут за руку свою августейшую супругу неземной красоты и ангельской кротости, и обмер, спохватился, язви его в рыло, и, натурально, говорит: «Все кругом воры, окромя патрета». Плюнул в сердцах и ушел.

А дома хозяйка его, Марья Гавриловна, дура, сидит важная, расфуфыренная, третий самовар глушит, от самой жаром пышет, ровно от русской печи. Муженька завидела, встала, в пояс поклонилась. «Черед, говорит, теперь, Гордеич, за медалью». А в нем кажная струнка люто натянута, тронь только — взвоет. Ну и отвозил хозяйку свою до бесчувствия. Такую ей хурлю-мурлю учинил, не скоро баба очухалась.

Слышат вдруг, колокольцы бьются, заливаются. Что за притча, думает Авдей, поди, по тракту почта давно не ездит. Что же это может быть? Даже Марья Гавриловна, дура, и та примолкла. А колокольцы все ближе-ближе, влетели в село, прямо к крыльцу подкатили и смолкли.

Смотрит Авдей, два жандарма. Оробел мужик. «Что, — спрашивает, — часы нашлись аль хутляры понадобились?» А ему в ответ: «Какие там еще часы и хутляры. Прощайся с семейством навечно. И поспешай давай!»

Обалдел Авдей, оторопь его взяла, даже заикаться стал. «Клевета, говорит, какая, оговор… может, сглазили. Не вой, Гавриловна, не голоси, — просит, — допреж времени. Правда — она скажется. Ни сном я, ни духом не виноват». А благоверная супруга-то голосит и причитает, ну ровно за покойником: «И на кого ты меня покидаешь…» И никакого на нее угомону, паскуду треклятую.

С тем и увезли Авдея в город на тройке с бубенцами, прямо в жандармское, управление к ротмистру Полифемову. А ротмистр, малиновый околыш, прах его возьми, как взвидел Авдея, как заорет дурным голосом, кулаками застучит, сапогами затопочет… Авдея вроде как в прорубь кинуло, весь мокрый, как рюха, со страху зуб на зуб не попадает, сомневается даже — жив ли.

А жандармский ротмистр Полифемов кипятится, из себя выходит что твой самовар. «Как смел, — кричит, — низменное отродье, туды твою растуды, как смел выражаться непотребно, поганить государев патрет и плевать в него! Расплевался, верблюд. Я те покажу „все ьы тут воры“, в тюряге сгною, анафема!» И пошел сыпать всякие там несносные слова, аж у Авдея морозом спину сковало. «Помилосердствуйте, говорит, за что неповинного, ваше благородие! Умирать будем… „Все вы туто воры“ — это действительно было сказано, не отрицаюсь. А только прибавил: „окромя патрета“. И плевал тоже мимо. Нечто мы не православные, нечто мы не патриоты своего отечества». Не слушает малиновый околыш, весь в мыле, и брызги из него летят, свое долдонит: дескать, бессрочно навечно в каторгу.

И закрутилась карусель: одни присягают, будто так было, другие — будто совсем наоборот. А государственный инвалид с японской войны показывает: «Плевать-то он плевал, а в кого — понять невозможно. Может, мимо, а может, и в патрет». Уже теперь про часы и хутляры разговору нету. Главное теперь — говорил или не говорил, плевал или не плевал, а плевал ежели, так в кого. Пошли допрашивать и записывать. А заикнется Авдей, его зараз по морде, чтоб не фордыбачил и подписывал, что приказывают. А он в грамоте не шибко силен, подписывать подписывает, как велят, однако, натурально, прибавляет: «окромя патрета, окромя патрета».

Исписали вороха бумаги, одному человеку и не поднять. Аблакат, вражья душа, присоветовал Авдею подать прошение на высочайшее имя: припадаю, дескать, к стопам, по темноте и невежеству обмолвился. Только и сам брехунец сумневается. «Потому, говорит, не любят цари, чтоб их ворами обзывали и в ихней патрет плевали, страсть не любят. Табак, говорит, твое дело, Авдей Гордеич, тут, говорит, церковным покаянием не откупишься, не уголовное, поди, а политическое дело… каторгой пахнет».

Пока суть да дело, измордовали мужика — живого места на нем нету. Признавайся да признавайся. Он уже и сам не знает, как лучше. Молодчики-то шалые, эдак, чего доброго, и насмерть забить могут. Он все спрашивал меня: «Скажи, добрый человек, признаваться аль не признаваться? А признаваться ежели, так до какой точки: либо выражался, либо плевал. А ежели и выражался и плевал, не дай бог, укатают сивку крутые горки».

А я так думкаю, Родион Андреич: старость не радость, дурость не благодать. Получил хутляры и на том спасибо скажи, все-таки вещь, не кот начхал. Нет же, ты еще ему и часы подавай. Неохотник до пустых щей. Тоже правдолюб сыскался, сукин сын! Мы этих правдолюбов опосля в каторге встречали. Они там в живцах ходили, в доносчиках, значит, — нашего брата, безвинного, за чечевицу продавали. Я ему про свои думки ничего не говорил. А про себя все же подумакивал: сам небось из волчьей стаи, с чего же это волк волка хватает, не иначе к недороду и голоду верная примета. Прямо сказать, ровно в воду глядел.

Что с мужиком сталось, не знаю, угнали меня вскорости. А тут вдруг, гляжу, жив курилка, объявился, пострадал за революцию, в эсерах ходит, за войну до победы агитировает. Мотай на ус, твое благородие! Я к нему тихонько этак подошел да как рявкну: «Здорово, Долдон Гордеич! Аль не узнаешь?» Он соспугу аж затрясся. Охолонился малость и говорит: «Никак нет, говорит, не узнаю. Многих я борцов и заступников за народную волю повстречал на страдном пути. „Вы жертвою пали в борьбе“, как в похоронной поется. Вечная им память». Прослезился даже.

Вижу, говорить мне с ним нечего, только и спросил: «А жива Марья Гавриловна, дура?» — «Как же, — отвечает, — жива. Что с ней станется, кошки — они живучие».

Вот и соображаю, Родион Андреич, — печально и раздумчиво закончил Филимон. — Выходит, и мы с тобой заступались и пострадали, и он заступался и пострадал… Все про Россию кричат. А разве у нас у всех одна Россия? У него своя, у нас своя, а у Тит Титыча, пожалуй, и вовсе овчинкой наизнанку. Давай, твое благородие, на фронт, к солдатам, от смуты подале. Там уж разберемся — воевать аль замиряться.

Глава тридцать пятая

Пора новых испытаний

Родиону предлагали множество разных должностей — и начальником личной охраны гражданина Пососухина, и инструктором женского батальона смерти, так и не дошедшего до фронта по причине массового отставания «беременных солдат».

— Тут теряться нечего, твое благородие! Куй железо, пока горячо, — советовал Филимон. — Я мужик тертый, знаю, что к чему и откуда ноги растут. Упустишь удачу — каюк, за хвост ее не поймаешь.

Но Родион только и думал, как бы поскорей попасть на фронт.

— Куда вы торопитесь, мой нетерпеливый подпоручик! — говорил ему почтенный Пососухин. — Благодарение богу, вы едва выбрались из-под обломков империи. Отдохните, почувствуйте себя свободным гражданином, перед которым поднят шлагбаум и открыты все пути. Успеете, все успеете, дорогой мой! Родина еще не вознаградила вас за то, что вы сделали для нее.

По скромности подпоручик не думал, что он так уж много сделал для родины. Он мог бы сделать гораздо больше. Но теперь он наверстает. Чего он хочет? Немногого: пусть обитатели рабочей окраины получат доступ к хорошим жилищам, к больницам, школам, музеям, библиотекам. Пусть те, кому всегда жилось хорошо, обменяются местами с теми, кому всегда жилось плохо. Одни узнают, что значит жить хорошо, другие поймут, что значит жить плохо. Под солнцем все равны. Он говорил в своей привычной манере, не допускавшей даже мысли, что он шутит.

— Вы опережаете свое время, подпоручик! — отвечал Пососухин с благодушной улыбкой на толстом, откормленном лице. — Вы опережаете идеи своего века по крайней мере на доброе столетие, да, да, на то именно столетие, на какое Россия отстала. Наш народ только-только покинул лоно рабства. Он только почуял, что такое свобода. Поэтому она и выглядит у нас порой так уродливо и странно. У нас свобода — это хаос, ничегонеделание, громыхание пустых митинговых бочек… Мы впервые выбираем в Учредительное собрание, впервые знакомимся с системой всеобщих, прямых, равных и тайных выборов, а уже назвали ее «четыреххвосткой». Откуда такое презрение? Не от дикости ли нашей и отсталости? И я молю господа бога, чтобы помог он нашему народу нагнать упущенное время, и прежде всего выиграть войну.

— Конечно, — сказал Родион сосредоточенно, — я родился в девятнадцатом столетии, но в самом конце его, я лишь пяткой застрял в прошлом веке. А всем корпусом, всеми чувствами я в двадцатом веке. И я знаю: идеи двадцатого века — это идеи добра и справедливости.

Пососухин все так же улыбался, поблескивая золотыми коронками.

«Ишь ты, Ахиллес выискался. Пусти такого оракула на фронт — все равно что козла в огород. Нет, голубчик, в тюрьме твое место».

А вслух сказал жестким голосом:

— Прежде всего надо выиграть войну. Нет слов, война ужасна. Но еще ужасней поражение. А мир ценой лишения свободы и рабства, нет, лучше смерть.

— Воюем не мы с вами, — сказал подпоручик, из вежливости приобщая и себя к таким людям, как Пососухин. — Воюют солдаты.

— Солдаты, солдаты… слепое, безмозглое быдло, — раздраженно проговорил Тит Титыч. — Только и знают — митинговать и бражничать.

Он сидел в своем кресле, огромный, монументальный, как бы вросши в него, даже руки его были непривычно спокойны и неподвижны. Казалось, и он и кресло вытесаны из гранита. И все вокруг в большущем сумеречном зале, отделанном под темный дуб, поражало своей фундаментальной прочностью.

На какой-то миг маленький подпоручик почувствовал себя очень одиноким. Ему вдруг подумалось — не испытывает ли этот живой гранитный монумент его верность народу. И он произнес с осуждающей строгостью в голосе:

— Для вас солдаты — быдло, а для меня — это народ.

— А мы с вами не народ? — насмешливо спросил Пососухин.

— Нет, почему, мы тоже народ. Но и миллионы солдат — народ. Если без нас народ неполный, то без солдат и вовсе нет народа.

— И этот… как его… с птичьей фамилией — Дятел или Коростель?

— Он-то, пожалуй, более народ, чем мы с вами, — отвечал Родион простодушно.

— Ах, вот что. Почему же он тогда прячется и не является на суд народа?

Подпоручик лишь секунду помедлил с ответом, но в эту секунду понял то, что до сих пор представлялось ему смутным, как отражение в запотелом зеркале.

— Да ведь вызов его в суд скорей смахивает на призыв к самосуду.

— Вы с ума сошли, подпоручик! — возмутился Пососухин.

Это было возмущение пойманного с поличным вора, и Родион подумал, что попал не в бровь, а в глаз.

— Не задавайте честному человеку нескромных вопросов, если не хотите услышать неприятные ответы, — сказал он сердито.

— О господи! И как вам такое могло прийти в голову. Ай-ай-ай! — сокрушался Тит Титыч, красноречиво играя толстыми, мясистыми руками. — Неужели вам чужды понятия— родина, честь, долг? Тогда мне вас от души жаль.

Родион молчал. «Он — хозяин, я — работник», — вспомнил вдруг Родион рассказ Лушина в тюрьме. Ему почудилось, что у Пососухина множество рук, как у индийского бога, и все они движутся, и все они тянутся к нему, чтобы схватить его. Было ли то игрой воображения или оптическим обманом, но Пососухин вдруг преобразился перед потрясенным Родионом в некое многорукое чудище. Родион отшатнулся от него и схватился за эфес шашки.

Бог весть куда завело бы подпоручика его воображение, которое не остудили ни время, ни страдания. Он готов был выхватить шашку, чтобы обрубить многорукому спруту его щупальца. Но в этот момент в кабинет вошел человек, при виде которого Родион обомлел. То был Бирюльков, офицер ударного батальона, одетый в новую с иголочки форму.

В первое мгновение «губернаторский барбос» растерялся, вдруг схватился за нос, как бы проверяя, в целости ли он, потом с заискивающей, льстивой улыбкой, искривившей ему тонкие губы, воскликнул:

— Кого я вижу! Сколько лет, сколько зим! Счастлив, счастлив приветствовать героя.

Но Родион Аникеев молча отвернулся и, не проронив ни слова, вышел прочь.

От свободы до тюрьмы один шаг

Неожиданно поползли слухи, будто Родион Аникеев и не подпоручик вовсе, и никакой не Шуйский, а солдат-дезертир, который побывал в плену у немцев и завербован германской разведкой.

И люди, которые вчера еще угодливо лебезили перед ним, наперегонки выражая ему свои фальшивые симпатии и неискренние восторги, сегодня отвернулись от него.

Бывший следователь Филаретов перестал узнавать его. Выдвинувшись благодаря подпоручику, теперешний деятель союза земств и городов не хотел с ним знаться. Он входил во власть и сам кое-кому начинал подавать два пальца. Он велел передать лжеподпоручику: «Времена меняются. Теперь июль, а не февраль». На это подпоручик ответил: «Флюгер может вертеться во все стороны, но компасом никогда не станет».

А Бирюльков публично выбранил подпоручика:

— Вымахнули на гребне революционной волны. В ней и захлебнетесь, пломбированный! — Слово «пломбированный» было в ту пору синонимом шпиона.

Родион изменился в лице от гнева.

— Вы же отлично знаете, что все это ложь. Неверные весы — это вор, и надо отрубить руки тому, кто ими управляет, — сказал он сдержанно.

Внезапно Бирюльков исчез перед взором Родиона, на его место встали все те, кто мучил, истязал и казнил рядового Аникеева, объявляя его то скудоумным, то дезертиром, то шпионом и преступником.

И тогда подпоручик отпустил Бирюлькову тяжелую пощечину, отвернулся и быстро зашагал прочь среди всеобщего замешательства.

Родион не стал ждать, пока его вызовут для объяснений. Он помнил горестную участь Николая Шуйского. И он решил бежать на фронт со своим верным Филимоном, став снова рядовым Аникеевым.

Он пошел на погост, чтобы поклониться могиле отца. Надвигалась июльская поздняя темень, в воздухе кружились пожелтевшие листья, сорванные порывом ветра. Нигде так не разрастаются деревья, как на кладбище, и тень от их мохнатой листвы гуще, и скрипят они в тишине резче, наполняя унынием и печалью вечернюю мглу. В небе клубились облака, чуть светясь по краям последними бликами заката.

На старом кладбище покойникам уже было тесно, могилы лепились густо. Рядом с ухоженной могилой отца покосился обомшелый крест с надписью, которую Родион запомнил еще с весны:

Прохожий, остановись! Подумай, все мы прах.

Но я уж дома, ты еще в гостях.

Ничего необычного не было в надписи, придуманной живыми себе в утешение. Но Родион никогда не чувствовал себя гостем на этой благостной земле. Он слишком много страдал ради нее. И все из-за того, что «нельзя безнаказанно делать людям добро», как говаривал Владо-Владовский. Но как ни жестоки его страдания, вера его непреклонна: он призван для могучих дел, и он свершит их наперекор всем силам зла.

Филимон, стоя на страже, чтобы охранять Родиона от всякой нежданной напасти, кашлянул.

Родион поднял лицо, оно было в слезах.

— Пойдем, Родион Андреич! Сюда все придем — кто раньше, кто позже. И место здесь для всякого найдется, — сказал ему Филимон в утешение.

Последнее свидание с Коростелем

Верные люди проводили бывшего подпоручика и его друга в лесную сторожку, где скрывался Лушин-Коростель.

Александр Иванович и сам хотел их видеть.

Он сидел на тихой лесной поляне у шалаша, сложенного из ветвей и листьев, золотясь в свете костра. Он отпустил бородку и снова стал таким, каким помнил его Родион по тюрьме. Родиону почудилось, что Коростель закован в кандалы, как тогда, при их первой встрече. Впечатление было такое реальное, что ошеломленный Родион воскликнул:

— Страшно подумать. Ничто не изменилось, за нами вновь охотятся, Александр Иваныч!

Лушин встал, протянул ему руку и улыбнулся:

— А что тебя удивляет? Свергли царя, а хозяева остались те же…

— Да, хозяин тот же, Пососухин многорукий, — задумчиво произнес Родион.

— Вот именно, многорукий.

— Пососухин-Пососухин — он свое отсосал, теперь ему усохнуть пора, — сказал Филимон со своей простодушной улыбкой, которую не смогли погасить ни время, ни испытания, ни жестокость людского обхождения.

Коростель рассмеялся. Он подкинул в костер хворосту и шишек, костер вспыхнул, и высоко над поляной поплыл золотистый свет.

— Но это ненадолго, — вновь сказал Коростель своим негромким и неторопливым голосом. — Этим господам не обуздать народный шквал.

Родион тотчас перевел его слова на образный язык своих мыслей.

— Подземные реки медлительны, — сказал он. — Но когда они вырвутся на волю, они становятся бурными и разливаются, как море. Никому не унять этой стихии.

Поэтичный образ понравился Коростелю.

С того времени, как он видел Родиона в последний раз, когда давал ему большевистские книжки, Родион похудел, стал много старше. Ничего в нем не осталось от прежнего подпоручика — ни в одежде, ни в осанке. Это был обыкновенный солдат в больших, не по ноге сапогах с загнутыми носами, в чрезмерно большой солдатской фуражке, севшей ему на уши, в необычайно просторной, явно с чужого плеча шинели. Эта одежда придала бы ему какой-то маскарадный вид, если бы не лицо с твердым и горьким очерком рта и печальными глазами, которые по-прежнему изумленно и доверчиво смотрели на мир, как будто, несмотря на пережитые невзгоды, мир все еще оставался для Родиона тревожной и неразгаданной тайной.

И Коростелю жаль стало щемящей братской жалостью этого смешного, дерзкого и беззаветного паренька, который с поистине трагическим упорством шел своим извилистым путем.

— Хорошо, что ты теперь знаешь, кто твои друзья, а кто враги, — сказал Коростель.

— Да, это я знаю, — И Родион рассказал про свою последнюю встречу с Пососухиным, которая окончательно утвердила его в решении немедленно отправиться на фронт рядовым.

— А ты ждал от него поощрения? — сказал Коростель. — Так он тебе и уступит свое добро и свою власть — пожалуйте, мол, пролетарии, в мои дворцы, а я поселюсь в ваших хижинах. Нет, дорогой, с ним придется повоевать. Пока твои фантазии были только фантазиями, с тобой церемонились. Абстрактный мечтатель, безвредный гуманист… пацифист… даже полезный в некотором роде. Но стоило тебе наполнить свои фантазии социальным содержанием, смотри, как Пососухин сразу показал клыки и когти. Ну что ж, хорошо, до сих пор ты видел только движение часовых стрелок, а теперь ты увидел и пружину, которая приводит их в движение.

Лушин был прав: это он предсказал когда-то Родиону, что станется с ним, если он захочет служить не богатым и сильным, а бедным и обездоленным. Сперва его гоняли по кругу испытаний, как взмыленного коня, едва не павшего под злобным седоком, потом старались купить, а теперь хотят уничтожить.

— Да, верно, — сказал Родион задумчиво. — Пока ты полководец — воюй, но стоит тебе заикнуться о стране добра и справедливости, как место твое в арестантских ротах.

— Когда собираетесь в поход? — спросил Коростель погодя.

— Нынче и уйдем, Александр Иваныч! — ответил Филимон.

— Счастливо, други! Сейчас вы оба там нужны. Народ надо завоевывать. Не все сразу начинают понимать, где верная дорога, а где топь и трясина. Пример — лучший вид пропаганды. Да и оставаться тебе здесь, Родион, опасно. Господин Пососухин на все способен, даже пристрелить при попытке к бегству…

— Он труслив, как воробей, — сказал Родион с отвращением.

— Не беспокойся! У него на это имеются Сволочевы, — сказал Коростель.

Они обнялись на прощание.

Глава тридцать шестая

Народ на войне и в революции

Станция была до отказа забита беженцами, переселенцами, солдатами, беспризорными детьми.

Транзитный из Питера, белый от пыли, был увешан людьми, словно виноградная гроздь ягодами. Люди висели повсюду — на подножках, на буферах, на крышах. В классных вагонах окна были сплошь повыбиты, чтобы легче было втащить вещи и самим влезть. Какой-то тучный мужчина застрял в узкой горловине окна, одни старались протиснуть его в вагон, другие — выпихнуть обратно, а он сучил ногами и вопил благим матом.

В теплушках набилось так много солдат, что нельзя было закрыть дверь. Начиналась стихийная «размобилизация».

— Давай, брат, на крышу, — предложил Родион. — А то еще какой барбос прицепится — досады не оберемся.

— С превеликим моим удовольствием, — отозвался Филимон. — Сам понимаешь, Родион Андреич, я хоть и аккуратный в обращении, да в суете и давке ненароком и покалечишь кого. А на крыше вольготно, и ветерком прохватит, да и людишки там не нахальные. Кто поборзей да подерзей, на крышу не полезет.

На крыше полно было чумазых от пота, пыли и грязи людей. Став во весь свой богатырский рост, Филимон возгласил:

— Здорово, народ честной! Принимай гостей.

— Ишь ты, монумент! — сказал какой-то дядя в легкой поддевке.

— А дозвольте вас спросить, гражданин хороший, что такое будет монумент? — спросил Филимон очень вежливо.

— Ну памятник.

— Понимаю. На кладбище который, что ли?

— И на кладбище бывает, — снисходительно объяснил дядя. — Но я говорю о монументе. Это другого рода памятник. Вот, скажем, прославился человек своими великими делами, ему после смерти ставят монумент, фигуру, значит.

— Вон что, — раздумчиво проговорил Филимон. — За славные дела, стало быть. Понимаю. А только славные дела тоже разные бывают. К примеру, иной живет тихо, смирно, а таких делов, глядишь, наделает, прямо сказать, чудеса. А другой шумит-шумит, что пустые жернова на мельнице — ни муки тебе, ни жмыха, одна, извиняюсь, хреновина.

И, усевшись, продолжал:

— Вон в наших заозерных краях происшествие случилось — прямо чудо. Жил купец Парамонов Нафанаил Прокундиныч. Житуха у него была буйная, харч неописуемый, нрав лютый, мордобойщик и скулодробитель — первый сорт. Кого в разор, кого по миру пустил. А в разгул пойдет — тут уж держись, потому как вся власть у него на откупе и всяк перед ним козява. Размордел Нафанаил — ужас, такая кумплекция, из одного троих накроить можно. По прошествии времени хватила его кондрашка, помер без причастия и соборования, ровно басурман какой и варвар. Ну, преставился, схоронили его, доброго слова не сказали. Стала понемногу людская память остывать…

Внизу на платформе суетились люди, кричали, плакали, паровоз пыхтел отрывисто и гулко, а здесь было тихо, и люди замерли в недоумении и любопытстве перед этим неожиданным рассказчиком. Даже Родион с изумлением обнаружил, что эта история и ему неизвестна.

— А тут случись на кладбище оползень, — продолжал Филимон. — Могилку Нафанаила начисто снесло, гроб наружу вышибло, он и приоткрылся. Батюшки-светы, святые угодники, лежит Нафанаил ровно живой. Лист зеленый на грудь ему упал, когда хоронили, — и тот нетленный. Оторопь народ взяла, страх и великое смущение: чудо, святой человек, а его почитай злодеем величали. И пошло в народе брожение — прямо страсти господни. Кто говорит, нетленные мощи, а кто сомневается. «Зверем, говорят, жил, в слезах сиротских купался, ирод, вот его земля и не принимает, извергла нечестивца окаянного». А другие супротив возражают: «Раз, говорят, нетленный, стало, знать, богом отмеченный, а кротость в нем и благодать незримая». Тут какой-то мужичонка волком взвыл. «Незримая, — кричит, — а ну, глянь-ка, вон она, незримая. Видал, хурло-мурло расписано? Его рук дело. Хоть рукавом закрывайся, анафема!» И точно, весь до того покорежен — смотреть несносно. Ну что ты скажешь? Поскакали гонцы в Санк-Петербурх, в святейший синод: как быть, вроде праведник и опять же злодей. А тут дело и вовсе наизнанку обернулось. Надо же. Пошел мужик бредень ставить, глянь, а на бережку черт сидит. «Свят, свят, — говорит мужичонка, — какого черта к нам припожаловали?» — «Не изволь беспокоиться, — отвечает черт, — как мы за душой Нафанаила-грешника припожаловали». — «Что ты врешь, нечистая сила, — говорит мужик, — нарочные поскакали в Санк-Петербурх причислять его к лику святых, а ты такую ересь несешь». А черт ему в ответ и эдак копытом нахально играет: «Поскакать-то, говорит, поскакали, а доскачут ли?» Он, вишь, чертова плесень, поганая душа, запродался самому Вельзевулу, а как время его пришло, он, вурдалак, в землю юрк — и поминай как звали. Потому земля тут известняк, ни воды, ни воздуха не пропускает, червю негде завестись, вот и вся разгадка. Лежит, чертов недоносок, нетленный, ровно в колыбельке, и достать его оттуда невозможно. Сатана чуть было со злости кусаться не стал. «Я, — кричит, — его из-под земли, подлеца, достану, а не допущу такого самоуправства. Вексель дал, а платить не хотишь. Дураков нет». Пришлось к самому господу богу обратиться. «Так и так, говорит, явите божескую милость, ваше высокоблагородие! Не давайте людишкам впасть во грех и исступление. Ведь сколько они от него лютых стражданий приняли. Он и тиранствовал, и охальничал, изголялся как мог, невинных казнил, убивал за ради потехи, детишек от матерей отрывал, почто ему в святых угодниках пробавляться». А господь бог заартачился: «Что, говорит, землей накрыто, то забыто. Да и церквей понастроил этот Нафанаил немало». Тут и сатана взвился. «А что, говорит, про воскресение из мертвых слыхали, вашескородие? Воскреснет тебе угодничек, а он весь в крови безвинной. Срамота и стыд на весь белый свет. В него бы осиновый кол забить, чтоб и помину о нем не осталось. Почто людишек обижаешь? Люди правду ищут». А господь бог смеется: «Эка, говорит, хватил. Умный-умный, а дурак. А ты правду видел, чтоб безо всякой лжи? Нет такой. И золота чистого нету. Правда без лжи не живет. Тут в плепорции дело: не слишком чтобы много и не слишком мало, а в акурат. Так-то, братец мой лукавый! Людишки — они тоже, знаешь… будет им ужо потешенье… каждому своей правдой жить охота. И всяк говорит — моя правда. Тьфу!» Сколько времени сатана с богом препирались, а только осерчал лукавый под конец. «Буде, говорит, митинговать, вашескородие! Буде тянуть волынку с ходынки. Давай по святому писанию: кесарю кесарево, а богу божье». Бог и сдался. Но покуда бог с чертом спорили и гонцы туда-сюда скакали, от грешного Нафанаила такой адский дух пошел — ужас, с ног сшибает, головокружение и коленки подгибаются. Вот они — славные дела-то. Народ — он разберется. И правда скажется. Сколько ни темни, завсегда скажется.

Филимон умолк.

На платформе унялась суета, паровоз засвистел и тотчас дернул с места, пустив черные клубы дыма, поползшие по крышам вагонов. И люди закашлялись от едкого смрада.

— Едем, жители! — закричал чубатый солдат. — Дозорного бы выставить. На верхотуре едем. Как к городу подъезжали, человека мостком сковырнуло. Ох и кувыркался, бедняга, ровно курица без головы.

— А ты и будь дозорным, — сказал бородатый солдат и, повернувшись к Филимону, добавил: — Толковый ты балакирь. И черт твой смекалистый, соображает — кому праведник, кому угодник.

Поезд набирал ходу, вагон шатало, стремительный и напористый ветер обдавал людей пылью и дымом и трещал, словно в корабельных снастях. Люди сбились на средину крыши, держась друг за дружку. На повороте вагон занесло, и бородатый солдат чуть было не свалился, его подхватил Филимон.

— Вот спасибо, — сказал бородатый испуганно, — век не забуду. Три года воевал, ни пуля, ни осколок не тронули. А теперь ежели бы не ты, записали бы раба божьего Афанасия Чернодворова в поминание.

— Вот ты и бога возблагодари, — сказал Филимон, привычный и к таким делам и к пустой словесной благодарности.

— Уж и не знаю, кого возблагодарить, — произнес бородатый Чернодворов и вздохнул. — Может, и впрямь нет его, ежели смотрит на такое и терпит… — И обмахнул себя крестом.

Внезапно раздался голос дозорного:

— Эй, жители, поберегись!

Люди мигом легли, поезд с шумом нырнул под виадук и снова вылетел в простор полей, покрытых вечерней синей мглой. Пойдя в гору, он заметно сбавил скорость, ветер сразу стих, и только слышно было астматическое пыхтение паровоза.

— Эх-хе-хе! — зевнул солдат и потянулся. — Приснился мне намедни двуглавый орел. К добру ли? Сон-то под среду.

— Покойник приснился — к перемене погоды. Примета верная, — сказал Филимон смешливо. — Будет вёдро, будет дождь.

— Будет, да когда — после четверга, — проговорил бородатый Чернодворов. — Устал народ воевать, впал в разор и нищету. Вертаюсь с побывки. Наказали мне земляки: «Обсмотри все, Митрофаныч, как народ живет и чего слышно про землицу и замирение». А что я им скажу? Полная деревня вдов, сирот и байстрюков. Исходит бабья сила, как земля в засуху. И ничего не слыхать про землицу и замирение. Кругом слабода. А кому она — слабода? Мужику, что ль, безземельному, чтоб ему вольготней по миру побираться, ай солдату гнить в братской могиле?..

— Солдату завсегда свобода полная. Когда хошь, березовый крест заработает, — сказал дозорный.

— На то и солдат, казенный человек. Что прикажут, то и делай, хоть в отца родного пали, — сказал другой солдат.

— Э нет, шалишь! Время это прошло — чтоб во фрунт со всей выкладкой, баста! — заметил третий.

— А тебе какая, земляк, свобода нужна? — спросил тот самый дядя, который назвал Филимона монументом. — Прямиком в царствие небесное? Свободу — ее заслужить надо и удержать. Ежели немца не побьем, займет он Петроград — и прощай свобода.

— Грозишься! — сказал бородатый Чернодворов мрачно. — Чихал я на твою слабоду. Опять, значит, семеро навали, а один тащи. Нет, ты дай мужику землю, солдату мир дай, вот это будет слабода.

Дядя в легкой поддевке не осмелился возражать.

— Слыхал я, братцы, большаки наскрозь шпионы, а ихний главный Ленин еще и с пломбой, — сказал какой то солдат.

— Пес их знает, — отозвался Чернодворов.

— Будя-блудя, — сказал Филимон решительно. — Враки. Херенский назначил генерала Корнилова усмирять большаков. Ему и говорит Херенский: «Вам, говорит, ваше превосходительство, Лавр Егорыч, либо рыбку съесть, либо в лужу сесть». А генерал, скажу вам, братцы, таковский, только и знает, что в морду бить. Понаторел, сказывали, мужиков пороть. Ну, изнавозили его большаки с головы до пят. Вот он их по злобе шпионами объявил.

— А тебе откуда это известно? — подозрительно спросил дядя в легкой поддевке.

— Доподлинно, — загадочно отвечал-Филимон. — Их благородие тоже знают.

Люди с изумлением посмотрели на «их благородие», никак не похожего на офицера в своей неуклюжей, бесформенной солдатской одежде. Да и с чего вдруг офицер полезет на крышу?

Родион был поглощен своими думами об Анне: где она, его печальная красавица, которой отныне он не может передать ни привета, ни поклона. И вдруг услышал, как большевиков обозвали шпионами. Это Лушин-Коростель шпион! У Родиона было такое чувство, словно его ударили по лицу. Он затрепетал от гнева и возмущения и от ненависти к тем, кто и его, Родиона, как и Лушина, объявил шпионом, и это привело бывшего подпоручика на крышу теплушки.

С волнением и болью стал он рассказывать людям про Лушина-Коростеля, который смолоду мыкался по царским тюрьмам и каторгам, чудом спасся от петли, а выйдя из тюрьмы, сказал: «Все мы пострадали от царизма, но пуще всего народ»; потом восстал против войны и вступился за солдат, а фабрикант Пососухин-многорукий призвал его за это к ответу, и если бы Коростель вовремя не скрылся, быть бы ему убитым по приказу того же Пососухина при попытке якобы к бегству.

Его рассказ тронул людей за живое. Но дядя в легкой поддевке осторожно заметил:

— Не все большевики — коростели. Есть среди них и другие птицы.

На что получил в ответ:

— На-кось выкуси! Монумент! — И Филимон Барулин поднес к носу его здоровенный кукиш.

Поезд бежал сквозь предутренний туман, предвещающий жаркий день. С полей тянуло росной, пахнущей травами прохладой, и паровозный дым, пронизанный искрами, низко стлался по земле, смешиваясь с рваными клочьями тумана. Поезд приближался к фронту. Друзья перебрались в теплушку, где было просторно и новые люди вели старые споры, именуя всякого защитника войны кадетом.

Люди очень изумились, узнав, что богатырь сопровождает на фронт своего дружка, которого по забывчивости то и дело величал «их благородие».

Когда утомленный Родион заснул, подложив под голову вещевой мешок, силач накрыл его шинелью и тихо поведал солдатам, кто такой их благородие подпоручик Аникеев-Шуйский.

— Даром, скажу, братцы, молод, а все претерпел, все превзошел. Был распят и воскрес. Истинная правда, вот крест — святая икона. — Оглянулся на спящего друга и понизил голос. — Гоняли его царские фарисеи по тюрьмам, на цепь сажали, на хлеб на воду. Приручить старались и оседлать. И чего только с ним не делали? В ярмо загоняли, с песком протирали, холостым зарядом расстреливали. Все стерпел. Эх, дела — лихая сума. Сумасшедшим объявили — не помогло, дезертиром назвали — не сдается. А он, между прочим, на фронте ранен был и контужен. Его тогда подкупить удумали — произвели и солдатского «егория» дали. Сосватали губернаторскую дочку Лизаньку. А он ни в какую, не хотит отречься от народа. Его тогда сам государь-анпиратор Николашка самолично приказал разжаловать, судить и хомуток ему на шею накинуть. А он стоит на своем. «Я сам, говорит, происхождение имею с рабочей слободы Пососухи, сам я последнего солдатского сословия человек, за рабочий люд, за мужика бился и насмерть биться буду, покуда не придем в страну добра и справедливости…»

Было тихо, лишь мерцали искры цигарок.

— А что это за сторона такая добра и справедливости? — спросил бородатый Чернодворов.

— Досконально сказать не могу, — ответствовал Филимон. — Не обучен. Но мое такое понятие — это вроде земли обетованной для всех бедных, сирых и утомленных неправедностью. Как бы сказать, ежели соответственно настоящему времени, то все там будет наоборот. А для примерной ясности скажу: рабочий, заместо буржуя будет, мужик заместо помещика, а солдат заместо генерала.

— Ой ты, мамоньки! — воскликнул какой-то солдат обалдело.

— А вы не смейтесь, братцы! — сказал Филимон строго.

Никто и не думал смеяться, а Чернодворов даже обиделся:

— А чего тут смешного? За три года солдат воевать научился хоть куда, почитай не хуже другого офицера.

— То-то, — согласился Филимон. — А про их благородие на ушко шепну, смотри не выдавай, — иного генерала за пояс заткнет. Потому — они полководец. — И с неудержимым восхищением начал рассказывать про подвиги своего великого друга, а заодно, разумеется, и про свои собственные. Вдруг осекся, потупил взор и смиренно добавил: — Я что? Я человек при нем, вроде солдатский послушник при игумене. И не разлить нас водой, и огнем не разлучить. — Он устремил свои светлые глаза, полные обожания, на Родиона, который совсем по-детски посапывал во сне.

Заснул Родион Аникеев безвестным рядовым, проснулся солдатским вожаком. Он сразу почуял, кому обязан своим разоблачением. Но и солдаты, видимо, понимали, что неспроста этот беглый подпоручик сделался рядовым и что это для начальства должно остаться тайной.

А Чернодворов, улучив минутку, сказал ему:

— Возьми ты нас под свое покровительство, твое благородие! Уважь!

И вот Родион Аникеев пришел на фронт, окруженный таинственной и пленительной молвой.

Встреча с прошлым

Может быть, молва о беглом подпоручике понемногу и заглохла, если бы Родион, того не желая, сам не подбрасывал хворосту в костер, разведенный Филимоном. Он сохранил бесстрашие младенца, который попросту не понимает опасности.

— И что ты, твое благородие, в самый огонь лезешь, — выговаривал ему Филимон. — За тобой недоглядишь, ты черт те куда махнешь. А по мне бы, и вовсе не драться. Что хорошего — стреляй-пуляй, ну ее к бесу, войну.

Фронт беспрерывно митинговал. Родион не любил публичных выступлений, зато с удовольствием разговаривал с солдатами за костром, в окопе, даже в секрете, писал им письма. Ему легко давались письма, потому что каждая строка обращена была к Анне. Иной солдат, растроганный и умиленный, говорил Родиону: «Ох и пишешь, браток, за сердце хватает. Только мою не Анютой звать, а Маланьей. Поправь, мил человек, будь ласков».

Однажды к нему подошел солдат с пестрым лицом, заросшим кустиками волос, чередовавшимися с голыми плешинами.

— Письма пишешь? — сказал он, быстро моргая глазами, точно старался скрыть их тайное выражение и настороженный блеск. — Может, и мне черкнешь?

— Отчего же? А кому написать?

— Сожительнице. — Он хихикнул и вытер с губ набежавшую слюну.

Родион исполнил его просьбу, но солдат забраковал письмо:

— Нам так не годится. Больно жалостливо. Она при номерах живет и за три года почитай троих ребеночков заимела. Потому сука. А начнет выражаться на все пять этажей, небо с овчинку покажется, мужика оконфузит. — Он продиктовал Родиону письмо каким-то своим витиеватым языком, до того своим, что аккуратный писец не решился изменить в нем ни слова.

Он часто отвлекался, удаляясь в воспоминания, и так, видимо, они были ему приятны, что он словно хмелел.

— Служил в столичном городе половым при номерах «Мадьридь», — рассказывал он доверительно. — Иные шутники называли их «мать твою едри». — Он коротко и и неестественно хихикнул. — Работа лошадиная — от зари до зари. Только и знаешь — чего изволите-с да мерси-с. Недаром шестеркой прозвали. Номера второразрядные, для купчишек — помельче которые, для студентов. Случалось, и офицерик шальной заскочит, все больше из ремонтёров. Опять же, ежели девка потребна гостю на время или на ночь, — тоже наша забота. Завсегда при номерах пяток бабцов ходило. Заведение все-таки. Ясно, процент был. Ну, от гостя чего останется, тоже перепадет тебе — рюмашка с романеей или мускателем. Про чаевые не говорю, само собой — с того живем. От хозяина жить будешь — ноги протянешь. Да он и сам норовит с тебя содрать, кровопийца. Ну ничего, не жалимся, жили — не тужили. Иной, конечно, не прочь от гостя поживиться, даже бамажник свистнуть, но мы — ни-ни. Рыск большой. Очухается, такой шухер подымет, хоть покойников выноси. Я и девок так муштровал: бамажник не трожь, не дай бог — засудят. Глазенапа там запустить, пошарить — это можно, маленькую какую ассыгнацию в чулок или за лифчик сунуть — тоже можно. Доходы, ясно, пополам. Девки уважали меня и потчевали, какая чем способна. «Потому, говорят, Маркел не свистнет, на мели сидеть будешь». Иная паскуда в такое непотребное место запрячет ассыгнацию; сам черт не найдет. Ну, надаешь ей по мордасам и взашей ее, таковскую. «У меня, говорю, чтоб честь по чести. И с гостем обхождение чтоб первостепенное». Вот Марфуша — та понимала обхождение. Начнет который гость бражничать, посуду бить… она мне и говорит: «Вам бы за дверь — покурить, Маркел Трифонович! Сама управлюсь». Ох и девка — фигуристая, с лица краля и тела такая — чисто статуй. Глядишь, пяти минут не прошло, а гость уже тише воды и ниже травы. Иной налижется до бесчувствия его, значит, она на боковую… и ей отдых и мне раздолье. Другой охмелеет — либо ревмя ревет, либо в пляс пойдет. А такой чучело случается — ее же за волосья оттаскать норовит. Ну, мне заступаться не дозволяет. Сама его утихомирит. И еще мне бамажник его сует на сохранение. А гость проспится, — пожалуйте бамажник ваш в целости-сохранности. Он и говорит: «Правильный ты человек, Маркел Тютькин, даром что лакей…»

Услышав это имя, Родион обомлел и уставился на солдата во все глаза. И солдат почему-то испугался его взгляда.

— Ты чего? — спросил он подозрительно.

— Маркел Тютькин! Маркел Тютькин! — повторил Родион зачарованно, не веря, что нелепый котенок — полувыдумка, полубред — обернулся вдруг живым человеком. — Ты в тюрьме сидел, Маркел Тютькин!

Маркел Тютькин отпрянул.

— Шутки шутишь, да? — сказал он севшим голосом.

— Да нет, не шучу, — ответил Родион, не понимая его испуга. — Я знал кота по имени Маркел Тютькин. Из-за него людям много горя и слез досталось.

У Маркела Тютькина выступил обильный пот на лице.

— Ты чего? — заорал он угрожающе. — На цугундер, на пушку берешь… — И вдруг сжался, сгорбился, дребезжаще хихикнул и сказал, быстро-быстро хлопая глазами: — Шутник!

Маркел был уверен, что этот придурковатый малый — а как иначе думать об офицере, который добровольно выкрестился в рядовые, — что-то про него пронюхал. А ему было чего бояться. И как преступник возвращается на место своего преступления, так и Маркел Тютькин все юлил вокруг да около и вдруг, заикаясь от страха, признался, что сидел в тюрьме.

— По навету. Я кто буду — трактирный половой, шестерка, и дело мое — обслужить гостя, получить чаевые, стерпеть, ежели гость по харе смажет или еще как — со скуки на все руки. А чтобы с полицией — ни-ни, и думать не моги. Которые номерные, коридорные, дворники там, в кучерах живут — те действительно состоят, — говорил он, то и дело вытирая мокрые губы. — А наш брат кому нужон? В суете да беготне где там чего подслушаешь ай подглядишь. А меня и вовсе господь бог миловал, потому — скудоумный от рождения. Кому я там нужон? — Слово «охранка» он и выговорить не смел и кружился вокруг него, как собака на цепи вокруг своей будки.

С этого дня он стал лебезить перед Родионом, всячески стараясь втереться к нему в доверие. Напрасно ревнивый Филимон предостерегал Родиона:

— Ты с ним поосторожней. Втируша. Сморчок. Мыльный человек — куда хошь пролезет, в любую щель.

Но Родион видел в Маркеле Тютькине безгласную жертву старого режима, загнанного маленького человечка.

Глава тридцать седьмая

Родион Аникеев постигает ту истину, что путь к миру лежит через войну угнетенных против угнетателей

Братание началось стихийно. Сперва русские и немцы осторожно вылезали из своих окопов, что-то кричали, размахивая руками; осмелев, они сошлись посреди поляны, распаханной снарядами. Они ощупывали друг друга с наивным миролюбием дикарей, которые пытаются убедиться в том, что перед ними такие же люди и что эти люди не замышляют ничего дурного и в руках у них нет ни камня, ни ножа. Вот когда Родион воочию уверился в миролюбивом происхождении рукопожатия.

Противники хлопали один другого по плечу и по спине, кричали «Иван», «Герман», весело смеялись, обменивались сувенирами, угощались немецкими сигаретами и русской махоркой.

А вокруг блестел яркий солнечный день, и небо как бы стекало на далекие, загадочные и недостижимые берега, и окопы свои и чужие виднелись так близко, словно их разделяло несколько десятков шагов.

К Родиону подошел немец и, страшно коверкая русский язык, стал спрашивать о каком-то русском солдате, которого не может найти вот уже два дня.

Родион ответил по-немецки, и немец обрадовался.

— Какое счастье изъясняться не знаками и улыбками, — сказал он, снимая каску и поглаживая поредевшие волосы. — А вы хорошо говорите по-немецки. Вы студент?

Родион скромно умолчал о том, что, готовясь стать полководцем, он в свое время изучал языки, чтобы свободно объясняться с пленными.

— А какой из себя солдат, которого вы ищете? — спросил Родион.

— Коренастый такой, ходит вразвалку, как моряк. Он должен был на той неделе пойти в отпуск. Мне сказали, что вчера на заре он получил шрапнель в грудь.

Родион печально вздохнул.

— Мало ли умирает на фронте людей. Мы ждем мира. Говорят, самое мучительное — это ждать. Он не дождался.

Оба опустились на уцелевшую траву, уже выгоревшую на солнце.

— Вы ждете мира, — сказал немец. — У вас революция. А нас перебросят на запад. Вот и все.

— Революция, как ветер, не знает границ, — сказал Родион.

Немец отрицательно покачал головой:

— Нет, мы далеки от революции. — Он снова погладил себя по волосам. — Лезут — как после тифа. Если так пойдет, я могу выйти из войны совсем лысым.

— Это еще не самое худшее.

— Пожалуй! — Немец помолчал. — Эту войну Германия проиграет. Она не в силах драться на два фронта. Мы уже чудом однажды спаслись, когда не стало из чего делать снаряды. Какой-то ученый еврей сумел достать азот из воздуха. Черт возьми, нет такого изобретения, которое люди не приспособили бы для военных целей. Грубый солдафон стреляет из пушки, изобретенной гением. Величайшие открытия служат ничтожным страстишкам пигмеев. Если когда-нибудь ученые откроют лучи жизни, честолюбивые политики и военные карьеристы превратят их в лучи смерти. — Он снова помолчал. — Мы обескровлены. Что будет с нами? Наше поколение проиграет все. Мы до конца жизни будем есть мармелад из бураков и курить сигареты из капустного листа.

— Выиграть войну, проиграть войну — хорошенькую игрушку придумали, — произнес Родион, отвечая своим мыслям. — В конце концов, всякая война — это троянский конь с неведомой начинкой, никогда нельзя знать, чем она кончится.

Но немец не обратил внимания на его злой сарказм.

— А-а, проиграв сегодня, мы выиграем завтра, — сказал он, усмехаясь тонкими, недобрыми губами. — Побежденные никогда не примирятся со своим поражением.

— Получается, как у нас говорят, сказка про белого бычка, — сказал Родион, пораженный воинствующей обреченностью немца, и вдруг вспомнил мрачные пророчества Войкова в губернаторской гостиной: «Кто уцелеет от снарядов войны, погибнет от ее последствий; поколения с каиновой печатью, с клеймом убийц, им не трудно будет даже пустить мир под откос».

— Если хотите, да, — сказал немец устало и печально. — Люди всегда либо воюют, либо готовятся к войне. А в короткие передышки между войнами мечтают, чтобы минувшая война была последней. А она, черт ее подери, всегда оказывается предпоследней. Наше время — время неизвестного солдата и безыменных братских могил.

То, что говорил немец, было безысходно. Родион тоже видел этот прекрасный, но оскверненный мир, истоптанный солдатскими сапогами и взорванный снарядами. Но он видел жизнь, неустроенную, раздираемую классовой враждой, социальными противоречиями, национальным неравенством, идейной нетерпимостью. Он повидал так много зла и горя, что в своих мятежных исканиях давно вышел за пределы своей страны добра и справедливости. Он знал пружины войны и тех, кто приводит эти пружины в движение. И он сказал, как бы продолжая мыслить вслух:

— Раньше я думал: пока народы решают свои споры с оружием в руках, им нужны полководцы. Вздор и глупость! Войны не затевают народы. Все делают их правители. Им это легко делать. Ведь они действуют втайне от народов, за спиной народов. Тайная дипломатия — вот один из страшнейших рычагов войны. И вообще система секретности порождает ложь, обман, лицемерие…

— Эй, Аникеев! — лихо окликнул его Маркел Тютькин. — Скажи герману, чтоб наших позыций не хвотографировал. А то намедни пулемет свистнули.

Маркел Тютькин неотступно следовал за Родионом, с затаенной и непроницаемой злобой и диким страхом в душе. Он бы с радостью всадил Родиону в спину пулю или нож, если бы рядом не было всегда силача Филимона Барулина.

Повеяло холодком густой предвечерней тени, с полей принесло терпкий запах сена. Давно не было боев, и окрестности ожили, зазеленели поздним темным цветом; защелкали птицы, и откуда-то прилетели голуби, кумачовые в оранжевом блеске заходящего солнца.

И русские и немецкие солдаты разлеглись вповалку, прислушиваясь к чужой непонятной речи. Какой-то немец грустил вполголоса на своем картавом языке, показывая Чернодворову фотографию женщины. Родион поднялся, чтобы взглянуть на портрет — не Анна ли? Нет, никакого сходства; его Анна была неповторима.

Бородатый Чернодворов задрал ногу в рваном сапоге и доверчиво сказал:

— Довоевались. Чечевицу жрем, навоз толченый курим. Скоро вы пошлете к чертям собачьим вашего Вильгельму и прочую империализму. А то к нам пришлите, нах Руссланд, мы живо-коротко, нам не впервой… понимаешь, к ногтю — раз и квас. — Он щелкнул ногтем, словно раздавил вошь.

Немец засмеялся, как будто понял его.

— Наш рад рушки революсия, геноссен!

Но Чернодворов по-своему истолковал радость немца:

— Радуешься, что горит соседская изба. Чудак ты! А у самого стреха занялась. И вам не миновать. Генос так генос — чума тебе в нос. Мир нужен, мир, понимаешь, ну, по-вашему, фрида…

Немец вдруг начал тревожно озираться, потом гнусаво затянул: «Дейчланд, Дейчланд юбер аллес». Подходил немецкий унтер с подобострастной улыбкой на потном лице.

Где-то в сторонке тихим хором пели русские:

Льются кровавые потоки с утра до вечерней зари.

А дома отец во кручине, и с ним пригорюнилась мать.

Что сын ваш убит, извещает об этом военный приказ.

Убит он вечерней зарею, и кости в долину вросли.

Никто той могилы не сыщет защитника русской земли.

Эту песню певал, бывало, дядя Митя, как выпьет. Ее слышали когда-то японцы, теперь услышали немцы, зачарованные ее тягучим и жалостливым напевом.

«Как люди ненавидят войну. И все-таки воюют, — смятенно думал Родион. — Неужели немец прав — не будет последней войны…» Он вспомнил, как Лушин говорил: нельзя примирить угнетенных с угнетателями, и путь к миру лежит через войну между ними, и в этом смысл того, что происходит.

Двое боролись, громко поругиваясь, и брань их достигала в тишине русских и немецких окопов. Со всех сторон их обступили солдаты.

— Уложит он нашего, как пить дать, — досадовал русский. — Гляди, детина вымахнул, чисто буйвол.

И верно, «буйвол» уложил русского на обе лопатки. Немцы одобрительно зашумели. Но тут Чернодворов сказал:

— Неправильно. Пущай немец с Барулиным поборется. Тогда будет правильно.

Кто-то закричал:

— Давай Барулина. Выходи, Филимон, покажь немцам русскую силу.

Но Филимон смущенно и неловко улыбался:

— Не смею, братцы! Потому по нечаянности изувечить его могу.

Солдаты и слушать не хотели.

— Постоять не можешь. Похваляешься только, чертов балабон!

И немцы, уразумев, в чем дело, тоже стали насмехаться над Филимоном.

Тогда силач потер ладони и заявил:

— Ладно, братцы, не бранитесь. Раз такое мирское решение, пущай по-вашему будет. Только немцу поблажку дам по справедливости: стану ровно вкопанный, оторвет меня от земли — его победа. А то по нечаянности какое ему вредительство сделаю, немцы обидятся. Скажут, вот козявы, мы с ними по-людски, а они по-свински. Негоже.

Когда Родион объяснил немцам предложение силача и чем оно вызвано, немцы сначала было зафыркали. А «буйвол» молча обошел своего противника, приглядываясь к нему маленькими сверлящими глазками, расположенными очень высоко на длинном лице. Внезапно изловчился, рывком схватил Филимона поперек туловища и застыл в каком-то нечеловеческом напряжении, обливаясь потом и скрипя зубами. Как ни старался он сдвинуть Филимона с места, ничего не выходило. Он то наваливался на него всей тяжестью своего огромного тела, то тянул его на себя, то пробовал раскачать, словно корчевал могучий пень, Филимон был недвижим, он точно врос в землю, казалось, даже ушел в нее по щиколотку.

Тогда немец, освирепев, попытался подсечкой свалить русского. Словно угадав коварство его, Филимон слегка подогнул ногу в колене, она спружинила и позволила ему устоять.

«Буйвол» окончательно выдохся, его лицо, на котором выделялись, словно вытесанные, надбровья, скулы, подбородок, свело судорогой бессилия и ярости. Тогда Филимон Барулин, улыбаясь во всю ширь рта, поднял его, подбросил и поставил на землю.

Все были ублаготворены таким великодушием силача, а побежденный выругался крепким русским матом и в знак дружбы предложил Филимону бутылку коньяку. Коньяк силач взял, а от дружбы отказался, не прощая вероломства.

Родиона вдруг нестерпимо возмутила подлость «буйвола»: ведь его каверзный подвох, увенчайся успехом, мог привести всех этих мирно настроенных солдат к звериной потасовке. И он резко сказал по-немецки, указывая рукой на «буйвола»:

— Этот ваш солдат силен, но труслив и, как трус, коварен. Бойтесь его. Из таких людей составляют полицейские и карательные отряды, такие молодчики гонят нас на бойню, подхлестывая сзади пулеметами.

По тому как «буйвол» переменился в лице, Филимон понял, что ему лучше держаться поближе к своему дружку.

— Недавно, — продолжал Родион спокойнее, — один ваш умный солдат говорил мне: Германия проиграет воину, но она затеет новую войну. Это очень похоже на правду. А кому нужна война? Менее всего солдату. Но кому-то она нужна, раз происходит. Не тем ли, кому она выгодна… Смеем ли мы молчать? Настанет ли пора, когда человек только во сне будет вспоминать войну? Кто из нас в детстве не летал во сне и не падал? Но мало кто знает, что это отголоски стародавних времен, когда первобытный человек жил на деревьях. Во сне он срывался на землю, где его подстерегали хищники и гады…

Он говорил странными и непривычными словами, этот смешной маленький солдат в клоунских сапогах, с горящим взором фанатика и пророка.

И задал же он работу немецким унтерам, которые хлопотливо бегали, разгоняя своих солдат, слушавших русского безумца.

Стемнело, высыпали звезды, блестя и разгораясь в темном небе, и Млечный Путь опрокинул мириады звезд на землю. Они мерцали и гасли, а иная, описав светящуюся дугу, падала и исчезала в ночном сумраке. А Родион не успевал ничего загадать.

И вновь к нему пришла Анна и стала подле него, унылая и печальная, в лаптях и с котомкой — привычный вид знакомой с детства странницы, идущей по святым местам.

Но Родион не протянул к ней руку и не заговорил с ней. Его не покидало сознание, что это не живая Анна, а лишь призрак ее. А живая Анна ушла, и вместе с ней ушло его воображение, которое отныне скиталось по дорогам в бесплодных поисках ее.

Аникеев спасает солдат от газовой атаки

Ночью был получен приказ — начать наступление. Это было тем страшней, что предстояло драться с людьми, с которыми днем братались.

— Одолело сомнение, Родион Андреич! — сказал Филимон озабоченно. — И в бой идти не решаюсь, и в бега податься не смею. Ежели бы еще не братались. А как я его теперь убивать буду? Тоже небось за семьей скучает, от войны притомился и убивать не хотит. Как быть? А не пойдешь, свои укокошат, козявкины дети. Эх, солдатская недоля.

На рассвете началась артиллерийская подготовка; люди разевали рты, чтобы не оглохнуть, и лежали в окопах, подавленные, с безропотным и бессильным гневом в душе. А грохот поднимался вокруг, и повсюду взлетали черные столбы от взрывов, точно на море в смерч.

Немец не отвечал, и это действовало на солдат угнетающе: было ясно, что и он к чему-то готовится, что-то замышляет.

Утро занялось, отравленное смрадом порохового дыма и гари, и солнце выкатилось огромное, синеватое, подернутое сумраком, как будто день не начинался, а был на исходе.

Внезапно и сразу наступила тишина, словно после обвала. От этой тишины, наполненной гулом смолкшей канонады, стало больно ушам и зазвенело в мозгу у Родиона.

Какой-то солдат, не вынеся этой сумасшедшей тишины, выскочил из окопа, бросился наземь и стал биться, как бесноватый.

Его счастье, что раздался офицерский свисток, возвещая начало атаки. Люди не смели ослушаться сигнала, хотя полны были нерешительности и растерянности. Родион на миг замер, с отвращением вдруг вспомнив свою мечту стать полководцем. А ошалелый Маркел Тютькин исступленно завизжал на него:

— Чего стал, жлоб собачий! — Он и здесь был поблизости, выжидая удобного момента.

Родион не слушал его, он побежал вперед рядом со своим приятелем Филимоном. Он сам не понимал, что делается, он видел всю бессмысленность затеянной атаки, которая все равно, ни к чему привести не может, потому что солдаты не хотят больше воевать.

Откуда-то сбоку поднялось серо-желтое облако и поплыло навстречу. Его можно было принять за облако пыли, оно было густое и плотное, похожее на собачью голову с разинутой пастью и бешено вздыбленной шерстью.

Солнечный свет замутился, и солнце сквозь это облако казалось совсем черным. Набатно забухал колокол, и тотчас раздался крик: «Газы, передавай дальше!» Люди панически заметались, а какой-то прапорщик растерянно закричал:

— Ложись! — У него были огромные глаза, испуганные и покорные, как у загнанного животного.

Родион схватил своего друга за руку и крикнул ему:

— К речке, к речке сворачивай! Живо! Не рассуждай!

— Не слышу, ни хрена не слышу. Заложило мне ухи громом, — плачущим голосом отвечал Филимон.

— Братцы! Товарищи! — закричал Родион. — Бегите к речке. Окунайте платки в воду, закрывайте нос и рот. Живей! — Он толкнул Филимона к воде, блеснувшей как клинок в лучах солнца.

Сам он не побежал к речке, а распорядительно гнал людей. «Живей! Живей!» И люди слушались его, даже прапорщик подчинился приказу рядового. И только Маркел Тютькин упирался как безумный, пока Филимон не поддал ему пинка в зад.

А желтоватое облако, не клубясь и не рассеиваясь, проходило стороной. Хорошо было видно, как хлор хватал людей за глотку и душил их; они извивались в судорогах и замертво падали, серо-синие, с выпученными глазами и судорожно искривленным ртом.

Люди стояли в воде кто по пояс, кто по грудь, беспрестанно смачивали платок, тряпку, портянку и прикладывали к лицу.

Той же ночью, когда Родион лежал в темноте, уйдя в свои невеселые думы, его кто-то окликнул. Он испуганно вздрогнул и сел. Он узнал Чернодворова.

— Подумать только, человеческого голоса испугался.

— На то и война, чтоб всего бояться и всего пугаться, — отвечал Чернодворов, опускаясь рядом. С минуту молча покачивался. — К тебе пришел, Родион Андреич! Можешь ты смуту мою утолить? Почто нас сюда загнали? Кто перед спасителем за нас в ответе? Видал, чего немец придумал? Газом травить, вымаривать, ровно насекомую какую. Поглядел немцев, братались, люди как люди. Есть хорошие, есть плохие. И у нас не все одним миром мазаны. Но только до газов этих русский человек не дойдет. Понятно, куда загляделся? — И с неистощимой тоской прибавил: — Уйду отсюда. Куда глаза глядят уйду.

Во тьме неразличимо было его лицо, таинственное и несказанное, словно иконописный лик святого Николая-чудотворца. Родион встречал таких солдат, одержимых одной навязчивой мыслью — покинуть фронт. Увы, это почти всегда кончалось плачевно, их ловила полевая жандармерия, а потом их расстреливали перед строем, согласно приказу о смертной казни на фронте.

— Куда ты один пойдешь, Митрофаныч? — сказал Родион после долгой паузы. — Уходить всем надо. Потерпи. Теперь уже недолго.

— Не могу. Нет моей силы-терпения. — Чернодворов заплакал.

Глава тридцать восьмая

Аникеев попадает впросак

Странная молва о рядовом Аникееве, не то разжалованном, не то беглом подпоручике, который спас в газовую атаку множество солдат, заинтересовала командование.

Начальство запросило сведения о нем у властей его родного города. Ответ получился весьма странный: был-де, мол, рядовой Аникеев и был подпоручик Шуйский, а подпоручик Аникеев-Шуйский, то ли самозванный, то ли крамольный, тоже был, судился в шестнадцатом году военным судом, был разжалован и приговорен к каторге.

Сперва с Родионом поговорил батальонный командир, которого солдаты уважали и за то, что капитан провел всю войну на передовой, и за то, что никогда не нагрубил солдату и безвинно никого не наказал.

Почесывая заросшие щеки, капитан напрямик спросил:

— Правда ли, что вы подпоручик?

— Так точно, — по-солдатски ответил Родион.

— А почему же вы рядовой?

Родион доверчиво объяснил, почему тайком бежал на фронт.

— Ваша история удивительна и неправдоподобна, — сказал капитан.

— Жизнь часто кажется неправдоподобной, господин капитан! — отвечал Родион с грустью. — Таково людское свойство — охотно верить лжи и не верить правде.

Капитан улыбнулся. Этот рядовой отлично владел немецким языком и даже, говорят, произнес перед немцами такую антивоенную речь, что, скажи он ее по-русски, его тут же следовало бы арестовать. При всей своей невзрачной и нелепой внешности он умел действовать решительно и круто — загнал солдат в воду, а сам вошел последним, — и люди слушались его и подчинялись ему. Капитан словил себя на том, что поддается первому впечатлению, которое частенько обманывает.

— Я вовсе не хочу сказать, что не верю вам. Но лучше будет, если для начальства вы найдете более внятную версию.

Родион с сожалением пожал плечами: правда есть правда, а ложь придумывать он не станет.

— А вы всегда говорите правду?

— Стараюсь.

— Ладно, — сказал капитан. — Мне приказано доложить командиру полка. Должен предупредить вас, полковника Варварова не интересует то, что думает кто-то другой, да еще вчерашний нижний чин. Едва ли ваша версия покажется ему вразумительной. Неожиданное не вызывает доверия. Тем более, если нужно еще напрячь ум и воображение. А эти качества не так уж часто встречаются.

Полковник Варваров ждал со дня на день генеральского чина. Теперь он побаивался, как бы провал наступления по приказу Керенского — «приказываю вам — вперед» — не отразился на его производстве. Да и время было чертовски тревожное: развал армии обонялся в самом воздухе, как неистребимый запах прелой гнили. Целые роты рассыпались как песок, дезертирство приняло чудовищные размеры. Солдаты ненавидели офицеров, офицеры боялись солдат. Сегодня офицеру получить пулю в спину так же легко было, как солдату вчера получить по морде. А из тыла шли вести, которые лучше бы и вовсе скрывать от солдат, и без того отравленных «большевистской заразой». И вдруг какой-то рядовой оказывается беглым подпоручиком. Полковник Варваров был в недоумении.

Он был не один, когда к нему ввели рядового Аникеева. Полковник был явно обескуражен видом солдата: в слишком большой фуражке и слишком больших сапогах, он выглядел точно ряженый.

Сам полковник был круглолицый, толстозадый, и все на нем сидело в обтяжку, и всему было очень тесно — заду в штанах, шее в воротнике кителя, икрам в сапогах, и все как бы норовило вылезть наружу, словно тесто из квашни.

— Ты кто такой? — спросил полковник. — А-а, знаю, знаю, рядовой второй роты. И в каком досадном виде являешься! А говорят еще, что ты прапорщик.

— Подпоручик, господин полковник! — негромко и с достоинством отвечал Родион.

Все вокруг улыбнулись: уж очень неуклюжий и глуповатый вид был у этого несообразного подпоручика, не верилось, что он — офицер.

— Почему скрываешься? В кошки-мышки играешь. Нашкодил? Разжаловали? А за что? Голой ж… девку на лед сажал или в картишках обдёрнулся? — Он сделал движение опытного картежника, перебравшего незримую колоду карт, — Вот и дуй в кулак — будет тебе так. — И он захохотал, колышась всеми частями и складками своего мясистого тела.

Засмеялись и все присутствующие, но гораздо сдержанней полковника.

И Родион улыбнулся криво и судорожно, как будто испытывал неловкость и стыд за этих людей, которые смеялись вовсе не оттого, что полковник сказал что-то остроумное, а из угодливости перед начальством.

Его улыбка взорвала полковника.

— Прекратить! — заорал он, наливаясь кровью, как индюк.

Все мигом перестали смеяться, и только у Родиона кривились губы в неудержимой гримасе беззвучного смеха.

— Ты, что ли, идиот? Изволь отвечать, за что был разжалован?

Родион не обиделся, ему ли, рядовому, обижаться!

— Я не был разжалован. Меня насильно удерживали в тылу, и я дезертировал на фронт, — отвечал он серьезно, даже слишком серьезно.

— Как так дезертировал?

— На фронт, господин полковник! — сказал Родион с озорным блеском в глазах.

— Не хватало еще, с фронта. Я бы тебя, голубчика… И вот что, не вольничай! Ты пока рядовой и останешься таковым до выяснения.

— А я и не хочу быть никем иным.

Полковник оторопел.

— Это почему?

— Человек должен быть там, где он наиболее полезен.

Полковник нахмурился, вдруг просиял от удовольствия.

— А верно. Разумная мысль, господа! Разбавить темную солдатскую массу сознательными, толковыми людьми. Превосходная идея. Обуздать инстинкты черни, восстановить дисциплину, не дать прорваться слепой и грозной стихии… противостоять большевистской агитации и демагогии… Замечательная мысль! Молодец! Хвалю. — И как бы спохватившись — Но позвольте, черт возьми, подпоручика звали Аникеев-Шуйский, а вы просто Аникеев. Куда девался Шуйский?

Родион ответил, что он был Аникеевым-Шуйским, пока был подпоручиком, а став рядовым, снова стал Аникеевым.

— Ничего не понимаю, — проговорил полковник. — Что ты прикидываешься дураком? Аникеев-Шуйский совсем другой человек, почитаемый и уважаемый у себя на родине. Пострадал, так сказать… А ты жалкий проходимец и самозванец.

Родиону вдруг показалось, что он стоит перед военным судом и полковник Варваров обернулся в Маслюкова. Он узнавал его по красно-бурому лицу, отвислым щекам и тяжелому захребетнику. Так реально было впечатление, что он даже протер глаза — не сон ли? И так мимически красноречив был его жест, что все снова засмеялись, словно увидели перед собой актера.

— Непостижимо! — произнес Родион своим глуховатым, негромким голосом, как бы размышляя вслух. — Какой сегодня год? Семнадцатый ли? Не верится. Я все это уже слышал на царском суде. Вы и тогда обвинили меня в самозванстве, назвали проходимцем, авантюристом и приговорили к смертной казни, господин Маслюков! — сказал он ошалевшему полковнику.

— Черт знает что такое, — пробормотал тот в замешательстве.

— Меня выручила и спасла Февролюция, — сказал Родион, безотчетно повторяя слово, изобретенное Филимоном. — Но только для того, чтоб вновь загнать в капкан. И вот я снова рядовой. И снова стою перед вами. Чему вы смеетесь?..

Но его не слушали.

— Февролюция! — выкликал полковник, хохоча как бешеный. — Февролюция! — надрывался он, отливая синевой. — Господи! И насмешил и позабавил. Ну и безумец! Ну и дуралей!

Все смеялись.

А Родион смотрел на всех этих людей с глубокой печалью и страданием невинно поруганного человека. Опять все, что говорил рядовой Аникеев, казалось этим господам потешной чепухой и бредом.

Внезапно прапорщик, знакомый Родиону еще по газовой атаке, закричал:

— Господа! Что вы делаете? Ведь этот подпоручик был ранен и контужен. Он кавалер солдатского «георгия». — Глаза у прапорщика были совсем не такие большие, как в газовую атаку.

— Какой он подпоручик, — отвечал полковник раздельно среди тишины. — Он — большевик! Рядовой Аникеев, кругом марш!

Последняя капля, переполнившая чашу

После памятной газовой атаки началось массовое дезертирство. Бежали и Чернодворов и Маркел Тютькин, но оба были пойманы и осуждены на расстрел.

Маркел Тютькин стоял перед строем землисто-серый, сгорбленный, не смея поднять глаза. Побелевшие губы его были обметаны землей, как у покойника, он еле внятно бормотал: «Виноват, братцы, виноват».

Совсем по-другому держался бородатый Чернодворов. Он и сейчас не трусил, он смотрел открытым взором, полным усталости и сожаления, и видно было, что смерти он не боится и нет в нем смирения и покорности.

Поручик в щегольских сапогах с твердыми голенищами от особой прокладки, с выражением надменности и высокомерия в лице, читал приговор ровным голосом, очень четко выговаривая каждое слово, точно рапортовал: «…в назидание и устрашение, а равно и для восстановления дисциплины в армии, что спасет Россию от развала и катастрофы поражения…»

Это был Бирюльков. Родион сразу узнал его и не удивился: а что можно было ждать от помеси волка и гиены. Но сейчас ему некогда было думать о нем.

Он чувствовал себя ответственным за жизнь этих солдат, которых через две-три минуты убьют. Быть может, никто так много не сделал для того, чтобы внушить им ненависть к войне и жажду мира, как он, Родион Аникеев. И сейчас он сознавал, что любой ценой должен спасти этих людей или быть самому расстрелянным вместе с ними.

Прежде чем он осмыслил обреченность своей затеи, сработало всесильное чувство справедливости, и он выступил из строя.

— Разрешите обратиться.

Это было неслыханно, поручик Бирюльков обалдел от неожиданности. Он не сразу узнал Родиона, а узнав, побледнел от испуга и злобы. Так вот кто этот рядовой-подпоручик, тайком бежавший на фронт. Мгновения достаточно было, чтобы Бирюлькову вспомнить и пощечину, и защемленный нос, и Лизаньку, которая так и не досталась ему.

От людей не ускользнуло, что поручик чего-то испугался и пришел в замешательство при виде Аникеева.

Наступила мертвая тишина, такая беззвучная, что казалось, слышен тихий гул бегущих в небе облаков.

— Мы счастливо уцелели после газовой атаки, — сказал Аникеев. — Немало наших полегло. Зачем же нам добивать своих?

Ошеломленный Бирюльков не посмел перебить этого сумасшедшего, которого он с радостью расстреляет следом за дезертирами — и дело с концом. Вот когда наконец он рассчитается с ним. Он сам не знал, как сильна его ненависть, это чувство было гораздо сильнее присущей ему трусливой осторожности.

— Нам говорят, во имя свободы, — продолжал Родион. — Но мы всю жизнь были рабами, а свободными стали лишь вчера. Так что же вы хотите от темных солдат? Их еще вчера вы называли серой скотиной. Они еще помнят тяжесть ваших пощечин. А вы хотите казнью сделать их свободными, казнями восстановить дисциплину, склеить разбитый вдребезги кувшин. Слепцы! Где нет доверия, не может быть ни мира, ни уважения…

— Молчать! — взревел поручик. — Взять смутьяна!

То ли необычайные сапоги, то ли надменное лицо, то ли запомнившиеся презрительные речи Бирюлькова о солдатах, а может, все это вместе, придя из глубин подсознания, вдруг напомнило почему-то Родиону того немецкого лейтенанта, который бросал, как собакам, куски мяса умиравшим от голода русским солдатам.

— Я его знаю! — закричал Родион, задыхаясь от гнева и отвращения. — Губернаторский барбос… переодетый немец…

Поднялся шум, переполох. Счастье Бирюлькова, что он не схватился за оружие, — быть бы ему растерзанным в клочья.

— Ваше благородие, — сказал Филимон поручику, посеревшему от страха, — уйдите от греха. Потому Родион Андреич нашенский, напраслину возводить не станет. И мы вас знаем. Всем миром просим. Упаси бог, ведь это что же будет?

Внезапно Чернодворов со спутанной бородой и спутанными на голове волосами повалился на колени и закричал хриплым, рыдающим голосом:

— Простите за ради Христа, братцы! И ты прости, Родион Андреич!

Бирюльков не стал мешкать и поспешил улизнуть, икая от страха.

Глава тридцать девятая

Расправа

Опасаясь козней и гнева начальства, солдаты окружили Аникеева усиленной охраной. А председатель солдатского комитета Бакушев советовал спровадить Аникеева в другую часть. Этот живой, общительный, веселый человек с татарским обличьем, скуластый и чуточку даже раскосый, был знаком Родиону по рассказам атамана дезертиров Козликова. У Родиона была отличная память на людей и имена, он давно хотел о нем спросить Бакушева.

— Козликов? Как же, помню. В госпитале соседями были. Смешливый мужик, все допытывался: «По всему, говорит, видать, ты русак, а с обличья чисто татарин». Ну что ему скажешь? «Должно, говорю, дальняя прабабка согрешила еще в пору татарского ига на Руси». У нас, брат, таких, как я, — скулы дюжи, глазки узки — полная деревня. А ты откуда Козликова знаешь?

Родион коротко рассказал, а Бакушев слушал рядового-подпоручика и думал: наружность неприметная, а силы, видать, большой.

— В лесах нынче народу много ховается, — сказал Бакушев. — А Козликов — мужик шальной, ему, пожалуй, из лесу не выйти… Что я тебе скажу, Родион Андреич! — добавил он озабоченно. — Сам видишь, какое положение. Смута кругом. Господа офицеры совсем захмелели, в глазах у них двоится. А ты им в печенки въелся. Поди угадай, чего надумать могут. Тебе, стало, уйти лучше отсюда, от греха подале…

Но Родион находил, что не такая уж он персона, чтобы у господ офицеров, глядя на него, в глазах двоилось.

— Ах, мил человек! — сказал нетерпеливо Бакушев. — Я как в малых летах был, в охоту играл. Во дворе барчата жили, меня в игру принимали. Только я всегда собаку играл. Они — охотников, а я — собаку. До того разгорячатся — не успеваю бегать, только и слышу «пиль-пиль-пиль»— это мне, значит, такой сигнал: беги, лови, хватай. Уж я с ног сбился, а мне все кричат «пиль». Ну, а присяду, меня зараз по носу щелкают, аж искры из глаз брызнут. Знай, мол, свое собачье дело. Я маленький был, несмышленый, а вырос — не лучше, те же барчата надо мной командиры, опять мне собакой быть. А еще удивляются, что солдат их не терпит. Ты теперь, Родион Андреич, солдат, нижний чин, рядовой…

Но Родион не согласен был скрываться и прятаться, он считал себя в безопасности среди солдат.

Меж тем легенда о рядовом-подпоручике распространилась по всему фронту. Командование решило во что бы то ни стало изъять Аникеева, видя в нем рассадник деморализации и развала.

Доложили генералу Панцыреву, долговязой посредственности, давным-давно осмеянной в солдатских анекдотах. Солдафон, грубиян, невежда, который и в подметки не годится своему денщику, он было приутих в революцию, хотя и продолжал считать, что солдатская шкура для того лишь пригодна, чтобы ею обтягивать барабаны. Единственный человек, с которым он разговаривал по-людски, был его давний денщик Микола Федько.

— Надо же допустить до такого безобразия. Какой-то паршивый щенок баламутит войска. Ты слышал о нем, Микола?

— Хиба ж я знаю, Ляксей Ляксеич! — отвечал опрятный, благообразный Микола, сам похожий осанкой и видом на генерала.

— Хитрый ты бес, Микола! Все ты знаешь…

— Та никак нет, ваше превосходительство! Мало ли что людины брешут.

— А все-таки?

— Хиба ж я знаю?

— Опять за свое. Отрастил себе лоб, как задницу, а дурак.

Федько незлобиво поглядел на генерала своими большими кроткими глазами.

— Мабуть, солдаты его дюже уважают. Кажут, никакая его пуля не берет.

— Да ты, Микола, рехнулся. Смотри, заступник выискался. Не нажить бы тебе беды.

— Хиба ж я знаю? — пугливо и беспокойно ответил Федько. Он хорошо усвоил повадки генерала, которому ничего не стоило бросить старого преданного денщика на первую линию огня, как он это сделал со своим адъютантом, когда ему показалось, что тот чем-то не угодил его нраву.

Прибыл полковник Варваров.

Выслушав его, генерал сказал своим резким барабанным голосом:

— Довоевались. Какой-то лжеподпоручик метит в Наполеоны. Меня удивляет, что именно в ваших частях, господин полковник, мог появиться такой монстр. Изъять его немедля.

— Он окружен солдатской охраной, ваше превосходительство, — ответил толстый полковник, обливаясь потом.

— Дать ему «Георгия».

— Дали.

— А, черт подери, дайте чин поручика. Вызовите в штаб. Неужто я должен учить вас уму-разуму, господин полковник! Вы же без пяти минут генерал, Феофан Антоныч!

— Феофил Антоныч, — поправил полковник Варваров, понимая грубый намек: коли не справишься с этим Аникеевым, не видать тебе генеральских погонов. — Это может нам дорого обойтись, ваше превосходительство!

— Не дороже, чем развал фронта. Даю вам сроку сутки, господин полковник! Либо вы найдете его, либо потеряете себя. Этот юродствующий солдат — знамение антихристово. Недаром имя его Иродион. Иродово семя, уродская душа.

В тот же день Маркела Тютькина вызвал к себе по совету разведки полковник Варваров. Оглядев полумертвого от страха Маркела, он взял с места в карьер:

— Мы все знаем. Ты служил в охранке. Ты старый провокатор. И немало народу погубил. Скот!

Тютькин был до того испуган и потрясен, что даже не осмелился вытереть нос.

— Вытри сопли, — сказал Варваров брезгливо. — Будешь теперь служить у нас. Слушай! Сегодня к вечеру приведешь в штаб Аникеева. И не вздумай болтать. Коли солдаты узнают, кто ты есть такой, тебе и двух минут не протянуть. А сделаешь, как приказано, и кочан на плечах будет цел, и приговор военно-полевого смягчим. Ступай! И помни — уйти тебе некуда, только в могилу.

Выйдя на волю, Маркел присел на придорожный камень, ноги не держали его. Он был как в чаду.

Каким образом здесь дознались — этого Маркел постигнуть не мог. В его тупом и хитром мозгу складывалось довольно правильное соображение: если бы его выдал Аникеев, вряд ли ему поручили бы заманить Аникеева в штаб. И это соображение подсказало ему, как действовать. Он помолился богу, который надоумил его, осенил себя крестом и пошел прямиком к Аникееву.

Улучив минуту, когда они остались одни, он сказал Родиону с яростью:

— Наклепал на меня, сволочь! Быдто мы… быдто я… быдто в охранке… — И как только выговорил слово, которого так страшился, он пришел в дикое исступление и даже задохнулся.

Напрасно оскорбленный Родион убеждал его, что ничего никому про него не говорил, да и ничего не знает. Маркел был вне себя и требовал, чтобы Аникеев пошел с ним в штаб для выяснения. И вдруг залился слезами.

— Бог тебе судья, Родион Андреич! — сказал он горестно.

А легковерному Аникееву и в ум не пришло, что человек, которого он дважды спас от смерти, собирается его погубить.

Едва Родион переступил порог штаба, его арестовали, сунули в броневик и под офицерским конвоем отправили в отдаленную часть, где его ожидал полевой суд.

Господа офицеры из разведки с ним не церемонились, особенно рьяно усердствовал Бирюльков. Вот когда этот проникновенный и жестокий дурак, как назвал его когда-то Войков, упился трусливой местью, предварительно связав свою жертву.

Поздней ночью Родиона доставили к месту назначения, он был основательно избит.

Большой зал барского особняка был украшен лепными фигурами мифических героев и статуями греческих богов. Свечи освещали его лишь в той части, где за столом сидели четверо военных; остальное пространство утопало в сумраке, и когда колебался желтый свет, во мгле казалось, оживают статуи и толпятся смутные людские фигуры. И Родион почувствовал себя не одиноким перед лицом надвинувшегося испытания. А что это было за испытание, Родион догадывался: недаром его окружали одни офицеры, ни одного солдата даже среди конвоя.

Судьи были поражены молодостью, необычайным видом и поведением солдата.

— Меня заманили в ловушку, — сказал он. — Воспользовались забитостью солдата Маркела Тютькина. Это трусливо и недостойно. Хотел бы я посмотреть, как взяли бы меня-открыто и честно, когда я был среди солдат. — Все это было сказано без вызова и злости, а с чувством гневного и горького неуважения. И смотрел он на судей странно блестящими глазами, точно знал их. Ему и в самом деле представлялось, что он уже встречался с этими людьми, которые всю жизнь заставляли его страдать от унижения, злой скорби и несправедливости.

Председатель суда штабс-капитан Обидин был изумлен этим ясно выраженным протестом подсудимого, едва ли характерным для рядового. Обидин не был кадровым военным, а выдвинулся в революцию и еще не успел, по его словам, «запсиветь» в казенном недомыслии и подчинении и не зачерствел среди тягот трех лет войны.

Сама внешность подсудимого приковывала внимание смесью странного, смешного, нелепого и трагического. Все в нем вызывало недоумение: доброта и мягкость светились в его карих глазах, страдания и невзгоды как бы врезали глубокие складки у краев рта, посеребрили виски и большую прядь волос, налезавшую на высокий наморщенный лоб. Гимнастерка на нем была разодрана, связанные на спине руки оттягивали ему плечи, неожиданно придав ему гордость осанки, на лице виднелись свежие ссадины, а большущие сапоги с задранными кверху носами были насквозь пропитаны окопной землей.

— Военно-полевой суд — необычный суд, — начал председатель строго и спокойно. — Нам некогда заниматься долгими словопрениями. Нам надо лишь выяснить вашу вину и ваше преступление. Как ваше имя, отчество и фамилия?

— Я буду отвечать, когда мне развяжут руки, — сказал подсудимый негромко, но решительно.

— А почему вам связали руки?

— Чтобы я не мог сопротивляться. Лежачего гораздо легче бить.

Председатель поморщился, он не был поклонником методов разведки. Он посмотрел на судей, которые закивали, как китайские болванчики, и кивком головы приказал развязать подсудимому руки.

— Назовите полностью себя, — сказал председатель.

— А вы разве не знаете? — сказал подсудимый, потирая затекшие руки.

— Мы должны убедиться, что судим того именно человека, а не другого, — терпеливо объяснил Обидин. — И прошу вас отвечать только на вопросы.

Родион был уже опытен в таких делах, не имело смысла затягивать.

— Меня зовут Родион Андреевич Аникеев.

— И только?

— Когда я был подпоручиком, я назывался Аникеев-Шуйский.

— Почему же вы отбросили вторую фамилию?

— Потому что я снова стал рядовым.

— Значит, вы утверждаете, что рядовой Аникеев и подпоручик Аникеев-Шуйский одно лицо?

— Да.

— Допустим. Но кто бы мог это подтвердить?

Единственный человек, который мог бы подтвердить все от корки до корки, был Филимон, но его-то именно Родион не хотел впутывать в эту историю. А про «губернаторского барбоса» он совсем забыл, ему противно было вспоминать его. Да и мог ли он сослаться на человека, которого холодно и беспощадно презирал, которого не раз делал публичным посмешищем — ткнул его шпагой в зад, защемил ему нос и дал, наконец, пощечину.

— Так кто бы мог подтвердить? — повторил вопрос председатель.

— Все честные люди.

Ответ показался Обидину уклончивым.

— Сведения, полученные из вашего родного города, этого не подтверждают.

— Значит, там не так уж много честных людей.

Обидин полистал дело и прочел строки, из которых неоспоримо явствовало, что подпоручик Аникеев-Шуйский, осужденный царским судом, ничего общего не имеет с каким-то рядовым Аникеевым.

Родиону подумалось, что такие сведения мог дать Пососухин, и он высказал свое предположение вслух.

— А кто это Пососухин? — поинтересовался Обидин.

— Думский деятель.

— Вы его знаете?

— Достаточно, чтобы сохранить о нем самые дурные воспоминания.

Обидин едва заметно усмехнулся. Перед ним несомненно стоял подпоручик, и это обстоятельство еще более отягощало положение Аникеева.

— Нет, бумага подписана неким Филаретовым.

— Филаретовым? — переспросил Родион. — В былые времена он выказал гораздо больше расположения самозванному подпоручику Аникееву-Шуйскому. Но это флюгер, который тщится стать компасом.

Обидин не смог скрыть улыбки.

— Вы были разжалованы царским судом. Как же вы снова превратились в подпоручика? — спросил он.

Родиону легко было это объяснить: революция возвратила ему свободу вместе с правами.

— А почему опять самовольно стали рядовым?

И это Родион объяснил.

— Вы из какого училища? — По привычке опытного юриста Обидин стремился к установлению истины, хотя в данном случае она была излишней, потому что участь обвиняемого все равно предрешена.

Родион отрицательно покачал головой, он не хотел лжи.

— Стало быть, вы были произведены на фронте?

Родион промолчал.

— За что вы получили солдатского «Георгия», будучи подпоручиком?

— Примерно за такое же дело, за которое я получил «Георгия» неделю назад.

— Вы и тогда спасали людей?

Скромность, а еще больше печаль воспоминаний не позволили Родиону распространяться. Перед ним возник солдат Игнат Ларионов, который умел свистеть и щелкать соловьем, и слился с образом солдата Афанасия Чернодворова.

Откуда-то слегка подуло, огоньки свечей задрожали, сумрак отхлынул в глубь зала, и на миг выступили из темноты лепные фигуры и статуи. Мерещилось, будто, скрытый сумраком, толпится народ и слушает в тишине вопросы председателя и ответы обвиняемого.

— Да-а! — растянул Обидин, стараясь отделаться от чего-то лишнего, ненужного и даже вредного в его положении судьи. Не мог же он сочувствовать бунтарю, опасному для него, для его круга, для армии, для всей России. Любой ценой надо было привести солдат в повиновение. — Так вы не признаете себя виновным? — сказал Обидин.

— Нет, я не совершал преступления ни раньше, ни теперь, никогда.

Тут вдруг возмутился прокурор Древоед, низкорослый, приземистый, с широко поставленными, как у птицы, глазами, в которых весело играл подрагивающий свет свечей. Он находил, что председатель слишком затянул допрос этого молодчика, несомненно одного из организаторов солдатских комитетов и проводников преступного приказа № 1, сокрушившего русскую армию не хуже поражения.

— Вы считаете, Аникеев, что агитировать против войны во время войны не есть преступление? Вы считаете, что взбунтовать солдат на фронте против их командиров и начальников и призывать их к дезертирству тоже не преступление? А помешать казни дезертиров, сеять смуту, недовольство, разложение тоже не преступление? Что же тогда называется изменой родине?

— Изменой родине? — повторил Родион вопросительно. «Так вот оно, последнее испытание», — подумал он. А вслух сказал: — Но о чьей родине вы говорите? Пососухина? Или безыменного солдата, который покоится в братской могиле?

— Родина у нас у всех одна.

— И у вас, господин прокурор, и у того солдата, которого вы собирались расстрелять? Сомневаюсь. Позвольте задать вам вопрос.

— Никаких вопросов, — остановил его председатель, как бы спохватясь и поняв всю бессмысленность своего либерального отношения к обвиняемому. — Вы не смеете задавать вопросы. Вы обязаны только отвечать.

Родион неслышно вздохнул. И этот судья был груб и нетерпим, впрочем как и все судьи, когда они руководствуются не совестью, а предубеждением, предвзятостью, интересами своей касты, своей среды.

— Хорошо, тогда я отвечу на вопрос господина прокурора. Если бы вы, господа, побывали в газовой атаке, вы бы поняли, что бегущий от хлора солдат — не дезертир. Он только слишком далеко забежал, гонимый страхом и отчаянием.

— Нет, вы хитрец, вы притворяетесь, что не понимаете того, что сделали! — воскликнул прокурор.

— Кто-то должен был это сделать, — произнес подсудимый убежденно. — Не я, так другой. Если война бессмысленна, она остается бессмыслицей и во время войны. Только ее надо уже не предупреждать, а прекращать.

— Вы сами видите, господа, с кем мы имеем дело, — сказал прокурор, разводя руками. — Он и здесь продолжает свою большевистскую пропаганду. — Прокурор нервно расхаживал в небольшом, освещенном сиянием свечей пространстве, на краю которого у самой черты, отделявшей свет от тьмы, стоял узник.

Пламя свечей, окруженное радужной короной, колебалось, освещенный круг то расширялся, то сужался, и подсудимый на миг как бы исчезал в сумраке. И Обидину подумалось: точно свет и мрак борются за обладание этим несчастным, безмозглым Дон Кихотом.

— Но где ваш здравый смысл, подпоручик! — воскликнул он с искренним и тягостным чувством, пытаясь оправдать перед своей совестью неизбежный смертный приговор. Не мог же он поступить, как Кони, оправдавший Веру Засулич. Что тогда будет с армией? Что будет с Россией?

Родион усмехнулся одними губами:

— Здравый смысл! Не этот ли здравый смысл осудил Галилея и сжег Джордано Бруно?

Судьи вдруг засмеялись. Родион тоже улыбнулся виновато, неловко и грустно. Действительно, сопоставление его личности с Галилеем и Джордано Бруно могло показаться смешным. И он добавил:

— С точки зрения ангела дьявол и вовсе лишен здравого смысла.

Наступила пауза. Все с недоумением смотрели на этого философствующего безумца, который улыбался, стоя на краю могилы. Председатель потер себе лоб, как будто хотел что-то мучительно понять и осмыслить.

— Безумный вы человек, Аникеев! — сказал он устало и махнул рукой.

— Разве это безумие — говорить правду?

— Вы слишком, слишком много говорите.

— Я лишь отвечаю на вопросы.

Прокурор Древоед был краток:

— Одно и то же преступление в разное время карается по-разному. Быть может, вчера я не пошел бы далее арестантских рот. Но сегодня я требую смертной казни. В наши дни гуманизм не в том, чтобы пощадить преступника, а в том, чтобы покарать. Ибо если мы не казним его сегодня, он казнит нас завтра. Я кончил.

Его краткая речь произвела сильное впечатление даже на Родиона, напомнив ему речь прокурора на царском суде. Он вдруг увидел рисованный маслом портрет какого-то вельможи на стене, который мигом преобразился перед взором Родиона в портрет царя.

— Хотите вы воспользоваться последним словом, Аникеев? — спросил председатель.

Родион как-то странно развел руками, будто не знал, что сказать. Скажет ли он что-нибудь или ничего не скажет, все равно его песенка спета; формула обвинения такова, что, раз его судят, значит он виноват. Незачем было рассказывать про свою жизнь и про себя. Он уже однажды рассказал… Он вдруг вспомнил легенду, которую слышал или, быть может, сам сочинил, и он сказал:

— Да, хочу. Я слышал легенду про человека, который умел творить чудеса…

И судьи, и прокурор, и конвойные офицеры онемели на миг.

— Позвольте, при чем тут легенды и сказки? — с недоумением сказал прокурор.

Но председатель Обидин постучал пальцами по столу.

— Это его последнее слово. Это его последнее право. Говорите, Аникеев!

И Родион заговорил очень тихо, глядя поверх голов своих судей куда-то в пространство, где, мерещилось ему, когда раздвигался круг света, толпится народ.

— Человека, который умел делать чудеса, звали Добряк. Его изгнали из родной страны, и он бродил по свету, стараясь помогать людям. Однажды он увидел гиганта, который сидел у самого небосвода и плакал. «Чего ты плачешь?» — спросил его Добряк. И гигант сказал: «Как мне не плакать? Сижу вот на ничейной земле, и некуда мне податься. Куда ни пойду, все равно из меня сделают котлету или пустят на мыло». — «Кто ты?!» — воскликнул Добряк. «Я самый обыкновенный маленький Титан…»

Опять прокурор попытался прервать подсудимого, и опять председатель Обидин постучал по столу сердито. Его заинтриговала эта странная легенда, начиненная каким-то едким зарядом мысли.

А подсудимый продолжал рассказывать:

— Добряк спросил: «Неужели так трудно живется на земле маленькому обыкновенному Титану?» — «Даже представить себе невозможно, — отвечал Титан. Он перестал плакать и успокоился. — Сколько я себя помню, я ни минуты не знал ни счастья, ни покоя. Я жил на этой земле неисчислимо много раз. Но никогда я не страдал так ужасно, как в этом последнем столетии, когда меня сделали мишенью для всеобщей заботы и все занялись моим будущим. На мне всегда все выезжали. Я был незаметным тружеником, батраком, певцом, солдатом… и всегда воевал, только и делал, что воевал. С тех пор, как люди научились убивать друг друга камнями, дротиками, стрелами, копьями, мечами и ружьями, ничто как будто не изменилось. Разве что оружие стало совершенней, жестокость — изощренней, страдания — многообразней. Я никогда не умел ни властвовать, ни покоряться. Кем только я не был? Порой я жил в таких обличьях, что мне хотелось быть собакой. Я был преторианцем, которого зарезали в пьяной драке, я был узником святейшей инквизиции. Я был поэтом, который умер с голоду. Я был беглецом, в плену, в изгнании. Я дрался на баррикадах и погибал в каторге. Я был бедным евреем, которого убил тот, кем я стал в следующей жизни. Где только я не побывал и в какой ипостаси не жил! Это меня распяли на Аппиевой дороге, и три дня я висел на кресте среди моих товарищей, таких же бедных гладиаторов, и ворон клевал мое живое тело. Это меня бросили на растерзание львам среди первых христиан, и я был обглодан дочиста. Я был желтым кули и черным рабом. Я был санкюлотом и народовольцем. Это мне парижские мегеры выкололи глаза зонтами. А совсем недавно я бежал от людоедов, которые хотели поджарить меня как свинью. Нет на земле такой пытки и казни, которой меня бы не подвергали. Я сделал великие открытия, а их использовали против меня. Я открыл огонь — меня сожгли на костре. Я вытесал каменный топор — мне отрубили голову. Я изобрел колесо — меня колесовали. Я открыл порох — меня расстреляли. И вот, обойдя всю землю с востока на запад и с севера на юг, как Вечный Жид, я наконец предстал перед лицом всевышнего, убитый, зарезанный, расстрелянный, отравленный, разорванный в клочья снарядами и бомбами, обращенный в дым и пепел, и так сказал: „Господи, доколе? Что ты со мной делаешь? Нет живого места на мне и в душе моей“. — „А кто ты есть такой?“ — спросил бог таким тоном, словно впервые узнал о моем существовании. „Я есмь восставший на господа бога человек“. — „Ну и дурак! — ответил мне господь бог. — Я-то тут при чем? Мне даже не видно отсюда, что у вас там делается. Занимайтесь своими делами и не суйтесь в мои. Вы вовсе не венец моих творений, муравьи гораздо умнее вас. Я создал для забавы обезьянку. Поди знай, что из этой твари получится. Гримасничает, кривляется, попугайничает, а теперь эта дура и вовсе разошлась — долбает землю тяжелыми снарядами и бомбами. Хорошенькие игрушки придумала. Марш отсюда, чтобы глаза мои тебя не видели“. Спустился я в ад к сатане. Сидит косматый, с рогами и хвостом, и так говорит: „Ты что, с бомбами сюда пожаловал? А ну выметайся к чертовой матери, тут я тебе не позволю безобразничать. Ступай наверх поближе к создателю своему. Он тебя, дурака, придумал, пусть и расхлебывает“. И вот я сижу на клочке ничейной земли и думаю: что же будет дальше со мной, с обыкновенным маленьким Титаном?» И Титан снова заплакал.

Родион кончил свою легенду и замолчал. И судьи молчали, ошеломленные этим неслыханным последним словом. Даже прокурор с досадой покривился и мысленно выбранил себя: «Но-но, не распускай нюни, тютя!»

Подсудимый оглядел своих судей и печально сказал:

— Вот все. И прибавить мне нечего. — И, точно вспомнив самое главное, чего не сказал: — Но опомнитесь, господа! Возникшее однажды уже не может исчезнуть, если это не мираж и не галлюцинация. А это не мираж и не галлюцинация, это солдатская стихия, и вы ею окружены. Меня называют большевиком. Это так. Я люблю свой народ, народ маленьких титанов. И знаю: тот, кто идет против народа, обречен. Ему не спастись. Он не может не погибнуть, он должен погибнуть. Во имя жизни, во имя будущего! Есть ли среди вас честные, зрячие люди?.. Опомнитесь! Чем ближе к водопаду, тем стремительней бежит река…

Прокурор не дал ему договорить. Обидин был даже доволен. Он был потрясен, и не столько речью подсудимого и тем, что приговорит его к смерти, сколько мыслью о солдатской стихии, разгул которой представлялся ему страшнее Страшного суда.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — сказал ему прокурор после вынесения приговора, явно намекая на его попустительные колебания. И запел свою любимую песенку:

Тру-ля-ля, тру-ля-ля, съела кошечка кота.

Но Обидин не был уверен, что все это хорошо кончится.

Казнь

Осужденного бросили в сырой каменный мешок с крохотным оконцем величиной с отдушину. В таком точно карцере, провел первую ночь на военной службе провинившийся полководец, опоздав на перекличку. Тотчас воображению его явился капитан Мышелов в фуражке, козырек которой приходился на уровень переносья, и сказал:

«Не улыбаться, как юрод на паперти. Ты кто? Солдат, нижний чин… Эдак тебе, олуху царя небесного, и до арестантских рот недалеко».

«Он серый, вашескородие, — сказал Боровчук угодливо. — С ним, пожалуй, с азов начинать придется…»

Родион вздохнул. Тогда он только начинал свой длинный путь, суливший ему славу и подвиги, а теперь заканчивал его во тьме тюрьмы, на земляном полу, где не было даже охапки соломы.

«Где твоя слава, Родион Аникеев? — спросил он себя. — Где твои подвиги?»

Во тьме вдруг прозвучал голос Козодерова: «Скудоумный от рождения».

«Душевный дезертир», — хихикнул пеговатый фельдшер.

«Нет, — с грустью сказал доктор Васильчиков, — бедный мечтатель!»

«Безумец! — сказал Владо-Владовский квакающим голосом, тряся всеми ярусами своих подбородков. — Крамольник! Сукин сын! Бомбы кидать способен».

«Добрались все-таки до тебя, каналья! — сказал полковник Маслюков. — Именем Российской империи повесить!»

«Еще бы не добраться… изменник родины, — злобно выпалил прокурор Древоед. — Именем революции расстрелять!»

«Интриган! Самозванец!» — взвизгнул Бирюльков, как тогда, когда Родион защемил ему нос.

А Пососухин прибавил: «Большевик!»

Была поздняя сентябрьская ночь, такая темная, что сквозь тьму не пробивался ни луч звезды, ни луч земного огня.

Окруженный злорадствующими врагами, Родион сидел на полу, обняв колени. Он безмерно устал, и тело его в ссадинах от побоев ныло мучительной болью. Он прикрыл глаза, чтобы немного отдохнуть.

Ему вдруг привиделось, будто все уже свершилось и душа его, освобожденная от телесной оболочки, воспарила к облакам легко и вольно. Он слышал, как живые оплакивают его, как мать, всегда покорная, безропотная, восстала на бога. «Господи, за что караешь? — говорила она. — Пятерых ты отнял у меня… я не роптала, а только все свои слезы выплакала. Мужа отнял — покорилась воле твоей, господи! А теперь последнего, единственного сына взял у меня… Где твое милосердие? Или ты сам не рожден живой матерью? Что же ты на мать ополчился?» От причитаний матери у Родиона заболело сердце. И он подумал: разве может у мертвого болеть сердце?

В мглистой дали он увидел реку, гладкую и неподвижную, лишь иногда она изгибалась темным валом, тугим как резина. А на берегу толпились сонмы теней, которые беззвучно простирали руки к старику. Это был перевозчик Харон, он стоял в ладье. Спокойно и деловито отбирал он тех, кого решил переправить на другой берег Стикса.

Председатель царского суда Маслюков бесцеремонно проталкивался сквозь толпу теней. «Позвольте, пропустите, пропустите, господа! Всю жизнь на земле страдал от геморроя и заслужил царствие божие!» Но его грубо останавливал городовой бляха № 428: «Куда прешь? Осади назад!»

«Не терпится ему, остолопу, на вертел попасть», — пробурчал кто-то рядом.

Родион обернулся: перед ним стоял господин пристав Сыч со скрижалями, на которых были высечены бессмертные принципы его правосудия: «Раз попался, значит, виноват. А виноват, — кровь из носу — признавайся. А признался — загребай всю родню до седьмого колена включительно».

Старик Харон был явно не в духе. «И угораздило послать за душой великого человека этого бездельника, — ворчал он недовольно. — Наверно, подрался с кем-нибудь или залил за воротник и дрыхнет под кустом. Вот погоди же, чертова дылда, я те рога обломаю». Он выражался совсем как атаман дезертиров Козликов.

Вдруг откуда ни возьмись Филимон Барулин и давай в трубу дудеть, точно архангел Гавриил. «Эй, — кричит, — старый балабон, не прилетала душа этого… как его… ну, великого…» — «Ты что, окосел? — ответил старик. — Тебя за ней послали, а ты — пьянчужка, дармоед, паскуда, будет тебе фита-ижица». — «Разминулись маленько, вашескородие, — повинился Филимон. — Станцевали с ним кадриль — я туды, а он сюды. Не взыщите!»

Кто-то легонько ткнул Родиона в бок. «Ну и ну, порядок и здесь, как на земле… хреновский». И околодочный надзиратель Нагорной части Ферапонт Смердяшкин широко раскрыл свои желтые глаза, похожие на моль с распахнутыми крыльями.

А старик Харон продолжал кого-то искать в толпе.

«Кого вы ждете?» — спросил Родион.

«Не тебя, — ответил рассеянно старик. — Невинного отрока Паландина — вот кого ждем. Давно ждем. С музыкой. Сам Бонапарте навстречу вышел и Фабий Кунктатор Медлитель».

«А кто такой отрок Паландин?»

«А ты не знаешь? Величайший полководец всех времен и народов. Не успел отличиться, помер трех лет от роду в селе Черные Сторожки, Варяжской губернии. А ты кто будешь?» — спросил вдруг старик, подозрительно оглядев Родиона.

«Уж конечно не отрок Паландин, — ответил Родион с улыбкой. — Безвестный я человек по имени Родион Аникеев».

«Ну и что? Это все, что ты можешь сказать о себе?»

«Все».

«Не много, прямо сказать, не много. И дерзкий ты не по чину. А чего на земле делал? Какие дела твои подвиги?»

Родион пожал плечами: он делал то, что делал бы любой на его месте.

«Я его знаю, — сказал Филимон Барулин печально. — Сколько добра людям сделал — и не счесть. Даже иуду Боровчука и того помиловал. — И стал перечислять подвиги его благородия, а заодно и свои. Вдруг спохватился и добавил, обливаясь слезами: — Заманили его через Маркела Тютькина, подлюгу, и убили…»

Старик слушал его с недоверием. Тут вдруг раздался голос Шуйского:

«Я тоже его знаю. Я гордился, что я — мертвый — жил в его обличье. Я мог много сделать, а ничего не сделал. Глупые и злые люди помешали. Но что обо мне. Ему бы жить и жить, и привел бы он людей в страну добра и справедливости. Но это не ново, когда люди убивают свои мечты».

«И я его знаю», — сказал капитан Лапин с развороченной осколком грудью.

«Как же так? — сказал дядя Митя с угасшим взором под кустистыми и выгоревшими бровями. — Ты-то ведь жил там, где надо, и с теми людьми жил, а смотри, куда пришел, а?»

«Нет, он шел к верной дороге. И он вступил на нее. И пришел бы к великой правде, если бы его не убили, — сказал скорбно Коростель. — Я хорошо его знаю».

«И я. И я. И я», — послышалось со всех сторон.

Вокруг Родиона стеной встали Ков-Кович и Раскин, Коростель и Шуйский, Ларионов и Чернодворов и множество солдат, имен которых он даже не знал, и стена эта протянулась до горизонта и еще дальше, как бы уходя в бесконечность.

«Входи, мечтатель!»— сказал старик почтительно.

Тени расступились, давая Родиону дорогу. А Филимон сказал:

«Пожалуйте, Родион Андреич, твое благородие!»

Тут вдруг Родион увидел Анну и похолодел. «Зачем ты среди мертвых?!»— закричал он. Она была очень бледна. «Я пошла за тобой, мой незабвенный, — отвечала она. — Нету мне жизни на земле без тебя…»

Родион не сразу сообразил, кто этот человек, ставший на пороге с фонарем в руке.

Наступал предрассветный час, когда осужденного вывели во двор и поставили под дерево. Ему связали руки на спине. Бирюльков постарался, он стянул их мертвым узлом, так что они сразу занемели.

Но Родион ничего не чувствовал, он был во власти странной мысли, будто его Анна умерла. Он и сам был как неживой.

В тихом сумраке как бы спросонья шелестела листва. Было так, как и в тот раз, когда Родион стоял перед строем солдат в тюремном дворе, в каменной шкатулке из черной яшмы с откинутой крышкой в виде звездного неба. Но теперь Родиона расстреливали не солдаты, а офицеры из разведки. Процедуру казни не затягивали, они торопились без проволочек покончить с большевиком.

Заметно светало, гасли звезды, тянуло предутренним ветерком, осыпалось дерево, и листья медленно ложились на землю и еще трепетали, словно подбитые птицы.

Родиону вдруг почудился отдаленный топот ног. Не спешат ли ему на выручку товарищи, его верный Филимон? Нет, тишина была немая и окаменелая, и звук взводимого курка прозвучал резко, почти как выстрел.

Родиона расстреливали не впервые. Не было надежды на спасение, и все же страха Родион не испытывал.

В распущенной и рваной гимнастерке, в больших сапогах с загнутыми носами, с лохматой головой, Родион Аникеев исподлобья смотрел на господ офицеров. Они стояли не строем, а как бы сбившись в кучу с поднятыми наганами.

Бирюльков, чье лицо свело судорожной усмешкой, прищурил глаз, целясь в него точно по мишени в тире.

Родионом овладело вдруг бешенство. Он не хотел умирать, да еще со связанными руками, как какой-то злодей и преступник. И он закричал высоким, смешным мальчишеским голосом, исполненным гнева, страдания и угрозы:

— Трусливые шакалы! На одного безоружного. И руки связали. Что я могу сделать?.. Но разве я один вас ненавижу?.. Вас ненавидит народ. Нет, никто из вас не войдет в страну будущего, никто… все, все погибнете в потопе, все до единого…

Прогремел залп.

Родион не услышал звука выстрелов, как тогда, когда его казнили на киносъемке, а только сверкнули серые дымки, и он почувствовал удар в грудь, гулкий и быстрый как ветер. Ноги его сразу отяжелели, как в далеком детстве, когда он прокладывал тропинку в снежной целине. Он и сейчас шел по снегу, хрустящему под ногами с таким звуком, словно где-то совсем рядом конь жует овес. Он оглянулся назад, за ним шли люди, утаптывая и расширяя тропинку… и Анна, его Анна бежала к нему в сиянии своих рыжих волос, простирая к нему руки. Он бросился к ней.

Простояв после залпа несколько мгновений, он шагнул вперед. Посыпались беспорядочные выстрелы, и он упал. Но он был еще жив. Его прикончили штыками. Восковое сияние смерти накатилось на лицо его и растаяло у седой пряди на лбу. Но и смерть не смогла согнать с его лица и погасить усталую, печальную и добрую улыбку.

Занималась долгая утренняя заря. Ветер нагонял тяжелые тучи, они шли быстро, гася румяный блеск зари и погружая землю в угрюмый сумрак предгрозовья.

Последние слова сказания

Генерал Панцырев был разбужен среди ночи телефонным звонком — в частях вспыхнули волнения. А час спустя прискакал нарочный с донесением, смысл которого был прост и страшен: спасайтесь, генерал, пока не поздно.

Но было уже поздно, вокруг бушевала солдатская стихия.

Генерал метался как затравленный, бегая по комнате длинными шагами, почти что скачками.

— И надоумил же черт этого дурака полковника, — кричал он барабанным голосом. — Подлец! И трус! Подсунул мне проклятого подпоручика, а сам в кусты. И что делать — ума не приложу.

— Хиба ж я знаю? — отвечал привычной фразой денщик Микола Федько.

— «Хиба ж я знаю?» — передразнил его генерал. — А что ты знаешь? Ты всегда ничего не знаешь. А ведь знал, наверняка знал солдатское настроение, прохвост ты эдакой. Этот мертвец теперь страшней живого. — И пошел скакать по комнате, выбрасывая свои длинные, как ходули, ноги.

— Бачили очи, що куповали, ваше превосходительство! — сказал безбоязненно Федько, склоняя набок лобастую голову и шевеля обвислыми усами. — Кажут, великомученик народный. Кажут, не простой был человек, а заколдованный. Еще при царе, мабуть, хотели его повесить. Убоялись.

— Да замолчи ты! — закричал генерал не своим голосом, леденея от страха.

Это был запоздалый и бесплодный зов на помощь.

Микола так и понял. Но чем он мог помочь?

— Бегать тоже некуда, — проговорил он. — Везде солдаты. Из солдатского комитету которые прямо казали: «Будемо усих кончать виноватых».

Сперва послышался гул голосов, потом вбежал какой-то парень и радостно гаркнул:

— Ваше превосходительство, идут.

Гул голосов приближался и зашумел под окнами штаба, как река в половодье.

На пороге появился заплаканный гигант и сказал обмершему генералу:

— Россию расстреливаешь, козява! — И отпустил генералу такую оплеуху, что тот взвился до потолка, как поп от щелчка Балды.

Вот когда наконец Филимон Барулин забыл про свой зарок и дал волю своей несказанной силе.

Покончив с офицерами, воинская часть, обрастая по пути как снежный ком, двинулась на помощь новой революции. Солдаты, шли по осеннему ненастью, сквозь дождь, и мглу, и мокрый туман, с налипшими на сапогах пудовыми лепешками грязи и глины, шли к ранним заморозкам того года и крепким зимним холодам.

Конец

1939–1963

Примечания

1

Германия, Германия превыше всего!

Россия, Россия платит за все!

2

Внимание!

3

Но это невозможно.

4

Ради бога.

5

Дальше он передает, и не всегда точно, содержание отдельных страниц из произведений известного шлиссельбуржца Николая Морозова, который, очевидно, и был его соседом по камере. Кто же сам Ков-Кович, установить не удалось.

Content

Август Явич
Жизнь и подвиги Родиона Аникеева
Роман

Часть первая Полководец

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть вторая Пора суровых испытаний

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Часть третья В поисках страны добра и справедливости

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Часть четвертая Пора подвигов и разочарований

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Часть пятая Время терять и время находить

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Часть шестая Смерть на восходе дня

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Примечания